Примечание корректора:

Очевидные опечатки были исправлены. Непоследовательность в написании и дефисах в оригинальном документе сохранена.

Луиза Мэй Олкотт. Жизнь, письма и дневники.

ПОД РЕДАКЦИЕЙ

ЭДНЫ Д. ЧЕЙНИ

БОСТОН. LITTLE, BROWN, AND COMPANY. 1898

Copyright, 1889,

By J. S. P. Alcott.

University Press: Джон Уилсон и сын, Кембридж.

МИССИС АННЕ Б. ПРАТТ,

ЕДИНСТВЕННОЙ ОСТАВШЕЙСЯ В ЖИВЫХ СЕСТРЕ ЛУИЗЫ М. ОЛКОТТ, ЕЕ НЕИЗМЕННОЙ ПОМОЩНИЦЕ, УТЕШИТЕЛЬНИЦЕ И ПОДРУГЕ ОТ РОЖДЕНИЯ ДО СМЕРТИ,

ЭТИ МЕМУАРЫ

С ПОЧТЕНИЕМ И НЕЖНОСТЬЮ ПОСВЯЩАЮТСЯ ЭДНОЙ Д. ЧЕЙНИ.

Джамейка-Плейн, июнь 1889 г.

ВВЕДЕНИЕ.

ЛУИЗА МЭЙ ОЛКОТТ повсеместно признана величайшим и самым популярным рассказчиком для детей своего поколения. Она нашла путь к сердцам юных читателей не только в своем кругу или даже в своей стране, но и в любых жизненных обстоятельствах, и во многих зарубежных странах. Платон говорил: «Остерегайтесь тех, кто учит детей басням»; и невозможно оценить влияние, которое популярный писатель художественной литературы оказывает на аудиторию, которую он заставляет слушать свои истории. Проповедник, учитель, автор дидактических произведений находят свою аудиторию в часы бодрости, когда критические способности слушателей активны, чтобы подвергать сомнению их утверждения и опровергать доводы. Романист же приходит к нам в часы отдыха и расслабления и благодаря своей соблазнительной силе воображения и чувственности овладевает фантазией и сердцем прежде, чем суждение и разум успевают встать на защиту цитадели. Поэтому нам, стремящимся уберечь юные умы от тонких искушений, подобает изучать характер тех произведений, которые очаровывают и радуют детей.

Ни об одном авторе нельзя сказать более справедливо, чем о Луизе Олкотт, что ее произведения — это откровение ее самой. Она редко искала материал для своих историй в старинных хрониках или зарубежных приключениях. Ее капиталом была ее собственная жизнь и опыт, а также жизнь людей, которые ее окружали; и ее собственные, хорошо запомнившиеся девичьи шалости и фантазии неизменно находили живой отклик в умах других девочек.

Поэтому невозможно полностью понять произведения мисс Олкотт, не зная ее собственной жизни и опыта. По наследству и воспитанию она получила богатые и своеобразные дары; ее жизнь была полна как редких преимуществ, так и тяжелых испытаний. Будучи человеком самой искренней и прямой натуры, она дала нам возможность узнать ее без прикрас; именно так я и попытаюсь изобразить ее, показывая, какие влияния воздействовали на нее на протяжении жизни и как верно и полно она исполняла любые обязанности, возложенные на нее обстоятельствами. К счастью, я могу позволить ей говорить преимущественно самой за себя.

Мисс Олкотт пересматривала свои дневники в разное время в течение своей поздней жизни, вычеркивая то, что было слишком личным для чужих глаз, и уничтожая многое, что, несомненно, оказалось бы весьма интересным.

Небольшое количество представленных писем, несомненно, вызовет разочарование. Мисс Олкотт хотела, чтобы большинство ее писем было уничтожено, и ее сестра уважала эти пожелания. Она не была активным корреспондентом; она не поощряла близких отношений и редко писала письма, кроме как своей семье, если только это не было связано с какой-то целью, которую она глубоко лелеяла. Писательство было ее постоянным занятием, и она не испытывала искушения заниматься им ради отдыха. Ее письма кратки и строго по существу, но всегда характерны по чувствам и выражению; и даже рискуя повторить то, что уже содержится в ее дневниках или книгах, я приведу обильные выдержки из тех, что попали мне в руки.

Э. Д. Ч. Джамейка-Плейн, штат Массачусетс, 1889 г.

ОГЛАВЛЕНИЕ.

 
 
Page

Introduction
iii

Chapter.

I.
Genealogy and Parentage
11

II.
Childhood
16

III.
Fruitlands
32

IV.
The Sentimental Period
56

V.
Authorship
75

VI.
The Year of Good Luck
110

VII.
"Hospital Sketches"
136

VIII.
Europe, and "Little Women"
170

IX.
Europe
204

X.
Family Changes
263

XI.
Last Years
329

XII.
Conclusion
387

ИЛЛЮСТРАЦИИ.

 
 
Page

Portrait of Miss Alcott
Frontispiece

 
Photogravure by A. W. Elson & Co., from a photograph by
Notman (negative destroyed), taken in 1883. The facsimile
of her writing is an extract from a letter to her
publisher, written from her hospital retreat a few weeks
previous to her death.
 

Orchard House ("Apple Slump"), Concord,
Mass., the Home of the Alcotts, 1858 to
1878
93

 
Engraved by John Andrew & Son Co., from a photograph.
 

Portrait of Miss Alcott
140

 
Photogravure by A. W. Elson & Co., from a photograph
taken just previous to her going to Washington as a hospital
nurse, in 1862.
 

Fac-simile of Miss Alcott's Writing
362

 
Extract from a letter to her publisher, January, 1886.
 

Fac-simile of Preface to the New Edition of
"A Modern Mephistopheles," now first
printed
380

ЛУИЗА МЭЙ ОЛКОТТ.

ГЛАВА I.

ГЕНЕАЛОГИЯ И ПРОИСХОЖДЕНИЕ.

ЛУИЗЕ МЭЙ ОЛКОТТ.

ОТ ЕЕ ОТЦА.

Когда я вспоминаю, с каким бодрым сердцем, среди тревог войны и бед гражданской распри, в юношеском рвении ты отправилась в путь, рискуя своей безопасностью, покоем и жизнью, чтобы ухаживать за раненым солдатом, обмывать умерших, — как вскоре, пронзенная ядовитым жалом лихорадки, ты была доставлена домой без сознания, с помутившимся рассудком, и с тех пор, среди вялости и тупой боли, стремясь победить судьбу и лелеять родных, ты утомляла живой ум серьезными занятиями, зажигая любовь и радость в бесчисленных домах, ни разу не обольстившись громкой трубой Славы, звучащей в этом и другом полушарии, — я прижимаю тебя к сердцу как верное дитя Долга.

ЛУИЗА ОЛКОТТ была вторым ребенком Эймоса Бронсона и Эбби Мэй Олкотт. В английской истории эта фамилия писалась как Alcocke. Около 1616 года Томасу Олкоку из Силбертофта в графстве Лестер был пожалован герб. На нем изображены три петуха, символизирующие бдительность; девиз — Semper Vigilans (Всегда бдительный).

Первым человеком с этой фамилией, появившимся в английской истории, был Джон Олкок из Беверли, Йоркшир, о котором Фуллер рассказывает в своих «Достойных людях Англии».

Томас и Джордж Олкоки были первыми носителями этой фамилии среди поселенцев в Новой Англии. Это имя часто встречается в записях Дорчестера и Роксбери и претерпело последовательные изменения до своей нынешней формы.

Фамилия Бронсон досталась от деда мистера Олкотта по материнской линии, крепкого капитана Эймоса Бронсона из Плимута, штат Коннектикут. «Его предки с обеих сторон были состоятельными людьми, занимавшими достойное положение в Англии, и были связаны с основателями и губернаторами главных колоний Новой Англии. Ко времени рождения мистера Олкотта они стали простыми фермерами, получавшими скудный доход со своих небольших ферм в Коннектикуте».

Эймос Бронсон Олкотт, отец Луизы, родился 29 ноября 1799 года у подножия Спиндл-Хилл, в регионе, называемом Новый Коннектикут. Он сам в простых стихах рассказал историю своей причудливой сельской жизни в детстве, а Луиза воспроизвела ее в своем рассказе «Образование Эли» (в сборнике «Рассказы прялки»), который дает очень верное описание его юношеской жизни и приключений. Свою утонченную, мягкую натуру он унаследовал от матери, которая верила в своего сына и дожила до того, чтобы увидеть его образованным ученым, каким он поклялся стать в детстве. Несмотря на то, что он вырос в такой сельской обстановке, его манеры всегда были манерами истинного джентльмена. Название маленького горного городка впоследствии стало Уолкотт, и Луиза упоминает в своем дневнике паломничество, совершенное туда спустя годы.

Мать Луизы Олкотт была дочерью полковника Джозефа Мэя из Бостона. Эта семья настолько хорошо известна, что вряд ли стоит повторять ее генеалогию здесь. Она была сестрой Сэмюэля Дж. Мэя, многолетнего пастора унитарианской церкви в Сиракузах, которого нежно любили люди всех религиозных убеждений у него на родине и который был широко известен и уважаем за свое мужество и рвение в деле борьбы против рабства, а также за свои многочисленные филантропические труды.

Матерью миссис Олкотт была Дороти Сьюолл, потомок той семьи, которая уже была известна в анналах колонии Массачусетс и которая не утратила своей репутации благодаря способностям и добродетели своих последних представителей.

Миссис Олкотт в значительной степени унаследовала черты, отличавшие ее семью. Она была женщиной высокого роста, прекрасного телосложения и переполняющей ее жизненной энергии. Ее нрав был таким же быстрым и горячим, как и ее привязанности, но она была полна широкой бескорыстной щедрости. Ее неутомимая энергия постоянно находила применение не только на благо семьи, но и всех окружающих. У нее был прекрасный ум, и если у нее не было больших возможностей для школьного обучения, она всегда пользовалась преимуществом интеллектуального общества и общения с благородными умами. Она любила выражать свои мысли на письме, и ее письма полны остроумия и юмора, тонкой критики и благородных моральных чувств. Брак с идеалистом, не имевшим средств к существованию, принес ей много испытаний и лишений. Она переносила их героически, никогда не колеблясь в своей любви к мужу или преданности детям. Если быстрый, нетерпеливый нрав иногда находил выход в поспешных словах, ее поступки всегда были широкими и бескорыстными.

Из жизни Луизы будет очевидно, что она унаследовала черты обоих родителей и что необычайные силы ума и сердца, которые отличали ее, не были случайностью, а стали накопленным результатом жизни поколений сильных и благородных мужчин и женщин.

Она была хорошо рождена.

Мистер Олкотт полковнику Мэю.

Джермантаун, 29 ноября 1832 г.

Дорогой сэр, с большим удовольствием сообщаю Вам о рождении второй дочери. Она родилась сегодня утром в половине первого, в мой день рождения (33 года), и это очень хороший, здоровый ребенок, гораздо более здоровый, чем Анна при рождении, — у нее прекрасная основа для здоровья и силы характера. Эбби чувствует себя очень хорошо и скоро вернется к исполнению тех домашних и материнских обязанностей, в которых она находит столько радости и в выполнении которых она служит столь превосходным образцом для подражания. Только те, кто видел ее в этих отношениях, при всем том, что в ее общем характере есть чем восхищаться и что ценить, могут составить истинное представление о ее личных достоинствах и необычайной сердечной преданности. Она была создана для семейных чувств, а не для пристальных взглядов и бессердечия того, что ложно называют «обществом». Эбби склоняется к тому, чтобы назвать малышку Луизой Мэй — имя, для нее полное всяких ассоциаций, связанных с любезной добротой и высокими достоинствами. Я надеюсь, что нынешняя обладательница этого имени сможет достичь равных высот и заслужить место в оценке общества.

С поклонами от Эбби, Анны и Луизы, позвольте заверить Вас в искренности, с которой я остаюсь

Ваш, Э. Бронсон Олкотт.

Дети, дожившие до зрелого возраста:

Анна Бронсон Олкотт, Луиза Мэй Олкотт, Элизабет Сьюолл Олкотт, Эбби Мэй Олкотт.

ГЛАВА II.

ДЕТСТВО.

ПЕРВОМУ МАЛИНОВКЕ.

Добро пожаловать, добро пожаловать, маленький незнакомец, не бойся вреда и не бойся опасности; мы рады видеть тебя здесь, ибо ты поешь: «Милая весна близко».

Теперь белый снег тает; теперь цветы цветут весело: прилетай, дорогая птичка, и построй свое гнездо, ибо мы больше всего любим нашу малиновку.

Луиза Мэй Олкотт. Конкорд.

МИСТЕР ОЛКОТТ переехал в Джермантаун, штат Пенсильвания, чтобы возглавить школу, и здесь 29 ноября 1832 года родилась Луиза. Она была второй дочерью, и ее встретили с той же гордостью и любовью, что и ее старшую сестру. У нас есть этот приятный маленький проблеск ее жизни, когда ей едва исполнился месяц, из-под пера одной из подруг ее матери. Даже в столь раннем возрасте любовь видела признаки более чем обычного интеллекта, и друзья, как и любящие родители, с нетерпением ждали многообещающей карьеры.

Отрывок из письма мисс Дональдсон.

Джермантаун, Пенсильвания, 16 декабря 1832 г.

У меня есть дорогой маленький питомец — малышка Луиза миссис Олкотт. Это самая хорошенькая, самая лучшая маленькая вещь в мире. Вы удивитесь, услышав, как я называю что-то столь юное хорошеньким, но это действительно так в необычайной степени; у нее светлый цвет лица, темные яркие глаза, длинные темные волосы, высокий лоб и в целом выражение лица, свидетельствующее о более чем обычном интеллекте.

Мать — такая восхитительная женщина, что это бальзам для моего сердца всякий раз, когда я прихожу ее навестить. Я зашла к ней на несколько минут в тот вечер, когда мы получили ваше письмо, и, думаю, никогда не видела ее в лучшем расположении духа; и поистине, если доброта и честность могут обеспечить счастье, она заслуживает того, чтобы быть счастливой.

Самый ранний анекдот, который помнят о Луизе, таков: когда семья ехала из Филадельфии в Бостон на пароходе, две маленькие девочки были красиво одеты в чистые нанковые платьица для путешествия; но не успели они долго пробыть на борту, как живая Луиза пропала, и после долгих поисков ее привели из машинного отделения, куда ее занесло жадное любопытство и где она прекрасно проводила время, «вдоволь испачкавшись».

Семья переехала в Бостон в 1834 году, и мистер Олкотт открыл свою знаменитую школу в Масонском храме. Луиза была слишком мала, чтобы посещать школу, кроме как в качестве случайного посетителя; но она находила массу интереса и развлечений для себя, играя на Коммоне, заводя дружбу с каждым ребенком, которого встречала, и однажды даже упав в Лягушачий пруд. Она дала очень живую картину этого периода своей жизни в «Шалостях Поппи», причем эта бойкая юная особа является портретом ее самой, вовсе не преувеличенным.

В течение шести последующих лет в Бостоне семья жила поочередно на Фронт-стрит, Коттедж-плейс и Бич-стрит. Летом они иногда проводили несколько недель в Скитуэте, что очень нравилось детям.

Миссис Хоторн приводит небольшой анекдот, который показывает, как расцветало детское сердце в этом семейном солнечном свете: «Однажды утром на Фронт-стрит, за завтраком, Луиза внезапно нарушила молчание, сказав с солнечной улыбкой: "Я люблю всех в этом целом мире"».

Во время этого проживания в Бостоне родились двое детей. Элизабет была названа в честь помощницы мистера Олкотта в его школе — мисс Э. П. Пибоди, с тех пор столь широко известной и любимой всеми друзьями образования. Мальчик родился лишь для того, чтобы умереть. Маленькое тельце было благоговейно предано земле на участке полковника Мэя на старом кладбище на Коммоне, и детей учили с нежностью говорить о своем «братике».

Когда Луизе было около семи лет, она нанесла визит друзьям в Провиденсе. Мисс К. пишет о ней: «Она красивая маленькая девочка, и я люблю ее ласковые манеры. Думаю, она больше похожа на свою мать, чем кто-либо из других». Как это обычно бывает, дневник Луизы, который она начала вести в столь раннем возрасте, говорит полнее о ее борьбе и трудностях, чем о ярких, солнечных настроениях, которые делали ее привлекательной. Сохранилось маленькое письмо, тщательно напечатанное и отправленное домой во время этого визита. В нем она говорит, что несчастна; и у нее действительно был там один тяжелый опыт, о котором она упоминает в «Моих мальчиках». Увидев нескольких бедных детей, которые, как она думала, были голодны, она взяла еду из дома без разрешения и отнесла им, а потом была очень удивлена и огорчена, получив выговор вместо похвалы за этот поступок. Мисс К. говорит: «У нее было несколько приступов грусти; но прогулка или разговор быстро рассеивают всю хандру. Она была наполовину угрюмой, когда писала свое письмо; но теперь она весела, как жаворонок. Она любит играть на свежем воздухе, и иногда ей не хочется оставаться дома, когда погода неприятная». В своих очерках «Мои мальчики» она описывает двух своих товарищей здесь, не забывая о доброте одного и озорстве другого.

Хотя семья жила вполне благополучно во время преподавания мистера Олкотта в Бостоне, дети устали от их чрезвычайно простой диеты из обычного вареного риса без сахара и овсяной муки без масла или патоки. Старая подруга, которая не могла есть обильные порции, предоставляемые ей в отеле «Юнайтед Стейтс», обычно приберегала свой кусок пирога или торта для детей Олкоттов. Луиза часто приносила его домой остальным в шляпной коробке, которую брала для этой цели.

Эта подруга много лет отсутствовала в Европе и вернулась, обнаружив, что имя Луизы Олкотт стало знаменитым. Когда она встретила писательницу на улице, ее встретили с восторгом. «Почему, я не думала, что вы меня вспомните!» — сказала пожилая леди. «Вы думаете, я когда-нибудь забуду ту шляпную коробку?» — последовал мгновенный ответ.

В 1840 году, когда школа мистера Олкотта оказалась неудачной, семья переехала в Конкорд, штат Массачусетс, и сняла коттедж, который описан в «Маленьких женщинах» как «первый дом Мэг», хотя Анна никогда не жила там после замужества. Это был приятный дом с садом, полным деревьев, и, что самое лучшее, большим сараем, в котором дети могли свободно бегать и разыгрывать все пьесы, которыми были переполнены их маленькие головки. Конечно, для детей это была восхитительная перемена после города, и здесь они провели два очень счастливых года, ибо были слишком малы, чтобы понимать заботы, которые давили на сердца их родителей. Жизнь была полна интереса. Однажды холодным утром они нашли в саду маленькую полуголодную птичку; и, согрев и накормив ее, Луиза вдохновилась написать красивое стихотворение «Малиновка». Любящая мать была так восхищена, что сказала ей: «Ты вырастешь Шекспиром!» Благодаря урокам отца у нее сформировалась привычка свободно писать, но это первый зафиксированный случай, когда она попыталась выразить свои чувства в стихах.

Под влиянием такого воспитания, как я описала, семейная жизнь, в которой воспитывалась Луиза, стала совершенно уникальной.

Если отцу и пришлось отказаться от своих заветных проектов школы, смоделированной по его идеям, он мог, по крайней мере, руководить образованием своих собственных детей; и он делал это с самой нежной преданностью. Даже когда они были младенцами, он уделял им много личного внимания и любил укладывать малышей спать и использовать «детский час», чтобы внушить в их сердца уроки любви и мудрости. Он был полон веселья и любил лежать на полу и резвиться с ними, делая циркули из своих длинных ног, которыми рисовал буквы и диаграммы. Никакая тень страха не примешивалась к благоговейному признанию детьми его высшей духовной жизни. Поэтому их сердца были открыты ему, и он мог помочь им в их бедах.

Он многому учил их через письмо; и у нас есть много образцов их списков слов, которые нужно было написать и понять. Уроки в Скитуэте часто проходили в саду, и их отец всегда обращал их внимание на природу, ее прекрасные формы и значения. Маленькие символические картинки помогали иллюстрировать его уроки, и иногда он сам делал рисунки. Вот пример уроков. Причудливая маленькая картинка изображает одного ребенка, играющего на арфе, другого, рисующего стрелу. Она подписана —

ДЛЯ ЛУИЗЫ.

1840.

Две сильные страсти разделяют нашу жизнь — кроткая, нежная любовь или шумная распря.

Под ребенком, играющим на арфе, написано —

Любовь, Музыка, Согласие.

Под стрелком написано —

Гнев, Стрела, Раздор.

Другая листовка —

ДЛЯ ЛУИЗЫ

1840.

Луиза любит — Что? (Тихо.) Веселье. Получи его тогда, говорит Отец. Сочельник, декабрь 1840 г. Конкордия.

ДЛЯ АННЫ. 1840. Красота или Долг — что Анна любит больше? Вопрос от ее Отца. Сочельник, декабрь 1840 г. Конкордия.

Письмо, красиво напечатанное ее отцом для Луизы (1839), говорит ей о совести, и она добавляет к нему эту заметку: «Л., по-видимому, рано начала бороться со своей совестью». Дети всегда должны были регулярно вести свои дневники, и хотя они были открыты для проверки отцом и матерью, они были очень откровенны и действительно записывали свои трудности и желания. У матери была привычка писать маленькие записки детям, когда она хотела обратить их внимание на какой-либо недостаток или особенность. Луиза сохранила многие из них, озаглавленные —

[Выдержки из писем матери, полученных в эти ранние годы. Я сохраняю их, чтобы показать ту неизменно нежную, бдительную помощь, которую она оказывала ребенку, доставлявшему ей больше всего беспокойства, но, казалось, бывшему ближе всего к ее сердцу до самого конца. — Л. М. О.]

№ 1. — Моя дорогая маленькая девочка, — примешь ли ты эту куклу от меня на свой седьмой день рождения? Она будет тихой подругой для моей активной Луизы еще семь лет. Будь доброй мамой и люби ее ради меня.

Твоя Мать. Бич-стрит, Бостон, 1839 г.

От ее Матери.

Коттедж в Конкорде.

Дорогая дочь, — наступил твой десятый день рождения. Пусть он будет счастливым, и с каждым возвращающимся днем рождения пусть ты чувствуешь новую силу и решимость быть нежной с сестрами, послушной родителям, любящей ко всем и счастливой в самой себе.

Я дарю тебе пенал, который обещала, ибо заметила, что ты любишь писать, и хочу поощрить эту привычку.

Продолжай стараться, дорогая, и с каждым днем будет легче быть и делать добро. Ты должна помочь себе сама, ибо причина твоих маленьких неприятностей в тебе самой; и только терпение и мужество сделают тебя такой, какой мать молится тебя видеть, — своей хорошей и счастливой девочкой.

Конкорд, 1843 г.

Дорогая Луи, — я прилагаю для тебя картинку, которая мне всегда очень нравилась, ибо я представляла, что ты можешь быть именно такой трудолюбивой дочерью, а я — такой слабой, но любящей матерью, полагающейся на твой труд ради моего хлеба насущного.

Сохрани ее ради меня и себя, ибо ты и я всегда любили быть вместе.

Мать.

Строки, которые я написала под картинкой в своем дневнике: —

МАТЕРИ.

Я надеюсь, что скоро, дорогая мама, ты и я сможем быть в тихой комнате, которую моя фантазия так часто создавала для тебя, —

Приятная, солнечная комната, мягкое кресло, книга, положенная для твоего чтения, ваза с прекрасными цветами;

Письменный стол у окна, где солнце светит тепло и ярко: и там, в покое и тишине, ты напишешь обещанную книгу;

Пока я сижу рядом с тобой, довольная наконец видеть, что ты можешь отдохнуть, дорогая мама, и я могу лелеять тебя.

[Мечта сбылась, и последние десять лет своей жизни Марми сидела в покое, с исполненным каждым желанием, даже в плане «быть вместе»; ибо она умерла у меня на руках. — Л. М. О.]

Отрывок в рассказе Луизы «Маленькие мужчины» (стр. 268) описывает одну из их детских игр. Они «притворялись», что их умы — это маленькие круглые комнаты, в которых живет душа и в которых сохраняются хорошие или плохие вещи. Эта игра никогда не забывалась в дальнейшей жизни, и девочки часто заглядывали в свои маленькие комнаты за утешением или руководством в испытаниях или искушениях.

Луиза очень любила животных, что в изобилии показано в ее рассказах. У нее никогда не было счастья иметь много питомцев, кроме кошек, и они были радостью семьи. Дети играли с ними во всевозможные игры, ухаживали за ними во время болезни, хоронили их с погребальными почестями, и Луиза увековечила их память в рассказе «Семь черных кошек» в «Скрап-буке тетушки Джо».

Куклы были таким же источником удовольствия. Дети с воображением едва ли признавали их фабричными изделиями, но наделяли их жизнью и чувствами. Луиза проводила своих кукол через все жизненные испытания; их кормили, воспитывали, наказывали, вознаграждали, лечили и даже вешали и хоронили, а затем воскрешали в ее рассказах. Рассказ о «Жертвоприношении кукол» требовательной Китти Маус в «Маленьких мужчинах» восхищает всех детей своим сочетанием трогательной серьезности и игривости. Он взят из опыта другой семьи детей.

Мисс Олкотт дважды говорит, что никогда не ходила ни в какую школу, кроме школы своего отца; но были некоторые небольшие исключения из этого правила. Она несколько месяцев ходила в маленькую районную школу в деревне Стилл-Ривер. Это была настоящая старомодная школа, из которой она взяла намек на шалости в «Под сиренью». Мисс Форд также держала маленькую школу в сарае мистера Эмерсона, которую посещали дети; и у Мэри Рассел была школа, которую Луиза посещала в возрасте восьми или девяти лет. Эти обстоятельства, однако, имели мало влияния на ее образование.

В этот период жизни в Конкорде, который был таким счастливым для детей, сердце матери было полно тревожных забот. Она, однако, принимала участие во всех их детских удовольствиях, и ее бдительная забота об их моральном росте видна из ее писем и дневников Луизы.

Младший ребенок, Эбби Мэй, родившаяся в коттедже, стала любимицей семьи и особой заботой старшей сестры, Анны.

Детский дневник Луизы дает нам много намеков на эту счастливую жизнь. Она пересмотрела эти дневники в более поздние годы, добавив значимые комментарии, которые полны интереса. Она планировала, чтобы они заняли место в ее автобиографии, которую надеялась написать.

Из трех разных источников — ее дневников, статьи, написанной для публикации, и рукописи, подготовленной для друга, — мы даем ее собственный отчет об этих детских годах. Она не следовала строго порядку событий, и поэтому было невозможно избежать всех повторений; но они передают дух ее ранней жизни и ясно показывают, какое образование она получила от своего отца и от обстоятельств вокруг нее.

Набросок детства, ею самой.

Одно из моих самых ранних воспоминаний — это игра с книгами в кабинете отца: строительство домов и мостов из больших словарей и дневников, рассматривание картинок, притворное чтение и каракули на пустых страницах всякий раз, когда можно было найти ручку или карандаш. Многие из этих первых попыток авторства до сих пор остаются в «Опытах» Бэкона, «Сравнительных жизнеописаниях» Плутарха и других работах серьезного характера, так как мой детский вкус, по-видимому, был направлен на солидную литературу.

Однажды мы построили высокую башню вокруг малышки Лиззи, когда она сидела, играя со своими игрушками на полу, и, будучи привлечены чем-то на улице, забыли о нашей маленькой пленнице. Были организованы поиски, и терпеливая малышка наконец была обнаружена свернувшейся калачиком и крепко спящей в своей темнице, из которой она выбралась такой розовой и улыбающейся после сна, что нам простили нашу небрежность.

Другое воспоминание — о моем четвертом дне рождения, который праздновался в школьном классе моего отца в Масонском храме. Там были все дети. Я была в венце из цветов и стояла на столе, раздавая пирожные каждому ребенку, когда процессия проходила мимо. По недосмотру пирожных не хватило, и я увидела, что если отдам последнее, то у меня не останется ни одного. Поскольку я была королевой праздника, я чувствовала, что оно должно достаться мне, и крепко держала его, пока мать не сказала: —

«Всегда лучше отдавать, чем оставлять себе хорошие вещи; поэтому я знаю, что моя Луи не позволит маленькому другу уйти без угощения».

Маленький друг получил дорогое пирожное с изюмом, а я — поцелуй и мой первый урок сладости самоотречения, — урок, который моя дорогая мать прекрасно иллюстрировала всю свою долгую и благородную жизнь.

Побеги из дома были одним из удовольствий моих ранних дней; и я до сих пор наслаждаюсь внезапными полетами из гнезда, чтобы осмотреться в этом очень интересном мире, а затем вернуться с отчетом.

В один из таких случаев я провела разнообразный день с ирландскими детьми, которые гостеприимно делились со мной холодным картофелем, соленой рыбой и корками, пока мы резвились в кучах золы, которые тогда украшали пустыри, где сейчас стоит депо Олбани. Поездка на Коммон скрасила вторую половину дня, но когда наступили сумерки и мои друзья покинули меня, я почувствовала, что дом — это все-таки хорошее место, и попыталась найти его. Я смутно помню, как наблюдала за фонарщиком, сидя на ступеньках на Бедфорд-стрит, где большая собака так любезно приветствовала меня, что я уснула, положив голову на ее кудрявую спину, и была найдена там городским глашатаем, которого мои обезумевшие родители послали на мои поиски. Его колокольчик и объявление о пропаже «маленькой девочки, шести лет, в розовом платьице, белой шляпке и новых зеленых туфлях» разбудили меня, и маленький голос ответил из темноты: —

«Почему, это же я!»

С трудом оторванная от моего четвероногого друга, я была доставлена в дом глашатая, где меня роскошно угостили хлебом с патокой на жестяной тарелке с алфавитом вокруг. Но мое веселье закончилось на следующий день, когда меня привязали к подлокотнику дивана, чтобы я раскаивалась на досуге.

Я стала аболиционистом в очень раннем возрасте, но так и не смогла решить, стала ли я им, увидев портрет Джорджа Томпсона, спрятанный под кроватью в нашем доме во время бунта Гаррисона, и отправившись утешать «бедного человека, который был добр к рабам», или потому, что несколько лет спустя меня спас от утопления в Лягушачьем пруду чернокожий мальчик. Как бы то ни было, обращение было подлинным; и моя величайшая гордость заключается в том, что я дожила до того, чтобы узнать храбрых мужчин и женщин, которые так много сделали для этого дела, и что я приняла очень небольшое участие в войне, которая положила конец великой несправедливости.

Другим воспоминанием ее детства был «беглый раб», спрятанный в печи, что, должно быть, сделало ее чувство ужасов рабства очень острым.

Я никогда не ходила в школу, кроме как к отцу или к гувернанткам, которые время от времени приходили в семью. Школы тогда были не такими, как сейчас; поэтому каждое утро у нас были уроки в кабинете. И это были очень счастливые часы для нас, ибо мой отец учил мудрым способом, который раскрывает то, что лежит в природе ребенка, как расцветает цветок, а не набивает его, как страсбургского гуся, тем, что он не может переварить. Я никогда не любила арифметику и грамматику и уклонялась от этих предметов при всех случаях; но чтение, письмо, сочинение, историю и географию я любила, так же как и истории, которые нам читали с мастерством, присущим только ему.

«Путь паломника», «Притчи» Круммахера, мисс Эджуорт и лучшие из дорогих старых сказок делали час чтения самым приятным в нашем дне. По воскресеньям у нас была простая служба из библейских историй, гимнов и бесед о состоянии нашей маленькой совести и поведении нашей детской жизни, которые никогда не будут забыты.

Прогулки каждое утро вокруг Коммона, пока мы были в городе, и долгие походы по холмам и долинам, когда наш дом был в деревне, были частью нашего образования, так же как и всякая работа по дому, — за что я всегда была очень благодарна, поскольку такие знания делают человека независимым в эти дни домашних треволнений с «помощниками», которые слишком часто являются лишь помехой.

Рукоделие началось рано, и в десять лет моя умелая сестра прекрасно сшила льняную рубашку; в то время как в двенадцать я открыла мастерскую кукольного портного, вывесив свою вывеску и удивительные модели в окне. Все дети нанимали меня, и мои тюрбаны были в моде одно время, к большому ужасу соседских кур, на которых яростно охотились, чтобы я могла выдернуть их самые пушистые перья для украшения головных уборов кукол.

Активные упражнения были моим наслаждением, с тех пор как ребенком шести лет я гнала свой обруч вокруг Коммона без остановки, до дней, когда я проходила двадцать миль за пять часов и вечером шла на вечеринку.

Я всегда думала, что, должно быть, была оленем или лошадью в каком-то прежнем состоянии, потому что бегать было такой радостью. Ни один мальчик не мог быть моим другом, пока я не побеждала его в гонке, и ни одна девочка, если она отказывалась лазить по деревьям, прыгать через заборы и быть сорванцом.

Моя мудрая мать, стремясь дать мне сильное тело для поддержки живого ума, выпустила меня на волю в деревню и позволила бегать дикарем, учась у природы тому, чему не могут научить никакие книги, и будучи ведомой — как те, кто истинно любит ее, редко не бывают —

«Через природу к Богу природы».

Я помню, как бегала по холмам на рассвете одного летнего утра и, остановившись отдохнуть в тихом лесу, увидела через арку деревьев, как солнце встает над рекой, холмом и широкими зелеными лугами, как никогда раньше.

Что-то, рожденное прекрасным часом, счастливым настроением и раскрывающимися стремлениями детской души, казалось, приблизило меня к Богу; и в тишине того утреннего часа я всегда чувствовала, что «обрела религию», как говорится. Новое и жизненное чувство Его присутствия, нежное и поддерживающее, как отцовские объятия, пришло ко мне тогда, чтобы никогда не измениться за сорок лет жизненных превратностей, но расти сильнее от суровой дисциплины бедности и боли, печали и успеха.

Те дни в Конкорде были самыми счастливыми в моей жизни, ибо у нас были очаровательные товарищи по играм в лице маленьких Эмерсонов, Чаннингов, Хоторнов и Гудвинов, а прославленные родители и их друзья наслаждались нашими шалостями и разделяли наши экскурсии.

Игры в сарае были любимым развлечением, и мы драматизировали сказки в большом стиле. Наш великан свалился с чердака, когда Джек срубил лозу кабачка, бегущую по лестнице, чтобы представить бессмертный боб. Золушка укатила в огромной тыкве, и длинный черный пудинг был спущен невидимыми руками, чтобы прилипнуть к носу женщины, которая потратила свои три желания.

Паломники путешествовали по холму с сумой, посохом и ракушками на шляпах; феи устраивали свои хорошенькие пиры среди шепчущих берез, а клубничные вечеринки в деревенской беседке удостаивались чести поэтов и философов, которые кормили нас своим остроумием и мудростью, пока маленькие служанки подавали более земную пищу.

ГЛАВА III.

ФРУТЛЕНДС.

МОЕ КОРОЛЕВСТВО.

Маленьким королевством я владею, где живут мысли и чувства, и очень трудной я нахожу задачу управлять им хорошо; ибо страсть искушает и беспокоит меня, своенравная воля вводит в заблуждение, и эгоизм отбрасывает свою тень на все мои слова и дела.

Как я могу научиться управлять собой, быть ребенком, которым должна быть, честной и храброй, и никогда не уставать пытаться быть хорошей? Как я могу сохранить солнечное настроение, чтобы светить на жизненном пути? Как я могу настроить свое маленькое сердце, чтобы сладко петь весь день?

Дорогой Отец, помоги мне любовью, которая изгоняет мой страх, научи меня полагаться на Тебя и чувствовать, что Ты очень близко, что никакое искушение не остается незамеченным, никакое детское горе не бывает слишком малым, поскольку Ты, с бесконечным терпением, успокаиваешь и утешаешь всех.

Я не прошу никакой короны, кроме той, которую каждый может завоевать, и не стремлюсь покорить никакой мир, кроме того, что внутри. Будь моим проводником, пока я не найду, ведомая нежной рукой, Твое счастливое королевство в себе, и осмелюсь взять командование.

В 1842 году мистер Олкотт отправился в Англию. Его ум был очень занят в это время планами организованной социальной жизни на более высоком уровне, и он нашел единомышленников в Англии, которые оказали ему сочувствие и поддержку. Он в течение нескольких лет выступал за строго вегетарианскую диету, на которую его семья согласилась из уважения к нему; следовательно, дети никогда не пробовали мяса до достижения зрелости. По возвращении из Англии его сопровождали друзья, готовые объединиться с ним в практической реализации их социальных теорий. Мистер Лейн прожил несколько месяцев в семье Олкоттов в Конкорде и давал уроки детям. Хотя он, по-видимому, не завоевал их сердец, они все же извлекли много интеллектуальной пользы из его уроков, так как он был образованным ученым.

В 1843 году эта компания энтузиастов приобрела ферму в городе Гарвард, недалеко от Конкорда, которую с доверчивой надеждой они назвали Фрутлендс. Миссис Олкотт не разделяла всех своеобразных идей своего мужа и его друзей, но она была настолько полностью предана ему, что была готова помочь ему в осуществлении его планов, как бы мало они ни соответствовали ее здравому смыслу.

Она очень кратко упоминает об эксперименте в своем дневнике, ибо опыт был слишком горьким, чтобы останавливаться на нем. Она не могла облегчить свои чувства, выставляя напоказ комическую сторону, как это сделала ее дочь. Рассказ Луизы об этой колонии, как он дан в ее истории под названием «Трансцендентальный дикий овес», очень близок к фактам; и смешение пафоса и юмора, благоговения и насмешки, с которыми она попеременно относится к персонажам и понятиям тех, кто участвовал в этой схеме, делают его богатым и восхитительным рассказом. Он был написан много лет спустя и дает картину, какой она видела ее, оглядываясь назад, абсурдности выступают в сильном рельефе, в то время как она видит также великие, туманные очертания высоких мыслей, так плохо реализованных. Этот рассказ был опубликован в «Индепендент» 8 декабря 1873 года и теперь может быть найден в ее собрании сочинений («Серебряные кувшины», стр. 79).

К счастью, у нас есть также ее дневник, написанный в то время, который показывает, какое образование принес опыт этой странной жизни ребенку десяти или одиннадцати лет.

Следующий отрывок от мистера Эмерсона доказывает, что этот план жизни выглядел справедливым и приятным для его глаз, хотя он никогда не испытывал искушения присоединиться к нему. Он, очевидно, не был лишен осознания неадекватности средств, принятых для предложенной цели, но он радовался любому стремлению к высокой идеальной жизни.

8 июля 1843 г.

Дневник. — Солнце и вечернее небо не выглядят спокойнее, чем Олкотт и его семья во Фрутлендсе. Они, казалось, пришли к факту — избавились от показухи и поэтому стали безмятежными. Их манеры и поведение в доме и в поле были манерами высших людей — людей в покое. Что им было скрывать? Что им было выставлять напоказ? И это казалось таким высоким достижением, что я подумал — как часто раньше, так и теперь больше, потому что у них был подходящий дом, или картина была подходяще обрамлена, — что этих людей страна должна поддерживать на их месте ради ее культуры.

Юноши и девушки, старики и женщины должны посещать их и вдохновляться. Я думаю, что в красивых манерах столько же достоинства, сколько в тяжелой работе. Я не буду предрешать их успех. В июле они выглядят хорошо; посмотрим на них в декабре. Я знаю, что они лучше для себя, чем как партнеры. Легко увидеть, что им еще предстоит уладить несколько вещей. Их утверждение, что вещи ясны, а они в здравом уме, не делает их таковыми. Если они действительно будут любовниками, а не эгоистами; если они будут служить городу Гарвард и заставят своих соседей чувствовать их как благодетелей, где бы они ни соприкасались с ними, — они в такой же безопасности, как солнце.

Ранний дневник, который велся во Фрутлендсе, 1843 г.

Десять лет.

1 сентября. — Я встала в пять и приняла ванну. Я люблю холодную воду! Затем у нас был урок пения с мистером Лейном. После завтрака я мыла посуду и бегала по холму до девяти, и у меня были некоторые мысли — там было так красиво. Делала уроки — писала, писала по буквам и решала примеры; и мистер Лейн прочитал рассказ «Рассудительный отец»: как богатая девочка сказала бедной девочке не смотреть через забор на цветы и была груба с ней, потому что та была несчастна. Отец услышал, как она это сделала, и заставил девочек поменяться одеждой. Бедная была рада это сделать, и он сказал ей оставить их себе. Но богатая была очень печальна; ибо ей пришлось носить старые одежду неделю, и после этого она была добра к оборванным девочкам. Мне это очень понравилось, и я буду добра к бедным людям.

Отец спросил нас, что является самым благородным творением Бога. Анна сказала «люди», но я сказала «младенцы». Люди часто бывают плохими; младенцы никогда. У нас был долгий разговор, и я почувствовала себя лучше после него и «прояснилась».

На обед у нас были хлеб и фрукты. Я читала, гуляла и играла до ужина. Вечером мы пели. Когда я ложилась спать, луна поднялась очень ярко и посмотрела на меня. Мне стало грустно, потому что я была груба сегодня и не слушалась Маму. Я плакала, а потом почувствовала себя лучше и сказала тот отрывок из миссис Сигурни: «Я не должна дразнить свою мать». Я засыпаю, читая стихи, — я знаю их очень много.

Четверг, 14-е. — Пришел мистер Паркер Пиллсбери, и мы говорили о бедных рабах. У меня был урок музыки с мисс Ф. Я ненавижу ее, она такая суетливая. Я бегала на ветру и играла в лошадку, и прекрасно провела время в лесу с Анной и Лиззи. Мы были феями и делали платья и бумажные крылья. Я «летала» выше всех. Вечером они говорили о путешествиях. Я думала об отце, отправляющемся в Англию, и сказала этот отрывок из стихов Байрона: —

«Когда я покинул твои берега, о Наксос, ни слезинки не упало в печали; ни вздоха, ни дрогнувшего акцента, говорящего о борьбе в моей груди».

Когда я ложилась спать, шел дождь, и он так приятно шумел по крыше.

Воскресенье, 24-е. Отец и мистер Лейн уехали в Нью-Гэмпшир проповедовать. Было очень хорошо... Мы с Анной приготовили ужин. Вечером я читала «Векфильдского священника». Сегодня я была сердитой и плакала, когда ложилась спать. Я дала себе хорошие обещания и почувствовала облегчение в душе. Если бы я только выполняла всё, что обещаю, я была бы лучшей девочкой на свете. Но я этого не делаю, а потому я очень плохая.

[Бедная маленькая грешница! Она говорит то же самое и в пятьдесят лет. — Л. М. О.]

8 октября. Когда я проснулась, первой мыслью было: «Сегодня день рождения мамы: я должна быть очень послушной». Я побежала поздравить ее с днем рождения и поцеловала. После завтрака мы вручили ей наши подарки. У меня был крестик из мха и стихотворение для нее.

Уроков у нас не было, мы играли в лесу и собирали красные листья. Вечером мы танцевали и пели, а я читала рассказ о «Довольстве». Мне хочется, чтобы я была богатой, чтобы я была хорошей, и чтобы мы все были счастливой семьей в этот день.

Четверг, 12-е. После уроков я гладила. Мы все пошли в сарай и лущили кукурузу. Было очень весело. Мы работали до восьми часов и зажгли лампы. Приходил мистер Рассел. Мама и Лиззи собираются в Бостон. Мне будет очень одиноко без милой маленькой Бетти, и никто не будет так добр ко мне, как мама. Я читала Плутарха. Я сочинила стишок про закат:—

Мягко солнце опускается На ложе за холмом, И тогда люблю сидеть я На мшистом берегу, у ручья.

Анне показалось, что это очень хорошо; но мне самой не очень понравилось.

Пятница, 2 ноября. Мы с Анной делали работу по дому. Вечером мистер Лейн спросил нас: «Что такое человек?» Вот наши ответы: живое существо; животное, наделенное разумом; творение; тело; душа и разум. После долгого разговора мы легли спать очень уставшими.

[Неудивительно, после того как они переделали всю работу и утруждали свои маленькие умы такими уроками. — Л. М. О.]

Образец вегетарианских вафель, которые мы ели во Фрутлендсе:—

Vegetable diet
and sweet repose.
Animal food and
nightmare.
Pluck your body
from the orchard;
do not snatch it
from the shamble.
Without flesh diet
there could be no
blood-shedding war.

 
Apollo eats no
flesh and has no
beard; his voice is
melody itself.
Snuff is no less snuff
though accepted from
a gold box.
 

Вторник, 20-е. Я встала в пять, после завтрака помыла посуду, а потом помогала маме по хозяйству. Мисс Ф. уехала, а Анна в Бостоне с кузиной Луизой. Днем я присматривала за Эбби (Мэй). Вечером я мастерила красивые вещи для своей куклы. Отец и мистер Л. беседовали, и отец спросил нас, видим ли мы причины для того, чтобы нам расстаться. Мама хотела этого, она так устала. Мне здесь нравится, но не нравится школьная часть или мистер Л.

Одиннадцать лет. Четверг, 29-е. Это был день рождения отца и мой. У нас были хорошие подарки. Перед школой мы играли в снежки. Мама читала «Розамунду», пока мы шили. Вечером отец спросил нас, какой недостаток больше всего нас беспокоит. Я сказала, что мой скверный характер.

Я сказала маме, что мне нравится, когда она пишет в моей книге. Она ответила, что будет писать больше, и написала вот это, чтобы помочь мне:—

Дорогая Луи, — твой почерк становится намного лучше. Старайся и не торопись. Мне нравится, что ты делаешь наблюдения о наших беседах и о своих собственных мыслях. Это помогает тебе выражать их и понимать саму себя. Помни, дорогая девочка, что дневник должен быть воплощением твоей жизни. Пусть он станет записью чистых мыслей и добрых дел, тогда ты действительно будешь драгоценным ребенком своей любящей матери.

10 декабря. Я сделала уроки и днем гуляла. Отец читал нам «Путь паломника». Мистер Л. был в Бостоне, и мы были рады. Вечером отец, мама, Анна и я долго разговаривали. Я была очень несчастна, и мы все плакали. Мы с Анной плакали в постели, и я молила Бога, чтобы Он сохранил нас всех вместе.

[Маленькая Лу рано начала чувствовать семейные заботы и особые испытания. — Л. М. О.]

Мне понравились стихи, которые пел Христиан, и я запишу их:—

«Это место было нашим вторым этапом, Здесь мы слышали и видели Те добрые вещи, которые из века в век От других были скрыты.

Они побуждают меня бодрствовать и молиться, Стремиться быть искренней, День за днем брать свой крест И служить Господу со страхом».

[Уместность этой песни в то время была гораздо большей, чем понимал ребенок. Она никогда не забывала этот опыт, и ее маленький крест начал становиться тяжелее с этого часа. — Л. М. О.]

Конкорд, воскресенье. — Мы все ходили в лес за мхом для беседки, которую отец делает для мистера Эмерсона. Я так скучаю по Анне. Я сочинила для нее два четверостишия:—

АННЕ.

Сестра, дорогая, когда ты в одиночестве, Тоскуешь по дому далеко, И образы близких людей Тепло приходят в твое сердце, Тогда, среди нежных мыслей и грез, Пусть один любящий голос скажет тебе: «Всегда, когда твое сердце тяжело, Анна, дорогая, тогда думай обо мне».

Подумай, как мы вдвоем вместе Путешествовали день за днем, Радости и печали всегда деля, Пока быстро годы летят. Тогда пусть все солнечные часы Нашей юности встанут перед тобой, И когда твое сердце будет легким и счастливым, Анна, дорогая, тогда думай обо мне.

[Поэзия начала литься в это время тонким, но обильным потоком. — Л. М. О.]

Среда. — Читала Мартина Лютера. Длинное письмо от Анны. Она прислала мне фотографию Дженни Линд, великой певицы. Должно быть, она счастливая девушка. Я бы хотела стать такой же знаменитой, как она. Анна очень счастлива; а я не скучаю по ней так сильно, как буду скучать потом, зимой.

Я писала в своей «Книге воображения» и получила огромное удовольствие. Жизнь стала приятнее, чем раньше, и мне больше не хочется умирать. Отлично побегала и набрала коробку шишек для растопки. Долго сидела и слушала, как поют сосны. Вечером читала «Дом» мисс Бремер. Видела хорошие сны, просыпалась время от времени, чтобы подумать и посмотреть на луну. Я приятно провела время со своими мыслями, потому что они были счастливыми.

[Настроения начались рано. — Л. М. О.]

Январь 1845 года, пятница. — Сделала уроки, а после обеда мама читала нам «Кенилворт», пока мы шили. Это великолепно! Я разозлилась и назвала Анну подлой. Отец велел мне посмотреть это слово в словаре, и оно означало «низкий», «презренный». Мне было так стыдно, что я назвала так свою дорогую сестру, и я плакала из-за своего злого языка и характера.

У нас был чудесный день. Все деревья были покрыты льдом, и он сиял, как алмазы или сказочные дворцы. Я сочинила стихотворение о зиме:—

Наконец пришла штормовая зима, Со снегом, дождем и горьким ветром; Пруды и ручьи скованы льдом, Мы больше не можем там плавать.

Маленькие птички улетели В более теплые края, чем наши; Они не вернутся, пока нежная весна Не позовет их обратно с цветами.

О, тогда милые птички будут петь В своих аккуратных гнездах на деревьях. Все существа просыпаются, чтобы встретить весну, И цветы танцуют на ветру.

С терпением жди, пока зима пройдет, И все прекрасное вернется; В каждом сезоне старайся больше Узнать что-то или научиться добродетели.

[Мораль пристегнута даже к ранним стихам. — Л. М. О.]

Я читала «Филотею» миссис Чайлд. Я нашла там то, что мне понравилось. Платон сказал:—

«Когда я слышу ноту музыки, я могу сразу взять ее аккорд. Так же верно существует вечная гармония между душой человека и невидимыми формами творения. Если бы не было невинных сердец, не было бы белых лилий... Я часто думаю, что цветы — это алфавит ангелов, которым они пишут на холмах и полях таинственные и прекрасные уроки, чтобы мы могли их почувствовать и усвоить».

[Молодец, двенадцатилетняя! Платон, восторг отца, имел очарование и для маленькой девочки. — Л. М. О.]

Среда. — Я такая сердитая, что жалею, что никогда не родилась.

Четверг. — Читала «Эдинбургскую темницу» и провела очень счастливый день. Мисс Форд дала нам урок ботаники в лесу. Там я всегда хорошая. Вечером мисс Форд рассказывала нам о костях в нашем теле и о том, как они выходят из строя. Я должна беречь свои, я так много лазаю, прыгаю и бегаю.

Я нашла эту записку от дорогой мамы в своем дневнике:—

Моя дорогая Луи, — я часто заглядываю в твой дневник, надеясь увидеть записи о более счастливых днях. «Надейся и будь занята», дорогая дочь, и во всяком недоумении или беде приходи свободно к своей

Маме.

Дорогая мама, — ты увидишь еще много счастливых дней, и я буду приходить к тебе со своими тревогами, потому что ты лучшая женщина на свете.

Л. М. О.

Образец наших уроков.

«Каких добродетелей вы хотите больше?» — спрашивает мистер Л.

Я отвечаю:—

Patience,
Love,
Silence,

Obedience,
Generosity,
Perseverance,

Industry,
Respect,
Self-denial.

«Каких пороков меньше?»

Idleness,
Wilfulness,
Vanity,

Impatience,
Impudence,
Pride,

Selfishness,
Activity,
Love of cats.

Мистер Л. Л. Сократ. Алкивиад.

Как получить то, что нужно? Старанием.

Как стараться? Решимостью и упорством.

Как обрести любовь? Кротостью.

Что такое кротость? Доброта, терпение и забота о чувствах других людей.

У кого она есть? У отца и Анны.

Кто намерен ее иметь? Луиза, если сможет.

[Она так и не обрела ее. — Л. М. О.]

Напиши предложение о чем угодно. «Надеюсь, пойдет дождь; саду это нужно».

Каковы элементы надежды? Ожидание, желание, вера.

Каковы элементы желания? Стремление.

В чем разница между верой и надеждой? «Вера может верить, не видя; надежда не уверена, но пытается иметь веру, когда желает».

№ 3.

Каковы самые ценные виды самоотречения? Аппетит, характер.

Как проявляется самоотречение в характере? Если я контролирую свой характер, я почтительна и кротка, и все это видят.

Каков результат этого самоотречения? Все любят меня, и я счастлива.

Зачем использовать самоотречение? Для блага себя и других.

Как нам научиться этому самоотречению? Решившись, а затем усердно стараясь.

Что же вы намерены делать? Решиться и стараться.

[Здесь запись этих уроков заканчивается, и бедная маленькая Алкивиад взялась за работу и старалась до пятидесяти лет, но без особого успеха, несмотря на всю помощь, которую ей оказывали Сократ и Платон. — Л. М. О.]

Вторник. — К нам едут жить еще люди; я хочу, чтобы мы были вместе, и никто больше. Я не понимаю, кто будет одевать и кормить нас всех, когда мы и так бедны. Я была очень подавлена, а потом пошла гулять и сочинила стихотворение.

УНЫНИЕ.

Тихая и грустная, Когда все радуются, И земля одета в цветы; Когда веселые птицы поют, Пока леса звенят, Отдыхая в лесных беседках.

О, зачем эти слезы, И эти пустые страхи О том, что может случиться завтра? Птицы находят пищу У Бога, такого доброго, И цветы не знают печали.

Если Он одевает их И лиственные деревья, Разве Он не позаботится о тебе? Зачем сомневаться в Его заботе; Она повсюду, Хотя путь мы можем не видеть.

Тогда зачем грустить, Когда все радуются, И мир полон цветов? С веселыми птицами пой, Сделай жизнь весной, И улыбайся сквозь самые темные часы.

Луиза Олкотт выросла так естественно в здоровой религиозной атмосфере, что дышала и работала в ней без анализа или вопросов. Она не страдала от церковной тирании или сектантской нетерпимости и не нуждалась в том, чтобы тратить время или силы на борьбу с ними. Она, по-видимому, не страдала от сомнений или вопросов, а шла своим путем, борясь со всеми реальными бедами, которые ей встречались, доверяя верной силе добра и будучи уверенной в победе.

Конкорд, четверг. — Я рано бегала в лесу, пока роса не сошла с травы. Мох был как бархат, и когда я бежала под арками желтых и красных листьев, я пела от радости, мое сердце было таким светлым, а мир таким прекрасным. Я остановилась в конце прогулки и увидела солнце над широкими «Вирджинскими лугами».

Это было похоже на прохождение сквозь темную жизнь или могилу в небеса за ними. Очень странное и торжественное чувство охватило меня, когда я стояла там, и не было слышно ничего, кроме шелеста сосен, никого рядом, и солнце такое великолепное, словно для меня одной. Казалось, я чувствовала Бога так, как никогда раньше, и я молилась в своем сердце, чтобы я могла сохранить это счастливое чувство близости всю свою жизнь.

[Я сохранила, ибо искренне думаю, что маленькая девочка «обрела веру» в тот день в лесу, когда дорогая матушка Природа привела ее к Богу. — Л. М. О., 1885.]

Одним из самых сильных желаний Луизы в то время была комната для себя, где она могла бы иметь уединение, которого жаждала, чтобы мечтать свои мечты и воплощать свои фантазии. Эти милые маленькие записки и отрывок из ее дневника показывают, как это желание ощущалось и было удовлетворено.

Дорожайшая мама, — я старалась быть более довольной, и думаю, что стала такой. Я думала о своей маленькой комнате, которую, полагаю, никогда не получу. Я хотела бы быть там почти все время, и я бы ходила туда, пела и думала.

Но я буду довольна Тем, что у меня есть; В глупости раскаявшись, Тогда сладка моя доля.

От твоей старающейся дочери, Луи.

Моя дорогая Луиза, — твоя записка доставила мне столько радости, что я не могу закрыть глаза, не поблагодарив тебя, дорогая, за то, что сделала меня такой счастливой, и благословляя Бога, который дал тебе эту нежную любовь к твоей матери.

Я весь день наблюдала твое терпение с малышкой, твое послушание мне и твою доброту ко всем.

Продолжай «стараться», дитя мое; Бог даст тебе силы и мужества и поможет тебе наполнить каждый день словами и делами любви. Я положу это на твою подушку, поцелую тебя в губы и прошепчу маленькую молитву над тобой, пока ты спишь.

Мама.

Моя Луи, — я была огорчена твоим эгоистичным поведением сегодня утром, но также очень рада обнаружить, что ты так кротко перенесла отцовский упрек за это. Вот так, дорогая; если ты обнаружишь, что неправа, прими дисциплину с кротостью и больше так не делай. Не стоит ожидать, что дети всегда будут поступать правильно; но о, как прекрасно видеть ребенка раскаявшимся и терпеливым, когда страсть прошла.

Я прошептала маленькую молитву, глядя на тебя, и сказала в своем сердце: «Дорогой Бог, поддержи моего ребенка в этот момент испытания, чтобы ни поспешное слово, ни жестокий взгляд, ни гневное действие не добавили к ее вине». И тебе помогли. Я знаю, что у тебя будет счастливый день после бури и нежного ливня; будь спокойна, читай, гуляй, но не разговаривай много, пока все снова не станет мирным.

Мама.

Хиллсайд, Конкорд.

Дорогая, — я рада, что ты поставила свое сердце на правильное место; ибо я уверена, что вся истинная сила исходит свыше. Продолжай чувствовать, что Бог рядом с тобой, дорогое дитя, и Он никогда не оставит тебя в слабый момент. Пиши мне всегда, когда чувствуешь, что я могу тебе помочь; ибо, хотя Бог рядом, мама никогда не забывает тебя, и твое убежище — ее объятия.

Терпение, дорогая, даст нам довольство, если ничего другого. Будь уверена, маленькая комната, о которой ты мечтаешь, появится, если она необходима для твоего мира и благополучия. А пока старайся быть счастливой с теми хорошими вещами, которые у тебя есть. Их много, — возможно, больше, чем мы заслуживаем после наших частых жалоб и недовольства.

Будь веселой, моя Луи, и все станет радостнее от твоего смеха, и все добрые и прекрасные вещи будут даны тебе, когда ты их заслужишь.

Я занятая женщина, но никогда не могу забыть о нуждах своих детей.

Мама.

Дорожайшая, — я уверена, что ты была очень близка к Богу сегодня, ты была такой хорошей и счастливой. Пусть каждый день будет таким, и жизнь станет сладкой песней для тебя и всех, кто любит тебя, — никто так сильно, как твоя

Мама.

Тринадцать лет.

Хиллсайд.

Март 1846 года. — У меня наконец появилась маленькая комната, которую я так долго хотела, и я очень счастлива из-за этого. Мне полезно быть одной, и мама сделала ее очень красивой и аккуратной для меня. Моя корзинка для рукоделия и письменный стол стоят у окна, а мой шкаф полон сушеных трав, которые очень приятно пахнут. Дверь, которая выходит в сад, будет очень красивой летом, и я могу убегать в лес, когда захочу.

Я составила план своей жизни, так как я уже в подростковом возрасте и больше не ребенок. Я взрослая для своих лет и не очень интересуюсь девчачьими вещами. Люди думают, что я дикая и странная; но мама понимает и помогает мне. Я никому не рассказывала о своем плане; но я собираюсь быть хорошей. Я дала так много обещаний, писала грустные записки, плакала над своими грехами, и кажется, это не приносит никакой пользы! Теперь я собираюсь работать по-настоящему, ибо чувствую истинное желание совершенствоваться и быть помощью и утешением, а не заботой и печалью для моей дорогой мамы.

Пятнадцать лет.

Воскресенье, 9 октября 1847 года. — Сегодня я читала переписку Беттины с Гёте.

Она называет себя ребенком и пишет о прекрасных вещах, которые видела, слышала, чувствовала и делала. Мне очень понравилось.

[Первый вкус Гёте. Три года спустя Р. У. Э. дал мне «Вильгельма Мейстера», и с того дня Гёте стал моим главным кумиром. — Л. М. О., 1885.]

Эксперимент во Фрутлендсе был (внешне) полным провалом и истощил ресурсы мистера Олкотта — умственные, физические и материальные. Луиза не преувеличила последовавший крах. Но храбрая, любящая мать не могла поддаться унынию, ибо у нее были дети, о которых нужно было заботиться. Через несколько дней мистер Олкотт поднялся из своего отчаяния и прислушался к ее совету. Они недолго жили в Стил-Ривер, а затем вернулись в Конкорд; но не в счастливый маленький коттедж.

Мистер Олкотт искал такую работу, которую мог бы выполнять своими руками; но она была скудной и недостаточной. Миссис Олкотт смирила свое гордое сердце перед необходимостью искать помощи у друзей. У них было несколько комнат в доме доброй соседки, которая приняла их в свой дом, в дополнение к своей собственной большой семье; и там они боролись с бедностью, которую Луиза впервые полностью осознала.

Тем не менее ее дневник мало говорит о трудностях, которые они переносили, но полон ее умственных и нравственных сражений. Было характерно для этой семьи, что они никогда не были побеждены своими обстоятельствами. Мистер Олкотт мог уйти в печальные и молчаливые раздумья, теплый, быстрый характер миссис Олкотт мог вспыхнуть пламенем, дети могли быть сварливыми или шумными; но их идеал жизни всегда оставался высоким, свежим и облагораживающим. Их души всегда «знали свою божественную судьбу» и верили, что когда-нибудь найдут достойное выражение в жизни. «Холодная нищета» не могла подавить «их благородный пыл» и заморозить «живой поток» их душ.

Дети сбегали от лишений повседневной жизни в мир романтики и в играх в старом сарае наслаждались роскошью и великолепием. Эта драматическая склонность была очень сильна у Луизы, и она никогда не переросла ее. Она принимала различные формы и цвета и одно время грозила доминировать в ее жизни.

Образование детей было, безусловно, бессистемным и недостаточным; но оно вдохновляло и раскрывало их способности. Они учились чувствовать и мыслить справедливо, а также выражать свои мысли и чувства свободно и убедительно, даже если не очень хорошо знали правила грамматики и риторики. Мистер Олкотт всегда любил изучение языка и стал его мастером; в то время как миссис Олкотт обладала богатым и хорошо подобранным словарем, полученным от умных товарищей ее юности и лучшей литературы, которую она свободно читала. Мистер Олкотт широко использовал изучение языка в своем преподавании и часто использовал определение слова, чтобы преподать урок или сделать выговор. Детей поощряли и даже требовали регулярно вести дневники и писать письма. Их попытки в поэзии или драме не высмеивались, а бережно хранились родителями как признаки прогресса. Записи мистера Олкотта о его собственной теории и практике воспитания детей полны ценных предложений, и многое еще остается скрытым в его дневниках. Девочки имели полную свободу проявлять свою натуру, почти не боясь насмешек или критики. Врожденное чувство достоинства и скромности удерживало их от злоупотребления этой свободой; и, возможно, нигде в мире ею нельзя было наслаждаться более безопасно, чем в простой жизни Конкорда, сама атмосфера которого тогда казалась наполненной духовным присутствием, делавшим жизнь свободной, чистой и безмятежной.

Луиза приводит этот интересный анекдот из их жизни в то время:—

Люди удивлялись нашим шалостям, но наслаждались ими, и забавные истории до сих пор рассказывают о приключениях тех дней. Мистер Эмерсон и Маргарет Фуллер однажды днем навещали моих родителей, и разговор зашел на вечно интересную тему образования, мисс Фуллер сказала:—

«Что ж, мистер Олкотт, вы смогли осуществить свои методы в собственной семье, и я хотела бы увидеть ваших образцовых детей».

Она увидела их через несколько мгновений, ибо, когда гости стояли на пороге, приблизился дикий шум, и из-за угла дома выехала тачка, в которой сидела малышка Мэй, наряженная королевой; я была лошадью, в уздечке и с удилами, которой управляла моя старшая сестра Анна; в то время как Лиззи играла собаку и лаяла так громко, как позволял ее нежный голос.

Все кричали и были вне себя от веселья, которое, однако, внезапно закончилось, когда мы заметили величественную группу перед нами; ибо моя нога споткнулась, и мы все повалились смеющейся кучей; в то время как моя мать поставила кульминацию шутке, сказав с драматическим взмахом руки:—

«Вот образцовые дети, мисс Фуллер».

Они, несомненно, были очень удовлетворительны для мисс Фуллер, которая в значительной степени разделяла образовательные взгляды того времени и любила рассказывать анекдоты об этой семье. Одна из сестер пишет в своем дневнике: «Она произносила молитвы; но я думаю, что мои обещания быть хорошей — это и есть молитвы».

В 1841 году полковник Мэй, отец миссис Олкотт, умер и оставил ей небольшую сумму имущества. Миссис Олкотт решила купить на это дом в Конкорде, а добавление пятисот долларов от мистера Эмерсона, который всегда был добрым провидением семьи, позволило ей в 1845 году купить место в Конкорде, известное как Хиллсайд. Этот дом находится на дороге в Лексингтон, примерно в трети мили от дома мистера Эмерсона. Позже в нем жил мистер Готорн.

В этом доме прошла девичья жизнь Луизы, которую она так полно представила в «Маленьких женщинах» и о которой она говорит в своем дневнике как о самом счастливом времени своей жизни. Тем не менее она не была равнодушна к тревоге своих родителей; и твердая цель поправить состояние семьи и дать матери комфорт и покой, которых она никогда не знала в своей замужней жизни, стала постоянным мотивом ее поведения. Только в свете этой цели можно полностью понять ее характер и ее последующую карьеру. Она естественно думала о преподавании как о своей работе и некоторое время имела маленькую школу в сарае для детей мистера Эмерсона и других.

Действительно, было большим утешением быть уверенными в крыше над головой, но все еще оставалось шесть ртов, которые нужно было кормить, шесть тел, которые нужно было одевать, и четыре молодых, жадных ума, которые нужно было обучать. Конкорд предлагал очень мало возможностей для такой работы, которую могли бы делать мистер или миссис Олкотт, и, наконец, даже храброе сердце матери сломилось. Она была мучительно обеспокоена содержанием своей семьи. Друг, проезжавший через Конкорд, навестил ее, и миссис Олкотт не смогла скрыть следов слез на своем лице. «Эбби Олкотт, что это значит?» — сказал посетитель с решительной добротой. Бедная мать открыла свое сердце другу и рассказала историю их лишений и страданий.

«Приезжайте в Бостон, и я найду вам работу», — сказал друг.

Семья переехала в Бостон в 1848 году, и миссис Олкотт стала посещать бедных на службе одного или нескольких благотворительных обществ и, наконец, содержала бюро по трудоустройству. Вся ее душа уходила в работу; и дети, так же как и мать, извлекли из этого много ценных уроков. Говорят, что ее отчеты о работе были очень интересными и полными ценных предложений.

Мистер Олкотт начал проводить беседы на Уэст-стрит. Он привлек к себе небольшой круг вдумчивых мужчин и женщин, которые восхищались высотой его стремлений и оригинальностью его мыслей. Это было подходящее занятие для него, и таким образом оно добавляло счастья семье, хотя и очень мало к ее денежным ресурсам. Его цена за вход была небольшой, и он свободно приглашал любого, кто хотел бы насладиться встречами, хотя и не мог за них платить. Он был великим и полезным влиянием на молодые умы. Помимо морально чистой и духовно возвышенной атмосферы мысли, в которую они были введены им, они нашли большое интеллектуальное преимущество в знакомстве с древними поэтами и философами, в чью жизнь он вошел с сочувствием. Его своеобразные теории темперамента и диеты никогда не переставали вызывать дискуссии и оппозицию. Одно из моих самых ранних воспоминаний о Луизе — это один из таких случаев, когда он подчеркивал свою доктрину о том, что растительная диета произведет невозмутимую сладость характера и нрава. Я услышала голос позади себя, говорящий своей соседке: «Не знаю насчет этого. Я никогда не ела мяса, и я очень часто бываю ужасно сердитой и раздражительной».

На ее четырнадцатый день рождения мать написала ей следующее стихотворение, подарив ручку. Это был пророческий подарок, хорошо использованный получателем.

О, пусть эта ручка вдохновит твою музу, Когда, окутанная чистым поэтическим огнем, Ты напишешь какой-нибудь сладкий, какой-нибудь волнующий стих; Песню любви или элегию печали, Или ясный, но утомительный путь долга В более яркой надежде повторишь. О, пусть твой напев будет мягким и высоким, О крестах здесь, о венцах за небесами; Истина ведет твое перо, вдохновляет твою тему, И из каждой ноты льется музыка радости.

[Оригинал, я думаю. Я старалась подчиниться. — Л. М. О., 1885.]

В очерке, написанном для друга, Луиза дает такой отчет о влиянии родителей на детей:—

Когда осторожные друзья спрашивали маму, как она осмеливается держать таких изгоев среди своих девочек, она всегда отвечала с выражением уверенности, которое во многом помогало нам оставаться в безопасности: «Я могу доверять своим дочерям, и это лучший способ научить их, как избегать этих грехов и утешать эти печали. Они не могут избежать знания о них; лучше получить его под крышей отца и заботой матери, и таким образом быть защищенными этим опытом, когда придет их очередь столкнуться с миром и его искушениями». Однажды мы отнесли наш завтрак голодающей семье; однажды одолжили весь наш обед соседу, внезапно застигнутому врасплох выдающимися гостями. В другой раз, в снежную субботнюю ночь, когда наши дрова были на исходе, пришел бедный ребенок просить немного, так как малыш был болен, а отец был в загуле со всей своей зарплатой. Моя мать сначала колебалась, так как у нас тоже был ребенок. Стояла очень холодная погода, и нужно было прожить воскресенье, прежде чем можно было достать еще дров. Мой отец сказал: «Отдай половину нашего запаса и доверься Провидению; погода смягчится, или дрова придут». Мама рассмеялась и ответила в своей веселой манере: «Что ж, их нужда больше нашей, и если наша половина закончится, мы можем лечь спать и рассказывать истории». Итак, щедрая половина ушла бедному соседу, и немного позже вечером, пока буря все еще бушевала и мы собирались накрыть наш огонь, чтобы сохранить его, раздался стук, и появился фермер, который обычно снабжал нас, говоря с тревогой: «Я отправился в Бостон с возом дров, но так заметает, что я хочу вернуться домой. Не хотели бы вы, чтобы я выгрузил дрова здесь; это было бы удобно для меня, и вам не нужно спешить с оплатой». «Да», — сказал отец; и когда человек ушел, он повернулся к маме с видом, который произвел на нас, детей, большое впечатление его даром провидца: «Разве я не говорил тебе, что дрова придут, если погода не смягчится?» Девизом мамы было «Надейся и будь занята», а одно из ее изречений: «Пускай хлеб свой по водам, и спустя много дней он вернется с маслом».

ГЛАВА IV.

СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ ПЕРИОД.

ПЕСНЯ ИЗ МЫЛЬНОЙ ПЕНЫ.

Королева своего таза, я весело пою, Пока белая пена поднимается высоко, И усердно стираю, полощу и выжимаю, И развешиваю одежду сушиться; Затем на свободном свежем воздухе они качаются, Под солнечным небом.

Я хочу, чтобы мы могли смыть с наших сердец и наших душ Пятна недели прочь, И позволить воде и воздуху своей магией сделать Нас такими же чистыми, как они; Тогда на земле действительно был бы Славный день стирки!

Вдоль пути полезной жизни Всегда будет цвести сердечная радость; Занятому уму некогда думать О печали, заботе или мраке; И тревожные мысли могут быть сметены, Пока мы усердно орудуем метлой.

Я рада, что мне дана задача Трудиться день за днем; Ибо она приносит мне здоровье, силу и надежду, И я радостно учусь говорить: — «Голова, ты можешь думать; сердце, ты можешь чувствовать; Но рука, ты будешь работать всегда!»

Период свободного, счастливого детства был неизбежно коротким, и примерно в возрасте пятнадцати лет Луиза Олкотт начала чувствовать давление мыслей и обязанностей, которые сделали жизнь более серьезным делом. Несмотря на переполняющее веселье, которое проявляется в ее книгах, ее натура была очень серьезной, и она не могла легко отбросить заботу. В ее характере существовало так много различных склонностей, что она, должно быть, боролась со многими сомнениями и вопросами, прежде чем нашла истинный путь. Но она всегда держала путеводную звезду правды строго в поле зрения и никогда не терпела неудачу в верности тому долгу, который казался ей самым близким и самым обязательным. Если она ошибалась в суждении, она не ошибалась в добросовестной верности.

Правила ее матери для ее руководства были:—

Управляй собой. Люби ближнего своего. Выполняй долг, который лежит ближе всего к тебе.

Она никогда не упускала из виду эти инструкции.

Я представлю этот период ее собственными словами, как они были написаны позже для использования другом.

Мой романтический период начался в пятнадцать лет, когда я принялась писать стихи, вести дневник сердца и бродить при лунном свете вместо того, чтобы спокойно спать. Примерно в то время, просматривая библиотеку мистера Эмерсона, я нашла «Переписку с ребенком» Гёте и сразу же загорелась желанием стать Беттиной, сделав друга моего отца своим Гёте. Поэтому я писала письма ему, но никогда не отправляла их; сидела на высокой вишне в полночь, распевая луне, пока совы не пугали меня в постель; оставляла полевые цветы на пороге своего «Мастера» и пела песню Миньоны под его окном на очень плохом немецком.

Только много лет спустя я рассказала своему Гёте об этом раннем романе и той роли, которую он играл в нем. Он был очень позабавлен и просил показать письма, любезно говоря, что чувствует себя польщенным тем, что ему так поклонялись. Письма давно сожжены, но Эмерсон оставался моим «Мастером», пока жил, делая для меня — как и для многих других — больше, чем он знал, простой красотой своей жизни, правдой и мудростью своих книг, примером великого, доброго человека, неискушенного и неиспорченного миром, который он сделал лучше, пока был в нем, и оставил более богатым и благородным, когда ушел.

Испытания жизни начались примерно в это время, и счастливое детство закончилось. Один из самых памятных дней моей жизни — это определенный мрачный ноябрьский день, когда мы проводили семейный совет о путях и средствах. Летом мы жили почти как птицы, на наших фруктах, хлебе и молоке; солнце было нашим огнем, небо — нашей крышей, и изобилие Природы заставляло нас забыть, что такая вещь, как бедность, существует.

В 1850 году она озаглавила свой дневник «Сентиментальный период». Ей тогда было семнадцать лет, но ее дневник не дает ни намека на сентиментальные представления, которые часто наполняют головы молодых девушек в этот период. Опыт Джо с ее очаровательным молодым соседом в «Маленьких женщинах» совсем не представляет ее собственный.

Один кусочек романтики был навеян «Перепиской с ребенком» Гёте. Читателям сегодняшнего дня может быть трудно понять очарование, которое эта книга оказывала на молодые умы последнего поколения, однако несомненно, что она побудила не одну молодую девушку сформировать идеальную привязанность к мужчине, гораздо старше ее самой, но полному благородства и интеллектуального величия. Теодор Паркер сказал о письмах, адресованных ему молодой девушкой из Нью-Гэмпшира: «Они так же хороши, как у Беттины, без лжи». Это смешение идеализма и поклонения героям было сильно характерно для того трансцендентального периода, когда женщины, имея мало солидного образования и еще меньше промышленной занятости, были полны благородных стремлений и тоски по более полной и свободной жизни, которая должна была найти выражение каким-то образом.

Молодая женщина сегодняшнего дня, носящая непромокаемый плащ и резиновые сапоги, катающаяся на коньках, ездящая на велосипеде, изучающая химию в лаборатории, выставляющая свои картины на открытых конкурсах, принимающая профессию без оппозиции и живущая одиноко без страха упрека, имеет меньше времени для фантазий и больше уважения к фактам.

Мисс Олкотт была в безопасности, выбирая своего кумира. Поклонение Эмерсону могло только облагородить и возвысить ее мысли, а ее близкое знакомство с его прекрасным домом смягчило ее идолопоклонство в чистую почтительную дружбу, которая никогда не подводила ее. Она держала свое поклонение при себе и никогда не посылала ему письма, в которых изливала тоску и восторги, наполнявшие ее девичье сердце.

Ее дневник, который был пересмотрен ею самой в более поздние годы, рассказывает историю этого периода довольно полно. Детали могут показаться пустяковыми, но они помогают проиллюстрировать этот важный формирующий период ее жизни.

Дневник.

СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ ПЕРИОД.

Бостон, май 1850 года. — Так много времени прошло с тех пор, как я вела дневник, что я едва знаю, с чего начать. С тех пор как приехала в город, я, кажется, не очень-то много думала, ибо суета, грязь и перемены отгоняют все прекрасные образы и спокойные чувства. Среди моих холмов и лесов у меня было прекрасное свободное время в одиночестве, и хотя мои мысли были глупыми, смею сказать, они помогали мне оставаться счастливой и хорошей. Я вижу теперь, что Природа сделала для меня, и мои «романтические вкусы», как люди называли ту любовь к уединению и жизни на открытом воздухе, многому научили меня.

Это лето, как и прошлое, мы проведем в большом доме (дяди Мэя, Аткинсон-стрит), со многими удобствами вокруг нас, которыми мы будем наслаждаться, и осенью я надеюсь, что мне будет что показать, что время не было потрачено впустую. Семнадцать лет я прожила, и все же так мало я знаю, и так много остается сделать, прежде чем я начну быть тем, кем желаю, — по-настоящему хорошей и полезной женщиной.

Просматривая наши дневники, отец говорит: «У Анны — о других людях, у Луизы — о себе». Это правда, ибо я не говорю о себе; но должна всегда думать о своевольной, капризной девушке, которой пытаюсь управлять, и в своем дневнике я пишу о ней, чтобы видеть, как она справляется. Анна такая хорошая, что ей не нужно заботиться о себе, и она может наслаждаться другими людьми. Если я смотрю в зеркало, я стараюсь подавить тщеславие по поводу своих длинных волос, своей хорошо сформированной головы и своего хорошего носа. На улице я стараюсь не завидовать красивым вещам. Мой быстрый язык всегда втягивает меня в неприятности, а моя капризность затрудняет быть веселой, когда я думаю о том, как мы бедны, как много забот — жить, и как много вещей, которые я жажду сделать, я никогда не смогу.

Так что каждый день — это битва, и я так устала, что не хочу жить; только трусливо умирать, пока ты ничего не сделал.

Я не могу говорить ни с кем, кроме мамы, о своих бедах, а у нее сейчас так много всего, что нужно вынести, что я стараюсь не добавлять больше. Я знаю, что Бог всегда готов услышать, но небеса так далеко в городе, и я такая тяжелая, что не могу взлететь, чтобы найти Его.

ВЕРА.

Написано в дневнике.

О, когда сердце полно страхов И путь кажется тусклым к небесам, Когда печаль и забота лет Изгнали мир из сердца, — Тогда, сквозь туман падающих слез, Взгляни вверх и будь прощена.

Прощена за недостаток веры, Что сделала все темным для тебя, Позволь совести над твоей своенравной душой Иметь полное господство: Надейся, борись, и ты одержишь Благородную победу.

Хотя ты устала и покинута, Не позволяй миру твоего сердца уйти; Хотя богатства этого мира ушли, И твоя доля — забота и горе, Не падай духом, но путешествуй ежечасно: Истинное богатство не внизу.

Сквозь всю тьму все еще смотри вверх: Пусть добродетель будет твоим проводником; Сделай глоток из чаши печали, Но доверчиво пребывай; Не позволяй искушению победить тебя, И Отец обеспечит.

[У нас в семье этим летом была оспа, подхваченная от бедных иммигрантов, которых мама приняла в наш сад и однажды накормила. Мы, девочки, перенесли ее легко, но отец и мама были очень больны, и у нас было любопытное время изгнания, опасности и беды. Никаких врачей, и все выздоровели. — Л. М. О.]

Июль 1850 года. — Анна уехала в Л. после вариолоида. Она должна помогать миссис — с ее ребенком. Мне пришлось взять школу А. из двадцати человек на Кантон-стрит. Мне нравится это больше, чем я думала, хотя иногда очень трудно быть терпеливой с детьми. Они кажутся счастливыми и быстро учатся; так что я обнадежена, хотя поначалу было очень трудно, и я так скучала по Анне, что плакала над своим обедом и была очень подавлена. Думаю, это то обучение, которое мне нужно; ибо как школьная учительница я должна вести себя и тщательно следить за своим языком и характером, и подавать пример приятных манер.

Я нашла одну из маминых записок в своем дневнике, так похожую на те, что она писала мне, когда у нее было больше времени. Это всегда обнадеживает меня; и я хочу, чтобы кто-нибудь писал так же полезно ей, ибо она нуждается в поддержке со всеми заботами, которые у нее есть. Я часто думаю, какая тяжелая жизнь была у нее с тех пор, как она вышла замуж, — такая полная скитаний и всяких забот! такая отличная от ее ранних легких дней, самой младшей и самой избалованной в своей семье. Я думаю, она очень храбрая, хорошая женщина; и моя мечта — иметь прекрасный, тихий дом для нее, без долгов или проблем, которые обременяли бы ее. Но я боюсь, что она будет на небесах, прежде чем я смогу это сделать. Анна тоже, она слабая и тоскует по дому, и я ужасно скучаю по ней; ибо она моя совесть, всегда верная, справедливая и добрая. У нее должно быть хорошее время в милом маленьком доме, когда-нибудь, как мы часто планируем. Но ждать так тяжело!

Август 1850 г. — Школа — это тяжелый труд, и мне хочется сбежать оттуда. Но мои дети делают успехи, поэтому я каждый день отправляюсь в путь и стараюсь изо всех сил.

У меня остается очень мало времени, чтобы писать или размышлять, ведь мои рабочие будни начались, а когда уроки заканчиваются, Анна требует моего внимания, так что покоя нет. Думаю, немного уединения каждый день пошло бы мне на пользу. В тишине я вижу свои недостатки и пытаюсь их исправить, но, боже мой, у меня ничего не получается.

Раньше я представляла свой разум как комнату в беспорядке, которую мне нужно привести в порядок; я выметала бесполезные мысли, смахивала пыль с глупых фантазий, обставляла ее благими намерениями и начинала все сначала. Но паутина появляется снова. Я плохая хозяйка и никак не могу привести свою комнату в надлежащий вид. Однажды, когда мне было четырнадцать, я написала об этом стихотворение и назвала его «Мое маленькое королевство». Управлять им по-прежнему трудно, и, думаю, так будет всегда.

Читаю мисс Бремер и Готорна. «Алая буква» — моя любимая книга. Маме больше нравится мисс Б., она кажется ей более благонравной. Мне же по душе «мрачные» вещи, если они правдивы и сильны.

Анна хочет стать актрисой, и я тоже. Мы могли бы заработать кучу денег, к тому же это такая веселая жизнь. Мама говорит, что мы слишком молоды и должны подождать. А. часто играет просто великолепно. Я люблю трагедии и, если смогу, стану второй Сиддонс. Мы устраиваем замечательные представления, мастерим арфы, замки, доспехи, костюмы, водопады и гром, и нам очень весело.

Именно в этот период жизни ее охватила неистовая страсть к сцене, и большую часть свободного времени она посвящала написанию и постановке пьес. Ее старшая сестра Анна разделяла этот интерес и помогала ей воплощать все замыслы. Очень талантливая семья, с которой они были близки, присоединилась к ним, и мать всегда позволяла им устраивать любые домашние спектакли, какие они только пожелают.

Некоторые из этих ранних пьес сохранились в рукописях в том виде, в каком она их написала. Они написаны напыщенным, мелодраматическим стилем, полны возвышенных чувств верности, чести и преданности, с самыми невероятными происшествиями и бурными сюжетными поворотами, без малейшего намека на обыденную жизнь или хоть капли юмора. В них всегда присутствует идея самопожертвования, но они совершенно девичьи. Именно так мечтают и чувствуют девушки, пока еще совсем не знают жизни. Их сердца полны смутных, беспокойных стремлений, и они ищут выход для подавленной энергии своей натуры вдали от прозаических реалий настоящего. Пока Луиза сидела, прошивая утомительные швы своей ежедневной работы, каким же облегчением было дать волю воображению среди самых диких и захватывающих сцен. Конечно, среди ее пьес была «Невеста бандита». «Пленница Кастилии, или Клятва мавританской девы» сохранилась полностью и является хорошим образцом этих девичьих попыток. Она полна неожиданностей и тайн, а развязка неестественна, насколько это вообще можно вообразить. Диалоги часто яркие и энергичные, чувства всегда возвышенные, и мы не сомневаемся, что юной аудитории это казалось очень грандиозным. Пьеса взята из прочитанного ею, без малейшего отражения ее собственной жизни. Это не та пьеса, описанная со столь нелепым финалом в «Маленьких женщинах», хотя героиня носит то же любимое имя — Зара. Однако ее собственное раннее увлечение было полностью у нее в мыслях, когда она писала ту сцену, что соответствует действительности.

Друг и родственник семьи, живший в Роксбери, доктор Уиндшип, был очень заинтересован в развитии драматического таланта Луизы. Девушки всегда с удовольствием гостили в его доме. Он пытался помочь юному драматургу добиться успеха у публики и писал ее матери:

Я предложил мистеру Бэрри из Бостонского театра пьесу Луизы «Примадонны». Он очень доволен ею в том виде, в каком она есть, и поставит ее в этом сезоне на хорошем уровне. Он считает, что ее ждет большой успех.

Миссис Бэрри и миссис Вуд согласились исполнить главные роли. Но из-за некоторых трудностей в организации «Соперничающие примадонны» так и не были поставлены. Однако была получена одна большая радость: мистер Бэрри дал ей бесплатный пропуск в театр, который стал источником постоянного вдохновения и восторга.

Конечно, Луиза сама стремилась на сцену. Она действительно обладала необычайным драматическим даром и могла в любой момент быстро перевоплотиться в Гамлета и разыграть сцену с трагическим эффектом. Но заботливая мать знала лучше, чем сама девушка, о трудностях и опасностях этой профессии, и отговорила ее. Она также знала, насколько мало такая юношеская легкость выражения указывает на силу, которая сделает из нее великую актрису. Луиза воспроизвела свой драматический опыт в книге «Работа», которая дает верную по духу и во многих деталях картину этого этапа ее жизни. Здесь она указывает на осознание ограниченности своего таланта. «Гала-представление Кристи» было ролью, которая пришлась ей по душе.

Фарс под названием «Развлекательная поездка Нэта Батчелора, или Испытания добродушного человека» был поставлен в «Говард Атенеум». Газеты того времени писали о нем: «Это достойная первая попытка в драматическом сочинительстве, которая получила частые аплодисменты». Другой критик говорит: «Он имел полный успех». Однако это представление состоялось в 1860 году — в более поздний период, чем тот, о котором я сейчас рассказываю.

Случай, произошедший на этом представлении, вероятно, подсказал сцены, которые повторяются в «Работе» и других рассказах мисс Олкотт.

Настоящий фурор произвела маленькая девочка, мисс Джонс, которой нужно было произнести всего несколько строк, но она сделала это так хорошо, что при уходе со сцены удостоилась редкого комплимента — восторженного вызова на бис от публики, несмотря на то, что «некоторые необходимые вопросы пьесы должны были быть рассмотрены». На тот момент она, безусловно, была сенсацией спектакля.

В лице доктора Уиндшипа мисс Олкотт нашла доброго и рассудительного помощника в своих драматических начинаниях, с которым она вела переписку под именами Бомонт и Флетчер.

В 1851 году у Луизы был опыт, который она воспроизвела в своем рассказе под названием «Как я пошла в услужение». Работа ее матери среди бедняков Бостона привела к тому, что к ней обращались за трудоустройством, и одно время она содержала настоящее бюро по трудоустройству. К ней пришел джентльмен в поисках компаньонки для своего пожилого отца и сестры, которая должна была выполнять только легкую работу и к которой следовало относиться с величайшим уважением и добротой. Поскольку миссис Олкотт не могла сразу вспомнить никого, кто подошел бы на это место, импульсивная Луиза предложила: «Почему бы мне не пойти, мама?». Она пошла и пережила два месяца разочарования и болезненного опыта, который никогда не забывала. Она написала рассказ, который был опубликован позже под названием «Как я пошла в услужение».

Этот рассказ содержит важный урок для тех, кто сурово осуждает молодых девушек, предпочитающих более независимую жизнь на фабрике или в магазине тому, что считается безопасностью и комфортом службы в семьях. Если с девушкой вроде Луизы Олкотт, принадлежащей к известной, глубоко уважаемой семье и самой вызывающей уважение своими способностями и характером, могли обращаться с таким пренебрежением в семье, в которую никто не побоялся бы ее устроить, то сколько же приходится терпеть бедной девушке без поддержки!

Дневник.

1851 г. — Мы ходили на собрание и слышали блестящие выступления Филлипса, Чэннинга и других. Люди были очень взволнованы, приветствовали «Шедрака и свободу», освистывали «Уэбстера и рабство» и подняли большой шум. Я чувствовала, что готова на все — сражаться или работать, кричать или плакать, — и строила планы по освобождению Симмса. Мне будет ужасно стыдно за свою страну, если это случится и раба заберут обратно.

[Так и случилось. — Л. М. О.]

1852 г. — Хай-стрит, Бостон. После лета, когда была оспа, мы переехали в дом на Хай-стрит. Мама открыла бюро по трудоустройству, которое выросло из ее работы городским миссионером и желания находить места для хороших девушек. Это была не подходящая для нее работа, но она приносила доход; и она всегда делала то, что считала своим долгом или благотворительностью, позволяя страдать гордости, вкусу и комфорту ради любви.

Анна и я преподавали; Лиззи была нашей маленькой хозяйкой — нашим ангелом на кухне в подвале; Мэй ходила в школу; отец писал и беседовал, когда мог найти классы или собеседников. В нашем бедном маленьком доме было много любви и счастья, и он был приютом для потерянных девушек, обиженных жен, детей без друзей, слабых или порочных людей. У отца и матери не было денег, чтобы дать им, но они давали им время, сочувствие, помощь; и если бы благословения могли сделать их богатыми, они были бы миллионерами. Это и есть практическое христианство.

Мой первый рассказ был напечатан, и за него заплатили 5 долларов. Он был написан в Конкорде, когда мне было шестнадцать. Полная ерунда! Прочитала его вслух сестрам, и когда они похвалили его, не зная автора, я гордо объявила ее имя.

Приняла решение читать меньше романов, и только самые лучшие. Список книг, которые мне нравятся:

«Французская революция» и «Разное» Карлейля. «Герои и героическое в истории». Стихи, пьесы и романы Гёте. «Сравнительные жизнеописания» Плутарха. Мадам Гюйон. «Потерянный рай» и «Комус». Пьесы Шиллера. Мадам де Сталь. Беттина. «Людовик XIV». «Джейн Эйр». «Ипатия». «Филотея». «Хижина дяди Тома». Стихи Эмерсона.

В «Маленьких женщинах» (стр. 174) она рассказала историю, которая обычно считалась ее первым успехом в литературе; но она перенесла этот случай со своей сестры на свою героиню, Джо. Именно тихая Анна тайно написала рассказ и спрятала его внутри газеты. Она прочитала его матери и сестрам, как описано в книге, и была очень довольна их одобрением и изумлением.

1853 г. — В январе я открыла маленькую школу — Э. У., У. А., две Л., две Х. — около дюжины детей в нашей гостиной. В мае, когда школа закрылась, я пошла к Л. в качестве второй горничной. Мне нужны были перемены, я могла стирать и была рада заработать свои 2 доллара в неделю. Домой вернулась в октябре с 34 долларами заработка. После двух дней отдыха снова начала преподавать в школе с десятью детьми. Анна уехала преподавать в Сиракузы; отец — на Запад попытать счастья, такой бедный, такой полный надежд, такой безмятежный. Бог с ним! У матери было несколько постояльцев, а Мэй хорошо училась в школе. Бетти по-прежнему была домашним птенчиком и имела небольшой роман с К.

Приятные письма от отца и Анны. Тяжелый год. Лето неприятное и одинокое; зима утомительная со школой и людьми, которые мне не нравились. Я скучаю по Анне, моей единственной близкой подруге и утешительнице.

1854 г. — Пинкни-стрит. Я месяцами пренебрегала своим дневником, поэтому должна его дополнить. Школа для меня месяц за месяцем. Мама занята постояльцами и шитьем. Отец делает все, что может философ в мире, любящем деньги. Анна в С.

Я много зарабатывала шитьем по вечерам, когда моя дневная работа была закончена.

В феврале отец вернулся домой. Оплатил свою дорогу, но не более того. Драматическая сцена, когда он приехал ночью. Нас разбудил звонок. Мама вылетела вниз с криком: «Мой муж!». Мы бросились следом, и пять белых фигур обнимали полузамерзшего странника, который вошел голодным, усталым, холодным и разочарованным, но храбро улыбался и был так же безмятежен, как всегда. Мы кормили, грели и опекали его, мечтая спросить, заработал ли он денег; но никто не решался, пока маленькая Мэй не сказала, после того как он рассказал все приятные вещи: «Ну, а люди заплатили тебе?». Тогда, с странным выражением лица, он открыл свой бумажник и показал один доллар, сказав с улыбкой, от которой наши глаза наполнились слезами: «Только это! Мое пальто украли, и мне пришлось купить шаль. Многие обещания не были выполнены, а путешествия стоят дорого; но я проложил путь, и в следующем году будет лучше».

Я никогда не забуду, как прекрасно мама ответила ему, хотя дорогая, полная надежд душа многого ждала от его успеха; но с сияющим лицом она поцеловала его, сказав: «Я называю это очень хорошо. Раз ты благополучно дома, дорогой, мы больше ничего не просим».

Анна и я подавили слезы и получили небольшой урок настоящей любви, который никогда не забывали, как и тот взгляд, которым обменялись уставший мужчина и нежная женщина. Это было наполовину трагично и комично, потому что отец был очень грязным и сонным, а мама в большом ночном чепце и смешной старой куртке.

[Примерно в это время я начала видеть сильные контрасты, веселье и глупости в повседневной жизни. — Л. М. О.]

Анна вернулась домой в марте. Мы держали школу все лето. Я подготовила «Цветочные сказки» к печати.

Луиза также недолго пробовала работать в услужении у родственницы в деревне, но преподавание, шитье и писательство были ее основными занятиями во время этого проживания в Бостоне.

Эти семь лет, с шестнадцати до двадцати трех лет Луизы, можно назвать ученичеством в жизни. Она пробовала разные пути и училась познавать себя и окружающий мир, хотя еще не была уверена в успехе на том поприще, которое в конечном итоге открылось перед ней и так успешно привело ее к осуществлению жизненной цели. Она пробовала преподавать, не испытывая удовлетворения ни сама, ни, возможно, другие. Тот вид образования, который она получила сама, прекрасно подходил ей, чтобы понимать детей и влиять на них, но не для того, чтобы вести рутину школы. Шитье было ее ресурсом, когда ничего другого не предлагалось, но почти жалко думать о ней, ограниченной такой работой, когда в ее уме дремали великие силы. Тем не менее, Маргарет Фуллер говорила, что год вынужденной тишины в деревне, посвященный в основном шитью, был очень полезен для нее, поскольку она пересматривала и изучала сокровища, накопленные в ее памяти; и, несомненно, Луиза Олкотт обдумывала не один рассказ, который впоследствии восхитил мир, пока ее пальцы проворно работали иглой. И все же это было великое избавление, когда она впервые обнаружила, что продукты ее мозга могут принести необходимые деньги для поддержки семьи.

Л. в Бостоне — А. в Сиракузы.

Четверг, 27-е.

Дорожайшая Нэн, — я была так рада получить от тебя весточку и узнать, что все здоровы.

Я тружусь, как обычно, пытаясь заработать достаточно денег, чтобы купить маме красивую теплую шаль. У меня есть одиннадцать долларов, все мои собственные заработки, — пять за рассказ и четыре за стопку шитья, которую я сделала для дам из общества доктора Грея, чтобы подарить ему в качестве подарка.

...Я купила малиновую ленту для шляпки Мэй и взяла свою соломку, аккуратно поправив ее кое-какими мелочами, что у меня были. Ее старая шляпка преследовала меня всю зиму, и я хочу, чтобы она выглядела опрятно. Она такая грациозная и хорошенькая и так любит красоту, что ей тяжело быть бедной и носить чужие уродливые вещи. Ты и я научились не обращать особого внимания; но когда я думаю о ней, мне хочется броситься и купить самую лучшую шляпку, которую можно приобрести на ограниченную сумму в десять долларов. Она так мило пишет в одном из своих писем: «Иногда тяжело видеть, что у других людей так много хороших вещей, а у меня так мало; но я стараюсь не завидовать, а быть довольной своей бедной одеждой и веселой по этому поводу». Надеюсь, милой крошке понравится шляпка и оборки, которые я сделала, и банты, которые я переделала из ярких лент, выброшенных Л. У. Я получаю половину своих редкостей из ее мешка с лоскутами, и она не узнает свои собственные лоскуты, когда они переделаны. Надеюсь, я доживу до того, чтобы увидеть дорогого ребенка в шелках и кружевах, с кучей картин и «сливками», Европой и всем, о чем она мечтает.

Для нашей доброй маленькой Бетти, которая донашивает все старые платья, что мы оставили, я скоро смогу купить новое и отправить его с моим благословением веселой святой. Она пишет мне самые забавные записки и пытается согреть стариков и сделать одинокий дом в сугробах уютным и светлым.

Отцу я пришлю новые галстуки и немного бумаги; тогда он будет счастлив и сможет продолжать вести любимые дневники, даже если небеса рухнут.

Не смейся над моими планами; я выполню их, даже если пойду в услужение, чтобы сделать это. Видя, как вокруг летает столько денег, я жажду честно получить немного и сделать мою дорогую семью более обеспеченной. Я чувствую себя слабоумной, когда думаю обо всем, в чем они нуждаются, и о том немногом, что я могу сделать.

Теперь о тебе: сохрани деньги, которые ты заработала столькими слезами и жертвами, и оденься; потому что меня злит, что моя добрая маленькая девочка ходит в поношенных вещах, и на нее смотрят свысока люди, которые не достойны коснуться ее заплатанных туфель или подола ее рваных старых платьев. Приведи себя в порядок, а если что-то останется, пришли маме; потому что дома всегда нужно много вещей, хотя они нам не скажут. Я только хочу, чтобы и я могла заработать столько же любым количеством слез и тоски по дому. Но моя лепта не будет лишней; и если слезы могут добавить ей ценности, я пролила свою кварту — во-первых, из-за того, что книга не вышла; ведь это был печальный удар, и я так долго ждала, что было ужасно, когда мой воздушный замок рухнул у меня на глазах. Гордость заставила меня смеяться на публике; но я рыдала наедине, и никто не знал об этом. Домашние думают, что я скорее наслаждалась этим, потому что я написала веселое письмо. Но мой визит был испорчен; и теперь я копаю землю ради дорогой жизни, чтобы не приехать совсем напрасно. Я не хотела стонать об этом; но моя девочка и я должны рассказать кому-то о наших испытаниях, и так становится легче доверять друг другу. Я никогда не давала маме знать, как ты была несчастна в С., пока дядя не написал.

Мои дела на этой неделе не очень. Я отправила небольшой рассказ в «Газетт», и Клэпп спросил Х. У., хватит ли пяти долларов. Кузен Х. сказал «да» и дал их мне, с добрыми словами и хорошим пакетом бумаги, сказав в своей забавной манере: «Теперь, Лу, дверь открыта, иди и побеждай». Так что я постараюсь это сделать. Затем кузина Л. У. сказала, что мистер Б. получил мою пьесу и сказал ей, что если миссис Б. она понравится так же сильно, то она должна быть умной, и если она не будет стоить слишком дорого, он поставит ее со временем. Пока ничего не говори об этом. Доктор У. говорит мне, что мистер Ф. очень болен; так что фарс пока нельзя ставить. Но доктор настаивает на его выходе, и мы шутим по этому поводу. Х. У. часто берет меня в театр, когда Л. заканчивает со мной. Я часто читаю ей весь день, так как она нездорова, и таким образом я отдаю свой долг им.

Я пишу еще один рассказ для Клэппа. Мне нужно больше пятерок, и я намерена их получить.

Дядя написал, что ты любимая ученица доктора У. и все тебя очень любят. Но если ты нездорова, не оставайся. Приезжай домой и будь обласкана своей старой

Лу.

ГЛАВА V.

АВТОРСТВО.

НАШ АНГЕЛ В ДОМЕ.

Сидя терпеливо в тени, пока не придет благословенный свет, безмятежное и святое присутствие освящает наш беспокойный дом. Земные радости, надежды и печали разбиваются, как рябь на берегу глубокой и торжественной реки, где теперь стоят ее готовые ноги.

О моя сестра, уходящая от меня из человеческих забот и раздоров, оставь мне в дар те добродетели, которые украсили твою жизнь. Дорогая, завещай мне то великое терпение, которое имеет силу поддерживать веселый, не жалующийся дух в его темнице боли.

Дай мне — ибо я остро нуждаюсь в этом — того мужества, мудрого и сладкого, которое сделало путь долга зеленым под твоими готовыми ногами. Дай мне ту бескорыстную натуру, которая с божественным милосердием может простить зло ради любви, — кроткое сердце, прости мне мое!

Так наше расставание ежедневно теряет часть своей горькой боли, и, изучая этот трудный урок, моя великая потеря становится моим приобретением; ибо прикосновение горя сделает мою дикую натуру более безмятежной, даст жизни новые стремления, новое доверие к невидимому.

Отныне в безопасности через реку я буду видеть вечно любимый домашний дух, ожидающий меня на берегу; надежда и вера, рожденные моей печалью, станут ангелами-хранителями; и сестра, ушедшая передо мной, их руками приведет меня домой.

Когда мисс Олкотт было всего двадцать два года, она начала свою карьеру писательницы, спустив на воду маленькую цветочную лодочку, которая весело плыла по течению. Она всегда писала стихи, пьесы и рассказы для своего удовольствия и удовольствия своих друзей, а теперь она собрала несколько сказок, которые написала для дочери мистера Эмерсона, и опубликовала их под названием «Цветочные сказки». Она получила небольшую сумму в тридцать два доллара за книгу; но это доставило ей огромное удовлетворение от того, что она заработала их работой, которую любила и которую могла делать хорошо. Она начала получать заказы на рассказы от газет; но пока шитье и преподавание приносили больше, чем писательство. Пока она шила, ее мозг был занят планами стихов, пьес и рассказов, которые она использовала в более поздний период.

Следующее письмо к матери показывает, как тесно она связывала ее с этим ранним успехом:

Пинкни-стрит, 20, Бостон, 25 декабря 1854 г. (С «Цветочными сказками»)

Дорогая мама, — в твой рождественский чулок я положила своего «первенца», зная, что ты примешь его со всеми его недостатками (ибо бабушки всегда добры) и посмотришь на него лишь как на залог того, что я еще могу сделать; ибо, имея столько поддержки, я надеюсь со временем перейти от фей и сказок к людям и реальностям.

Вся красота или поэзия, которую можно найти в моей маленькой книге, обязана твоему интересу и поощрению всех моих усилий от начала до конца; и если я когда-нибудь сделаю что-то, чем можно гордиться, моим величайшим счастьем будет то, что я смогу поблагодарить тебя за это, как я могу поблагодарить за все хорошее, что есть во мне; и я буду довольна писать, если это доставляет тебе удовольствие.

Джо суетится; Моя лампа гаснет.

Дорогой маме, с наилучшими пожеланиями счастливого Нового года и веселого Рождества.

Я всегда твоя любящая дочь

Луи

Это письмо показывает, что она уже начала понимать, что должна изучать не только фей и фантазии, но и людей и реальности; и теперь она начала наблюдать за жизнью не в книгах, а так, как она шла вокруг нее. В сильном волнении антирабовладельческой борьбы того периода она вполне могла узнать, насколько полна драматических ситуаций и элементов как трагедии, так и комедии реальная человеческая жизнь. Она говорит: «Примерно в это время я начала видеть сильные контрасты, веселье и шалости в повседневной жизни». Она также обдумывала свое чтение и пыталась сделать его более основательным и полезным; и она не «тратила даже чернила на стихи и фантазии», а планировала рассказы, чтобы все могло помочь ее великой цели — заработать на содержание своей семьи.

В июне 1855 года мисс Олкотт отправилась в Уолпол, штат Нью-Гэмпшир, где несколько месяцев вела свободную жизнь среди холмов. Это должно было стать большим освежением для нее после зимней работы в городе. В июле семья последовала за ней туда и заняла небольшой дом. Деревенская жизнь и радость вскоре начали находить выражение, и она написала небольшой рассказ под названием «Король Золотарник», который, по ее словам, «должен быть свежим и правдивым», так как был написан в то прекрасное время и в том месте. Но эта приятная деревенская жизнь была лишь на короткий срок; и в холодном ноябре она отправилась в город с храбрым сердцем и скудным снаряжением, чтобы снова попытать счастья. Продолжая шить как средство к существованию, она начала пробовать большое разнообразие литературных начинаний. Она писала рецензии на книги для газет, и однажды получила пять долларов за рассказ, помимо двенадцати долларов за шитье. В следующем году издатели начали понимать ценность ее работы и требовать больше рассказов. Даже ее стихи были приняты. Маленькая Нелл была тогда любимой героиней Диккенса, и стихотворение Луизы на эту тему было опубликовано в «Курьере». Хотя поначалу она наслаждалась прекрасными пейзажами Уолпола, она обнаружила, что скучный маленький городок не предлагает ей возможностей для работы, в которых она нуждалась; и, оставив семью там, она спустилась в Бостон, чтобы попытать счастья, и отправилась в известный пансион миссис Дэвид Рид на Чонси-стрит. Счастливый дом, который у нее был здесь зимой, представлен как дом миссис Кирк в «Маленьких женщинах», а чердак Джо — это мансарда, в которой она жила и писала. У нее была богатая зима, она слушала многие из лучших лекций и наслаждалась своим бесплатным пропуском в театр. Одной из ее величайших опор, однако, была дружба Теодора Паркера, который принимал большое участие в ее борьбе и мудро укреплял и поощрял ее. Она любила ходить на его воскресные вечерние приемы и сидеть тихо, наблюдая за разнообразной компанией, которая собиралась там; и слова или пожатия руки хозяина было достаточно, чтобы подбодрить ее на всю неделю. Она с благодарностью записала это влияние в своем очерке о мистере Пауэре в «Работе»; но она не придала этому описанию яркой индивидуальности своего героя, которую мы ожидали бы от нее. Она тогда, возможно, слишком смотрела на него снизу вверх, чтобы заметить богатые элементы остроумия и юмора в его натуре, и нарисовала его совершенно серьезно, бесцветной кистью.

Дневник.

Двадцать два года.

Пинкни-стрит, Бостон, 1 января 1855 г. — Главное событие зимы — появление моей книги «Цветочные сказки». Тираж шестнадцатьсот экземпляров. Она продается очень хорошо, и людям, кажется, нравится. Я чувствую себя очень гордой, что маленькие сказки, которые я написала для Эллен Э., когда мне было шестнадцать, теперь приносят деньги и славу.

Я вставлю некоторые отзывы как «разное». Матери всегда глупы по отношению к своим первенцам.

Мисс Уэлти Стивенс заплатила за книгу, и я получила 32 доллара.

[Приятный контраст с доходами только за шесть месяцев в 1886 году, составившими 8000 долларов от продажи книг, и ни одной новой; но я гордилась 32 долларами больше, чем 8000. — Л. М. О., 1886.]

Апрель 1855 г. — Я на чердаке, вокруг меня бумаги и куча яблок, которые я ем, пока пишу дневник, планирую рассказы и наслаждаюсь стуком дождя по крыше, в мире и покое.

[Джо на чердаке. — Л. М. О.]

Будучи позади, как обычно, я сделаю заметку об основных событиях на сегодняшний день, ибо я больше не трачу чернила на стихи и страницы ерунды. Я начала жить, и у меня нет времени на сентиментальные размышления.

В октябре я начала свою школу; отец беседовал, мама присматривала за своими постояльцами и пыталась помочь всем. Анна была в Сиракузах, обучая детей миссис С.

Моя книга вышла; и люди начали думать, что взбалмошная Луиза все-таки чего-то добьется, раз она может так хорошо справляться в качестве горничной, учительницы, швеи и рассказчицы. Возможно, она сможет.

В феврале я написала рассказ, за который К. заплатил 5 долларов и попросил еще.

В марте я написала фарс для У. Уоррена, и доктор У. предложил его ему; но У. У. был слишком занят.

Также начала еще одну сказку, но нашла мало времени работать над ней, со школой, шитьем и работой по дому. Мои зимние заработки —

School, one quarter
$50

Sewing
$50

Stories
$20

если мне когда-нибудь заплатят.

Занятая и приятная зима, потому что, хотя временами было тяжело, я, кажется, немного продвигаюсь; и это меня обнадеживает.

Слушала лекции Лоуэлла и Хеджа, играла в пьесах и, благодаря нашим деньгам от тряпок и доброй кузине Х., была в театре несколько раз — всегда моя великая радость.

Летние планы еще не определены. Отец хочет поехать в Англию: не мудрая идея, я думаю. Мы, вероятно, останемся здесь, а А. и я поедем в деревню гувернантками. Это странный способ жить, но драматичный, и мне это скорее нравится; ибо мы никогда не знаем, что будет дальше. Мы настоящие «Микоберы» и всегда «готовы к прыжку».

Я запланировала еще одну рождественскую книгу и надеюсь, что смогу ее написать.

1855 г. — Кузина Л. У. просит меня провести лето в Уолполе с ней. Если я не смогу найти преподавание, я поеду; ибо я тоскую по холмам и могу писать там свои сказки.

Я прочитала свою бурлескную лекцию о «Женщине и ее положении; автор Оронти Благгадж» вчера вечером у дьякона Г. Было весело, и мистер У. попросил меня сделать это в Х. за деньги. Читала «Гамлета» в нашем клубе — моя любимая пьеса. Виделась с миссис У. Х. Смит по поводу фарса; говорит, что она поставит его на своем бенефисе.

Май. — Отец поехал в К., чтобы поговорить с мистером Эмерсоном о поездке в Англию. Я должна ехать в Уолпол. Я сшила себе платья и имела достаточно денег, чтобы одеть девочек. Так рада быть независимой.

[Интересно, хватило ли 40 долларов, чтобы одеть всю семью. Возможно, так, так как мой гардероб состоял из старой одежды от кузенов и друзей. — Л. М. О.]

Уолпол, Нью-Гэмпшир, июнь 1855 г. — Приятное путешествие и добрый прием. Прекрасное место, высоко среди холмов. Так рада бегать и прыгать в лесах и вверх по великолепному оврагу. Буду писать здесь, я знаю.

Помогала кузине Л. в ее саду; и запах свежей земли и прикосновение зеленых листьев пошли мне на пользу.

Приезжал мистер Т. и хвалил мою первую книгу, так что я чувствовала себя очень вдохновленной, чтобы пойти и сделать другую. Я помню его в Скитуэйт много лет назад, когда он был молодым судостроителем, а я кудрявой сорванцом пяти или шести лет.

Вставала в пять и совершала прекрасную пробежку в овраге, видя, как просыпается лес. Планировала небольшую сказку, которая должна быть свежей и правдивой, так как она пришла в тот час и в том месте — «Король Золотарник». У меня оживленные дни — пишу утром, езжу днем и веселюсь вечером. Мой визит идет мне на пользу.

Июль 1855 г. — Читала «Гиперион». 16-го семья приехала жить в дом мистера У. бесплатно. Лучшего плана не предлагалось, и мы все устали от города. Здесь отец может иметь сад; мама может отдохнуть и быть рядом со своей доброй племянницей; дети имеют свободу и прекрасный воздух; а А. и я можем ездить отсюда на наше преподавание, где бы оно ни было.

Занятые и счастливые времена, когда мы устраиваемся в маленьком домике в переулке рядом с моим дорогим оврагом — пьесы, пикники, приятные люди и хорошие соседи. Приезжала Фанни Кембл, миссис Киркленд и другие, а доктор Беллоуз — самый веселый из веселых. Мы играли «Якобита», «Соперников» и «Бонникастлов» перед аудиторией в сто человек, и нас упоминали в бостонских газетах. Х. Т. был нашим менеджером, а доктор Б., доктор богословия, нашим драматическим режиссером. Анна была звездой, ее игра была действительно очень хороша. Я играла «миссис Малапроп», «вдову Поттл» и старушек.

Закончила книгу сказок в сентябре. Анна получила предложение от доктора Уилбура из Сиракуз преподавать в большом приюте для идиотов. Ей это не нравилось, но она решила поехать. Бедная дорогая! такая любящая красоту, робкая и нежная. Это тяжелое испытание; но она такая самоотверженная, что пытается полюбить это, потому что это долг.

Октябрь. — А. в Сиракузы. Мэй проиллюстрировала мою книгу и сказки под названием «Рождественские эльфы». Лучше, чем «Цветочные сказки». Теперь я должна попытаться продать ее.

[Наивная Луиза, думать, что рождественскую книгу можно продать в октябре. — Л. М. О.]

Ноябрь. — Решила попытать счастья; поэтому, с моим маленьким сундучком самодельной одежды, 20 долларами, заработанными рассказами, отправленными в «Газетт», и моими рукописями, я отправилась с маминым благословением в один дождливый день в самый скучный месяц в году.

[Месяц моего рождения; всегда будет памятным. — Л. М. О.]

Обнаружила, что слишком поздно что-то делать с книгой, поэтому отложила ее и пыталась найти преподавание, шитье или любую честную работу. Не поеду домой сидеть без дела, пока у меня есть голова и пара рук.

Декабрь. — Х. и Л. У. очень добры, и мои дорогие кузены Сьюэллы принимают меня. Я шью для Молли и других и пишу рассказы. К. дал мне книги для рецензирования. Слушала Теккерея. Тревожные времена; Анна очень тоскует по дому. Уолпол очень холодный и скучный теперь, когда летние бабочки улетели. Получила 5 долларов за рассказ и 12 за шитье; отправила домой рождественскую посылку, чтобы подбодрить дорогих душ в сугробах.

Январь 1856 г. — К. заплатил 6 долларов за «Испытание сестры», дал мне больше книг для рецензирования и хочет больше рассказов.

[Думаю, он бы хотел, по такой цене. — Л. М. О.]

Шила для Л. У. Сьюэлл и других. Мистер Дж. М. Филд взял мой фарс в Мобил, чтобы поставить; мистер Бэрри из Бостонского театра имеет пьесу.

Слушала лекцию Кертиса. Начала книгу на лето — «Пляжные пузыри». Мистер Ф. из «Курьера» напечатал мое стихотворение о «Маленькой Нелл». Получила 10 долларов за «Берту» и видела большие желтые плакаты, расклеенные с объявлением о ней. Играла у У.

Март. — Получила 10 долларов за «Женевьеву». Цены растут, так как людям нравятся рассказы и они спрашивают, кто их написал. Закончила «Двенадцать пузырей». Много шила и очень устала; одна работа для мистера Г. из дюжины наволочек, одной дюжины простыней, шести тонких батистовых галстуков и двух дюжин носовых платков, над которыми мне пришлось работать всю ночь, чтобы закончить их, так как они были подарком ему. Я получила только 4 доллара.

Шитье не сделает моего состояния; но я могу планировать свои рассказы, пока работаю, а потом записывать их по воскресеньям.

Стихотворение о «Маленьком Поле»; лекция Кертиса о «Диккенсе» помогла ему пойти хорошо. Слушала Эмерсона об «Англии».

Май. — Анна приехала по пути домой, больная и измученная; работа была слишком тяжелой для нее. У нас было несколько счастливых дней, посещая разные места. Не смогла избавиться от Б. Б. в книжном виде, но К. взял их для своей газеты. Мистер Филд умер, так что фарс там сорвался. Изменила пьесу для миссис Бэрроу, чтобы поставить следующей зимой.

Июнь 1856 г. — Дома, обнаружила дорогую Бетти очень больной скарлатиной, подхваченной от бедных детей, которых мама выхаживала, когда они заболели, живя над подвалом, где держали свиней. Арендодатель (дьякон) не хотел чистить место, пока мама не пригрозила подать на него в суд за допущение вреда. Слишком поздно, чтобы спасти двух бедных младенцев или Лиззи и Мэй от лихорадки.

[Л. так и не оправилась, но умерла от нее два года спустя. — Л. М. О.]

Тревожное время. Я ухаживала, делала работу по дому и писала по рассказу в месяц в течение лета.

Доктор Беллоуз и отец имели воскресные вечерние беседы.

Октябрь. — Приятные письма от отца, который ездил в турне в Нью-Йорк, Филадельфию и Бостон.

Строила планы поехать в Бостон на зиму, так как здесь нечего делать, а там я могу содержать себя и помогать семье. К. предлагает 10 долларов в месяц, а может и больше. У Л. У., М. С. и других полно шитья; пьеса может выйти, и миссис Р. даст мне мансарду за 3 доллара в неделю, с огнем и питанием. Я шью для нее тоже.

Если я смогу устроить А. Л. гувернанткой, я буду в порядке.

Я родилась с духом мальчика под своим нагрудником и косынкой. Я не могу ждать, когда могу работать; поэтому я взяла свой маленький талант в руки и снова бросила вызов миру, храбрее, чем прежде, и мудрее благодаря своим неудачам.

[Джо в Нью-Йорке. — Л. М. О.]

Я не часто молюсь словами; но когда я отправилась в тот день со всем своим скарбом в маленьком старом сундуке, своими заработками (25 долларов) в кармане и большой надеждой и решимостью в душе, мое сердце было очень полно, и я сказала Господу: «Помоги нам всем и сохрани нас друг для друга», как никогда не говорила прежде, глядя назад на дорогие лица, наблюдающие за мной, такие полные любви, надежды и веры.

Дневник.

Бостон, ноябрь 1856 г. У миссис Дэвид Рид. — Я нахожу свою маленькую комнату на чердаке очень уютной, а дом, полный постояльцев, очень забавным для изучения. Миссис Рид очень добра. Бегаю и ношу К. свои рассказы. Иду к миссис Л. по поводу А. Не хочет меня. Удар, но я подбадриваю себя и ищу шитье. Иду слушать Паркера, и он делает мне добро. Просит приходить по воскресным вечерам к нему домой. Я ходила туда и встречала Филлипса, Гаррисона, Хеджа и других великих людей, и сижу в своем углу еженедельно, глазея и наслаждаясь собой.

Когда я уходила, мистер Паркер сказал: «Бог благословит тебя, Луиза; приходи снова»; и пожатие его руки придало мне мужества встретить еще одну тревожную неделю.

3 ноября. — Писала все утро. Днем ходила смотреть прием Самнера, когда он вернулся домой после дела Брукса. Я видела, как он проходил по Бикон-стрит, бледный и слабый, но улыбающийся и кланяющийся. Я бросилась на Хэнкок-стрит и успела увидеть, как он подвел свою гордую старую мать к окну, когда толпа прокричала ей трижды «ура». Я тоже кричала «ура» и была очень взволнована. Мистер Паркер встретил его где-то до начала церемонии, и вышеупомянутый П. кричал как мальчишка; а Самнер смеялся и кивал, когда его друг гарцевал и кричал, с непокрытой головой и сияющий.

Моя добрая кузина Л. У. достала билеты на курс лекций по «Итальянской литературе» и, увидев мой старый плащ, прислала мне новый, вместе с другими нужными и красивыми вещами, которые любят иметь девушки. Я никогда не забуду, как добра она всегда была ко мне.

5 ноября. — Ходила с Х. У. к менеджеру Бэрри по поводу вечной пьесы, которая всегда выходит, но никогда не выходит. Мы обошли весь большой новый театр, и я станцевала джигу на огромной сцене. Мистер Б. был очень добр и дал мне пропуск, чтобы приходить, когда захочу. Это было такое богатство, что мне было все равно, сгорит ли пьеса на месте, и я пошла домой, полная радости. Вечером я видела Ла Гранж в роли Нормы и чувствовала, как будто знала все об этом месте. Совершенно поражена сценой и представляла себя на ее месте, в белых одеждах и с короной из дубовых листьев.

6 ноября. — Счастливо шила свою работу из двенадцати простыней для Х. У. и вложила много доброй воли в работу после его доброты ко мне.

Ходила в Роксбери к кузену доктору У. по поводу пьесы и рассказать хорошие новости. Ехала домой на новых вагонах и нашла их очень хорошими.

Вечером ходила преподавать в благотворительную школу часовни Уоррен-стрит. Я буду помогать, как помогают мне, если смогу. Мама говорит, что никто не настолько беден, чтобы не сделать немного для кого-то еще беднее.

Воскресенье. — Слушала Паркера об «Индивидуальности характера» и мне очень понравилось. Вечером я ходила к нему домой. Там была миссис Хоу, Самнер и другие. Я сидела в своем обычном углу, но мистер П. подошел и сказал в своей сердечной манере: «Ну, дитя, как дела?». «Довольно хорошо, сэр». «Это храбро»; и с его теплым рукопожатием он пошел дальше, оставив меня одновременно гордой и счастливой, хотя у меня есть свои испытания. Он как большой огонь, где каждый может прийти и согреться и утешиться. Благослови его!

За чаем говорили о нем, и я защищала его, когда У. Р. сказал, что он не христианин. Он мне по душе; ибо, хотя ему, возможно, и недостает благоговения перед чужим Богом, он отважно трудится ради своего собственного и не отворачивается ни от кого, кому нужна помощь, в отличие от некоторых благочестивых людей.

Понедельник, 14-е. Мэй приехала в ожидании и радости, чтобы навестить добрую тетушку Б. и изучать рисование. Мы гуляли и по-домашнему беседовали, а потом моя девочка отправилась к тетушке, чтобы начать, как я надеюсь, приятную и полезную зиму. Ей нужна помощь в развитии таланта, а я не могу ей ее дать.

Ходила смотреть на Форреста в роли Отелло. Забавно видеть, как внимательны все те, кто раньше был холоден к мисс Олкотт, теперь, когда у нее есть пропуск в новый театр.

29 ноября. Мой день рождения. Чувствовала себя одиноко вдали от дома. Весь день писала. Кажется, дела идут понемногу, так что стоит быть довольной. Вечером была на небольшой вечеринке у Б. Мэй выглядела очень мило и, казалось, была всеобщей любимицей. Мальчики дразнили меня тем, что я писательница, а я ответила, что еще стану знаменитой. Если смогу, то стану, но, возможно, для меня лучше что-то другое.

Вернувшись домой, нашла красивую булавку от отца и милое письмо. Мистер Х. принес их вместе с письмами от мамы и Бетти, так что я легла спать счастливой.

Декабрь. Занята рассказами к Рождеству и Новому году. Слушала хорошую лекцию Э. П. Уиппла о «Мужестве». Подумала, что оно мне необходимо, так как я порядком устала жить как паук — вытягивать из себя мозги ради денег.

Написала рассказ «Крест на церковной башне», навеянный видом башни перед моим окном.

Зашла к миссис Л., и она попросила меня приходить и заниматься с А. по три часа каждый день. Как раз то, что я хотела; а приветствие детей было очень милым и утешительным для «нашей Олли», как они меня называют.

Теперь плата за пансион обеспечена, и останется что-то для дома, если рассказы и шитье не принесут дохода. Я делаю немного, но могу посылать небольшие утешения маме и Бетти и следить, чтобы Мэй была опрятной.

18 декабря. Начала заниматься с А. Л. на Бикон-стрит. Я учила К., когда мы жили на Хай-стрит, А. на Пинкни-стрит, а теперь Ал.; так что я, кажется, стала своего рода учреждением и добилась успеха, раз могу обучать мальчика, учить девочку и присматривать за маленькой больной. Это тяжелая работа, но я справляюсь; и я рада сидеть часть дня в большой, красивой комнате после моей мансарды, в которой нет ничего красивого, а за окном, когда я сижу и пишу, только серая башня да синее небо. Я люблю роскошь, но свободу и независимость — больше.

Отцу, написано из дома миссис Рид.

Бостон, 29 ноября 1856 г.

Дорогой отец, — твоя маленькая посылка была очень кстати, когда я сидела одна в своей комнате, за окном быстро падал снег, а на глазах были слезы (ибо дни рождения для меня — тоскливое время); и прекрасное письмо, красивый подарок и, самое главное, любящая забота, так по-доброму проявленная о твоей старой, отсутствующей дочери, сделали холодный, темный день таким же теплым и ярким, как лето.

И теперь, с булавкой в честь дня рождения на груди, со словами благодарности на устах и полным любви сердцем к дарителю, я расскажу тебе немного о своих делах, какими бы глупыми они ни показались после твоих великих свершений. Как бы я хотела быть с тобой, наслаждаясь тем, о чем всегда мечтала, — прекрасными людьми, прекрасными развлечениями и прекрасными книгами. Но раз я не могу, я рада, что ты можешь; ибо я люблю видеть твое имя первым среди лекторов, слышать, как о нем по-доброму отзываются в газетах, и как о нем спрашивают хорошие люди здесь, — не говоря уже о восторге и гордости, которые я испытываю, видя, что ты наконец занимаешь место, для которого так подходишь и которого так долго и терпеливо ждал. Если жители Нью-Йорка воздвигнут статую современному Платону, это будет мудрый и весьма похвальный поступок.

Я очень здорова и очень счастлива. Дела идут гладко, и я думаю, что у меня все получится, и я докажу, что, будучи Олкотт, я могу содержать себя сама. Мне нравится чувство независимости; и хотя это нелегкая жизнь, она свободная, и я наслаждаюсь ею. Я не могу многого добиться руками, поэтому я сделаю таран из своей головы и проложу путь через этот сумбурный мир. У меня есть очень приятные лекции, чтобы развлечься по вечерам, — профессор Гаджани об «Итальянских реформаторах», курс Меркантильной библиотеки, Уиппл, Бичер и другие, и, что лучше всего, бесплатный пропуск в Бостонский театр. Я виделась с мистером Бэрри, и он дал его мне с множеством добрых слов и обещаний поставить пьесу в самое ближайшее время. Надеюсь, он это сделает.

Мой фарс в руках миссис У. Х. Смит, которая играет в театре Лоры Кин в Нью-Йорке. Она взяла его, сказав, что поставит его там. Если увидишь или услышишь что-нибудь об этом, дай мне знать. Я хочу, чтобы что-то делалось. Мои утра проходят за писательством. К. берет по одному в месяц, и я должна встретиться с мистером Б., который, возможно, возьмет некоторые из моих работ.

По вечерам я гуляю и навещаю сотню своих родственников, которые все добры и дружелюбны и, кажется, интересуются нашими успехами.

По воскресным вечерам я хожу в гостиную Паркера и встречаю там Филлипса, Гаррисона, Шерба, Сэнборна и многих других приятных людей. Все разговаривают, а я сижу в углу, слушаю и желаю, чтобы некий спокойный седовласый джентльмен тоже был здесь и разговаривал. Миссис Паркер навещает меня, читает мои рассказы и очень добра ко мне. Теодор спрашивает Луизу, «как поживают ее достойные родители», и вообще очень дружелюбен к высокой, застенчивой девушке, которая постоянно украшает его гостиную.

Эбби готовится к занятой и, надеюсь, прибыльной зиме. У нее уже есть уроки музыки, на очереди французский и рисование, и, если глаза выдержат, она сдержит слово и станет тем, кем никто из нас не может быть, — «образованной Олкотт». Теперь, дорогой отец, я буду надеяться на весточки от тебя время от времени и с радостью отвечу на все послания Платона, чей гостиный приход становится весьма знаменитым. Я получила «Трибьюн», но не письмо, и поищу его. Я собиралась написать, но не знала, где ты.

Прощай, и счастливого дня рождения от твоего вечно любящего ребенка,

Луиза.

Дневник.

Двадцать четыре года.

Январь 1857 г. — Получила свое первое новое шелковое платье от доброй маленькой Л. У. — очень красивое; и я чувствовала, будто все Хэнкоки и Куинси смотрят на меня, когда я шла в нем на две вечеринки в канун Нового года.

Занятой, счастливый месяц — учила, писала, шила, читала вслух «маленькой маме» и часто ходила в театр; слушала хорошие лекции; и очень наслаждалась своими вечерами у Паркера.

Отец заезжал ко мне по пути домой; мало денег; хорошо провел время, и его просили приехать снова. Почему богатые люди, которые наслаждаются его беседами, не платят за них? Философы всегда бедны и слишком скромны, чтобы пускать по кругу свои шляпы.

Послала с ним хороший узел для бедных Форлорнитов среди десятифутовых сугробов в У.

Февраль. — Прибежала домой как валентинка 14-го числа.

Март. — У меня сейчас несколько дел в работе, и я стараюсь поддерживать их все в горячем состоянии.

Апрель. — Мэй сделала мелом голову мамы с миссис Мердок; очень похоже. Все мы горды, как павлины, нашим «маленьким Рафаэлем».

Слушала чтение миссис Батлер; очень хорошо.

Май. — Ушла от Л. со своими тридцатью тремя долларами, рада отдохнуть. Мэй поехала домой со своим рисунком, счастливая своей зимней работой и успехом.

У отца было три беседы у У. Ф. Чэннинга. Хорошая компания — Эмерсон, миссис Хоу и остальные.

Видела молодого Бута в «Бруте» и он понравился мне больше, чем его отец; ходила повсюду и отдыхала после своих трудов; рада быть с отцом, который наслаждался Бостоном и друзьями.

Домой 10-го, воскресенье провела у Эмерсонов. Я сделала то, что планировала, — содержала себя, написала восемь рассказов, учила четыре месяца, заработала сто долларов и отправила деньги домой.

Июнь. — Все счастливы вместе. Моя дорогая Нэн была со мной, и мы хорошо проводили время. Бетти была слаба, но, казалось, на время приободрилась. Долгая, холодная, одинокая зима была слишком тяжела для хрупкого создания, и мы все беспокоимся о ней. Боюсь, она может ускользнуть; ибо она никогда, казалось, не заботилась об этом мире, кроме как о доме.

Так постепенно, казалось, наступал день, которого Луиза долго ждала. Она обнаружила, что может быть независимой, может помогать своей семье и даже потакать некоторым своим собственным вкусам.

Примерно в это время мисс Олкотт упоминает о молодом друге, который умер у нее на руках, и говорит о том, что собирается утешить сестру в ее одиночестве. Это показывает, как горячо билось ее сердце для других, пока голова была так занята ее честолюбивыми планами. Она говорит также о намеке на новый рассказ под названием «Цена идеи». Она никогда не упускала из виду этот план, но не осуществила его. Жизнь и характер ее отца были у нее на уме, и она жаждала изобразить конфликт между его высоким идеалом и практическими трудностями его жизни; но это была невозможная тема. Эпизод во Фрутлендсе был рассказан в «Трансцендентальном овсе», а его ранняя жизнь — в «Образовании Элиса». Но хотя ее восхищение и привязанность к нему в изобилии показаны в ее дневниках, она, возможно, никогда не понимала его настолько глубоко, чтобы адекватно изобразить его личность; также она не могла воздать должное всем, кто был с ним связан, не вторгаясь в частную жизнь, принадлежащую священным чувствам.

ОРЧАРД-ХАУС, КОНКОРД, МАССАЧУСЕТС. Дом семьи Олкотт, 1858 г.

Огромная тень легла на сердце и жизнь Луизы из-за усиливающейся болезни ее дорогой младшей сестры Элизабет. Эту девушку нежно любила вся семья, и она была действительно такой же чистой, утонченной и святой, какой представлена в образе Бет в «Маленьких женщинах». Ее угасание было очень постепенным, и она была такой терпеливой и милой, что печальное время тревоги стало очень драгоценным в воспоминаниях.

Эта болезнь добавила финансовых трудностей семье, и восемь лет спустя Луиза оплатила счет врача, который лечил ее сестру.

В октябре 1857 года семья снова переехала в Конкорд, и Луиза осталась дома, чтобы помогать в уходе за любимой больной. Они жили несколько месяцев в части дома, который наняли, пока Орчард-Хаус, который они купили, не был готов для них. Здесь жизнь дорогой сестры подошла к концу.

Это был первый разрыв в семье, и сердце матери так и не оправилось от него полностью. Луиза приняла смерть с сильной, светлой мудростью. Она, казалось, никогда не внушала ей никакого ужаса.

В июле они вступили во владение Орчард-Хаусом, который отныне стал постоянным местом жительства семьи. Это был живописный старый дом на склоне холма, с садом яблонь. Он был недалеко от дома мистера Эмерсона и в пешей доступности от деревни, но очень тихий и сельский. У мистера Олкотта была своя библиотека, и он был там всегда очень счастлив; но сердце Луизы никогда не привязывалось к нему.

Помолвка старшей сестры была очень волнующим событием для Луизы, которой не нравилось, что старые сестринские отношения нарушаются; но все было так искренне и правдиво в любви новообрученной пары, что она не могла не принять перемену как благословение для своей сестры и не принять нового брата в свое сердце. Записи в ее дневнике показывают, что картина, которую она нарисовала в «Маленьких женщинах» этого благородного человека, взята из жизни, а не преувеличена.

Луиза поехала в Бостон с визитом и снова имела надежды выйти на сцену; но несчастный случай помешал этому; и она вернулась в Конкорд и к своему писательству, выплеснув свое разочарование в рассказе под названием «Только актриса».

Среди ее переживаний в это время было предложение руки и сердца, по поводу которого она советовалась с матерью, говоря ей, что не очень-то любит этого поклонника. Мудрая мать спасла ее от порыва к самопожертвованию, который мог бы привести ее к принятию положения, которое дало бы помощь семье.

Хотя это был не единственный случай предложений брака, более или менее выгодных, сделанных ей, у Луизы не было склонности к замужеству. Ее сердце было привязано к семье, и она едва могла рассматривать свои интересы как отделенные от их интересов. Она любила активность, свободу и независимость. Она не могла нежно лелеять иллюзии; и она всегда говорила, что устает от всех, и была уверена, что устала бы от мужа, если бы вышла замуж. Она никогда не хотела, чтобы ее героини выходили замуж, и история любви — это часть ее книг, которая волновала ее меньше всего. Она уступила желанию публики, которая не принимает жизнь без признания этой великой радости в ней. Все же следует признать, что она иногда рисовала очень милые и естественные любовные сцены, хотя чаще в причудливом и простом обличье, чем в манере древнего романа. «Король треф и дама червей» рассказана очень мило; а «Чайник миссис Тоджер» правдив в отношении той тихой, искренней привязанности, которая не проходит с юностью.

Писательство продолжалось, и она получала по пять, шесть или десять долларов за свои рассказы; но она еще не решалась бросить шитье и преподавание, что все еще оставалось верной опорой.

Ее младшая сестра теперь начала проявлять свой талант и проиллюстрировала маленькую книжку Луизы под названием «Рождественские эльфы», которая, по ее словам, лучше, чем «Цветочные сказки».

Дневник.

Читала жизнь Шарлотты Бронте. Очень интересная, но печальная. Так полна таланта; и после долгой работы, как раз когда приходят успех, любовь и счастье, она умирает.

Интересно, стану ли я когда-нибудь достаточно знаменитой, чтобы людям было интересно читать мою историю и борьбу. Я не могу быть Ш. Б., но, возможно, я еще сделаю что-то небольшое.

Июль. — Бабушка Олкотт приехала навестить нас. Милая старая леди; и я рада узнать ее и увидеть, откуда отец взял свою натуру. Восемьдесят четыре года; но очень умная, трудолюбивая и мудрая. В доме нужна бабушка.

Когда мы сидели и разговаривали о детстве отца, я никогда раньше так ясно не осознавала, как много он сделал для себя сам. Его ранняя жизнь звучала как красивый старый роман, а мама добавляла любовные эпизоды.

Я получила намек на рассказ; и когда-нибудь сделаю его и назову «Цена идеи». Спиндл-Хилл, Темпл-скул, Фрутлендс, Бостон и Конкорд составили бы прекрасные главы. Испытания и триумфы Патетического семейства составили бы отличную книгу; дай Бог мне дожить до того, чтобы сделать это.

Август. — Печальный, тревожный месяц. Бетти хуже; мама везет ее на морское побережье. Отец решает вернуться в Конкорд; он никогда не бывает счастлив вдали от Эмерсона, единственного настоящего друга, который любит, понимает и помогает ему.

Сентябрь. — Старый дом рядом с Р. У. Э. куплен на мамины деньги, и мы собираемся переезжать. Мама в Бостоне с бедной Бетти, которая быстро слабеет. Анне и мне тяжело расставаться.

Октябрь. — Переезд в Конкорд. Снимаем половину дома в городе до весны, когда старый дом будет готов.

Нахожу дорогую Бетти тенью, но всегда милой и терпеливой. Обустраиваю для нее хорошую комнату и надеюсь, что дом, любовь и забота смогут сохранить ее.

Люди добры и дружелюбны, и старое место выглядит приятно, хотя я никогда не хочу в нем жить.

Ноябрь. — Отец едет на Запад, забирая бабушку домой. Мы устраиваемся на нашу зиму, какой бы она ни была. Лиззи кажется лучше, и мы устраиваем несколько спектаклей. Школа Сэнборна оживляет обстановку, и мы много играем.

Двадцать пять в этом месяце. Я чувствую, что четверть века сейчас довольно тяжела на моих плечах. Я веду две жизни. Одна кажется веселой, со спектаклями и т. д., другая очень печальная — в комнате Бетти; ибо, хотя она хочет, чтобы мы играли, и любит видеть, как мы готовимся, тень там, и мама, и я видим ее. Бетти любит, когда я с ней; и я с ней по ночам, ибо маме нужен отдых. Бетти говорит, что чувствует себя «сильной», когда я рядом. Так рада быть полезной.

Декабрь. — Несколько хороших спектаклей для благотворительности.

Январь 1858 г. — Лиззи намного хуже; доктор Г. говорит, что надежды нет. Тяжело это слышать; но если ей суждено только страдать, я молюсь, чтобы она ушла поскорее. Она была рада узнать, что должна «поправиться», как она это называла, и мы старались перенести это мужественно ради нее. Мы отказались от спектаклей; отец вернулся домой; и Анна взяла на себя хозяйство, чтобы мама и я могли посвятить себя ей. Печальные, тихие дни в ее комнате и странные ночи, поддерживая огонь и наблюдая, как дорогая маленькая тень пытается скоротать долгие бессонные часы, не беспокоя меня. Она шьет, читает, тихо поет и лежит, глядя на огонь — такая милая и терпеливая и такая изнуренная, мое сердце разбивается, видя перемену. Я написала несколько строк однажды ночью о «Нашем ангеле в доме».

[Джо и Бет. — Л. М. О.]

Февраль. — Мягкий месяц; Бетти очень комфортно, и мы немного надеемся.

Дорогая Бетти ускользает, и каждый час слишком драгоценен, чтобы тратить его, так что я отложу свои сетования по поводу дел Нэн, пока этот долг не будет выполнен.

Лиззи делает маленькие вещи и выбрасывает их из окон школьникам, улыбаясь, видя их удивление. Ночью она велит мне быть миссис Гамп, когда я даю ей обед, и старается быть веселой, чтобы я держалась. Дорогая маленькая святая! Я буду лучше всю свою жизнь благодаря этим печальным часам с тобой.

14 марта. — Моя дорогая Бет умерла в три часа сегодня утром, после двух лет терпеливой боли. На прошлой неделе она отложила свою работу, сказав, что игла «слишком тяжела», и, отдав нам свои немногие пожитки, приготовилась к расставанию по-своему, просто и тихо. Два дня она сильно страдала, умоляя об эфире, хотя его действие уже прошло. Во вторник она лежала в руках отца и позвала нас вокруг себя, улыбаясь с удовлетворением, когда сказала: «Все здесь!» Думаю, она попрощалась с нами тогда, когда держала нас за руки и нежно целовала. В субботу она спала, а в полночь потеряла сознание, тихо выдыхая свою жизнь до трех; затем, с последним взглядом прекрасных глаз, она ушла.

Произошла любопытная вещь, и я расскажу ее здесь, ибо доктор Г. сказал, что это факт. Через несколько мгновений после последнего вздоха, когда мама и я молча сидели, наблюдая, как тень падает на дорогое маленькое лицо, я увидела, как легкий туман поднялся от тела, поплыл вверх и исчез в воздухе. Мамины глаза последовали за моими, и когда я сказала: «Что ты видела?», она описала тот же легкий туман. Доктор Г. сказал, что это была уходящая жизнь, видимая глазу.

В последний раз мы одели ее в обычный чепец и платье и положили на кровать — наконец-то в покое. То, что она перенесла, было видно по лицу; ибо в двадцать три года она выглядела как женщина сорока лет, такой изнуренной она была, и все ее красивые волосы исчезли.

В понедельник доктор Хантингтон прочитал церковную службу, и мы спели ее любимый гимн. Мистер Эмерсон, Генри Торо, Сэнборн и Джон Пратт вынесли ее из старого дома в новый, в Слипи-Холлоу, выбранный ею самой. Так приходит первый разрыв, и я знаю, что значит смерть — освободитель для нее, учитель для нас.

Апрель. — Заняли одно крыло дома Хоторна (когда-то нашего), пока новый ремонтировался. Отец, мама и я вели хозяйство вместе; Мэй была в Бостоне, Анна на ферме Праттов, и, впервые, Лиззи отсутствовала. Я не скучаю по ней так, как ожидала, ибо она кажется ближе и дороже, чем прежде; и я рада знать, что она в безопасности от боли и старости в каком-то мире, где ее невинная душа должна быть счастлива.

Смерть никогда не казалась мне ужасной, а теперь она прекрасна; поэтому я не могу бояться ее, а нахожу ее дружелюбной и чудесной.

Май. — Одинокий месяц, когда все девочки уехали, а отец и мама поглощены старым домом, который меня не интересует, так как я не люблю Конкорд.

7 апреля Анна вошла, чтобы сказать нам, что помолвлена с Джоном Праттом; так что еще одна сестра ушла. Дж. — образцовый сын и брат, настоящий мужчина, полный прекрасных возможностей, но такой скромный, что этого не видно сразу. Он красив, здоров и счастлив; только что вернулся с Запада и так полон любви, что на него приятно смотреть.

Я стонала наедине о своей великой потере и говорила, что никогда не прощу Дж. за то, что он забрал у меня Анну; но я прощу, если он сделает ее счастливой, и обращусь к маленькой Мэй за утешением.

[Теперь, когда Джон умер, я могу искренне сказать, что у нас всех были причины благословить тот день, когда он пришел в семью; ибо мы обрели сына и брата, а Анна — лучшего мужа, которого когда-либо знали.

Десять лет он делал ее дом маленьким раем любви и мира; и когда он умер, он оставил ей наследие прекрасной жизни и честное имя для своих маленьких сыновей. — Л. М. О., 1873 г.]

Июнь. — Девочки вернулись домой, а я поехала навестить Л. У. в Бостон. Видела Шарлотту Кушман и у меня случился приступ театральной лихорадки. Доктор У. попросил Бэрри позволить мне играть в его театре, и он согласился. Я должна была играть вдову Поттл, так как платье было хорошей маскировкой, и я хорошо знала роль. Все это было в секрете, и у меня были надежды попробовать новую жизнь; старая теперь так изменилась, что я чувствовала, будто должна найти интерес в чем-то поглощающем. Но мистер Б. сломал ногу, так что мне пришлось отказаться; и когда это стало известно, дорогие, респектабельные родственники были в ужасе от этой идеи. Попробую еще раз со временем и посмотрю, есть ли у меня этот дар. Возможно, я создана для актерства, а не для писательства. У природы должен быть какой-то выход.

Июль. — Въехали в новый дом и начали обустраиваться. Отец счастлив; мама рада отдохнуть; Анна в блаженстве со своим нежным Джоном; а Мэй занята своими картинами. У меня есть планы, которые зреют, но я должна подметать, вытирать пыль и мыть посуду еще некоторое время, пока не увижу свой путь.

Выплеснула свою театральную лихорадку в написании рассказа и почувствовала себя лучше; также написала моральную сказку и получила двадцать пять долларов, которые пошли на летние платья и шляпки для всех нас. Внутренность моей головы может, по крайней мере, покрыть внешность.

Август. — Много гостей, чтобы увидеть новый дом. Все, кажется, рады, что странствующая семья наконец бросила якорь. Мы не переедем снова в течение двадцати лет, если я смогу этому помешать. Старикам нужно постоянное место; и теперь, когда смерть и любовь забрали двоих из нас, я могу, надеюсь, скоро позаботиться об оставшихся четырех.

Еженедельники будут брать рассказы; и я могу обдумывать романы, пока занимаюсь домашними делами, так что вижу путь к небольшим деньгам, а возможно, и к большим со временем, если когда-нибудь добьюсь успеха.

Вероятно, из-за волнения от горя по поводу смерти сестры и сочувствия к счастливой помолвке Анны, Луиза в октябре стала более подавленной, чем когда-либо, и отправилась в Бостон в поисках работы. Когда она шла по плотине мельницы, бегущий поток принес мысль о Реке Смерти, которая положила бы конец всем бедам. Это был лишь минутный порыв, и храброе молодое сердце воспряло при мысли: «Для меня есть работа, и я ее получу!» Ее дневник повествует о том, как мистер Паркер помог ей пережить этот период тревоги. Она была готова ехать в Ланкастер, на тяжелую каторжную работу по шитью, когда ей снова предложили ее старое место гувернантки, и ее собственное содержание было обеспечено.

Октябрь. — Поехала в Бостон на свою обычную охоту за работой, так как дома я не нужна и, кажется, являюсь единственным кормильцем в данный момент.

Мой приступ отчаяния быстро прошел, ибо казалось таким трусливым бежать до того, как битва окончена, что я не могла этого сделать. Поэтому я твердо сказала: «Для меня есть работа, и я ее получу», и пошла домой, решив взять Судьбу за горло и вытрясти из нее средства к существованию.

В воскресенье мистер Паркер проповедовал о «Трудолюбивых молодых женщинах». Как раз то, что мне было нужно; ибо там говорилось: «Доверяйте своим ближним и позволяйте им помогать вам. Не будьте слишком горды, чтобы просить, и принимайте самую скромную работу, пока не найдете ту задачу, которую хотите».

«Я буду», — сказала я и пошла к мистеру П. Его не было дома; но я рассказала миссис П. о своих нуждах, и она любезно сказала, что у Теодора и Ханны обязательно найдется что-то для меня. По дороге домой я встретила миссис Л., которой я была не нужна, так как Элис пошла в школу. Она спросила, занята ли я, и сказала, что А. учится не очень хорошо, и она подумала, может быть, они хотели бы, чтобы я вернулась. Я была вне себя от радости и пошла домой, чувствуя, что прилив начал поворачиваться. На следующий день пришла мисс Х. С. предложить мне место в Женской исправительной школе в Ланкастере, шить по десять часов в день, делать и чинить. Я сказала, что поеду, так как могу делать что угодно с иголкой; но добавила, что если миссис Л. хочет меня, я предпочла бы это.

«Конечно, предпочла бы. Бери, если получится, а если нет, пробуй мою работу». Я пообещала и стала ждать. В тот вечер, когда моя сумка была упакована и все было готово к Ланкастеру, пришла записка от миссис Л. с предложением старого жалованья и старого места. Я пела от радости и на следующий день рано утром помчалась к мисс С. Она была рада и пожала мне руку, сказав: «Это было испытание, дорогая, и ты его выдержала. Когда я сказала мистеру П., что ты поедешь, он ответил: «Это настоящая девушка; Луиза добьется успеха».

Я была очень горда и счастлива; ибо эти вещи — испытания характера, а также мужества, и я жажду уважения таких настоящих людей, как мистер П. и мисс С.

Так что прочь к моей маленькой девочке со светлым сердцем! Ибо с рассказами и шитьем для Мэри, которое оплачивает мой пансион, я устроена на зиму, и мои заботы позади. Слава Господу!

Теперь она нашла издателей, жаждущих ее рассказов, и продолжала писать для них. Ее ободрила похвала Э. П. Уиппла «Ошибке Марка Филда» и заработок в тридцать долларов, большую часть которых она отправила домой.

Дневник.

Заработала тридцать долларов; двадцать отправила домой. Слушала лекции Кертиса, Паркера, Хиггинсона и миссис Далл. Видела «Гамлета» Бута, и мой идеал наконец воплощен.

Мой двадцать шестой день рождения 29-го. Несколько милых писем из дома и кольцо из волос А. и Дж. в качестве мирного дара. Тихий день, с множеством мыслей и воспоминаний.

Прошедший год принес нам первую смерть и помолвку — два события, которые меняют мою жизнь. Я вижу, что этот опыт глубоко затронул меня и изменил или развил. Лиззи помогает мне духовно, а небольшой успех делает меня более уверенной в себе. Теперь, когда мама слишком устала, чтобы утомляться моими настроениями, мне приходится справляться с ними в одиночку, и я учусь тому, что работа головы и рук — мое спасение, когда разочарование или усталость обременяют и омрачают мою душу.

В своей печали я думаю, что инстинктивно стала ближе к Богу и нашла утешение в знании, что он обязательно поможет, когда ничто другое не может.

Великое горе научило меня большему, чем любой священник, и, чувствуя себя наиболее одинокой, я нахожу прибежище во Всемогущем Друге. Если это и есть обретение религии, то я это сделала; но я думаю, что это просто урок, который каждый должен усвоить, когда он приходит, и я рада знать его.

После своего приступа отчаяния я, кажется, стала храбрее и веселее и тружусь с добрым сердцем. Надеюсь, это продлится, ибо мне нужно все мужество и утешение, которые я могу получить.

Я чувствую, что могла бы писать лучше сейчас — более правдиво о вещах, которые я чувствовала и поэтому знаю. Надеюсь, я еще напишу свою великую книгу, ибо это, кажется, моя работа, и я расту до нее. Я даже думаю о том, чтобы попробовать «Атлантик». Вот вам и амбиции! Я уверена, что некоторые из рассказов очень плоские. Если мистер Л. возьмет тот, который отец отнес ему, я буду думать, что могу что-то сделать.

Декабрь. — Отец отправился в свое турне на Запад, полный надежд. Дорогой человек! Как он будет счастлив, если люди только будут слушать и платить за его мудрость.

Мэй приехала в Б. и осталась со мной, пока брала уроки рисования. Рождество дома. Пишу индейскую историю.

Январь 1859 г. — Посылаю посылку домой Марми и Нэн.

Мама очень больна. Домой, чтобы ухаживать за ней неделю. Интересно, не должна ли я быть медсестрой, так как, кажется, у меня есть к этому дар. Лиззи, Л. У. и мама — все говорят так; и мне это нравится. Если бы я не могла писать или играть, я бы попробовала это. Может быть, еще попробую. 21 доллар от Л.; 15 домой.

Когда-нибудь я сделаю все, что в моих силах, и получу за это хорошую плату.

[$3,000 for a short serial in 1876. True prophet.–L. M. A.]

Написала продолжение «Марка Филда». Было странное время, вставала по ночам, чтобы писать, будучи слишком переполненной, чтобы спать.

Март. — «Марк» имел успех и был очень хвалим. Так что я обнаружила, что божественное вдохновение все-таки снизошло. Занятая жизнь: преподавание, писательство, шитье, получение всего, что могу, от лекций, книг и хороших людей. Жизнь — мой колледж. Дай Бог мне хорошо закончить его и заработать награды!

Апрель. — Мэй вернулась домой после счастливой зимы в Школе дизайна, где она отлично справилась и была признана полной надежд. Мистер Т. сказал хорошие вещи о ней, и мы были очень горды. Нет сомнений теперь, кем она будет, если мы только сможем поддерживать ее.

Я тоже поехала домой, закончив с А., которая уехала из города рано. Больше не буду преподавать, если смогу этого избежать; не люблю это; и если смогу получать достаточно за писательство, смогу делать гораздо лучше.

Я сделала больше, чем надеялась. Содержала себя, помогла Мэй и отправила что-то домой. Не заняла ни пенни и получила в подарок только пять долларов. Так что моя третья кампания заканчивается хорошо.

Май. — Ухаживала за Л. У., которая была больна. Прошла пешком из К. в Б. однажды, двадцать миль, за пять часов, и пошла на вечеринку вечером. Не очень устала. Хорошо для растительной продукции!

Июнь. — Взяла двух детей на пансион и обучение. Занятой месяц, так как Анна была в Б.

Сентябрь. — Большой лагерь штата здесь. Город полон солдат, с военной суетой и перьями. Мне нравится лагерь, и я жажду войны, чтобы увидеть, как это все выглядит. Я не могу сражаться, но могу ухаживать.

[Снова пророчески. — Л. М. О.]

Октябрь 1859 г. — Мэй сделала прекрасную копию «Эндимиона» Эмерсона для меня.

Маме шестьдесят. Да благословит Бог дорогую, храбрую женщину!

Хорошие новости о Паркере во Флоренции — моем любимом священнике и друге. Ему и Р. У. Э. я обязана многим в своем образовании. Дай Бог мне быть достойной ученицей таких людей!

Ноябрь. — Ура! Мой рассказ был принят; и Лоуэлл спросил, не перевод ли это с немецкого, настолько он был не похож на большинство рассказов. Я чувствовала себя очень возвышенно, и мои пятьдесят долларов будут очень счастливыми деньгами. Люди, кажется, думают, что это большое дело — попасть в «Атлантик»; но я не зря трудилась все эти годы и, возможно, еще буду иметь книги, издателей и собственное состояние. Успех ударил мне в голову, и я немного блуждаю. Двадцать семь лет, и очень счастлива.

Трагедия в Харперс-Ферри делает этот месяц памятным. Рада, что дожила до того, чтобы увидеть движение против рабства и этот последний героический акт в нем. Хотела бы я внести свою лепту.

Декабрь 1859 г. — Казнь святого Джона Справедливого состоялась второго числа. Собрание в зале, и весь Конкорд был там. Эмерсон, Торо, отец и Сэнборн выступали, и все были полны благоговения и восхищения мучеником.

Я написала несколько стихов об этом и отправила их в «Либератор».

Болезнь миссис Олкотт, во время которой она ухаживала за ней, заставляет Луизу задуматься, не является ли уход за больными ее истинным призванием. У нее была возможность попробовать это позже.

Большой интерес вызывает этот период работы Луизы, когда она строчила сенсационные рассказы так быстро, как их требовали, согласно рассказу, который она дала об этом в «Маленьких женщинах». Она сконцентрировала в одном коротком периоде там работу и чувства гораздо более долгого времени. Она, безусловно, дала волю своей фантазии в этих рассказах, и они были такими сенсационными, как того желали грошовые газеты. У нее была страсть к дикой, авантюрной жизни и даже к яркой страсти и мелодраматическому действию, которым она могла потакать в полной мере в этих рассказах. Луиза всегда была существом настроений; и было большим облегчением выплеснуть определенные чувства через безопасный выход воображаемых персонажей и сцен в рассказе. У нее не было никого, кто мог бы направлять или критиковать ее; и тот факт, что эти игры фантазии приносили столь необходимые деньги и были, как она справедливо называла их, «халтурой», конечно, не отвратил ее от того, чтобы предаваться им. Она, вероятно, права, называя большинство из них «мусором и хламом», ибо она была еще несформировавшейся девушкой и не изучала себя или жизнь очень глубоко; но ее собственное суровое осуждение их в «Маленьких женщинах» могло бы дать ложное представление. Рассказы никогда не бывают грубыми или аморальными. Они дают яркую, неестественную картину жизни, но грех не делается пленительным, а аморальность — привлекательной. Часто насаждается суровая мораль. Они не давали яда ее читателям, только пересоленную неестественную пищу, которая могла разрушить вкус к здоровой умственной пище.

Мы склонны спросить: что сама Луиза получила от этой дикой поездки в Вальпургиеву ночь среди призраков и гоблинов, давая волю своей фантазии и потакая каждому настроению по мере его возникновения? Не дало ли это ей того напора и свободы в письме, которые мы находим во всех ее книгах, владения языком и признания яркости и силы жизни? Она находит жизнь не просто обыденной рутиной, а полной великих возможностей. Не дало ли это ей также интереса ко всем диким фантазиям и мечтам девочек, ко всей жажде приключений мальчиков, и не сделало ли ее обнадеживающей даже в отношении самых отъявленных молодых сорванцов, что они безопасно изживут бурную энергию юности, если для них будут мудро предусмотрены занятия?

Ни один писатель для детей не был так полно признан понимающим их. Они никогда не чувствовали, что она стоит на вершине мудрости, чтобы осуждать их, но спускалась прямо в их среду, чтобы работать и играть с ними, и в то же время показывать им путь из запутанных зарослей и помогать им увидеть свет в их самом мрачном отчаянии.

Тем не менее она, несомненно, признавала, что не делает лучшую работу, на которую способна; и она все еще с нетерпением ждала книг, которые должна была написать, а также состояния, которое должна была сделать. Ей не нравилось любое упоминание об этих сенсационных рассказах в дальнейшей жизни, хотя она иногда повторно использовала сюжеты или инциденты в них; и она была очень не желала, чтобы их переиздавали.

Бостонский бюллетень, — девятый выпуск.

Воскресный вечер, ноябрь 1858 г.

Моя благословенная Нэн, — закончив свой рассказ, я могу освежить свою душу письмом к тебе, хотя мне нечего рассказать особо интересного.

Миссис Л. должна платить мне мое «сельдерей» (жалованье) каждый месяц, так как она любит улаживать все счета таким образом; поэтому вчера она вложила 20,85 долларов в мои готовые руки и дала мне субботу после обеда в качестве выходного. Эти неожиданные 20 долларов, вместе с 10 долларами за мой рассказ (если я их получу) и 5 долларами за шитье, дадут мне огромную сумму в 35 долларов. Я куплю ковер из вторых рук для маленькой гостиной, шляпку для тебя и немного обуви и чулок для себя, так как три круга вокруг Коммона в холодную погоду способствуют обморожению из-за чулок с обилием пальцев, но без пятки, и обуви с обилием пятки, но недостатком пальцев. Предрассудки общества требуют, чтобы мои ноги были покрыты в домах богатых и великих; поэтому я буду обувать и одевать себя, а если что-то из моего состояния останется, вложу его в Амортизационный фонд Олкоттов, железную дорогу Микобера и трехпроцентные бумаги Скимпола.

Скажи мне, сколько ковра тебе нужно, и Т. С. найдет мне хороший. В декабре у меня будет еще 20 долларов; так что дай мне знать, что нужно, и не живи на «пять фунтов риса и пару кварт колотого гороха» всю зиму, умоляю.

Как тебе понравилась «Ошибка Марка Филда»? Не знаю, хороша она или плоха; но она будет поддерживать огонь, и я большего не прошу. Я хотела пойти и посмотреть, приняты ли «Сокровища надежды», но побоялась. М. и Х. оба появились; но один заснул, а другой забыл запомнить; так что я все еще жду, как Терпение на жестком стуле, улыбаясь чернильнице. Мисс К. попросила меня пойти посмотреть на Бута в последний раз в субботу. Над этой восхитительной мыслью я размышляла всю неделю очень весело, и я танцевала, пела и звенела своими тарелками ежедневно. В субботу утром мисс К. прислала весть, что не может пойти, и с моей вершины радости я была низвергнута в бездну горя. Находясь в упомянутой бездне, миссис Л. вложила 20 долларов в мои руки. Это был момент ужасного испытания. Каждый из этих долларов кричал вслух: «Эй, сюда! Приходи и будь счастлива!» Но восемь холодных ног на соломенном ковре маршировали взад и вперед так жалко, что я заперла искушающего дьявола и принялась за шитье, как субботнее угощение!

Но, о чудо! Добродетель была вознаграждена. Миссис Х. влетела и взяла меня в Музей посмотреть «Золото» и «Одолжите мне пять шиллингов». Уоррен в оранжевом галстуке, красном пальто, белом атласном жилете и алых лентах на лодыжках был самым забавным существом, которое вы когда-либо видели; и я смеялась до слез, — что было лучше для меня, чем меланхоличный датчанин, смею сказать.

Я в отвращении от этого письма; ибо я всегда начинаю, пытаясь быть приличной и опрятной; но мое перо не хочет слушаться, а чернила имеют тенденцию брызгать, когда используются обильно и быстро. Мне приходится быть такой моральной и такой достойной в наши дни, что шутливость моей натуры должна выплескиваться, когда появляется шанс, и последствия, как видите, — мусор. Но тебе это нравится; так что давайте веселиться, пока можем, ибо завтра понедельник, и еженедельная рутина начинается снова.

ГЛАВА VI.

ГОД УДАЧИ.

ДЕТСКАЯ ПЕСНЯ.

Мелодия. — «Жди фургона».

Мир лежит прекрасный вокруг нас, и дружелюбное небо над головой; Наши жизни полны солнца, наши дома полны любви; Немногие заботы или печали омрачают красоту нашего дня; Мы собираем простые удовольствия, как маргаритки по пути.

Припев. — О! пойте веселыми голосами, Как малиновки на дереве; Ибо маленькие мальчики и девочки Должны быть такими же беззаботными.

Деревня — наша страна фей: ее добрые люди — наши короли; И блуждая по ее тропинкам, наши занятые умы обретают крылья. Классная комната — наш сад, и мы — цветы там, И добрые руки ухаживают и поливают нас, чтобы мы могли прекрасно цвести.

Припев. — О! танцуйте в воздушных кругах, Как феи на лугу; Ибо маленькие мальчики и девочки Должны быть такими же легкими на ногу.

Там Пастырь овечьего загона; Отец виноградных лоз; Отшельник синего Уолдена; Поэт сосен; И Друг, который приходит среди нас, с советами мудрыми и мягкими, Со снегом на челе, но в сердце — сущий ребенок.

Припев. — О! улыбайтесь, как улыбается река, Медленно рябящая к морю; Ибо маленькие мальчики и девочки Должны быть такими же полными мира.

Нет ни облака на небе, которое не роняло бы свою безмолвную росу; Нет фиалки на лугу, которая не благословляла бы своей синевой; Нет счастливого ребенка в Конкорде, который не мог бы внести свою лепту, Чтобы сделать великий мир лучше чистотой сердца.

Припев. О, цветите на солнце под деревом в деревне; ведь маленькие мальчики и девочки — самые прекрасные цветы, что мы видим.

После столь долгих и тяжелых испытаний приятно видеть, что дневник за 1860 год озаглавлен «Год удачи». Назначение мистера Олкотта суперинтендантом школ в Конкорде стало огромной радостью для семьи. Это было признанием его характера и способностей, а также дало ему подходящее занятие и небольшое денежное вознаграждение.

Луиза писала для «Атлантика» и получала за свою работу лучшее вознаграждение; Анна была счастлива, а Мэй была поглощена своим искусством.

Летом мисс Олкотт довелось ухаживать за молодой подругой во время временного приступа безумия, что она частично воспроизвела в трогательном образе Хелен в повести «Работа». Это сильный урок, но он преподан почти жестоко и является художественным изъяном книги. Хотя великую проблему наследственности следует изучать и усваивать ее уроки, это все же тайна, законы которой не изучены; и неразумно рисовать ее возможные последствия в мрачном свете возбужденного воображения, что слишком часто может привести к тем самым бедам, которые мудрая и умеренная осторожность могла бы предотвратить. Для врача и учителя такие исследования важны, но они опасны для молодых и чувствительных натур.

Следующее необычно длинное письмо дает приятную картину семейной жизни того времени:

Миссис Бонд.

«Эппл Сламп», 17 сентября 1860 г.

Дорогая тетушка, я считаю это практической иллюстрацией одной из маминых озорных перефразированных поговорок: «Пускай хлеб свой по водам, и спустя много дней он вернется с маслом»; и это «правило трех» не «ставит меня в тупик», как предыдущее; ибо мое почтенное одеяние ушло в могилу одной, если не двумя ногами, а вернулось в обличье трех крепких ангелов, будучи воскрешенным духом, живущим по ту сторону реки Чарльз, нашего Иордана. Большое спасибо, и будьте уверены, что сны, которые я буду видеть в них, будут приятными; ибо, шили вы их или нет, я знаю, что они несут в себе частицу вашего тетушкиного влияния — в своей прочности, мягкости и тепле; и, хотя я варвар, я думаю, что любые молитвы, которые я могу в них произнести, станут лучше благодаря тем нежным воспоминаниям, что облекут меня, когда я надену эти дружеские платья, в то время как моя вера в небесное и земное провидение будет удивительным образом укреплена знанием о некоторых жизнях здесь, чья красота делает невозможным сомневаться в существовании жизни грядущей.

Мы были очень рады узнать, что папе стало лучше; ибо когда отеческие «Ричарды» не «в духе», всем известно тревожное состояние домашних пределов.

Надеюсь, Джорджи (фамилию запамятовала) оправился от мук недовольства зубами и ягодными косточками, и что «мама» получила от поездки столько же пользы, сколько и остальные участники, если не считать лошади, пожалуй.

Этот любезный городок сейчас охвачен гимнастической лихорадкой, которая с большой силой проявляется во всех школах и молодежных обществах в целом. Доктор Льюис «привил нам эту болезнь», и она «прижилась прекрасно»; ибо каждый стал ходячей ветряной мельницей, у которой все четыре крыла вращаются так, будто поднялся ветер; а самые тяжелые случаи сопровождаются феноменами в виде фингалов под глазами и ссадин на костлявых частях тела, не говоря уже о растяжениях и разрывах сосудов, маячащих в будущем.

Городские отцы одобряют это; а городские сыновья и дочери намерены показать, что в Конкорде столько же мускулов, сколько и мозга, и быть готовыми к еще одной Конкордской битве, если Луи Наполеон сочтет нужным позариться на эту знаменитую землю Эмерсона, Готорна, Торо, Олкотта и Ко. Эбби и я — среди пионеров; и нежные растительные создания тихонько бряцают своими кимвалами, когда питающиеся говядиной барышни падают в обморок и становятся лишними «немыми красавицами».

В субботу у нас были Дж. Г. Уиттьер, Шарлотта Кушман, скульптор мисс Стеббинс и мистер Стюарт, проводник подземной железной дороги этой очаровательной свободной страны. Так что видите, наше скромное жилище оживает; и когда «великая писательница и художница» окончательно вылупятся из скорлупы, мы станем гордостью нашей страны и ужасом для врага — если только удача не испортит нас, а неудача не раздавит.

Отец продолжает ворошить школы, как мягкой лопаткой для пудинга, мама поет «Хеврон» среди своих кастрюль и сковородок, Анна и принц-консорт воркуют в своей маленькой голубятне, Оранти Благгадж спускает щепки на «Атлантик» и делает из себя гигантскую кляксу, работая над судном, Эбби преподает изящные искусства и разыгрывает благопристойность для семьи, а старый дом старается показать себя с лучшей стороны и посмеивается над мыслью о возвращении в хаос, из которого он возник.

Это краткая история «патетического семейства», которое также является «счастливым семейством» благодаря обилию друзей и массе доброты в оригинальных упаковках, «которые всегда прибывают», когда «масло в бутылке вдовы Круз» начинает заканчиваться.

Вы знаете, что я никогда не могла делать что-либо аккуратно и должным образом; поэтому вы примете эту сумбурную записку так же, как и ее автора, и с любовью ко всем от всех, верьте ей, дорогая тетушка,

Всегда любящая вас, Л. М. О.

Это характерное письмо не только показывает нежные чувства Луизы и дает картину ее жизни, но и указывает на то, что «Патетическое семейство», которое легло в основу «Маленьких женщин», уже формировалось в ее сознании.

Карьера мистера Олкотта на посту суперинтенданта школ была приятным успехом и до сих пор помнится друзьями образования в городе. Год завершился школьным праздником, для которого Луиза написала стихотворение и в котором приняла самое сердечное участие.

В 1861 году была объявлена война с Югом. Олкотты были полны патриотического энтузиазма, и Луиза принимала активное участие в снаряжении парней в армию. Но она также находила время для большого количества чтения. Мистер Олкотт в своем сонете использует выражение о Луизе —

«Живой ум утомила серьезным ученьем».

Возможно, он имел в виду этот период, хотя ее нельзя было назвать прилежной ученицей в строгом смысле слова. Она была быстрым, вдумчивым читателем, и ее вкус был строгим и острым. С детства она копалась в отцовской библиотеке, полной трудов древних философов и причудливых английских поэтов, и почерпнула из них великие мысли и благородные чувства; но ее чтение, как и все ее образование, было бессистемным. Иногда она составляла планы чтения, которым следовала некоторое время; но в целом она следовала потребностям здорового аппетита к знаниям, читая все, что попадалось под руку. Позже в жизни она часто читала много легкой литературы, чтобы заглушить чувство боли и скоротать часы недуга.

Она легко читала по-французски и научилась говорить на нем, когда была за границей; она также изучала немецкий, но не достигла такой же легкости в этом языке. Древних языков она не знала. История не могла не интересовать такого исследователя жизни, и она слишком любила природу, чтобы не наслаждаться откровениями науки, когда они попадались ей на глаза; но у нее никогда не было времени на глубокое изучение ни того, ни другого.

В своем дневнике того времени она говорит о своих религиозных чувствах, которые углубились под влиянием опыта горя, отчаяния и возрождающейся надежды. Луиза Олкотт была по-настоящему религиозной душой; она всегда жила в сознании Высшей Силы, поддерживающей и благословляющей ее, чье присутствие открывалось ей через природу, через вдохновенные слова великих мыслителей и глубокие переживания ее собственного сердца. Она никогда не считала свою жизнь изолированным достоянием, которым она вольна распоряжаться ради собственного удовольствия или славы. Отец справедливо называл ее «верным дитя долга», и ее жизнь была посвящена долгу, который она признавала своим. Но внешние формы и обряды религии ее мало заботили; ее дом был для нее священным, и там она находила свою лучшую жизнь. Она любила Теодора Паркера и находила большую силу и помощь в его проповедях, а позже любила слушать доктора Бартола; но она никогда не вступала ни в какую церковь. Библия не была ее любимым чтением, хотя отец много читал ее ей в детстве, со своим особым очарованием интерпретации. «Путь паломника» был одной из немногих религиозных книг, которые стали ей дороги таким же образом.

Ее сестра Анна вышла замуж в мае; это, конечно, было большим событием в семье. Полностью радуясь счастью сестры, Луиза чувствовала потерю постоянного спутника и доверенного лица. Дневник дает достаточное описание этого события. Ее сильная привязанность к зятю проявляется в «Маленьких женщинах» и в «Мальчиках Джо». Примерно в это же время ее фарс был поставлен в Говард-Атенеуме.

Написание рассказов продолжалось, так как это помогало оплачивать расходы семьи; но непрерывная, поспешная работа начала сказываться на ее здоровье, и она время от времени страдала от болезней.

Летом 1861 года мисс Олкотт начала писать свой первый роман под названием «Настроения»; он оказался наименее успешной из ее книг, и все же, как и многие несчастные дети, был самым дорогим сердцу матери. Он был написан не ради денег, а ради него самого, и она была одержима сюжетом и персонажами. Уорик представлял ее идеал героя, в то время как ее сестра предпочитала тип любезного мавра; однако в этом произведении раскрыто гораздо меньше ее внешней сущности, чем в других ее рассказах. Он полон ее мыслей и фантазий, но не ее жизни. Своенравная, капризная, очаровательная Сильвия не трогает нас так, как бурная Джо, которая является для нас реальным присутствием и которую мы принимаем в свои сердца, несмотря на ее недостатки. Мужчины — такие, каких она находила в книгах, но никогда не знала сама, и, как бы тщательно она их ни выписала, они не обладают индивидуальностью Лори и профессора Бэра. Действие происходит в нереальном мире; и хотя там много красивых сцен, они не имеют настоящего аромата жизни Новой Англии. Основной эпизод, когда молодая девушка отправляется вверх по реке в пикник-путешествие на несколько дней со своим братом и двумя другими молодыми людьми, был настолько противоречив общепринятым представлениям о приличиях, что мотив кажется едва ли достаточным для согласия степенной сестры; но в простой, невинной жизни, которую Олкотты вели в Конкорде, такие сомнения мало ощущались.

Мисс Олкотт не делала акцента на вопросе брака как главной черте книги; ее больше заботило описание своенравных настроений молодой девушки, полной добрых чувств и жаждущей богатой и благородной жизни, но не утвердившейся в убеждениях и принципах. Она намеревалась воплотить в Сильвии многое из своей собственной натуры, ибо сама всегда была существом настроения, которые ее семья научилась распознавать и уважать. Но как же отличалась дисциплина семейного труда и любви, которая спасла Луизу от роковых капризов и порывов фантазии, называемых страстью, от доли богатой и обожаемой Сильвии. Мисс Олкотт говорит, что перипетии брака, хотя и не списаны с натуры, были настолько близки к реальному случаю, что жена спросила ее, откуда она узнала ее секрет; но такой реализм — слабое оправдание в искусстве. Принимается то, что становится истинным для воображения и сердца благодаря яркому воплощению характера, а не голые факты. Великим вопросом трансцендентального периода была верность внутренней жизни, а не внешнему закону. Но в «Настроениях» вопрос брака поставлен не сильно; он не доходит до этого центрального принципа. Только в трагедии можно было бы вынести такие двойственные отношения, когда ситуация продиктована судьбой — судьбой характера и непреодолимых обстоятельств — и когда невозможно счастливое решение. Но положение Сильвии создано лишь ее собственной слабостью, и любовь, которая противостоит внешнему долгу, не имеет права на существование. Если ее любовь к Уорику могла быть преодолена, то не было вопроса о ее долге; и когда она принимает критику Фейт в его адрес, становится ясно, что это гораздо более легкие чары, чем любовь, которые ее пленили. Мы не принимаем катастрофу, которая жертвует великолепной жизнью ради удобного решения практической трудности и позволяет Сильвии принять счастливый дом без полного возрождения сердца и ума. Но это были естественные ошибки молодости и неопытности; Луиза мало знала о таких трудностях. Любовь и брак были для нее довольно неинтересными темами, и она еще не нашла свою истинную силу.

Тем не менее книга имеет большие литературные достоинства. Она хорошо написана, в более законченном стиле, чем любая другая ее работа, за исключением «Современного Мефистофеля», а диалоги энергичны и живы. Несмотря на тщательную редактуру и сокращения, в ней осталось что-то от юношеского пыла, и это, возможно, тронуло сердца юных девушек, которые нашли в борьбе Сильвии с самой собой отражение своей собственной.

Сцены «золотой свадьбы» имеют некоторую долю ее обычной свободы и живости. Она чувствует себя как дома среди толпы матерей, младенцев и шумных мальчишек. Но «золотая свадьба» была новым заимствованием из Германии и не была своей в фермерском доме Новой Англии. Почему бы это не могла быть настоящая свадьба или праздник урожая?

Луиза никогда не теряла интереса к этой ранней работе, хотя это была самая неудачливая из книг, подвергшаяся суровой обработке. Ее пересылали туда и обратно от издателя к автору, каждый предлагал какие-то изменения. Редпат вернул ее как слишком длинную. Тикнор нашел ее очень интересной, но не мог использовать ее тогда. Лорингу она понравилась, но он хотел ее сократить. Она сокращала и меняла до тех пор, пока ее авторский дух не взбунтовался, и она заявила, что больше ничего менять не будет.

После того как другие ее книги сделали ее знаменитой, «Настроения» были снова выдвинуты и переизданы в том виде, в каком они были написаны изначально. Они встретили более теплый прием, чем прежде, и в Англии было выпущено дешевое издание, чтобы удовлетворить популярный спрос.

Мисс Олкотт извлекла первый болезненный урок переутомления на этой книге. Она была одержима ею и в течение трех недель трудилась так постоянно, что остро ощутила физические последствия. К счастью, новые домашние хлопоты (ибо дочери Джона Брауна приехали жить к ним) и энтузиазм того времени изменили ход ее мыслей.

Дневник.

Февраль 1860 г. — Мистер –– не хочет «М. Л.», так как это против рабства, а дорогой Юг не должен быть оскорблен. Купила ковер на свои 50 долларов, и голова дикой Луизы согревала ноги семьи.

Март. — Написала «Современную Золушку» с Нэн в роли героини и Джоном в роли героя.

Сшила свое первое бальное платье для Мэй, и она была самой красивой девушкой на вечеринке. Моя высокая, белокурая, грациозная девочка! Я гордилась ею.

Написала песню для школьного праздника и услышала, как ее поют четыреста счастливых детей. Отец организовал это мероприятие, и такого красивого праздника в Конкорде еще не видели. Он сказал: «Мы много тратим на наши выставки скота и цветов; давайте каждую весну устраивать выставку наших детей и ничего не жалеть для их развития». Всем понравилось, кроме старых ворчунов, которые хотят, чтобы все было как во времена Ноева ковчега.

Апрель. — Сшила две амазонки, и мы с Мэй отлично покатались. Обеим нужно было упражнение, и это пошло нам на пользу. Так одна из наших мечтаний сбылась, и мы действительно «промчались верхом».

Сэнборна чуть не похитили за то, что он был другом Джона Брауна; но его сестра и А. У. спасли его, когда он был в наручниках, и негодяи уехали. Большое волнение в городе. Собрание и общая суматоха.

У меня был забавный поклонник, который встретил меня в вагоне и сказал, что сразу потерял голову. Красивый мужчина сорока лет. Южанин, очень демонстративный и восторженный, заходил и хотел ухаживать; а когда ему сказали, что я не хочу его видеть, удалился, чтобы писать письма и преследовать меня на дороге с обнаженной головой, в то время как девушки смеялись и веселились над поклонником Джо. Наконец он ушел, и воцарился мир. Мои обожатели все странные.

Отправила «Золушку» в «Атлантик», и ее приняли. Начала «У реки» и подумала, что это, безусловно, будет удачный год; ибо после десяти лет тяжелого восхождения я достигла хорошей ступеньки на лестнице и могла с большей надеждой смотреть в будущее, пока мои бумажные кораблики весело плыли через Атлантику.

Май. — Свадьба Мэг.

Мой фарс был поставлен, и я ходила его смотреть. Не очень хорошо сделано; но я сидела в ложе, и добрый доктор подал букет автору, и сделал все возможное из маленького дела.

Видела медовый месяц Анны в Челси — маленький коттедж в цветущем яблоневом саду. Милое место, простое и приятное. Благослови его Бог!

Дорогая девочка вышла замуж 23-го, в тот же день, что и мама. Прекрасный день; дом полон солнца, цветов, друзей и счастья. Дядя С. Дж. Мэй обвенчал их, без суеты, но с большой любовью; и мы все стояли вокруг нее. Она в своем серебристо-сером шелке, с ландышами (цветы Джона) на груди и в волосах. Мы в серой тонкой ткани и розах — «вретище», как я назвала это, и пепел роз; ибо я оплакиваю потерю моей Нэн и не нахожу утешения. У нас был небольшой пир, присланный доброй миссис судьей Шоу; затем старики танцевали вокруг новобрачных на лужайке в немецком стиле, создавая красивую картину, которую стоит запомнить, под нашим Революционным вязом.

Затем, со слезами и поцелуями, наша дорогая девочка в своем маленьком белом чепчике счастливо уехала со своим добрым Джо; и мы закончили нашу первую свадьбу. Мистер Эмерсон поцеловал ее; и я подумала, что эта честь сделала бы даже супружество сносным, ибо он — бог моего поклонения, и был им в течение многих лет.

Июнь. — В Бостон на поминальное собрание по мистеру Паркеру, которое было очень красивым и доказало, как сильно его любили. Музыкальный зал был полон цветов и солнца, и сотни лиц, одновременно печальных и гордых, когда различные ораторы рассказывали о жизни любви и труда, которая делает память о Теодоре Паркере столь богатым наследием для Бостона. Я была очень рада, что знала такого доброго человека и была названа им «другом».

Видела Нэн в ее гнездышке, где она и ее супруг живут как пара горлинок. Очень мило и красиво, но я предпочла бы быть свободной старой девой и грести в своей собственной лодке.

Август. — «Настроения». Гений горел так яростно, что в течение четырех недель я писала весь день и планировала почти всю ночь, будучи совершенно одержима своей работой. Я была совершенно счастлива и, казалось, не имела никаких желаний. Закончила книгу, или ее черновой вариант, и отложила, чтобы она улеглась. Мистер Эмерсон предложил прочитать ее, когда мама сказала ему, что это «Настроения» и что в качестве эпиграфа взято одно из его изречений.

Полагаю, из этого ничего не выйдет; но это должно было быть сделано, и я стала богаче на новый опыт.

Сентябрь. — Получила 75 долларов от Тикнора за «Золушку» и чувствую себя очень богатой. Эмерсон похвалил ее, люди писали мне об этом и гладили по голове. Оплатила счета и начала варить другую.

Октябрь. — Я ездила в Б. и видела, как принц Уэльский рысью проехал по Коммону со своей свитой на смотре. Желтоволосый мальчуган, очень похожий на свою мать. Фанни У. и я кивали и махали, когда он проезжал, и он открыто подмигнул нам своим мальчишеским глазом; ибо Фанни с ее желтыми кудрями и диким размахиванием выглядела довольно развязно, а бедному маленькому принцу хотелось веселья. Мы смеялись и думали, что нас больше отличили этим дерзким подмигиванием, чем величественным поклоном. Мальчишки всегда веселые — даже принцы.

Читала Рихтера и получила большое удовольствие.

Мама уехала к дяде С. Дж. Мэю, а я была хозяйкой. Отдалась этому так энергично, что видела во сне гренки, говорила о яблочном соусе, думала о пирогах и плакала над оладьями. Читала свою книгу Нэн, которая приходила подбодрить меня в моих трудностях; она смеялась и плакала над ней и говорила, что это «хорошо». Так что я почувствовала себя воодушевленной и подправлю ее, когда долг больше не будет приказывать мне приносить себя в жертву.

Ноябрь. — Отцу шестьдесят один; Л. двадцать восемь. Наш день рождения. Подарила отцу стопку бумаги, а он подарил мне фотографию Эмерсона; так что оба были счастливы.

Писала мало, будучи занята посетителями. Ассоциация Джона Брауна попросила меня написать стихотворение, что я и сделала.

Добрая мисс Р. прислала Мэй 30 долларов на уроки, так что она поехала в Б. брать их у Джонстона. Она одна из тех, кому везет, и получает то, что хочет, легко. Мне приходится грызть землю ради своей помощи или обходиться без нее. Хорошо для меня, несомненно, иначе не было бы так; так что не унывай, Луиза, и трудись!

Декабрь. — Еще удача для Мэй. Она хотела поехать в Сиракузы преподавать, и доктор У. присылает за ней, благодаря дяде С. Дж. Мэю. Я шью как паровой двигатель неделю и готовлю ее. 17-го еду в Б. и вижу, как наша младшая отправляется в свой первый маленький полет в одиночку в мир, полный надежды и мужества. Пусть у нее все будет хорошо!

Мистер Эмерсон пригласил меня в свой класс, когда они собираются поговорить о гениальности; большая честь, так как все ученые дамы ходят туда.

Отправила «Деббит Дебби» в «Атлантик», и они взяли ее. Пригласили на собрание Джона Брауна, но у меня не было «хорошего платья», так что не пошла; но моя «поэма» пошла и вышла в газете. Нехорошо. Я лучший патриот, чем поэт, и не могла выразить то, что чувствовала.

Тихое Рождество; никаких подарков, кроме яблок и цветов. Никаких празднеств; ибо Нэн и Мэй уехали, а Бетти под снегом. Но мы привыкли к тяжелым временам, и, как говорит мама, «пока в Канзасе голод, мы не должны просить леденцов».

Вся философия в нашем доме не в кабинете; немало ее на кухне, где прекрасная пожилая леди думает высокие мысли и совершает добрые дела, пока готовит и убирает.

Январь 1861 г. — Двадцать восемь; получила тринадцать новогодних подарков. Необычайный приступ щедрости, казалось, охватил людей по отношению ко мне, и я была благословлена всякими приятными вещами, от золотой с костью ручки до пирога с мясом и чепчика.

Писала новую книгу — «Успех» [«Работа»] — пока мама не заболела, тогда я закупорила чернильницу и стала сиделкой. Дорогая женщина была очень больна, но восстала, как феникс из пепла, после того, что она весело назвала «неистребимым конфликтом между болезнью и конституцией Мэй».

У отца было четыре беседы у Эмерсона; приходили хорошие люди, и он получил большое удовольствие; заработал 30 долларов. Р. У. Э., вероятно, вложил 20 долларов. У него есть милая манера оставлять подарки на столе под книгой или за подсвечником, когда он думает, что отцу нужны немного денег, а никто не поможет ему заработать. Настоящий друг — этот нежный и прославленный человек.

Написала рассказ и отложила его — чтобы отправить, когда выйдет «Дебби». «Ф. Т.» появилась, и я купила платье, починив свой шестилетний шелк до такой степени, что он стал больше заплатами и дырами, чем платьем. Сшила бордовое мерино сама и наслаждалась им, как и всем, купленным на мои «головные деньги».

Февраль. — Еще один поворот к «Настроениям», которые я переделала. Со 2-го по 25-е я сидела и писала, с пробежкой в сумерках; не могла спать, и три дня была так полна этим, что не могла остановиться, чтобы встать. Мама сделала мне зеленый шелковый чепчик с красным бантом, в тон старому зеленому с красным праздничному шарфу, который я носила как «плащ славы». Так наряженная, я сидела в рощах рукописей, «живя ради бессмертия», как сказала Мэй. Мама бродила взад-вперед с сердечными чашками чая, беспокоясь, что я не могу есть. Отец считал это прекрасным и приносил свои самые красные яблоки и самый крепкий сидр, чтобы мой Пегас мог питаться. Вокруг происходило всякое веселье; но мне было все равно, если бы мир вернулся в хаос, если бы только я и моя чернильница «приземлились» в одном месте.

Это было очень приятно и странно, пока длилось; но после трех недель я обнаружила, что мой ум слишком разбушевался для моего тела, так как голова кружилась, ноги дрожали, и сон не приходил. Поэтому я бросила перо и стала совершать долгие прогулки, принимать холодные ванны и пригласила Нэн порезвиться со мной. Читала все, что сделала, своей семье; и отец сказал: «Эмерсон должен это увидеть. Где ты взяла свою метафизику?» Мама назвала это чудесным, а Анна смеялась и плакала, как она всегда делает над моими работами, говоря: «Дорогая, я горжусь тобой».

Так что я хорошо провела время, даже если из этого ничего не выйдет; ибо стоило того, чтобы мои трое самых дорогих сидели до полуночи, слушая с широко открытыми глазами первый роман Лу.

Я планировала его некоторое время назад и держала в уме так долго; но теперь он начинает обретать форму.

У отца был его обычный школьный праздник, и Эмерсон попросил меня написать песню, что я и сделала. 16-го школы встретились в зале (четыреста человек) — красивая клумба с каймой из гордых родителей и друзей. Некоторые ворчуны возражали против имен Филлипс и Джон Браун. Но Эмерсон сказал: «Отказаться? Нет, нет; я прочту ее». Что он и сделал, к моему великому удовлетворению; ибо когда великий человек города говорит «Сделай это», дело сделано. Так хор запел, и Олкотты вознеслись в своих тщеславных умах.

Отец был в славе, как счастливый пастух с большим стадом игривых ягнят; ибо все что-то делали. У каждой школы был свой значок — у одной розовые ленты, у другой зеленые узлы на плечах, а у третьей венки из попкорна на кудрявых головках. Одна школа, которой отец читал «Путь паломника», рассказала историю, один ребенок за другим выскакивал, чтобы сказать свою часть; и в конце маленький малыш вышел вперед, говоря с милым видом удивления: «И вот, это был всего лишь сон».

Когда все закончилось, и отец собирался распустить их, Ф. Х., высокий красивый мальчик, подошел к нему и, доверчиво глядя в доброе старое лицо, попросил «нашего дорогого друга мистера Олкотта принять «Путь паломника» и стихи Джорджа Герберта от детей Конкорда в знак их любви и уважения».

Отец был очень тронут и удивлен, покраснел и заикался, как мальчик, обнимая прекрасные книги, пока дети ликовали так, что крыша дрожала.

Его отчет был очень популярен, и тысяча экземпляров была напечатана, чтобы удовлетворить спрос; ибо это было в новинку — иметь отчет, ни сухой, ни скучный; и учителя были рады данным советам, делающим образование частью религии, а не просто изнурительной работой ради хлеба для учителя и утомительной зубрежкой для детей.

Апрель. — Война с Югом объявлена, и наша Конкордская рота отправилась в Вашингтон. Напряженное время, чтобы подготовить их, и печальный день проводов; ибо в таком маленьком городке, как этот, мы все в такие времена кажемся одной семьей. На станции сцена была очень драматичной, когда храбрые парни уезжали, возможно, никогда не вернувшись.

Я часто мечтала увидеть войну, и теперь мое желание исполнилось. Я мечтаю быть мужчиной; но так как я не могу сражаться, я довольствуюсь работой для тех, кто может.

Много шила, приводя в порядок летние вещи Мэй, так как она прислала за мной, чтобы я сшила, починила, купила и отправила ей снаряжение.

Рассказы варились в моем мозгу, требуя, чтобы их записали; но я позволяла им вариться, зная, что чем дольше божественный энтузиазм будет закупорен, тем лучше будет результат.

Дочери Джона Брауна приехали жить к нам и нарушили мои планы на отдых и писательство, когда отчет и шитье были закончены. Я пережила свой приступ горя на чердаке на мешке с тряпьем, а затем убрала свои бумаги и принялась за работу по дому. Думаю, разочарование должно быть полезно для меня, я получаю его так много; и постоянные удары, которые наносит мне Судьба, могут быть процессом смягчения; так что я стану спелым и сладким старым яблоком, прежде чем умру.

Май. — Провели наш Первомай, работая для наших мужчин — триста женщин вместе шили в зале два дня.

Мэй не вернется в С. после своих каникул в июле; и, будучи удачливой кошечкой, как раз когда ей нужно что-то делать, Ф. Б. С. нужен учитель рисования в его школе, и он предлагает ей это место.

Нэн обнаружила, что я ношу всю старую одежду, которую оставили она и Мэй; поэтому две дорогие души объединились и купили мне новую; и большая посылка с любящим письмом стала для меня прекрасным сюрпризом.

Нэн и Джон пришли пешком из Кембриджа на день, и мы все пошли обратно. Совершили прогулку под парусом к фортам и видели наших мужчин на страже там. Чувствовала себя очень воинственно и по-жаннарковски, стоя на стенах с флагом, развевающимся надо мной, и пушками вокруг.

Июнь. — Много читала; копалась в своем саду и сделала старый дом красивым для Мэй. Получила большое удовольствие от «Французской революции» Карлейля. Его землетрясный стиль мне подходит.

«Чарльз Аучестер» очарователен — своего рода сказка для взрослых. Дорогая старая «Эвелина» в качестве перемены была приятна. Эмерсон рекомендовал «Индию» Ходсона, и я достала ее, и она мне понравилась; также читала «Жизнь сэра Томаса Мора». Читала «Амелию» Филдинга и нашла ее грубой и странной. Героиня, у которой «ее прекрасный нос был разбит вдребезги при падении из почтовой кареты», была новой идеей. То, что кто-то говорит о Ричардсоне, применимо и к Филдингу: «Добродетели его героев — это пороки порядочных людей».

Июль. — Провела месяц в Белых горах с Л. У. — прекрасное время, и это пошло мне на пользу. Горы успокаивают и возвышают мой ум. Жила в лесу и наслаждалась ручьями, птицами, соснами и покоем.

Август. — Мэй вернулась домой очень уставшей, но довольной своей первой попыткой, которая была очень успешной во всех отношениях. Она теперь настоящая красавица и сильно изменилась — высокая белокурая девушка, полная грации и духа.

Сентябрь. — Тикнор прислал 50 долларов. Написала рассказ для К., так как Платону нужны новые рубашки, Минерве — пара ботинок, а Гебе — осенняя шляпка.

Октябрь. — Все вместе на дне рождения Марми. Все время шьем и вяжем для «наших мальчиков». Кажется, что несколько энергичных женщин могли бы вести войну лучше, чем мужчины, пока что.

Неделя с Нэн в голубятне. Счастлива, как всегда.

Ноябрь и декабрь. — Писала, читала, шила и хотела чем-то заняться.

В 1862 году по предложению мисс Пибоди мисс Олкотт открыла детский сад; но он не был успешным, и она окончательно оставила профессию учителя и вернулась к писательству, которое нашла своим истинным призванием. Она писала много; ибо «ум был живым, а работа хорошо оплачивалась». Помимо случайных рассказов в газетах и журналах, ее самой важной работой была подготовка повести под названием «Работа», или, как она изначально ее назвала, «Успех». Эта повесть, однако, была опубликована только десять лет спустя. Здесь она встала на путь, который позже приведет ее к славе и богатству, написав о своем собственном жизненном опыте. Кристи — это сама Луиза под очень тонкой маской; и весь ее собственный опыт в качестве служанки, гувернантки, компаньонки, швеи и актрисы привнесен, чтобы придать яркость картине; в то время как многих других людей можно узнать как модели для ее искусных портретов. Книга всегда была заслуженно популярной.

Январь 1862 г. — Э. П. Пибоди хотела, чтобы я открыла детский сад, и мистер Барнард предоставил комнату в часовне на Уоррен-стрит. Не люблю преподавать, но берусь за то, что приходит; поэтому, когда мистер Ф. предложил 40 долларов на обустройство, двенадцать учеников и свое покровительство, я начала.

Видела много великих людей и обнаружила, что они не больше остальных в мире — часто не наполовину так хороши, как какая-нибудь скромная душа, которая не производила шума. Я многому научилась по-своему и не так впечатлена обществом, как до того, как заглянула в него. Зная Эмерсона, Паркера, Филлипса и тот круг действительно великих и добрых людей, живущих для работы мира и служения Богу, просто показные люди кажутся довольно маленькими и глупыми, хотя они хорошо сияют и чувствуют, что они звезды.

Февраль. — Ходила в гости, так как моя школа не приносила достаточно, чтобы оплатить пансион и помощницу, которую меня заставили взять, хотя я ее не хотела.

Ходила на лекции; видела Бута у Гулдов — красивый, застенчивый человек, мрачно сидевший в углу.

Очень устала от этой бродячей жизни и неприятной работы; но сдержала слово и тянула лямку.

Ненавижу ходить в гости к людям, которые просят меня только помочь развлечь других, и часто мечтала о корке хлеба на чердаке со свободой и пером. Я никогда раньше не знала, какие наглые вещи может делать хозяйка, и в какие ложные положения может поставить бедность.

Апрель. — Ездила в Ц. и обратно каждый день, чтобы быть дома. Сорок миль в день — скучная работа; но у меня есть мои дорогие люди по вечерам, и я не нищая.

Написала «Король клубов» — 30 долларов. Школа не имела реальной основы (так как люди, которые присылали детей, не заботились о детских садах, а мисс П. хотела, чтобы я брала учеников бесплатно, чтобы попробовать новую систему), я бросила ее, так как могла сделать гораздо лучше что-то другое. Мэй заняла мое место на месяц, чтобы я могла выполнить свою часть сделки; а я убрала дом и написала рассказ, который принес больше, чем все мои месяцы преподавания. Они закончились потраченной зимой и долгом в 40 долларов — который придется выплатить, если я продам свои волосы ради этого.

Май. — Школа для меня закончилась, и я расплатилась с мисс Н., отдав ей всю мебель и оставив ее делать, что ей нравится; а я вернулась к своему писательству, которое платит гораздо лучше, хотя мистер Ф. и сказал: «Держись своего преподавания; ты не умеешь писать». Будучи своенравной, я сказала: «Я не буду преподавать; я умею писать, и я докажу это».

Видела мисс Ребекку Хардинг, автора «Маргрет Хоут», которая наделала шума и очень хороша. Красивая, свежая, спокойная женщина, которая говорит, что у нее никогда не было никаких неприятностей, хотя она пишет о бедах. Я сказала ей, что у меня было много неприятностей; поэтому я пишу веселые рассказы; и мы удивлялись, почему каждая из нас так делает.

Июнь, июль, август. — Написала рассказ для Б., а он потерял его и не хотел платить.

Написала два рассказа для Л. Мне нравится сочинять, как мне хочется; и хотя мои рассказы глупые, они не плохие; и у моих грешников всегда есть хорошее место где-то. Надеюсь, это хорошая тренировка для фантазии и языка, ибо я могу делать это быстро; и мистер Л. говорит, что мои рассказы такие «драматичные, яркие и полные сюжета», что они как раз то, что ему нужно.

Сентябрь, октябрь. — Швейные кружки и сбор корпии для «наших мальчиков» занимали нас, и перспектива первого внука радовала сердца семьи.

Писала много; ибо ум был живым, а работа хорошо оплачивалась. Переписала последний рассказ и отправила его Л., который хочет больше, чем я могу ему послать. Так что, между синими фланелевыми куртками для «наших мальчиков» и изящными пеленками для Луизы Кэролайн или Джона Б.-младшего, как получится, я строчу свои «захватывающие» рассказы и путаю свою работу странным, но интересным образом.

Военные новости плохие. Тревожные лица, бьющиеся сердца и занятые умы.

Мне нравится волнение в воздухе, и я жажду битвы, как боевой конь, когда чует порох. Кровь Мэев взыграла!

После свадьбы Анны.

Воскресное утро, 1860 г.

Миссис Пратт:

Дорогая мадам, новости города таковы, и я представляю их в обычном дневниковом стиле корреспонденции. После того как свадебный поезд отбыл, скорбящие удалились в свои дома; а осиротевшая семья утешала свое горе, моя посуду два часа и поглощая остатки похоронных яств. В четыре часа, устроившись, мы были подняты появлением длинной процессии детей, идущих по нашей аллее во главе с мисс Х. и Р. Отец бросился в погреб и появился с большой корзиной яблок, которые разошлись с большим эффектом. Легкая пехота выстроилась в полукруг и была напоена матроной и служанками. Это было действительно красивое зрелище: семьдесят детей, нагруженных венками и цветами, стоящих под вязом на солнце, поющих полным хором песню, которую я написала для них. Это был милый комплимент суперинтенданту и его дочери, которая была рада узнать, что ее «поэма» была любимой среди «мальчиков и девочек», которые пели ее «веселыми голосами, как малиновки на дереве».

Отец поставил финальную точку в зрелище, пустившись на полной скорости вприпрыжку, и все малыши последовали за ним в вихре восторга от этой идеи. Он водил их туда-сюда, кругом и кругом, пока они не устали; затем они выстроились в ряд и с прощальной песней ушли — семьдесят самых счастливых малышей, которых я когда-либо хотела видеть. Мы успокоились и легли в свои постели с новой мыслью «Энни замужем и уехала» в качестве колыбельной, которая была не очень эффективна в своих результатах для всех сторон.

В четверг мы привели наш дом в порядок, и в два часа начался наплыв. Прошел слух, что мистер М. и миссис капитан Браун украсят сцену, поэтому многие люди хладнокровно пришли, хотя не были приглашены и не имели здесь никаких дел. Люди шили и болтали, пока не пришла миссис Браун с вдовой Уотсона Брауна и ребенком; тогда состоялся прием. Две бледные женщины сидели молча и безмятежно среди шума; а светлоглазый, красивый ребенок принимал почести толпы, как маленький король, перенося поцелуи и похвалы с величайшим достоинством. Его зовут Фредерик Уотсон Браун, в честь его убитого дяди и отца, и он светлый, героического вида младенец с прекрасной головой и серьезными глазами, которые смотрят вокруг, как будто говоря: «Я Браун! Это друзья или враги?» Я хотела заплакать однажды при виде маленькой сцены, которую устроил ничего не подозревающий младенец. Кто-то грубо схватил и поцеловал его; он не заплакал, но выглядел обеспокоенным и тревожно оглядывался своими огромными глазами в поисках знакомого лица, чтобы успокоиться его улыбкой. Его матери там не было; но хотя многие руки тянулись к нему, он повернулся к бабушке Бридж и, протягивая к ней свои маленькие ручки, как будто она была убежищем, смеялся и ворковал, чего не делал раньше, когда она танцевала с ним на коленях. Старая леди выглядела восхищенной; и Фредди похлопал по доброму лицу и ворковал, как законный потомок той пары древних горлинок.

Когда он был в безопасности обратно в кабинете, играя один у ног своей матери, К. и я пошли и поклонились по-своему у алтаря внука Джона Брауна, целуя его, как будто он был маленьким святым, и чувствуя себя очень польщенными, когда он сосал наши пальцы или ходил по нам в своих честных маленьких красных башмачках, сильно потрепанных.

Что ж, ребенок так очаровал меня, что я забыла о неистовой головной боли и сорока болтающих женщинах, все в полном гаме. Миссис Браун-старшая — высокая, дородная женщина, простая, но с сильным, добрым лицом и естественным достоинством, которое показывало, что она была чем-то большим, чем «леди», хотя она действительно пила из своего блюдца и использовала самую простую речь.

У младшей женщины было такое терпеливое, разбитое горем лицо, что это была целая трагедия Харперс-Ферри в одном взгляде. Когда мы получили ваше письмо, мама и я побежали в кабинет, чтобы прочитать его. Мама читала вслух; ибо в комнате были только К., А., я и миссис Браун-младшая. Когда она читала слова, которые были поэмой в своей простоте и счастье, бедная молодая вдова сидела со слезами, катящимися по ее лицу; ибо я полагаю, это напомнило ей ее собственный день свадьбы, не два года назад, и все это время ребенок смеялся и ворковал у ее ног, как будто в мире не было никаких бед.

Подготовка была рассчитана максимум на двадцать человек, поэтому, когда явилось сорок душ с обычным количеством тел, мы пришли в отчаяние, и наш скромный ужин превратился в настоящий «чайный бой». А., С., Б. и я метались туда-сюда, словно кометы, пытаясь накормить эту толпу, которая ела быстро и пила как губки. Я наполнила большую тарелку всем, что попалось под руку, и с двумя чашками чая, достаточно крепкого, чтобы хватило на дюжину, бросилась к мистеру Э. и дяде С., призывая их есть, пить и веселиться, ибо близится голод. Они забились в угол, и тогда, почувствовав, что моя миссия выполнена, я оставила голодных ждать, а жаждущих — стонать о чае, пока сама выбирала и обслуживала постоянных участников аболиционистского кружка.

Мы справились с этим, но это был ужасный час; мама бродила в своих мыслях, совершенно потерявшись в лесу чайников, в то время как Б. носилась по округе, требуя горячей воды, а мы, девушки, сеяли пирожные по всему дому.

Когда тарелки опустели, а чайники высохли, люди вытерли рты и наконец признались, что закончили. Последовала беседа, в которой дедушка Б. и Э. П. П. держали речь, а дядя и отец мягко перевернули мир и создали новый, в котором каждый хотел занять свое место. Появились доктор Б., мистер Б., Т. и другие, и этот шум продолжался до девяти часов, когда какой-то Соломон предположил, что Олкотты, должно быть, устали, и все разошлись, кроме С. и С. Мы устроили польку в исполнении мамы и дяди, лансье в исполнении С. и Б. и этюд в исполнении С., после чего появились остатки пиршества, и мы «осушили остатки каждой чашки», поглотили все пирожные и пироги и т. д.; затем на нас снизошел мир, и наши остатки были пристойно погребены.

ГЛАВА VII.

ГОСПИТАЛЬНЫЕ ОЧЕРКИ.

ФЛЕЙТА ТОРО.

Мы со вздохом сказали: «Наш Пан мертв; Его свирель безмолвно висит у реки, Вокруг нее трепещут задумчивые лучи солнца, Но воздушный голос Музы исчез. Весна скорбит, словно по безвременным заморозкам; Синяя птица поет реквием; Ива ждет его; – Дух леса утрачен».

Затем из флейты, не тронутой руками, Раздалось тихое, гармоничное дыхание: «Для таких, как он, нет смерти; – Его жизнь повелевает вечной жизнью; Выше людских стремлений поднялась его натура. Мудрость справедливой удовлетворенности Сделала одно маленькое место континентом И настроила прозу жизни на поэзию».

«Преследуя холмы, ручей, глушь, Ласточку и астру, озеро и сосну, Для него они стали человеческими или божественными, – Достойные спутники для этого великодушного ребенка. Такое почтение Природа никогда не забывает, И ежегодно на покрывале, Под которым скрыт ее любимец, Напишет его имя фиалками».

«Ему не свойственны тщетные сожаления, Чья душа, этот тонкий инструмент, Не дала миру жалкого плача, Но лесные звуки, всегда сладкие и сильные. О одинокий друг! он все еще будет Мощным присутствием, хотя и невидимым, – Стойким, проницательным и безмятежным; Не ищи его – он с тобой».

Мисс Олкотт не могла не чувствовать глубоко волнение того часа, когда разразилась война. Ее отец был одним из первых аболиционистов, вступившим в Общество борьбы с рабством вместе с Гаррисоном, и она хорошо помнила беглого раба, которого ее мать прятала в печи. Теперь это чувство могло соединиться с ее патриотическим рвением и сильной любовью к активной жизни, и было неизбежно, что она будет стремиться лично разделить опасности и волнения войны.

Луиза всегда была сиделкой в семье и от природы обладала магнетической силой, которая ободряет и помогает слабым и страдающим; поэтому, поскольку никакой другой способ служения делу ей не открылся, было вполне в ее духе взять свою жизнь в свои руки и присоединиться к корпусу преданных сиделок. Ее приняли, и она отправилась в Вашингтон. Ее дневник дает отчет о ее положении в госпитале Союза в Джорджтауне. Это был небольшой госпиталь, значительно уступающий по своему оснащению тем, что были устроены позже. Хотя Луиза до того времени никогда серьезно не болела и считала себя исключительно сильной, у нее не было крепкого телосложения, способного выдержать труды и тяготы такой должности; а здоровые привычки жизни на свежем воздухе и простой пищи, к которым она всегда привыкла, делали условия переполненного, плохо проветриваемого госпиталя особенно опасными для нее. Она говорит: «До этого времени я никогда не болела и никогда не была здорова после».

Но при всех трудностях мисс Олкотт нашла в госпитале ту разнообразную и напряженную человеческую жизнь, которую она так жаждала узнать. Ее большое сердце тянулось ко всем людям, черным или белым, к вирджинскому кузнецу и грубоватому парню из Мичигана. Она даже пыталась подружиться с единственным мятежником, который остался позади и был принят в госпиталь к отвращению некоторых мужчин; но он был невосприимчив ко всякой доброте, и она не могла найти в нем ничего, за что могли бы зацепиться сочувствие или романтика.

Мисс Олкотт оставалась в госпитале всего около шести недель. Однако этот короткий период оказал очень сильное влияние, как хорошее, так и плохое, на ее будущую жизнь. Тяжелый приступ лихорадки, который заставил ее покинуть свой пост, оставил ее с расшатанными нервами и ослабленным здоровьем, и она больше никогда не знала той полноты жизни и здоровья, которые были у нее раньше. Комната в ее тихом доме в Конкорде навсегда осталась населенной страшными видениями бреда, и она не могла обрести там покоя, необходимого для работы. Но опыт жизни, наблюдение за людьми в условиях военного возбуждения, то, как они встречали великого завоевателя Смерть, откровения героизма и любви, а иногда горечи и ненависти, дали ей более глубокое понимание человеческой жизни, чем она имела когда-либо прежде, и придали ее произведениям большую реалистичность.

Луиза постоянно писала семье о своих впечатлениях, и эти письма были настолько интересными, что ее убедили опубликовать их в газете «Commonwealth». Они привлекли большое внимание и впервые сделали ее широко и благоприятно известной более широкой публике, чем та, что читала ее рассказы.

Эти письма были опубликованы Джеймсом Редпатом в виде книги, и мисс Олкотт получила за нее 200 долларов — желанная сумма для нее в то время. Очерки являются почти буквальным воспроизведением ее писем к семье; но поскольку их так широко читали и они доступны каждому, я предпочту дать вместо них отрывки из ее дневника, который она вела в госпитале. Другие рассказы, выросшие из ее опыта в госпитале или более отдаленно связанные с ним, были опубликованы в том же томе в более поздних изданиях. «Моя контрабанда» — один из самых драматичных и сильных рассказов, которые она когда-либо писала. Она изображает силу ненависти в благородной натуре — ненависти, оправданной провокацией, и все же удержанной от рокового исполнения высочайшими внушениями религии. Этот рассказ вызвал письмо с похвалой и откровенной критикой от полковника Т. У. Хиггинсона, что очень обнадежило молодую писательницу.

Прекрасные строки о флейте Торо, самые совершенные из ее стихотворений, за исключением изысканной дани уважения ее матери, были впервые сочинены во время ночных дежурств в госпитале, а затем вспомнены в течение утомительных дней выздоровления в Конкорде. Это стихотворение было напечатано в «Атлантике» и принесло ей желанную десятидолларовую купюру.

«Госпитальные очерки» были написаны наспех и без особого внимания к литературному исполнению, но они свежи и оригинальны, и, что еще важнее, они правдивы, и они появились как раз в то время, когда они были нужны публике. Каждое сердце жаждало вестей не только с полей и лагерей, но и из госпиталей, где сыновья и братья были окружены нежной заботой. Щедрый, полный надежд дух, с которым мисс Олкотт взялась за работу, был признан тем самым, что воодушевляло храбрый корпус женщин, так быстро откликнувшихся на призыв своей страны, и каждое верное и любящее сердце вибрировало в унисон со струнами, которых она касалась так искусно.

Дневник, который велся в госпитале, Джорджтаун, округ Колумбия, 1862 год.

Ноябрь. – Тридцать лет. Решила поехать в Вашингтон в качестве сиделки, если смогу найти место. Помощь нужна, а я люблю ухаживать за больными и должна выплеснуть свою сдерживаемую энергию каким-то новым способом. Зима — всегда тяжелое и скучное время, а если я буду в отъезде, то станет на одного человека меньше, которого нужно кормить, согревать и о котором нужно беспокоиться.

Я хочу новых впечатлений и обязательно получу их, если поеду. Поэтому я отправила свое имя и жду своего часа, сочиняя сказки, чтобы оставить все в порядке позади себя, и штопая свою старую одежду — ведь сиделкам не нужны красивые вещи, слава богу!

Декабрь. – 11-го числа я получила записку от мисс Х. М. Стивенсон с просьбой отправиться в Джорджтаун на следующий день, чтобы занять место в госпитале Юнион-отеля. Миссис Роупс из Бостона была старшей сестрой, а мисс Кендалл из Плимута — сиделкой там, и, хотя место было трудное, помощь была нужна. Я была готова, и когда мой командир сказал «Марш!», я зашагала. Собрала свой сундук и в тот же вечер отчиталась в Б.

С фотографии мисс Олкотт, сделанной около 1862 года.

Мы все были полны мужества до последнего момента; потом мы все сломались. Я осознала, что взяла свою жизнь в свои руки и, возможно, никогда больше их не увижу. «Мне остаться, мама?» — сказала я, крепко обнимая ее. «Нет, иди! И да пребудет с тобой Господь!» — ответила спартанская женщина; и пока я не завернула за угол, она храбро улыбалась и махала своим мокрым платком на пороге. Увижу ли я когда-нибудь снова это дорогое старое лицо?

И вот я отправилась в декабрьские сумерки с Мэй и Джулианом Готорном в качестве эскорта, чувствуя себя так, словно я сын дома, уходящий на войну.

Пятница, 12-е, была очень памятным днем, проведенным в беготне по всему Бостону, чтобы получить пропуск и т. д., забирая посылки, пломбируя зуб и покупая вуаль — моя единственная покупка. А. С. дала мне немного старой одежды; дорогие Сьюэллы — деньги для меня и мальчиков, много любви и помощи; и в 5 часов вечера, попрощавшись с группой заплаканных лиц на станции, я начала свое долгое путешествие, полное надежды и печали, мужества и планов.

Самое интересное путешествие в новый мир, полный волнующих зрелищ и звуков, новых приключений и постоянно растущего чувства великой задачи, которую я взяла на себя.

Я молилась, пока мчалась через страну, белую от палаток, всю живую от патриотизма и уже красную от крови.

Торжественное время, но я рада жить в нем; и уверена, что это пойдет мне на пользу, выйду ли я из него живой или мертвой.

Все прошло хорошо, и я добралась до Джорджтауна однажды вечером очень уставшей. Меня любезно встретили, я спала в своей узкой кровати с двумя другими соседками по комнате, а на следующее утро начала свою новую жизнь, увидев на рассвете, как умирает бедный человек, и просидев весь день между мальчиком с пневмонией и мужчиной, простреленным через легкие. Странный день, но я сделала все, что могла; и когда я накинула мамин маленький черный платок на мальчика, пока он сидел, задыхаясь, он улыбнулся и сказал: «Вы настоящая мать, мэм». Я почувствовала, что у меня получается. Мужчина только лежал и смотрел своими большими черными глазами, и это заставляло меня очень нервничать. Но все вели себя хорошо; и я сидела, глядя на двадцать сильных лиц, которые смотрели на меня в ответ — единственная новая вещь, которая их развлекала, — надеясь, что я выгляжу для них «по-матерински»; ибо мои тридцать лет заставляли меня чувствовать себя старой, а страдания вокруг заставляли меня жаждать утешить каждого.

Январь, 1863. Госпиталь Юнион-отеля, Джорджтаун, округ Колумбия. – Я никогда не начинала год в более странном месте, чем это: в пятистах милях от дома, одна, среди незнакомцев, выполняя болезненные обязанности весь день напролет и ведя жизнь, полную постоянного волнения в этом большом доме, окруженная тремя или четырьмя сотнями мужчин на всех стадиях страданий, болезней и смерти. Хотя я часто тоскую по дому, по сердцу и измотана, мне это нравится, я нахожу истинное удовольствие в утешении, уходе и подбадривании этих бедных душ, которые, кажется, любят меня, чувствуют мое сочувствие, хотя и невысказанное, и признают мою сердечную добрую волю, несмотря на невежество, неловкость и застенчивость, которые я не могу не проявлять в столь новой и трудной ситуации. Мужчины послушны, уважительны и ласковы, за редким исключением; многие из них поистине милы и мужественны. Джон Сули, вирджинский кузнец, — принц пациентов; и хотя он, как мы называем, простой человек по образованию и положению, для меня он — все, что я могла бы ожидать или просить от первого джентльмена в стране. Под его простой речью и неотесанными манерами я, кажется, вижу благородный характер, сердце такое же теплое и нежное, как у женщины, натуру свежую и откровенную, как у любого ребенка. Ему около тридцати, я думаю, высокий и красивый, смертельно ранен и умирает по-королевски, без упрека, сетования или раскаяния. Миссис Роупс и я любим его и возмущаемся тем, что такой человек должен быть так рано потерян; ибо, хотя он, возможно, никогда не прославится перед миром, его влияние и пример не могут остаться без эффекта, ибо истинная доброта никогда не пропадает даром.

Понедельник, 4-е. – Я запишу события одного дня в качестве примера дней, которые я провожу: –

Встаю в шесть, одеваюсь при газовом свете, бегу через свою палату и открываю окна, хотя мужчины ворчат и дрожат; но воздух достаточно плох, чтобы породить эпидемию; и поскольку на наши частые призывы к лучшей вентиляции никто не обращает внимания, я должна делать то, что могу. Раздуваю огонь, добавляю одеяла, шучу, уговариваю и приказываю; но продолжаю открывать двери и окна, как будто от этого зависит жизнь. Моя — зависит, и, несомненно, многих других, ибо более совершенного рассадника эпидемий, чем этот дом, я никогда не видела — холодно, сыро, грязно, полно мерзких запахов от ран, кухонь, умывальных и конюшен. Нет компетентного руководителя, мужчины или женщины, чтобы исправить положение, и мешанина из хороших, плохих и безразличных сиделок, хирургов и санитаров, чтобы еще больше усложнить хаос.

После этого неприятного обхода моей душной палаты я иду завтракать с тем аппетитом, который у меня есть; нахожу неаппетитную жареную говядину, соленое масло, грубый хлеб и водянистый кофе; слушаю болтовню восьми женщин и дюжины мужчин — первые глупые, тупые или одержимые одной идеей; последние поглощены своим завтраком и собой до такой степени, что это одновременно смешно и раздражает, ибо все блюда заказываются на стол полными, а возвращаются пустыми; разговор ведется исключительно между ними, и каждый объявляет свое мнение с таким видом важности, что я часто давлюсь чашкой или проглатываю еду с недостойной скоростью, чтобы смех не выдал этим знаменитым существам, что «среди них есть человек, делающий заметки».

До полудня я бегаю, бегаю, раздавая пайки, нарезая еду для беспомощных «мальчиков», умывая лица, обучая своих санитаров, как застилать кровати или подметать полы, перевязывая раны, принимая приказы доктора Ф. П. (втайне желая все время, чтобы он был более нежен с моими большими младенцами), вытирая пыль со столов, сшивая бинты, поддерживая порядок на своем подносе, бегая вверх и вниз за подушками, постельным бельем, губками, книгами и указаниями, пока не кажется, что я с радостью отдала бы все, что у меня есть, за пятнадцать минут отдыха. В двенадцать звонит большой колокол, и подают обед для мальчиков, которые всегда готовы к нему и никогда не бывают полностью удовлетворены. Суп, мясо, картофель и хлеб — вот меню. Чарли Тейер, санитар, ходит по комнате, раздавая пайки, оставляя мало для себя, но всегда заботясь о своих товарищах и терпелив, как женщина, к их беспомощности. Когда обед закончен, некоторые спят, многие читают, а другие хотят, чтобы им написали письма. Мне нравится это делать, потому что они вставляют такие странные вещи и выражают свои идеи так комично, что я очень веселюсь внутри, оставаясь при этом внешне как можно более серьезной. Некоторые из мужчин хорошо формулируют свои абзацы и составляют отличные письма. Письмо Джона было лучшим из всех, что я написала. Ответы на письма от друзей после того, как кто-то умер, — самая печальная и трудная обязанность, которую должна выполнять сиделка.

Ужин в пять часов заставляет бегать всех, кто может бегать; а когда эта суматоха заканчивается, все успокаиваются для вечерних развлечений, которые состоят из газет, сплетен, последнего обхода врача и, для тех, кто в них нуждается, последних доз лекарств на ночь. В девять звонит колокол, газ прикручивают, и дневные сиделки ложатся спать. Ночные сиделки заступают на дежурство, и сон и смерть остаются в доме одни.

Моя работа сменилась на ночное дежурство, или пол-ночи и пол-дня — с двенадцати до двенадцати. Мне это нравится, так как это оставляет мне время для утренней пробежки, которая мне нужна, чтобы оставаться здоровой; ибо плохой воздух, еда и вода, работа и дежурства становятся для меня слишком тяжелыми. Я бегаю по улицам во всех направлениях, иногда к Высотам, потом на полпути к Вашингтону, снова к холму, через который постоянно исчезают длинные поезда армейских фургонов и появляются машины скорой помощи. Там лежат бои, и я жажду последовать за ними.

Приказано оставаться в своей комнате, так как угрожает пневмония. Острая боль в боку, кашель, жар и головокружение. Приятная перспектива для одинокой души в пятистах милях от дома! Сижу и шью одежду для мальчиков, пишу письма, сплю и читаю; пытаюсь разговаривать и оставаться веселой, но решительно терплю неудачу, так как день за днем проходит, а мне не становится лучше. Вижу ужасные сны и просыпаюсь не отдохнувшей, думаю о доме и гадаю, суждено ли мне умереть здесь, как, вероятно, суждено миссис Р., старшей сестре. Чувствую себя слишком несчастной, чтобы сильно заботиться о том, что со мной будет. Доктор С. скрипит дважды в день, чтобы пощупать мой пульс, дать мне дозы и спросить, нет ли у меня чахотки, или какой-нибудь другой ободряющий вопрос. Доктор О. осматривает мои легкие и выглядит серьезным. Доктор Дж. преследует комнату, приходя днем и ночью с дровами, одеколоном, книгами и едой, как заботливый маленький человек, которым он является. Сиделки суетливы и встревожены, старшая сестра умирает, и все очень мрачно. Они хотят, чтобы я поехала домой, но я пока не хочу.

16 января. – Была поражена, увидев отца, входящего в комнату тем утром, так как ему дали телеграмму по приказу миссис Р., не спросив разрешения. Сначала я была очень сердита, хотя и рада его видеть, потому что знала, что мне придется уехать. Пришли миссис Д. и мисс Дикс, и милая мисс У., чтобы отвезти меня в «Уиллард», чтобы они могли позаботиться обо мне. Я не поехала, предпочитая оставаться в покое, так как к тому времени была довольно больна.

21-го числа я внезапно решила поехать домой, чувствуя себя очень странно и боясь, что станет хуже. Миссис Р. умерла, и это напугало врачей по поводу меня; ибо моя болезнь была той же самой — тифозная пневмония. Отец, мисс К. и Лиззи Т. поехали со мной. Мисс Дикс принесла корзину, полную бутылок вина, чая, лекарств и одеколона, кроме того, маленькое одеяло и подушку, веер и завет. Она добрая старая душа, но очень странная и своенравная.

Было очень жаль уезжать, и «мои мальчики», казалось, сожалели, что я ухожу. Довольно большая группа пришла проводить меня; но я была слишком больна, чтобы иметь хоть смутное представление о том, что происходит.

У меня было странное, возбужденное путешествие длиной в день и ночь — полусонная, полубредящая, только осознающая, что я еду домой; и, когда я добралась до Бостона, о том, что меня вынесли из вагона, а люди смотрели, как будто я была зрелищем. Осмелюсь сказать, я была вся раскрасневшаяся, сумасшедшая и слабая. Была слишком больна, чтобы добраться до Конкорда в ту ночь, хотя мы и пытались это сделать. Провела ее у мистера Сьюэлла; у меня случился своего рода припадок; они послали за доктором Х., и у меня было ужасное время.

На следующее утро почувствовала себя лучше и в четыре часа поехала домой. Только помню шокированное лицо Мэй на станции, озадаченное лицо мамы дома и то, как я легла в постель в твердой уверенности, что дом без крыши и никто не хочет меня видеть.

Поскольку я никогда не забуду странные фантазии, которые преследовали меня, я развлеку себя тем, что запишу некоторые из них.

Самым ярким и стойким было убеждение, что я вышла замуж за плотного, красивого испанца, одетого в черный бархат, с очень мягкими руками и голосом, который постоянно говорил: «Лежи спокойно, дорогая!» Это была мама, подозреваю я; но со всем утешением, которое я часто находила в ее присутствии, смешивался ужасный страх перед испанским супругом, который всегда преследовал меня, появляясь из шкафов, в окнах или угрожая мне ужасно всю ночь напролет. Я апеллировала к Папе и действительно встала и произнесла трогательную мольбу на чем-то, что должно было быть латынью, как мне говорят. Однажды я попала на небеса и обнаружила, что это сумеречное место, где люди странным образом проносятся по воздуху — все очень занятые, унылые и обыкновенные. Мисс Дикс, У. Х. Чэннинг и другие люди были там; но я подумала, что там темно и «медленно», и пожалела, что пришла.

Толпа в Балтиморе, выламывающая дверь, чтобы добраться до меня, повешение за колдовство, сожжение, побивание камнями и другие издевательства — вот некоторые из моих фантазий. Также искушение присоединиться к доктору У. и двум сиделкам в поклонении Дьяволу. Также уход за миллионами богатых людей, которые никогда не умирали и не выздоравливали.

Февраль. – Пришла в себя после трех недель бреда, и мне сказали, что у меня был очень тяжелый брюшной тиф, я была почти при смерти и все еще очень больна. Все это казалось довольно любопытным, ибо я ничего об этом не помнила. Обнаружила странное, худое, большеглазое лицо, когда посмотрела в зеркало; совсем не узнала себя; а когда попыталась ходить, обнаружила, что не могу, и заплакала, потому что мои ноги не слушались.

Никогда раньше не болея, все это было новым и очень интересным, когда я стала достаточно спокойной, чтобы понять суть дела. Такие долгие, долгие ночи; такие слабые, праздные дни; дремота, беспокойство из-за пустяков; желание поесть, а рта нет, чтобы это сделать — мой был таким болезненным и полным всяких странных ощущений, что это было не что иное, как чума. Старые фантазии все еще сохранялись, казались такими реальными, что я верила в них и вводила в заблуждение маму и Мэй самыми абсурдными историями, рассказанными так серьезно, что они думали, что это правда.

Доктор Б. приходил каждый день и был очень добр. Отец и мама были со мной день и ночь, а Мэй пела «Birks of Aberfeldie» или читала мне, чтобы скоротать утомительные часы. Люди присылали письма, деньги, добрые расспросы и вкусности для старой «сиделки». Я пыталась шить, читать и писать и обнаружила, что должна начинать все сначала. Получила 10 долларов за свои труды в Вашингтоне. Остригла все свои волосы, длиной в полтора ярда, и надела чепцы, как бабушка. Плохо себя чувствовала из-за потери своей единственной красоты. Ничего страшного, это могла быть моя голова, а парик снаружи лучше, чем потеря ума внутри.

Март. – Начала немного ходить, сидеть почти весь день, есть более регулярно и возвращаться к своим старым привычкам. Моя первая работа была характерной: я разобрала свои мешки с лоскутами и вытерла пыль со своих книг, чувствуя себя такой уставшей, как будто убрала весь дом. Однажды просидела до девяти вечера и не перекусывала в три часа ночи — два факта, которые я нахожу тщательно записанными в своем карманном дневнике моим собственным дрожащим почерком.

У отца было два курса бесед: один у мистера Куинси, очень избранный и изысканный; другой в зале, не такой хороший. Он был измотан заботой обо мне, бедный старый джентльмен; а тиф не вдохновлял.

Много читала, будучи слишком слабой, чтобы делать что-то еще. Бесконечный хлам, с несколькими хорошими вещами в качестве балласта. «Титан» был тем, что мне понравилось больше всего, хотя это утомляло мой слабый ум читать много за один раз. Вспомнила и написала несколько строк о «Флейте Торо», которые я сочинила однажды ночью на своем дежурстве у маленького Шо в госпитале.

28-го числа отец приехал домой из Бостона, принеся весть, что у Нэн родился прекрасный мальчик. Мы все закричали, когда он ворвался, заснеженный и сияющий; затем мама начала плакать, Мэй смеяться, а я говорить, как Б. Тротвуд: «Вот, я знала, что это не будет девочка!» Мы все были так рады, что все благополучно закончилось, и веселый маленький мальчик был добавлен к женской семье.

Мама сразу же поехала вниз, чтобы убедиться, что «мать и ребенок чувствуют себя хорошо», а я принялась за уборку дома, как хорошую работу для больной и выход для счастливой тети.

Первое рождение в ветви Олкотт и Пратт, 1863 год.

Понедельник вечером.

Дорожайшая маленькая мама, – позволь мне спросить, кто был истинным пророком.

Также спросить: «Где моя племянница, Луиза Кэролайн?»

Неважно, я прощу тебя и предлагаю трижды ура моему племяннику. Ура! ура! Ура!

Жаль, что ты не видела представление в субботу вечером.

Мы все сидели, погруженные в роман, не ожидая отца домой из-за снежной бури, когда дверь распахнулась, и он вошел, весь мокрый и белый, размахивая своей сумкой и выкрикивая: «Хорошие новости! хорошие новости! У Анны прекрасный мальчик!»

Мы все разом открыли рты и кричали около двух минут. Затем мама начала плакать; я начала смеяться; а Мэй засыпать вопросами; в то время как папа сиял на всех нас — красный, влажный и блестящий, картина гордого старого дедушки. Какой забавный вечер у нас был! Мама постоянно срывалась, и каждый раз появлялась из своего платка, торжественно говоря: «Я должна немедленно поехать вниз и увидеть этого ребенка!» Отец рассказал всем, кого встречал, от мистера Эмерсона до кучера, и ходил по дому, говоря: «Мальчик Анны! да, да, мальчик Анны!» в мягком состоянии удовлетворения.

Мэй и я сразу же напрягли мозги для имени и решили назвать «Амос Минот Бридж Бронсон Мэй Сьюэлл Олкотт Пратт», чтобы все семьи были довольны.

Я так хотела услышать больше, что поехала в город сегодня утром и нашла записку Джона.

Бабушка и дедушка Пратт пришли услышать великие новости; но мы могли только сообщить им один потрясающий факт, что Пратт-младший соизволил прибыть. Теперь скажите нам его вес, дюймы, цвет и т. д.

Я знаю, что упаду и буду поклоняться, когда увижу этого крошку; но моя душа разрывается, когда я думаю о Л. К. на игольнице и всех планах, которые я строила для «своей племянницы».

Теперь вставай скорее и будь счастливой мамой. Конечно, Джон не считает своего сына самым удивительным продуктом девятнадцатого века.

Благослови ребенка!

Всегда твоя восхищающаяся Лу.

Апрель. – Было несколько приятных прогулок и поездок, и я чувствовала себя как будто заново рожденной, все казалось таким красивым и новым. Надеюсь, так оно и было, и что вашингтонский опыт принесет мне длительную пользу. Быть очень близко к смерти учит ценить жизнь, и эта зима всегда будет для меня очень памятной.

Шила маленькие рубашки и платья для моего благословенного племянника, который быстро рос в росте и благочестии.

Санборн попросил меня сделать то, что предлагал Конуэй перед отъездом в Европу; а именно, привести мои письма в пригодный для печати вид и поместить их в «Commonwealth». Они сочли их остроумными и трогательными. Я — нет; но мне нужны были деньги; поэтому я сделала три госпитальных очерка. К моему большому удивлению, они имели большой успех; и люди раскупали газеты быстрее, чем их могли поставлять. Второй, «Ночь», очень понравился, и я была рада; ибо мой прекрасный «Джон Сули» был героем, и похвала принадлежала ему. Потребовалось больше; и я добавила постскриптум в виде письма, которое закончила, как я тогда думала.

Получила 100 долларов от Ф. Л. за рассказ, который выиграл приз в прошлом январе; оплатила долги и была рада, что моя зима принесла видимые плоды. Отправила Л. еще один рассказ. Поехала в Бостон и увидела «нашего ребенка»; сочла его некрасивым, но многообещающим. Купила комплект мебели для своей комнаты — наша давно обсуждаемая мечта.

Май. – Провела первые неделю или две, приводя дом в порядок. Мэй покрасила и оклеила обоями гостиные. Я купила новый ковер и половик, кроме обоев, и привела вещи в порядок основательным образом. Мама была в отъезде с Нэн, так что у нас была полная свобода; и она вернулась домой в чистый, свежий дом.

Нэн и Королевская Инфанта приехали такие же яркие, как целая дюжина пуговиц, и такие же хорошие, как безволосый коричневый ангел. Поехала в Ридвилл и увидела 54-й цветной полк, как там, так и на следующий день в городе, когда они уезжали на Юг. Получила большое удовольствие; также от встреч аболиционистов.

Получила новое перо в свою шляпу; ибо миссис Готорн показала Филдсу «Флейту Торо», и он пожелал ее для «Атлантики». Конечно, я не сказала «нет». Она была напечатана, скопирована, восхвалена и прославлена; также оплачена, и, будучи меркантильным существом, мне понравились 10 долларов почти так же, как честь быть «новой звездой» и «литературной знаменитостью».

Июнь. – Начала снова писать «Настроения», чувствуя себя воодушевленной похвалой, возданной «Госпитальным очеркам», которые были замечены, о них говорили и спрашивали, к моему большому удивлению и восторгу. Получила прекрасное письмо от Генри Джеймса, также одно от Уоссона и просьбу от Редпата разрешить напечатать очерки в книге. Робертс Брос. также просили, но я предпочла Редпата и сказала «да»; так что он принялся за работу изо всех сил.

Впервые пошла на День класса; провела приятный день, видя новые достопримечательности и старых друзей.

Г. Х. пришла к Х. Не понравилась мне так, как мисс Х.; слишком острая и полная собой; настаивала на разговорах о религии с Эмерсоном, который ускользал от темы так сладко, но решительно, что энергичная леди в конце концов сдалась.

[1877. – Близорукая Луиза! Мало ты мечтала, что эти самые Робертс Брос. помогут тебе составить состояние несколько лет спустя. «Очерки» никогда не приносили много денег, но показали мне «мой стиль», и, приняв намек, я пошла туда, где меня ждала слава. – Л. М. А.]

Июль. – Санборн попросил еще материалов, и я дала ему некоторые из своих старых Горных писем, переделанных. Они были не хороши, и хотя они продавали газету, мне было искренне стыдно за них, и я остановилась на середине, решив никогда больше не пытаться быть смешной, чтобы не стать вульгарной и ничем больше. Я рада этому уроку и надеюсь, что он пойдет мне на пользу.

Получила несколько приятных писем от сержанта Бэйна — одного из моих мальчиков, который не забыл меня, хотя благополучно вернулся домой далеко в Мичиган. Это очень порадовало меня и вернуло госпитальные дни снова. Он был веселым, храбрым маленьким парнем, и он мне очень нравился. Его правая рука была ампутирована после Фредериксберга, и он перенес это очень весело, пытаясь сразу же приучить левую руку выполнять обязанности за обе, и никогда не жаловался на свою потерю. «Малыш Б.»

Август. – Редпат энергично продолжал публикацию «Очерков», ежедневно присылая письма, корректуру и уведомления, и делая всякого рода предложения, намеки и пророчества относительно успеха книги и ее автора.

Написала рассказ «Моя контрабанда» и отправила его Филдсу, который принял и заплатил 50 долларов за него, с большим одобрением его и «Очерков». Л. прислал 40 долларов за рассказ и хотел еще один.

Майор М. пригласил меня в Глостер; но я отказалась, будучи слишком занятой и слишком застенчивой, чтобы из меня делали льва, даже в очень малом масштабе. Письма от доктора Хайда, Уилки (дома с ранением из Вагнера), Чарльза Самнера, мистера Хейла и других — все о маленьких «Очерках», которые продолжают заводить для меня друзей, хотя я совсем не привыкаю к этому и думаю, что это должно быть все ошибкой.

25-го числа мой первый ипомея расцвел в моей комнате — обнадеживающий синий — и ночью появилась моя книга в новом наряде. Я добавила к ней несколько глав, и это была довольно аккуратная маленькая вещь. Тираж в тысячу экземпляров, и я должна получить пять центов с каждого экземпляра.

Сентябрь. – Редпат жаждет еще одну книгу. Отправляю ему том рассказов и часть книги на просмотр. Ему нравятся оба; но я решаю немного подождать, так как я не удовлетворена рассказами, а роману нужно время. «Очерки» хорошо продаются, и требуется новое издание.

Дорогая старая бабушка умерла у тети Бетси на восемьдесят девятом году жизни — хорошая женщина, очень любимая своими детьми. Я послала деньги, чтобы помочь похоронить ее; ибо тетя Б. бедна, и это было все, что я могла сделать для доброй маленькой старушки.

Нэн и Фредди нанесли нам визит, и мы решили, что из всех великолепных детей он был королем. Такой сердечный, счастливый, забавный мальчик, я могла только играть с ним и обожать его все время, пока он гостил, и скучать по нему, когда он уехал. Нэн и Джон очень любят «нашего сына», и по праву. Бабушка и дедушка считают его совершенством, и даже артистичная тетушка Мэй снисходит до того, чтобы сказать, что он «очень милая вещь».

«Моя контрабанда; или Братья», мой рассказ в «Атлантике», вышел и понравился. Получила 40 долларов от Редпата за «Очерки» — первое издание; хотел, чтобы я была редактором газеты; побоялась попробовать и отпустила это.

Бедные старые «Настроения» вышли для еще одной доработки.

Октябрь. – Много думала о поездке в Порт-Ройал, чтобы учить контрабанду. Филдс хотел письма, которые я бы написала, и спросил, нет ли у меня книги. Отец упомянул «Настроения», и он пожелал увидеть ее. Поэтому я принялась за работу и закончила ее, думая, что мир должен подходить к концу, и все мои мечты исполняются самым удивительным образом. Если когда-либо была удивленная молодая женщина, то это я сама; ибо дела шли так гладко в последнее время, что я не знаю, кто я. Год назад у меня не было издателя, и я ходила просить со своими товарами; теперь трое попросили меня о чем-то, несколько газет готовы печатать мои материалы, и Ф. Б. С. говорит: «любой издатель по эту сторону Балтимора был бы рад получить книгу». Вот внезапный подъем для кроткого и смиренного писаки, которому говорили «придерживаться своего преподавания» и у которого никогда не было литературного друга, чтобы протянуть руку помощи! Пятнадцать лет тяжелой работы, возможно, к чему-то приведут в конце концов; и я, возможно, еще «оплачу все долги, починю дом, отправлю Мэй в Италию и буду держать стариков в уюте», как я говорила, что сделаю, но так безнадежно.

Мэй начала брать уроки анатомического рисования у Риммера. Я была очень рада, что могу оплачивать ее расходы туда и обратно и одевать ее аккуратно. Еще двадцать долларов от Редпата в счет.

Декабрь. – Заработок 1863 года, 380 долларов.

Главным событием этого в остальном спокойного месяца была Санитарная ярмарка в Бостоне и наше участие в ней. По просьбе Г. Г. Б. я драматизировала шесть сцен из Диккенса и поехала в город 14-го числа, чтобы играть. Дела шли не очень хорошо из-за отсутствия хорошего менеджера и большего времени. Наш вечер был совсем не удовлетворительным для нас из-за срыва нескольких сцен из-за отсутствия актеров. Людям, казалось, нравилось то, что было, и после утомительной недели я очень радостно вернулась домой. Наши шесть представлений принесли двадцать пятьсот долларов для Ярмарки.

Переписала сказки, одна из которых была опубликована; но из-за задержек она опоздала к праздникам и была плохо переплетена в спешке; поэтому бедная «Семья Роз» пострадала.

Получила письмо от издателя нового журнала под названием «Журнал гражданской службы» с просьбой о длинном рассказе. Не было времени написать один; но напишу со временем, если вещь хорошая.

Находясь в городе, получила 10 долларов от Ф. Б. С. и 20 долларов от Редпата, на которые купила Мэй шляпу, ботинки, перчатки, ленты и другие мелочи, кроме того, предоставив деньги на ее проезд туда и обратно к Риммеру.

Январь, 1864. – Новый год был очень тихим. Нэн и Фредди были здесь, и вечером мы пошли на танцы в зал. Веселое время; ибо весь город был там, так как это было для Общества помощи солдатам, и каждый хотел помочь. Нэн и я сидели на галерее и смотрели, как молодые люди провожают старый год, встречают новый год, когда часы пробили двенадцать.

Просматривая свои счета, я обнаруживаю, что заработала только своим писательством почти шестьсот долларов с прошлого января и потратила менее ста на себя, чему я рада. Мэй получила 70 долларов для себя, а остальное пошло на оплату долгов или покупку необходимых вещей для семьи.

Получила от «Commonwealth» 18 долларов за «Госпитальное Рождество». Написала сказку «Сказочные передники». «Пикетный долг» и другие рассказы вышли — первая из серии книг Редпата для «Лагерных костров». Ричардсон снова прислал за длинным рассказом для «Журнала гражданской службы». Попробовала военный рассказ, но не смогла заставить его пойти.

Февраль. – Нэн снова довольно больна. Мама провела большую часть месяца с ней; поэтому мне пришлось быть экономкой и оставить свое писательство — возможно, и хорошо, так как мой ум устал, и «божественный прилив» не сходит так легко, как раньше. Должна подождать и заполнить свою коробку идей, прежде чем начну снова. Нет ничего лучше работы, чтобы заставить фантазию двигаться.

Редпат прилетел 4-го числа, чтобы получить «Настроения», обещая выпустить их к маю. Отдала ему со многими страхами, и он ушел довольный. На следующий день получила телеграмму приехать немедленно и увидеть печатников. Поехала и мне сказали, что рассказ слишком длинный для одного тома, а двухтомный роман — плохое начало. Не могла бы я сократить книгу наполовину? Нет, я не могла, уже сократив ее до предела. Поэтому я взяла свой «опус» и поехала домой, обещая попытаться закончить свою более короткую книгу за месяц.

Скучный, тяжелый месяц, копание на кухне, шитье, уборка дома и попытки полюбить свой долг.

Миссис С. питает большую симпатию к Мэй; посылает ей цветы, предлагает заплатить за ее обучение в новой Школе искусств и устраивает все восхитительно для нее. Она удачливая девушка и всегда находит кого-то, кто поможет ей так, как она хочет, чтобы ей помогли. Жаль, что я не могу сделать то же самое, но полагаю, так как я никогда этого не делаю, что для меня лучше работать и ждать и делать все самой.

Мистер Сторрс, доктор богословия, написал с просьбой об очерке для своей маленькой газеты «Барабанный бой», который должен быть напечатан во время Бруклинской санитарной ярмарки. Очень сердечное, приятное письмо, на которое я ответила маленьким очерком под названием «Госпитальная лампа». Он прислал мне еще одно дружеское письмо и все ежедневные газеты по мере их выхода. Очень джентльменский доктор богословия — доктор Сторрс.

«Госпитальные очерки» полностью заслужили свою широкую и быструю популярность; и впервые, возможно, мисс Олкотт почувствовала уверенность в своем призвании и знала, что это в конце концов принесет успех, который позволит ей осуществить свои планы для семьи. И все же битва не была окончена. Она приобрела репутацию, была принята с большим вниманием в обществе и была львицей больше, чем ей хотелось. Но она все еще продолжала писать рассказы для различных газет по очень низким ценам. Некоторые из них были отвергнуты издателями, как она думает, из-за выраженных в них аболиционистских настроений. Ее «кровавые» рассказы продолжали пользоваться спросом, и она писала их быстро и была рада деньгам, которые они приносили. Но она еще не нашла свой истинный путь и временами страдала от острой депрессии; ибо путь казался долгим и темным, и она не видела конца. В более чем одном смысле она боролась с «Настроениями»; ибо эта несчастная книга все еще перебрасывалась от издателя к издателю, которые осыпали ее похвалами, но не приносили удовлетворения.

Дневник.

Напряженный месяц, обустраиваясь. День рождения Фредди 28-го числа, один год. У него была дюжина хороших маленьких подарков, разложенных в ряд, когда он спустился к завтраку, и он казался совершенно подавленным своим богатством. Когда ему сказали взять то, что ему больше всего нравится, он выбрал картинку маленького Самуила, которую дал ему отец, и добрый папа был очень доволен этим.

Меня попросили написать стихотворение для большого альбома на Сент-Луисской ярмарке, и я отправила «Флейту Торо» как лучшее. Также получила письмо от филадельфийских менеджеров с просьбой о материалах для газеты, которая будет напечатана на их Ярмарке.

Ничего не писала в этом месяце.

Апрель. – По просьбе отца я отправила «Настроения» Т., и получила от него очень любезную записку, в которой говорилось, что у них сейчас так много книг в работе, что они ничего не могут с этим поделать. Поэтому я убрала рукопись обратно на полку и принялась за другую работу. Не отчаивайся, «Настроения», мы попробуем еще раз со временем!

[Увы! Мы действительно попробовали еще раз. – Л. М. О.]

Написала первую часть рассказа для профессора К. под названием «Любовь и верность» – плоский, патриотичный и написанный на заказ. Написала новую сказку «Больница Нелли».

Май. – Получила письмо от миссис Гилдерслив с просьбой прислать мою фотографию и краткий очерк моей жизни для книги под названием «Героические женщины», которую она готовила. Вежливо отказалась. Также получила письмо и лестный отзыв от «Рут Холл», и заметку от чикагского критика с длинным отрывком из «Семьи Роуз». Моя повесть «Загадки» вышла в свет и очень понравилась любителям бульварного чтива. Получив свои 50 долларов, я смирилась.

Июнь. – 3-го числа поехала с отцом на Фестиваль братства, куда нас пригласили. Отлично провела время и была поражена тем, что из меня, такой «скромной», сделали львицу: посадили среди великих, разглядывали, прислуживали, осыпали комплиментами и заставили принимать «гостей» волей-неволей; мистер С. все подводил ко мне людей для знакомства, пока я не устала пожимать руки и слышать слова «Госпитальные очерки», произносимые с каждой ноткой интереса, восхищения и уважения. Мистер Уоссон, Уиппл, Элджер, Кларк, Калтроп и Чедвик подходили поговорить со мной, и многие другие, чьи имена я забыла. Это был очень приятный сюрприз и новый опыт. Мне понравилось, но я думаю, что небольшая доза — это как раз то, что мне полезно; ведь после того, как сидишь в углу и трудишься а-ля Золушка, немного кружится голова, когда тебя внезапно вытаскивают в свет и обращаются как с принцессой.

Август. – Поехала в Глостер на две недели с Мэй к М. Нашла семью из шести хорошеньких дочерей, приятную мать и отца, который был вылитый один из братьев Чирибл. Весело проводили время: катались на лодках, ездили на прогулки, играли в шарады, танцевали и устраивали пикники. В одну мягкую лунную ночь наша компания заночевала на Норманс-Во, и мы чудесно провели время, лежа на скалах, распевая, разговаривая, засыпая и резвясь взад-вперед. Отлично провели время и пили кофе в любое время суток. Луна всходила и заходила прекрасно, а восход солнца был картиной, которую я никогда не забуду.

Написала еще одну сказку, «Книга чудес Джейми», и отправила «Рождественские рассказы» в W. & W. с прекрасными иллюстрациями мисс Грин. Книга им очень понравилась, и они сказали, что посовещаются насчет ее публикации, хотя у них и так полно дел.

Сентябрь. – Миссис Д. нанесла визит, добралась до моей старой книги рассказов, они ей понравились, и она настояла на том, чтобы взять «Настроения» домой почитать. Поскольку у нее был опыт работы с издателями, она была хорошей деловой женщиной и отличным критиком, я позволила ей взять рукопись, надеясь, что она сможет дать бедной старой книге тот толчок, которого та ждала все эти годы. Она взяла ее, прочитала и искренне восхитилась, сказав, что «ни один американский автор не подавал таких надежд; что замысел был восхитителен; исполнение неравномерно, но часто великолепно; что передо мной открывается огромное поле деятельности и мою книгу необходимо издать».

Миссис Д. отправила ее Л., которому она чрезвычайно понравилась, и он попросил меня сократить ее, если смогу, иначе она будет слишком объемной, чтобы хорошо продаваться. Я была очень разочарована, сказала, что больше никогда к ней не прикоснусь, и забросила ее в тот самый пыльный маленький шкаф, куда она так часто возвращалась после бесплодных поездок.

Наконец, в часы беспокойной бессонной ночи мисс Олкотт придумала способ сократить нежелательный объем книги и потратила две недели на ее переработку – как ей тогда казалось, значительно улучшив ее, – хотя впоследствии она вернулась к своей первоначальной версии как к безусловно лучшей. Книга была выпущена, и она имела удовольствие преподнести первый экземпляр своей матери на ее шестьдесят четвертый день рождения. У нее было много проектов в голове, одним из которых был роман с двумя персонажами, похожими на Жана Поля Рихтера и Гёте. Излишне говорить, что это так и не было осуществлено. Мисс Олкотт обладала большими способностями к наблюдению и острым пониманием характера, насколько это входило в ее собственный круг жизни, но у нее не было творческого воображения, которое могло бы живописать тончайшие движения мысли и чувства в натурах, чуждых ее собственному опыту. Она не могла бы изобразить таких людей: но кто мог?

Дневник.

Октябрь. – Написала несколько глав «Работы» и продвигалась прекрасно, когда однажды ночью, лежа без сна, мне в голову пришел способ сократить и упорядочить «Настроения». Весь план плавно выстроился передо мной, и я больше не спала в ту ночь, а работала над ним так усердно, как будто разум и тело не имели ничего общего друг с другом. Встала рано и начала переписывать все заново. Приступ был сильным, и в течение двух недель я почти не ела, не спала и не двигалась, а писала, писала, как работающая на полную мощность мыслительная машина. Когда все было переписано без переписывания набело, я обнаружила, что книга стала намного лучше, хотя я убрала десять глав и пожертвовала многими своими любимыми вещами; но, будучи решительно настроенной сделать ее простой, сильной и короткой, я отпустила все остальное и надеялась, что книга от этого только выиграет.

[Это было не так. 1867.]

Отправила ее Л.; и неделю спустя, когда я сидела, колотя по ковру в гостиной – пыльная, мрачная и усталая, – пришло письмо от Л., в котором он хвалил рассказ более восторженно, чем когда-либо, благодарил меня за улучшения и предлагал немедленно выпустить книгу. Конечно, мы все пришли в восторг, и я закончила свою работу «в два счета», не обращая внимания на усталость, зубную боль или хандру.

На следующий день я поехала в Бостон и увиделась с Л. Энергичный, деловой человек, который казался искренним и сказал много комплиментов по поводу «Госпитальных очерков» и их автора. Было решено немедленно выпустить книгу, и миссис Д. предложила вычитать корректуру вместе со мной.

Была рада, что старая вещь снова в работе, но не совсем верила, что она когда-нибудь выйдет после стольких задержек и разочарований.

Шила для Нэн и Мэри, слушала Анну Дикинсон и она мне понравилась. Прочитала «Эмили Честер» и сочла ее неестественной историей, но все же достаточно похожей на «Настроения» в нескольких вещах, чтобы пожалеть, что она вышла сейчас.

На шестьдесят четвертый день рождения матери я подарила ей «Настроения» с такой надписью: «Матери, моей первой покровительнице, добрейшему критику, самому дорогому читателю, я с благодарностью и любовью посвящаю свой первый роман».

Письмо от Т. с просьбой писать для нового журнала «Наши молодые люди» и сообщением, что «Час» находится в руках редакторов.

Ноябрь. – Начала приходить корректура, и главы казались маленькими, глупыми и уже не моими в печати. Я очень боялась, что рискнула слишком многим и буду жалеть об этом. Но Эмерсон говорит, что «то, что истинно для вашего собственного сердца, истинно и для других». Поэтому я писала, исходя из собственного сознания и наблюдений, и надеюсь, что это может кому-то подойти и, по крайней мере, не принесет вреда.

Я отправила «Час» в «Содружество», и его сочли отличным. Также написала рождественский рассказ «Чайник миссис Тоджер». Т. попросил показать другие сказки, рисунки и стихи, так как ему очень понравилась «Больница Нелли».

На свой тридцать второй день рождения получила «Жизнь Рихтера» от Нэн и наслаждалась ею так сильно, что задумала рассказ о двух людях, чем-то похожих на Жана Поля и Гёте, только более обыденных. Не знаю, что из этого выйдет, но если «Настроения» пойдут хорошо, за ними последует «Успех».

Шила для цветной роты Уилера и отправила им сумки с вещами первой необходимости, полотенца, книги и мешки для постелей. Мистер У. прислал мне несколько реликвий из Пойнт-Лукаут и приятное письмо.

Декабрь. – Заработок, 1864 г. – 476 долларов.

В сочельник получила десять экземпляров «Настроений» и дружескую записку от Л. Книга была выпущена наспех, но в целом меня устроила, и, поскольку содержание сочли хорошим, я оставила внешнее оформление в покое. В течение недели, куда бы я ни пошла, я видела, слышала и говорила о «Настроениях»; видела, как люди смеются или плачут над ними, и мне постоянно говорили, как хорошо она расходится, как сильно она нравится, какую прекрасную вещь я сделала. Я была рада, но не горда, думаю, потому что всегда казалось, что «Настроения» выросли вопреки мне и что я мало что сделала, кроме того, что облекла в слова мысли, которые не давали мне покоя, пока я их не записала. Не знаю почему.

К субботе первый тираж разошелся, и был готов второй. Несколько книготорговцев заказали вторую сотню, первая ушла так быстро, что друзья не могли ее получить и должны были ждать, пока будут готовы новые экземпляры.

Провела две недели в городе у Мэри, ходила по магазинам, помогала Нэн и смотрела спектакли. Один раз слушала Эмерсона. Отдала К. «Чайник миссис Тоджер», который очень понравился. Отправила Л. остальную часть его рассказа и получила 50 долларов. С. заплатил 35 долларов за «Час». Р. пообещал 100 долларов за «Любовь и верность», так что мой год заканчивается хорошо запущенным романом и примерно 300 долларами, чтобы оплатить долги и сделать семью счастливой и обеспеченной до весны. Слава Богу за успех старого года, за обещание нового!

Продажи «Настроений» поначалу были очень быстрыми; ведь «Госпитальные очерки» вызвали интерес к автору, и она получила заслуженное признание из многих источников. Она получила солидную сумму от авторских прав, и «год закончился с достаточным количеством средств, чтобы она почувствовала себя свободной от долгов, а семья – обеспеченной». Она заканчивает дневник года триумфально.

Следующий год прошел в основном в Бостоне. Мисс Олкотт вошла в общество и наслаждалась дружеским вниманием способных мужчин и женщин. Она продолжала писать рассказы ради денег, но теперь получала за них пятьдесят, семьдесят пять или сто долларов. Она часто принимала участие в театральных представлениях для благотворительных целей. Она всегда была блестящей и успешной и наслаждалась ими с некоторым прежним задором.

Ее длинный рассказ «Успех», или «Работа», как она впоследствии его назвала, все еще был у нее на уме, но она не закончила его в это время.

Дневник.

Январь, 1865 г. – Месяц начался с нескольких спектаклей в ратуше для сбора средств для Лицея. Мы выступили очень хорошо, и некоторые сцены из Диккенса были превосходны. Отец много читал лекций и проповедовал, его приглашали как настоящего священника и платили как таковому. Ему это очень нравилось, и он говорил хорошие вещи о новой религии, которую мы должны иметь и будем иметь. Мэй получала заказы из Канады и Англии на свои красивые работы пером и тушью и преуспевала в этом деле.

Отзывы о «Настроениях» приходили со всех сторон, и хотя люди не поняли моих идей из-за того, что я так сильно сократила книгу, отзывы были в основном благоприятными и содержали столько похвалы, сколько мне было полезно. У меня были письма от миссис Паркер, Чедвика, Сэнборна, Э. Б. Грин, художницы, Т. У. Хиггинсона и некоторых других. Все дружелюбные и лестные.

Видела больше отзывов о «Настроениях» и получила больше писем, несколько от незнакомцев и некоторые очень забавные. Люди, казалось, считали книгу прекрасно написанной, очень многообещающей, мудрой и интересной; но некоторые опасаются, что она не моральна, потому что в ней свободно говорится о браке.

Немного писала о бедной старой «Работе», но, устав от романов, вскоре бросила ее и вернулась к бульварным рассказам, потому что они лучше платят, а я не могу позволить себе голодать ради похвалы, когда сенсационные истории пишутся в два раза быстрее и позволяют семье жить в уюте.

Заработала 75 долларов в этом месяце.

Я поехала в Бостон и слушала лекцию отца перед Братством. Встретила там Генри Джеймса-старшего, и он пригласил меня на обед, а также нанес мне визит вместе с миссис Джеймс. Я пошла, и со мной обращались как с царицей Савской. Генри-младший написал отзыв о «Настроениях» для «Североамериканского обозрения» и был очень дружелюбен. Будучи литературным юношей, он давал мне советы, как будто ему было восемьдесят, а я была девочкой. Моя копна кудрей делала меня моложе, хотя мне был тридцать один год.

Играла в нескольких публичных спектаклях для Женской больницы Новой Англии и приятно провела время.

Л. попросил меня стать постоянным автором его новой газеты, и я согласилась, если он будет платить заранее; он сказал, что будет, и сразу заказал два рассказа по 50 долларов каждый, более длинные – как только смогу, и все остальное, что я захочу прислать. Так что вот еще один источник дохода, и олкоттовские мозги, кажется, востребованы, чему я пою «Аллилуйя» и наполняю свою чернильницу.

Апрель. – Ричмонд взят 2-го числа. Ура! Поехала в Бостон и наслаждалась грандиозным ликованием. Снова видела Бута в «Гамлете» и подумала, что он лучше, чем когда-либо. Была приятная прогулка и разговор с Филлипсом.

15-го числа, в разгар ликования, пришло печальное известие об убийстве президента, и город погрузился в траур. Я рада, что видела такую странную и внезапную перемену в чувствах нации. Видела великую процессию, и хотя в ней было мало цветных людей, один шел под руку с белым джентльменом, и я ликовала по этому поводу.

Нэн начала вести хозяйство в приятном доме в Джамейка-Плейн, и я поехала помочь ей переехать. Было прекрасно видеть, как Фредди наслаждался свободой после того, как всю зиму был взаперти, и как каждое утро, шел ли дождь или светило солнце, он выглядывал и говорил с улыбкой полного удовлетворения: «О, хороший день!» – ведь все дни были хорошими для него, милая маленькая душа!

Получила прекрасное письмо от Конуэя и отзыв в «Ридере» – английской газете. Он советовал отправить экземпляры в несколько лучших лондонских газет. Англичане не понимают «трансцендентальную литературу», как они называют «Настроения». В моей следующей книге не будет никаких идей, только факты, и люди будут настолько обычными, насколько это возможно; тогда критики скажут, что все в порядке. Кажется, я играла с острыми инструментами, сама того не зная. Отношения между Уорвиком, Муром и Сильвией называют невозможными; однако случай такого рода существует, и женщина пришла и спросила меня, откуда я это узнала. Я не знала и не догадывалась, но, возможно, почувствовала это без всякого другого руководства и бессознательно вложила это в свою книгу, ибо я изменила концовку примерно в то время. Это должно было показать жизнь, затронутую настроениями, а не обсуждение брака, о котором я мало что знала, кроме того, что видела, что очень немногие из них были счастливыми.

Июнь. – Занята писательством, ведением хозяйства и шитьем. Часто бывают гости; и начинают приходить незнакомцы, требуя увидеть писательницу, которая этого не любит и становится колючей, как дикобраз. Восхищайтесь книгами, но оставьте женщину в покое, если вам угодно, дорогая публика!

24-го числа родился второй сын Анны, в половине четвертого утра, – в день рождения Лиззи. Прекрасный, крепкий малыш, который с радостью принял жизнь и, казалось, нашел мир вполне подходящим. Фредди сначала не мог этого понять и сказал матери, что «малыш» занял его место. Но вскоре он полюбил «крошечную вещь» и стоял, наблюдая за ним с серьезным лицом, пока какая-нибудь забавная маленькая идея не находила выход в еще более забавных словах или ласках.

Нэн была очень счастлива со своими двумя мальчиками, так же как и Джон, хотя оба хотели дочь.

Июль. – Когда я была у Нэн, миссис Б. спросила меня, не поеду ли я за границу с ее сестрой. Я сказала «да»; но так как я не говорила ни по-французски, ни по-немецки, она не думала, что я подойду. Мне было жаль; но, привыкнув к разочарованиям, я принялась за работу для Нэн и ждала своего часа, который настал очень скоро.

Анне.

[Дата неточная.]

Моя девочка, – это должно быть легкомысленное и нарядное письмо, потому что ты всегда хочешь знать о нашей одежде, а мы в последнее время этим занимались. Шляпка Мэй – это зрелище для богов и людей. Черно-белая снаружи, с огромной кокардой, переливающейся через переднюю часть, чтобы встретить красную такую же, поднимающуюся изнутри, где красная радуга проносится по лбу, а пена белого кружева пенится с каждой стороны. Ожидаю услышать, что ты и Джон упали в пыль от ужаса, увидев ее.

Моя шляпка чуть не стала причиной моей смерти; ибо, думая, что какой-нибудь ангел может сделать возможным для меня поездку в горы, я почувствовала желание иметь приличную шляпу, проносив старую, пока она не превратилась в лохмотья на моем лбу. Миссис П. обещала кусочек серого шелка, и я строила планы на этот счет; но когда я пришла за ним, я обнаружила, что моя шляпа построена на песке; ибо она подвела меня с грохотом, сказав, что сама хочет этот шелк, и любезно предложила мне фланелевую нижнюю юбку вместо него. Я была в горе некоторое время, имея один доллар в кармане и презирая долги даже ради такой опоры жизни, как «шляпка». Затем я собралась с духом, полетела к Додж, потребовала ее самую дешевую шляпку, нашла одну за доллар, взяла ее и пошла домой, гадая, не откроется ли небо и не уронит ли мне украшение. Я проста в своих вкусах, но голая соломенная шляпка – это слишком сурово даже для меня. Небо не открылось; поэтому я обратилась к «масляной бутылке вдовы Круз» – моей коробке с лентами, – которая, кстати, является восьмым чудом света, ибо туда никогда ничего не кладут, но я всегда нахожу какой-нибудь старый хлам, когда все другие надежды рушатся. Из этого спасительного ящика я извлекла остатки старой белой ленты (использованной, как я думала, два года назад) и кусочки черного кружева, которые украшали длинную череду ушедших шляп. Из кружева я сделала блюдо, на котором экономно подала банты из лент, как мясо на тосте. Внутрь положила кружевной бант, который украшает мою форму везде, где нужно. Белый цветок, который дала мне А. Х., легко сел на поля – ужасно не к лицу, но красив сам по себе и к месту. Завязки еще предстоит извлечь из хаоса. Чувствую, что они ждут меня где-то в туманном будущем. Зеленые пока держат это чудо века на моем одаренном челе, и я осматриваю свою шляпу с почтительным трепетом. Надеюсь, ты тоже, и увидишь в ней еще один великий пример силы разума над материей и удобство колоссального мозга в первобытной борьбе с непокорными атомами, которые терзали женскую душу с тех пор, как Ева нацепила скромный фиговый листок и заколола волосы шипом вместо шпильки.

Я чувствую себя очень морально сегодня, сделав большую стирку в одиночку, испекла, подмела дом, собрала хмель, приготовила обед и написала главу в «Настроениях». Мэй истощена работой, хотя она проходит шесть миль без единого слова жалобы.

Ужасно скучно, и я работаю, чтобы не «хандрить». Ничего не шевелится, кроме ветра; нечего видеть, кроме пыли; никто не приходит, кроме жуков; поэтому я тружусь и ругаю «А.», потому что они берут рассказы бедного парня и держат их годами, не платя за них. Если я думаю о своих бедах, я попадаю в водоворот долгов, посудомоек и уныния, ужасный на вид. Поэтому я говорю: «у каждой тропинки есть своя лужа», и пытаюсь весело играть с головастиками в своей луже, пока жду, что Господь даст мне толчок или какой-нибудь галантный Роли расстелет свой бархатный плащ и перенесет меня на сухую сторону.

Л. У. добавляет к моему горю, описывая великолепие Горхэма, и говорит: «Когда устанешь, беги прямо сюда и найди покой среди этих вечных холмов». Все это очень раздражает молодую женщину с одним долларом, без шляпки, в полуплатье и с недовольным умом. Это милость, что горы вечные, ибо пройдет столетие, прежде чем я туда попаду. О, я, такова жизнь!

Теперь я закончила свой Иеремиад и пойду бренчать на своей арфе на «иве».

Ты спрашиваешь, что я пишу. Ну, две книги наполовину закончены, девять рассказов томятся, и стопки сказок плесневеют на полке. Я не могу сделать много, так как у меня нет времени попасть в настоящий хороший водоворот. Это выводит меня из строя для работы, беспокоит маму, когда она видит, что я бледная, ничего не ем и работаю по ночам. Эти гасители не дают гению гореть так, как я хотела бы, и я перестаю надеяться сделать что-либо, если удача не повернется к твоей

Лу.

ГЛАВА VIII.

ЕВРОПА И «МАЛЕНЬКИЕ ЖЕНЩИНЫ».

«МАЛЕНЬКИЕ ЖЕНЩИНЫ».

Четыре сундучка в ряд, тусклые от пыли и изношенные временем, все сделаны и наполнены давным-давно детьми, ныне в расцвете сил. Четыре ключика висят бок о бок, с выцветшими лентами, смелыми и веселыми, когда их прикрепили с детской гордостью давным-давно в дождливый день. Четыре имени, по одному на каждой крышке, вырезаны мальчишеской рукой; а под ними скрыты истории счастливой компании, когда-то игравшей здесь и часто останавливавшейся, чтобы услышать сладкий рефрен, который приходил и уходил на крыше в падающем летнем дожде.

Четыре сундучка в ряд, тусклые от пыли и изношенные временем: четыре женщины, наученные благополучием и горем любить и трудиться в расцвете сил; четыре сестры, разлученные на час, – никто не потерян, только одна ушла раньше, сделанная бессмертной силой любви самой близкой и дорогой навсегда. О! когда эти наши скрытые запасы предстанут перед взором Отца, пусть они будут богаты золотыми часами – делами, которые выглядят прекраснее в свете, делами, чья храбрая музыка долго будет звучать, как волнующий дух мотив, душами, которые радостно взлетят и запоют в долгом солнечном свете после дождя.

Годы, последовавшие за войной и опытом мисс Олкотт в качестве госпитальной медсестры, были довольно печальными и тревожными по многим причинам. Луиза глубоко переживала потерю одной сестры из-за смерти и разлуку с другой из-за замужества. Успех «Госпитальных очерков» и нескольких других рассказов, опубликованных примерно в то же время, придал ей уверенности в своих силах и надежд на успешное будущее. Но почти пять лет она не достигала ничего, что встретило бы равное одобрение. Прием романа «Настроения», в котором, как она думала, она выразила свою лучшую жизнь, не был для нее утешительным; и она стала полностью разочарована в сенсационных историях, которые составляли самый доступный ресурс для заработка денег. Ее здоровье было серьезно подорвано лихорадкой, от которой она страдала в госпитале, и у нее больше не было физической энергии, чтобы поддерживать непрерывную активность своего мозга.

В этих трудностях она, естественно, желала перемены обстоятельств; и старая тоска по путешествию в Европу – которую она сильно чувствовала в юности и которую, как и все культурные американцы, она чувствовала все больше и больше с течением времени – стала ее главным желанием. Она очень любила новые сцены и разнообразие людей, и часто выражала желание прожить много лет в Европе.

Обстоятельства семьи были еще не такими, чтобы оправдать Луизу в ее собственных глазах в использовании своих заработков для желаемой поездки. Но в 1865 году ей представилась возможность поехать в Европу в качестве компаньонки больной дамы. Исходя из ее опыта в уходе за больными – к чему у нее был природный дар, – она и ее друзья сочли ее подходящей для этой должности и посоветовали ей принять предложение.

Хотя Луиза была преданно доброй, бескорыстной и щедрой, у нее не было темперамента, подходящего для нужд нервной больной. Она была порывистой и нетерпеливой, и ее собственная жизнь была слишком сильна внутри нее и слишком серьезна в своих стремлениях, чтобы она могла ограничить свои настроения и действия узкими рамками службы компаньонки. Она находила даже то, что признавала справедливыми услугами, утомительным и неприятным, и иногда сильно страдала от того, что казалось ненужными требованиями к ее времени, силе и терпению. Оглядываясь на этот опыт в более поздние годы, она признала эти факты и написала в 1885 году: «Теперь, будучи сама нервной больной, я понимаю то, что казалось причудами, эгоизмом и глупостью в других».

Луиза в конце концов решила оставить своих спутников и отправиться одна в Париж и Англию, где она могла бы найти многих друзей своих и своего отца. В Веве она познакомилась с молодым польским юношей, которого нашла очень интересным и который был прототипом очаровательного Лори в «Маленьких женщинах». Он снова встретил ее в Париже и внес большой вклад в удовольствие от ее пребывания там. Впоследствии он приехал в Америку и навещал ее; но в конце концов вернулся в свою страну.

Дневник дает достаточное описание ее жизни во время этого путешествия. У меня нет писем, написанных в это время, так как она хотела, чтобы все ее семейные письма были уничтожены. Ее несколько недель в Лондоне прошли очень счастливо. Ее широкое чтение по истории Англии и современной художественной литературе, особенно произведениям Диккенса и Теккерея, наполнило Лондон интересными ассоциациями, и она полностью наслаждалась своими свободными прогулками по старому городу, а также интересными людьми, которые принимали ее с большой добротой.

Чтобы Луиза могла провести эти несколько недель в полном расслаблении и удовольствии, ее мать была вынуждена занять средства на содержание семьи; и Луиза очень хотела погасить этот долг, как и все остальные. Она была очень точна в денежных вопросах. Деньги для нее были не целью, а самым необходимым средством. Она выплатила каждый долг, который нажил ее отец, даже если он был просрочен по времени. Часто спрашивают, продавала ли она когда-нибудь свои прекрасные волосы, как это представлено в «Маленьких женщинах». Этот поступок никогда не был совершен на самом деле; но она и ее сестры всегда держали это сокровище как возможный ресурс в случае нужды; и Луиза однажды говорит в своем дневнике: «Я выплачу свои долги, даже если мне придется продать свои волосы, чтобы сделать это». Она даже зашла так далеко, что поинтересовалась у парикмахера об их денежной стоимости.

Дневник.

1865 г. – Мистер У., услышав, что я немного медсестра и хочу путешествовать, предложил мне поехать с его больной дочерью. Я согласилась, хотя у меня были сомнения. Но все говорили «Езжай»; поэтому после недели беспокойства я все-таки поехала. 19-го числа мы отплыли на «Китайце». Я не могла осознать, что моя долгожданная мечта сбывается; и страх, что я могу не увидеть всех дорогих домашних лиц, когда вернусь, наполнил мое сердце, когда мы вышли из гавани и Бостон исчез.

Мне не было очень плохо, но я чувствовала себя некомфортно всю дорогу и нашла Дамский салон своим единственным убежищем, пока мы почти не переплыли; наслаждалась интервалами тишины и имела много прекрасных проблесков моря в его различных настроениях, закатов и рассветов, туманов, айсбергов, дождевых бурь и летних штилей. На борту не было очень приятных людей; поэтому я читала, делала заметки и коротала долгие дни, как могла.

У нас был очень тихий и быстрый переход в девять дней, и в субботу, 29-го, мы на рассвете вошли в Мерси и прибыли в Ливерпуль в девять. Я была искренне рада ступить на твердую землю и думала, что больше никогда не поеду в море; отдохнула и немного осмотрелась.

Август. – Поехала в Лондон и провела там четыре скучных, дождливых дня. Я развлекалась по-своему, внимательно осматриваясь и записывая все, что видела, в свой карманный дневник или письма. Ходила в парки, Вестминстерское аббатство и на некоторые знаменитые улицы. Я чувствовала себя так, будто попала в роман, гуляя по местам, о которых так много читала; не видела никого из знакомых и считала английскую погоду отвратительной.

5-го числа отправилась в Дувр через прекрасную зеленую страну; села там на пароход до Остенде; но мне было плохо всю дорогу, и я не видела ничего, кроме таза; провела два дня в странном отеле рядом с прекрасной набережной, которая была очень иностранной и блестящей сценой. В Брюссель 7-го числа. Здесь я получила большое удовольствие, ибо причудливый старый город был полон интересных вещей. Древняя площадь, где стоят статуи Эгмонта и Горна, была моим восторгом; ибо старые голландские дома все еще стояли, и все было так ново и странно, что я хотела остаться на месяц.

В Кельн 9-го числа, и страна, через которую мы проезжали, была похожа на большую книжку с картинками. Город был очень жарким, грязным и дурно пахнущим. Мы видели собор, купили одеколон и очень радостно уехали через три дня.

12-го числа началось прекрасное путешествие вверх по Рейну. Это было слишком красиво, чтобы описать, поэтому я не буду пытаться; но я чувствую себя богаче и лучше после того памятного дня. Мы достигли Кобленца на закате, и я не спала пол-ночи, наслаждаясь великолепным видом на крепость напротив города, освещенную луной реку с ее мостами из лодок и войсками, переправляющимися в полночь.

Второй день, еще более очаровательный, провел нас через знаменитые части Рейна и наполнил мою голову картинами, которые останутся со мной на всю жизнь.

Прежде чем мы достигли Бибериха, мы остановились в странном маленьком голландском городке и провели странное время; ибо никто не говорил по-английски, а мы только немного на плохом французском. Провели там ночь, а на следующий день после многих испытаний и невзгод достигли Швальбаха.

Это место представляет собой узкую долину, окруженную высокими холмами, город разделен на две части: нижняя – это первоначальный город – странные пивные, церкви и узкие улочки; верхняя часть, рядом с источниками, полна прекрасных отелей, парков и купален.

Мы сняли жилье у мадам Гент, жены лесничего (Forestmeister), – две комнаты, – и начали лечение водой под присмотром доктора Гента.

Мы немного гуляли, немного разговаривали, купались и катались, много беспокоились, а я корпела над французским, без учителя и с небольшим успехом.

Сентябрь. – Все еще в Швальбахе, А. делает все возможное, чтобы поправиться, а я делаю все свое, чтобы помочь ей. Довольно скучные дни – купание, прогулки и возня.

Письмо из дома 20-го числа. Все здоровы и счастливы, слава Богу. Меня очень тронуло и порадовало видеть, как они скучали по мне, думали обо мне и хотели, чтобы я вернулась. Каждая мелочь, которую я когда-либо делала для них, теперь так нежно и благодарно вспоминается; и мое отсутствие, кажется, оставило такой большой пробел, что я начинаю осознавать, как много я значу для них, несмотря на все мои недостатки. Письма сделали меня очень счастливой, и все стало намного ярче. А. окрепла, и когда Г. приехал 28-го числа, она смогла отправиться на следующий день в путь в Веве, где мы должны провести несколько недель, прежде чем отправиться в Ниццу.

Сначала поехали в Висбаден, приятное, веселое место, полное людей. Видели игорный зал и играющих людей, прекрасные парки и аллеи, а затем отправились во Франкфурт. Здесь я много видела и получила удовольствие. Статуи Гёте, Шиллера, Фауста, Гутенберга и Шеффера стоят на площадях. Дом Гёте – это высокое, простое здание, каждый этаж которого выступает над нижним, с голландской крышей; мраморная плита над входной дверью с датой рождения Гёте. Я взглянула на него и хотела войти, так как он был пуст, но времени не было. Некоторые американцы сказали: «Кто такой Гёте, чтобы суетиться?»

Франкфурт – приятный старый город на реке, и я рада, что побывала там.

Октябрь. – В Гейдельберг, очаровательное старое место, окруженное горами. Мы пошли в замок и отлично провели время, бродя по руинам, глядя на вид с большой террасы, любуясь причудливыми каменными изображениями рыцарей, святых, монстров и ангелов, и посещая большую бочку в погребе при свете факелов.

Луна взошла, пока мы были там, и завершила очарование сцены.

Поездка домой была похожа на просмотр книжки с картинками, ибо улица была узкой, экипаж высоким, и мы заглядывали в окна, видя красивые сцены. Здесь мужчины пьют пиво в комнате, похожей на голландскую; там маленькие дети ложатся спать; пара влюбленных с горшком цветов между ними; старуха, сидящая над огнем, как ведьма; а в одной комнате кто-то лежал мертвым, окруженный свечами.

Из Г. мы отправились в Баден-Баден, очень модное место. Старый замок был моим восторгом, и мы провели утро, поднимаясь и спускаясь, чтобы посетить его. Затем во Фрайбург, где собор меня чрезвычайно порадовал, будучи полон старых резных изображений и гротескных рисунков; рынок с фонтанами, статуями, водой, бегущей вдоль улиц, и странными костюмами.

Базель был следующим, и праздник пожарных сделал город очень веселым. Отель был на реке, и лунный свет создал для меня венецианскую сцену с освещенным мостом, покрытым лодками, похожими на гондолы, и музыкой с обоих берегов. Я гуляю, пока А. отдыхает, и наслаждаюсь видами из своего окна, когда она спит, так как не могу оставить ее ночью.

По пути в Берн я впервые мельком увидела Альпы, 8 октября, в день рождения матери. Высокие, белые, призрачные фигуры, возвышающиеся над зелеными холмами и долинами, которые лежали между ними. Облака наполовину скрывали их, и солнце сверкало на вечном снегу, который лежал на их вершинах. Острые, странные очертания на фоне неба стали видны, когда наступила ночь, а утром у меня был прекрасный вид на Юнгфрау, Блюмлис, Веттерхорн и Мёнх с террасы в Берне.

Б. был странным старым городом, но я видела мало, кроме медведей и магазинов. Нет времени.

Фрайбург № 2 был самым романтичным местом, в котором мы были. Город построен в широкой расщелине или долине между двумя крутыми холмами, так что подвесные мосты подвешены с высоты на высоту над извилистой рекой и улицами города. Сторожевые башни стоят повсюду на холмах и придают месту очень романтичный вид. Отель нависал над долиной, и из наших комнат мы выходили по балкону на широкую мощеную платформу с фонтаном посередине, вольером и цветами повсюду. Вид вниз на долину был очаровательным – воздушные мосты, зеленые или скалистые склоны, оживленные площади внизу, коровы и козы, пасущиеся на холмах, башни, старая церковь и прекрасное синее небо над головой. Я мечтала зарисовать это.

В Лозанне мы остановились в отеле «Гиббон» и видели сад, где великий историк писал свою историю. Вид на озеро был прекрасным, со скалистыми горами напротив, маленькими городками у их подножия, виноградниками вдоль склонов холмов и красивыми лодками на озере, вода которого была самого прекрасного синего цвета.

Наконец в Веве – приятное часовое плавание до очень приятного места. Мы сняли комнаты в пансионе «Виктория».

Нашей хозяйкой была англичанка, вышедшая замуж за французского курьера. Очень добрые люди: комнаты удобные, еда хорошая, обстановка приятная. Наши сожители менялись время от времени – английский доктор с женой, прекрасная пожилая леди с ними, которая выглядела как Мария-Антуанетта; две шотландские леди по фамилии Гленни, очень приятные, хорошо воспитанные дамы, которые рассказывали мне о Битти, который был их дедушкой, и Вальтере Скотте, которого они знали; полковник –– и семья, мятежники, очень резкие и грубые с нами. Были странные времена с ними.

Я не наслаждалась жизнью и обществом после того, как прошла первая новизна, ибо я скучала по своей свободе и очень устала от ежедневных забот, через которые мне приходилось проходить.

Ноябрь. – (Лори) Брала несколько уроков французского у мадемуазель Жермен и немного научилась, но нашла это намного сложнее, чем думала, и часто расстраивалась, я была такой глупой. А. стала намного лучше, и пришли новые люди. Доктор и его компания ушли, а на их место пришла русская семья, ирландская леди с дочерью и молодой поляк, с которым мы подружились. Владислав Висиневский (Лори) был очень веселым и приятным, и, будучи больным и намного моложе, мы баловали его. Он прекрасно играл и очень хотел выучить английский, поэтому мы учили его этому, а он учил нас французскому.

На мой день рождения А. подарила мне красивую картину Шильона. Владислав пообещал мне ноты польского национального гимна и сыграл мне свои самые сладкие мелодии в качестве подарка, пожелав мне «Всего доброго и счастья на земле, и высокого места на небесах в качестве награды». Это был мягкий, ветреный день, очень похожий на меня в своих причудливых переменах солнечного света и тени. Обычно я грущу в свой день рождения, но не в этот раз; ибо, хотя ничего очень приятного не произошло, я была счастлива, полна надежд и наслаждалась всем с необычайным удовольствием. Я чувствую себя довольно старой со своими тридцатью тремя годами, но у меня есть много того, что сохраняет меня молодой, и надеюсь, что я не стану старше сердцем с течением времени. Я много думала о дорогом отце в этот его шестьдесят шестой день рождения и скучала по маленькой церемонии, которая всегда происходит по таким случаям. Надеюсь, я буду благополучно дома, прежде чем наступит другой ноябрь.

Декабрь. – Лори очень интересный и хороший. Приятные прогулки и разговоры с ним в саду замка и по Веве. Прекрасное плавание по озеру и много веселья, давая уроки английского и получая уроки французского. Все очень добры, и дом совсем как родной. Много нерешительности по поводу поездки в Ниццу из-за холеры. Наконец мы решили поехать и отправились 6-го числа, чтобы встретиться с Г. в Женеве. Л. поехал с нами в Лозанну, целовал наши руки при расставании и вернулся в В. безутешным. Печальные времена для всех, но мы уехали в Ниццу и пытались забыть наши беды. Плоская неинтересная страна, пока мы не приблизились к морю.

Ницца очень приятная, климат прекрасный, море красивое. Мы жили в своих комнатах и не видели никого, кроме доктора, консула и нескольких американских посетителей. Приятная прогулка каждый день по Променаду – широкой изогнутой стене вдоль залива с отелями и пансионами с одной стороны и цветочной аллеей с другой. Веселые экипажи и люди всегда на виду; магазины полны прекрасных и любопытных вещей; живописные замки, башни и стены на одном холме; маяк на каждом мысе лунообразного залива; лодки и наш флот на воде; сады, оливковые и апельсиновые деревья, странные кактусы и пальмы повсюду на суше; монахи, священники, солдаты, крестьяне и т. д.

Скучное Рождество в помещении, хотя прекрасный день снаружи. Окна открыты, розы цветут, воздух мягкий, город веселый. С друзьями, здоровьем и небольшими деньгами, как весело можно было бы провести время в этом вечном лете.

Январь, 1866 г. – Ницца. Дождь шел весь первый день Нового года, и я провела его за шитьем, письмом и чтением американской газеты, которая пришла утром, мой единственный подарок. Я надеялась на письма, но не получила ни одного, и была очень разочарована. А. была больна, поэтому мне пришлось принимать гостей в американском стиле. Мистер Перкинс, Купер и консул заходили. За обедом мы пили за здоровье всех дома и не забыли Лэдди (Лори).

Тихое, скучное время в целом, иногда ездили, мало гуляли и писали письма. Время от времени я совершала приятную прогулку в одиночестве среди виноградников и оливковых деревьев или вниз в странный старый город. Я вскоре устала от модного Променада, ибо каждый был на выставке. Иногда до или после модного часа я гуляла там и наслаждалась морем и небом.

В нашем пансионе был бал, и мы пошли. Странная компания – русские, испанцы, французы, англичане, американцы, итальянцы, евреи и жители Сандвичевых островов. Они танцевали дико, одевались весело, и звучало это так, будто «смешение языков» наступило снова. Несколько приятных американцев заходили к нам, но мы были очень одиноки и чувствовали себя некомфортно.

Решили снять квартиру № 10 на улице Жоффредо, заплатив шестьсот франков за десять недель, шесть комнат, все большие и красивые. Доктор П. нашел нам хорошую горничную, и 17-го числа мы переехали в наши новые апартаменты. Мадам Роланд была французской гувернанткой в течение шести лет у детей Виктории и была забавной старой особой.

Не могла спать совсем несколько ночей и чувствовала себя очень плохо, ибо моя жизнь не подходила мне, а воздух был слишком возбуждающим.

Февраль. – Отлично справлялись с нашим хозяйством, ибо Жюли оказалась сокровищем, и нам было очень комфортно. Совершили много прекрасных поездок и увидели кое-что из Ниццы и ее красот. В Симие, старый францисканский монастырь рядом с руинами римского амфитеатра. Монастырь стоит там, где когда-то стоял храм Дианы, и окружен древними деревьями падуба. Монах в своем капюшоне, коричневой рясе, сандалиях и веревочном поясе оказал почести церкви, которая была темной и полной плохих картин. Сан-Андре с его замком и гротом, Вилла-Франка в прекрасном маленьком заливе, лес Вар, где росли маргаритки, Вальроза, вилла в розовом саду, и Порт – все это было интересно. Также Замковый холм, который выходит на город.

Я решила вернуться домой в мае, хотя А. хочет, чтобы я осталась. Я устала от этого, а поскольку она не собирается путешествовать, мое время слишком ценно, чтобы тратить его впустую.

Состоялся карнавал. Забавно, но не так красиво, как я ожидала. Также ходила в театр на «Леди Тартюф». Хорошо провела время, хотя мало что поняла. Игра актеров была такой естественной и хорошей, что я уловила сюжет, а с небольшими пояснениями Хосмера поняла, что происходит.

Немного пописала три рассказа, которые вертелись у меня в голове и не давали покоя, пока я не дала им «выход».

Хорошие письма из дома. Все здоровы, заняты и ждут меня весной.

Март. – Утомительный месяц, который мог бы быть совсем иным, если бы я была вольна наслаждаться им по-своему. Читала по-французски, гуляла по любимым местам и писала письма, когда находила время.

Часто ходила в Вальрозу, прекрасную виллу, утопающую в розах. Взяла кресло на колесах и человека, чтобы возить его, а затем, захватив книги, обед и работу, выманила А. в лес, и мы провели несколько приятных часов.

Апрель. – Ходила в собор на пасхальные службы. Прекрасная музыка, пели «Gloria», проповедовал монах-францисканец, епископ благословлял всех, и с ним носились, как с большой куклой. Очень великолепное зрелище.

Дважды видела Ристори, один раз в «Медее» и один раз в «Елизавете». Никогда не видела такой игры; особенно в роли королевы Бесс — это было великолепно, как она превращается из молодой, яростной, кокетливой женщины в раздражительную старуху, умирающую в короне, тщеславную, амбициозную и раскаивающуюся.

Май. – В первый день месяца рассталась с А. и Ниццей и отправилась одна в Париж, чувствуя себя счастливой, как выпущенная на волю птица.

Приятное путешествие, Лэдди ждал меня в Париже, чтобы отвезти в мою комнату у мадам Дайн. Очень очаровательные две недели здесь; дни проводила в осмотре достопримечательностей с моим Лэдди, вечера — за чтением, письмом, слушая, как играет «мой мальчик», или отдыхая. Увидела все, что хотела, очень приятным образом, а 17-го неохотно отправилась в Лондон.

Провела две недели в прекрасном старом месте на Уимблдон-Коммон у Конуэев, ездила с ними в город, чтобы посмотреть на львов, Королевскую выставку, Хэмптон-Корт, Кенсингтонский и Британский музеи, Хрустальный дворец и многие другие приятные места. Но ничто не было для меня милее, чем старый фермерский дом с соломенной крышей, пустошь с желтым утесником, жаворонки, взлетающие по утрам, соловьи, поющие по ночам, боярышник повсюду и Ричмонд-парк, полный оленей, совсем рядом. А также амбар Робин Гуда.

Июнь. – Первые десять дней месяца провела в Обри-хаус у Питера Тейлоров. Прекрасный английский дом с добрыми, чистыми и дружелюбными людьми. Видела много интересных людей — мисс Кобб, Джин Ингелоу, доктора Гарретта, мадам Бодишон, Матильду Блинде, Милля, Брайта, Гладстона, Хьюза и остальных в Палате общин, куда меня отвел мистер Т.

Ходила на званый обед или два, в театры, слушать чтение Диккенса, на концерт, в светский салон и на приемы, наблюдая за английским обществом, или, скорее, за одним его классом, и мне нравилось то, что я видела.

11-го переехала на квартиру к миссис Трэверс на Уэстборн-Гроув-Террас. Приятная маленькая комната, простая жизнь, а из общества — миссис Т. с дочерью, две сестры из Дублина и десять молодых людей — барристеры, клерки, священники и студенты. Гинея в неделю.

Очень свободно и весело, весь день бродила по Лондону, поздно обедала, а вечером отдыхала, болтала, слушала музыку или развлекалась.

Видела Тауэр, Виндзор, парки, сады и всевозможные места, связанные с известными мужчинами и женщинами — дом Мильтона, дом Джонсона в Болт-Корт, дом Лэма, дом Сэйри Гэмп, «Голову сарацина», Чартерхаус, где учился Теккерей, Фёрнивалс-Инн, где Диккенс писал «Пиквикский клуб», прогулку Бэкона и бесконечное множество памятных мест. Собор Святого Павла мне понравился больше, чем Нотр-Дам.

Июль. – У миссис Трэверс до 7-го числа. Виделась с Рутледжем по поводу «Настроений». Он взял книгу, хотел бы еще одну, и был очень дружелюбен. Со всеми попрощалась, и в шесть утра 7-го числа уехала в Ливерпуль с мистером У., который позаботился о моем багаже и проводил часть пути. Благополучно добралась до «Африки».

Четырнадцать штормовых, скучных, долгих, болезненных дней пути, но наконец в одиннадцать вечера мы вошли в гавань при лунном свете, и я увидела дорогого Джона, ждущего меня на пристани. Спала на борту, а на следующий день в полдень добралась до дома и застала отца на станции, Нэн с детьми у ворот, Мэй, дико носящуюся по лужайке, и Марми, плачущую у двери. Я бросилась в ее объятия и наконец оказалась дома.

Счастливые дни, разговоры и наслаждение обществом друг друга. Многие приходили навестить меня, и все говорили, что я значительно похорошела; чему я была рада, так как для этого всегда есть, было и будет место.

Мать выглядела постаревшей, больной и усталой; отец — таким же спокойным, как всегда; Нэн — неважно, но счастлива своими детьми; Мэй — полна планов, как обычно; Фредди — очень упитанный и любящий; а мой Джек — самый дорогой, красивый, веселый малыш, который когда-либо всех целовал и любил.

Август. – Вскоре принялась за работу над рассказами, ибо дела, как я и ожидала, пришли в упадок, пока «кормилец» отсутствовал. Нашла много работы, так как меня ждали заказы от Э., Л., «Индепендент», «Журнала U.S.C.S.» и несколько других предложений. Написала две длинные повести для Л. и получила за них 200 долларов. Одну для Э., за которую он заплатил 75 долларов, а также немного стихов за 5 долларов. Он хотел длинную историю в двадцати четырех главах, и я написала ее за две недели — сто восемьдесят пять страниц — помимо работы, шитья, ухода за больными и приема гостей.

Отправила С. Э. С. первые 100 долларов в счет своего долга; могла бы отправить 300, но они были нужны, поэтому я неохотно отказалась от этого и должна продолжать работать, чтобы выплатить остальное. Мать заняла деньги, чтобы я могла остаться подольше и увидеть Англию, так как я многое упустила, будучи приговоренной к «тяжелой работе и одиночному заключению в течение девяти месяцев», как она выразилась.

Сентябрь. – Мать больна, мало писала. Наняла девушку и посвятила себя матери, работая после того, как она ложилась спать. Таким образом закончила длинную повесть. Но Э. не захотел ее брать, сказав, что она слишком длинная и слишком сенсационная!

Ноябрь. – Мать медленно поправляется. Одна разумная женщина с Запада «растерла» ее, и это принесло ей большую пользу. Она вышла из своей комнаты и стала больше похожа на себя. Я никогда не ожидаю увидеть сильную, энергичную Марми прежних времен, но, слава Господу! она все еще здесь, хотя бледная и слабая, тихая и печальная; все ее прекрасные волосы исчезли, лицо в морщинах, спина согнулась, и видны все признаки старости. Жизнь была так тяжела для нее, а она такая храбрая, такая радостная, отдавая себя другим. Теперь мы должны жить ради нее.

По возвращении мисс Олкотт из Европы в июле 1866 года она так же усердно, как и прежде, посвятила себя личному уходу за матерью и написанию рассказов для содержания семьи. Она согласилась писать рассказ стоимостью пятьдесят долларов раз в месяц, а помимо этого писала много коротких рассказов для других издателей. Возвращение отца с Запада с двумя сотнями долларов, заработанными в поездке, принесло ей некоторое облегчение; и ее порадовало известие, что «Настроения» хорошо продаются в Европе. Но она была нездорова и чувствовала тревогу и беспокойство по многим поводам. Ее дневник за эти месяцы очень скуден; и январь 1867 года открывается записью о том, что она «больна от слишком тяжелой работы». Тем не менее, список рассказов, предоставленных издателям, продолжается до августа, когда она отправилась на остров Кларка на несколько недель отдыха. Здесь ее дух воспрянул, и она провела, как она говорит, «безалаберные две недели», которые, должно быть, принесли ей большое освежение. Она пишет: «Снова взялась за работу после долгого отпуска, ибо счета накапливаются и беспокоят меня. Я боюсь долгов больше всего на свете».

В дневнике встречается это краткое упоминание о первом шаге к одному из самых важных достижений в ее жизни, о котором я расскажу более подробно далее:–

Дневник.

Сентябрь 1867 г. – Найлз, партнер Робертса, попросил меня написать книгу для девочек. Сказала, что попробую.

Ф. попросил меня стать редактором «Merry's Museum». Сказала, что попробую.

Сразу же начала обе новые работы; но ни одна из них не понравилась.

Радикальный клуб собрался у Сарджента. Прекрасное время. Бартол вдохновлял; Эмерсон председательствовал; Олкотт выступал; дамы с сильными убеждениями были в полном составе; эстетический чай для подкрепления сил.

Октябрь. – Договорилась с Ф. быть редактором за 500 долларов в год. Читать рукописи, писать по одному рассказу каждый месяц и редакционную статью. На волне этого обязательства поехала в Бостон, сняла комнату — № 6 Хейворд-Плейс — обставила ее и начала вести хозяйство самостоятельно. Не могу оставаться здоровой в К., поэтому должна попробовать Бостон и не работать слишком усердно.

28-го поехала в Б. на своем грузе мебели с Фредом, чувствуя себя так, словно собираюсь жить в палатке в новой стране; надеялась, что она окажется гостеприимной и здоровой землей.

Этот эпизод появляется в «Старомодной девочке» (стр. 153), где деревенская девушка едет в город на фермерской телеге с тыквенным пирогом в руке, который ей дала при расставании старая подруга. У ее сестры Мэй каждый день в комнате был класс рисования, что доставляло Луизе удовольствие от общения.

Мисс Олкотт была восторженной поклонницей Диккенса, и она от всей души вникала в юмор его простых персонажей. Этой зимой она девять раз играла «миссис Джарли, показывающую свои восковые фигуры» и всегда успешно оживляла и разнообразила представление. Ее постоянно просили выступать на благотворительных мероприятиях. Она наслаждалась весельем, и, поскольку не могла жертвовать деньги, ее щедрую натуру удовлетворяло то, что она могла помочь хоть чем-то.

Она написала статью для мистера Б. под названием «Счастливые женщины», в которой удовлетворила свою любовь к одинокой жизни, описав восхитительных старых дев из числа своих знакомых. Все ее зарисовки взяты из жизни и не слишком приукрашены. Врач, Художница, Филантроп, Актриса, Юрист — легко узнаваемы. Это была «славная фаланга старых дев», как называл Теодор Паркер одиноких женщин своего общества, которые так сильно помогали ему в работе.

Матери.

Январь 1868 г.

Дела выглядят многообещающе для нового года. Ф. — 20 долларов за маленькие рассказы, и писала по два каждый месяц; Г. — 25 долларов за «Колокольчики»; Л. — 100 долларов за два рассказа из цикла «Пословицы». Л. берет все, что я пришлю; и Ф. кажется довольным.

Так что мой план сработает хорошо, и я заработаю свои 1000 долларов в этом году, несмотря на болезни и беспокойство. Слава Господу и продолжать трудиться, говорю я.

Я довольно здорова и так занята, что у меня нет времени болеть. Все очень добры ко мне; и я часто думаю, когда брожу вокруг, независимая, с работой, которую не успеваю переделать, и полдюжиной издателей, просящих рассказы, о старых временах, когда я кротко ходила от двери к двери, предлагая свои первые жалкие маленькие рассказы, и чувствовала себя такой богатой с 10 долларами.

Ясно, что Минерва Муди преуспевает, несмотря на многие падения, и к тому времени, когда она станет изможденной старушкой лет семидесяти, она, возможно, закончит свою работу и увидит свою семью обеспеченной. Может, немного поздновато, чтобы много наслаждаться; но я полагаю, что отправлюсь в свой последний долгий сон с большим удовлетворением, несмотря на смертельную усталость, чем если бы я сложила руки и меня содержали в элегантной праздности, или если бы я пошла ко всем чертям в приступах отчаяния из-за того, что дела двигались так медленно.

Сохраняйте все деньги, которые я присылаю; оплачивайте каждый счет; приобретайте комфорт и наслаждайтесь жизнью. Давайте будем веселы, пока можем, и отложим немного на черный день.

С этой жемчужиной от Аристотеля, я, достопочтенная мадам, ваша покорная и любящая

Л. М. Олкотт.

Привет Платону. Не нужны ли ему новые носки? Не блестит ли его одежда?

Хотя, как я уже говорила, в произведениях мисс Олкотт мало заметно прямое европейское влияние от ее путешествий по Европе, все же этот первый визит оказал заметное влияние на ее жизнь и творчество. Она находилась в неблагоприятных условиях, чтобы получить столь необходимое ей освежение; и все же она многое почерпнула из полной смены обстановки, из более широкого горизонта, в который она вошла, из своего богатого наслаждения пейзажами и из разнообразия спутников, которых она встретила. Вероятно, она смотрела на свою собственную работу через новые очки, как она описывает себя смотрящей через очки профессора Бэра, и она увидела все недостатки халтурных рассказов, которые она изливала один за другим, без твердой цели или уважения к художественному совершенству. У нее также была возможность взглянуть на свою раннюю жизнь и дом со стороны; и когда она думала о событиях тех лет, они складывались в более гармоничные линии, и она видела, сколько в них было настоящей жизни, подлинной поэзии и юмора, а также морального значения. Так старая идея о «Жалком семействе» обрела новую форму в ее сознании.

В июле 1863 года предприимчивая фирма Roberts Brothers попросила ее опубликовать в книжном формате «Госпитальные очерки», которые тогда появлялись в газете «Commonwealth», будучи пораженными их глубокой реальностью и оригинальностью. В то время, как она указывает в своем дневнике, она предпочла позволить мистеру Редпату опубликовать их. Позже, в сентябре 1867 года, Roberts Brothers попросили ее написать для них книгу для девочек, и в мае 1868 года они повторили просьбу через ее отца, который принес им сборник коротких рассказов для публикации.

Мисс Олкотт всегда больше тяготела к описанию жизни мальчиков, чем девочек; но она, к счастью, приняла предложение издателя и сказала, как полковник Миллер: «Я попробую, сэр». Старая идея о «Жалком семействе» пришла ей на ум; и она взялась описывать раннюю жизнь своего дома. Книга была закончена в июле, названа «Маленькие женщины» и отправлена издателям, которые незамедлительно приняли ее, сделав мисс Олкотт прямое предложение о покупке авторских прав, но в то же время посоветовав ей не расставаться с ними. Она была опубликована в октябре, и результат хорошо известен. Она совершенно не осознавала необычайных достоинств книги, считая, как она говорит, первые главы скучными, и поэтому была весьма удивлена своим успехом. «Читается лучше, чем я ожидала», — говорит она; и она справедливо добавляет: «Мы действительно прожили большую часть этого, и если она добьется успеха, то именно по этой причине».

Но это не весь секрет ее успеха. Через многие испытания и многие неудачи Луиза постигла свое литературное искусство. Своим опытом в мелодраме она доказала пустоту сенсационного письма и знала, как представить простое и истинное — казалось бы, без искусства, но на самом деле с тончайшим искусством различения и акцента. Вся ее предыдущая подготовка и опыт были необходимы, чтобы подготовить ее к созданию своего шедевра; ибо, несмотря на всю хорошую работу, которую она проделала позже, это остается ее шедевром, благодаря которому ее будут помнить и любить. Прошел уже двадцать один год, и выросло другое поколение с тех пор, как она опубликовала эту книгу, но она все еще пользуется устойчивым спросом; и матери, читавшие ее в детстве, возобновляют свое удовольствие, наблюдая, как лица их маленьких дочерей светлеют от улыбок над театральными постановками в амбаре или увлажняются слезами при смерти любимой сестры. Одно из величайших достоинств книги — ее совершенная правдивость по отношению к жизни Новой Англии. Но она не просто местная; она глубоко затрагивает универсальное сердце.

Волнение детей было огромным; они объявили автора своей собственностью и чувствовали, будто она интерпретирует их собственные жизни и мысли. Вторую серию ожидали с нетерпением, как бюллетень с войны или с фондового рынка. Но, в отличие от самой мисс Олкотт, дети проявляли особый интерес к любовной истории, и когда бедному Лори было так упорно отказано Джо, «они рыдали в голос и не желали утешаться», а в некоторых случаях даже заболевали от горя и волнения.

Мисс Олкотт теперь обрела издателей, к которым питала полное доверие и которые отныне избавили ее от беспокойства по поводу деловых вопросов, общаясь с ней напрямую и справедливо, и учитывая ее интересы наравне со своими собственными. Это в полной мере подтверждается ее личными дневниками и письмами.

Успех «Маленьких женщин» был настолько обеспечен, что мисс Олкотт сразу же приступила к подготовке второй части, которой с нетерпением требовали маленькие женщины снаружи, желавшие, чтобы все девушки вышли замуж, и несколько обеспокоившие ее своим желанием уладить дела по-своему. Она закончила написание продолжения, что было быстрой работой, 1 января 1869 года.

Успех «Маленьких женщин» не ограничился этой страной. Книга была переведена на французский, немецкий и голландский языки и стала хорошо известна в Англии и на континенте. В Голландии первая серия была опубликована под названием «Под крыльями матери», а вторая часть — «На своих собственных крыльях»; и эти две книги вместе с «Работой» утвердили ее славу среди детей, которые до сих пор продолжают читать ее рассказы с новым восторгом.

Вряд ли стоит анализировать или критиковать это счастливое произведение. Это реалистичная транскрипция жизни, но идеализированная нежностью подлинного чувства. Она преподает уроки повседневного поведения и прививает простейшие добродетели правдивости, искреннего усилия и любящей привязанности. В ней много юмора, но нет карикатурности, и нежное, глубокое чувство без сентиментальности.

Мисс Олкотт сама не хотела, чтобы ее представительница, Джо, вышла замуж; но требование издателя и публики было настолько императивным, что она создала своего немецкого профессора, прототипа которого не существовало. Хотя некоторые из ее романтичных юных читательниц не были удовлетворены тем, что Джо предпочла его очаровательному Лори, он, безусловно, подлинный, сердечный человек, который, вероятно, удержал бы ее привязанность своими сильными моральными и интеллектуальными чертами. То, что он стал очень живой личностью для автора, очевидно из его появления в «Мальчиках Джо», где он оказывает такое же сильное, бодрое влияние в школе и доме, которое она ощущала от него в своей юности. Стиль книги совершенно легкий и разговорный; и девочки говорят и действуют как девочки, а не как чопорные маленькие женщины. Влияние книги было широким и глубоким и помогло целому поколению девочек почувствовать более глубокое чувство семейной любви и благословения, которые можно получить от жизни, полной искренних усилий, взаимных жертв и высоких целей.

Много интереса было выражено в отношении прототипов персонажей в «Маленьких женщинах». Это собственное заявление автора:–

Факты в рассказах, которые правдивы, хотя часто изменены по времени и месту:–

«Маленькие женщины» – Ранние игры и переживания; смерть Бет; литературный опыт Джо и художественный опыт Эми; счастливый дом Мэг; Джон Брук и его смерть; характер Деми. Мистер Марч не уходил на войну, но Джо уходила. Миссис Марч — все правда, только не наполовину достаточно хороша. Лори — не американский мальчик, хотя каждый парень, которого я когда-либо знала, претендует на этот характер. Он был польским мальчиком, встреченным за границей в 1865 году. Мистер Лоуренс — мой дед, полковник Джозеф Мэй. Тетя Марч — никто.

Дневник.

Январь 1868 г. Чердак Гэмп, Хейворд-Плейс, Бостон. – Год начинается хорошо и радостно для всех нас. Отец и мать чувствуют себя комфортно дома; Анна с семьей обосновалась в Челси; Мэй занята своими классами рисования, которых у нее пять или шесть, и перспективой заработать 150 долларов в квартал; также она здорова и в хорошем настроении.

Я в своей маленькой комнате, провожу занятые, счастливые дни, потому что у меня есть тишина, свобода, достаточно работы и силы, чтобы ее делать. Ф. платит мне 500 долларов в год за мое имя и некоторую редакционную работу в «Merry's Museum»; «The Youth's Companion» платит 20 долларов за два коротких рассказа каждый месяц; Л. — 50 и 100 долларов за все, что я пришлю; и другие берут все, что у меня есть. Мой путь кажется ясным на этот год, если я только смогу оставаться здоровой. Я хочу осуществить свою мечту — содержать семью и быть полностью независимой. Небесная надежда!

Я написала двадцать пять рассказов за прошлый год, помимо книги сказок, содержащей двенадцать. Заработала 1000 долларов, оплатила свои расходы, отправила немного домой, выплатила долги и помогла Мэй.

Много лет мы не были так обеспечены: Мэй и я обе зарабатываем, Энни с ее добрым Джоном, на которого можно опереться, и старики в уютном доме, который у нас есть.

После тяжелого опыта прошлой зимы мы не можем быть достаточно благодарны.

Сегодня расцвел мой первый гиацинт, белый и нежный, — доброе предзнаменование, — маленький флаг перемирия, возможно, от врагов, с которыми мы сражались все эти годы. Возможно, мы все-таки победим, преодолеем бедность, пренебрежение, боль и долги и зашагаем с развевающимися флагами в новый мир с новым годом.

Четверг, 7-е. – Странный день. Встала рано, съела свой хлеб с молоком и печеными яблоками. Покормила своих голубей. Сшила Мэй капор и раскроила фланелевый халат для Марми, которая мерзнет в Конкорде среди сугробов. Днем занималась редакционной работой и приводила в порядок свои платья для спектаклей. Л. прислал 50 долларов, а Ф. 40 долларов за рассказы. Приходили А. и мальчики.

Вечером поехала в Дорчестер и играла миссис Понтифекс в «Морских помолвках» перед хорошей аудиторией. Веселое время, были цветы и т. д. Половину ночи проговорила с Х. А. о легкомысленном поведении молодых людей в наши дни и дала ребенку много советов старшей сестры, так как никто, кажется, не видит, как сильно она нуждается в помощи в это время своей юной жизни.

Приснилось, что я оперная танцовщица, и проснулась, пританцовывая.

Среда, 15-е. – Писала весь день. Сделала два коротких рассказа для Ф. Вечером с А. М. ходили слушать, как Фанни Кембл читает «Венецианского купца». Она была целой труппой в одном лице. Выглядела моложе и красивее, чем когда-либо прежде, и счастливой, так как теперь она со своими дочерьми. После этого мы пошли ужинать к миссис Паркман и увидели, как кормится львица. Было интересно наблюдать за ее лицом, таким полным переменчивого выражения — всегда сильным, всегда милым, затем гордым и свирепым, когда она принюхивалась к ничтожествам, проходившим мимо нее. Будучи одной из них, я держалась подальше и наслаждалась великим существом издалека, удивляясь, как невысокая, полная, рыжая женщина может выглядеть так по-королевски в своем пурпурном бархате и кружевах.

Я проскользнула за дверь, но доктор Холмс нашел меня и любезно спросил: «Сколько вас, детей, всего?» Поскольку я смотрела сверху вниз на макушку его прославленной головы, вопрос был забавным. Но я ответила маленькому человеку с глубоким уважением: «Четверо, сэр». Он, кажется, уловил мою озорную мысль и спросил с блеском в глазах, глядя вверх, словно я была колокольней: «И все такие же высокие, как вы?» Ха-ха!

18-е. – Снова играла в Д., и было весело. Рано вернулась домой, сняла свои прекрасные наряды и принялась за работу над рассказами. Ф., кажется, ожидает, что я напишу весь журнал, о чем я не договаривалась.

Днем ходила к Нэн, чтобы присмотреть за ней, пока папа и Фредди ездили в К. Дорогой маленький человек, такой счастливый и важный со своей сумочкой, шестью пенсами и пирожным для подкрепления во время долгого часового путешествия.

Мы лелеяли Джонни, как будто он был небесным огнем, чтобы согреть и утешить нас своим солнечным маленьким личиком и любящим поведением. Она счастливая женщина! Я продаю своих детей; и хотя они кормят меня, они не любят меня так, как ее дети любят ее.

Маленький Трэнквилити весь день играл один и представлял собой милую картину, сидя на коленях у «мармар» в своей ночной рубашке и разговаривая с ней через трубу. Она никогда не слышала его милого голоска иначе. Бедная Нэн!

Среда, 22-е. – В клуб с отцом. Хороший доклад об «Историческом взгляде на Иисуса». Отец говорил прекрасно. Меня забавляет видеть, как люди слушают и аплодируют сейчас тому, над чем смеялись двадцать лет назад.

Разговор длился до двух часов, а затем голодные философы вспомнили, что у них есть тела, и разбежались, продолжая говорить.

[Трудно прокормить. – Л. М. О.]

На капор упал снег, поэтому днем сделала другой, а вечером пошла на фестиваль противников рабства. Все старые лица и много новых. Рада, что жила во времена этого великого движения и так хорошо знала его героев. Военные времена мне подходят, так как я — сражающаяся Мэй.

24-е. – Мой второй гиацинт расцвел бледно-голубым, как робкая надежда, и я приняла это предзнаменование за доброе, так как я преуспеваю и у меня больше работы, чем я могу сделать, — той работы, о которой я когда-то просила. Наслаждалась маленькой весной, которую создало для меня мое маленькое растение, а Баззи, моя любимая муха, переехал в этот сладкий особняк из своего висячего сада в горшке с плющом.

Играла в Кембридже, Лукрецию Баззард и миссис Джарли.

Воскресенье, 31-е. – Последний день месяца, но я не удовлетворена работой за четыре недели. Благотворительные выступления мешают моей работе. Перемена полезна для меня, поэтому я делаю это, и потому что у меня нет денег, чтобы жертвовать.

Четыре рассказа в этом месяце. Получила 70 долларов; отправила 30 долларов домой. Долгов нет.

1 февраля. – Подготовила «Госпитальные очерки и военные рассказы» для книги. Убрав все библейские аллюзии и смягчив все намеки на мятежников, книга может быть сделана «вполне совершенной», как мне сказали. Все, что угодно, чтобы угодить клиентам.

Пятница, 14-е. – Мой третий гиацинт расцвел сегодня утром, прекрасный розовый. Так что я нашла дела в порядке и провела занятой день, преследуя..., который уклонялся. Затем я писала свои рассказы. Сшила несколько рубашек для своих мальчиков и вышла купить тыквенный пирог для своего одинокого ужина. Шел снег; было очень холодно. Никто не заплатил, а я хотела отправить немного денег домой. Чувствовала себя сердитой и усталой, когда плелась обратно в сумерках. Мой пирог сделал сальто, мальчик засмеялся, я тоже, и почувствовала себя лучше. На своем пороге я нашла джентльмена, который спросил, живет ли здесь мисс А. Я повела его вверх по своей винтовой лестнице и нашла его очень восхитительной мухой, ибо он вручил мне письмо, из которого выпала 100-долларовая купюра. Этой приманкой мистер Б. заманил меня написать «одну колонку советов молодым женщинам», как это делали миссис Шоу и другие. Если бы он попросил меня произнести греческую речь, я бы сказала «да». Так что я дала расписку, и очень элегантный агент откланялся, оставив мой «скромный» будуар полным аромата, а мою душу — покоя.

Экономно воспользовавшись моментом энтузиазма, я спланировала свою статью, пока ела свой полуразвалившийся пирог, а затем приступила к ее написанию с купюрой перед глазами. Она была о старых девах. «Счастливые женщины» — таково было название, и я включила в свой список всех занятых, полезных, независимых старых дев, которых знаю, ибо свобода — лучший муж, чем любовь для многих из нас. Это был приятный маленький эпизод в моих испытаниях как писательницы, поэтому я записываю его.

Так что розовый гиацинт был истинным пророком, и я легла спать счастливым миллионером, чтобы мечтать о фланелевых юбках для моей благословенной матери, бумаге для отца, новом платье для Мэй и санях для моих мальчиков.

Понедельник, 17-е. – Отец пришел, полный планов относительно своей книги. Пошла с ним в клуб. П. прочитал доклад, и раввин Натан говорил. Любопытная смесь дураков и философов. Клуб должен быть более избранным и не управляться одним человеком.

Вторник, 25-е. – Записка от леди Эмберли, когда я сидела, пришивая девятипенсовое платье. Она хотела прийти и увидеть меня, и я сказала ей сделать это, и я покажу ей, как я живу в своей мансарде — пряду пряжу, как паук. Встретила ее в клубе и она мне понравилась, такая простая и естественная.

Вечером выступала на церковной ярмарке мистера Кларка. Трижды играла миссис Джарли. Очень охрипла от простуды, но сдержала обещание.

Предложены «Рассказы-пословицы», и написан «Классный день Китти».

Пятница, 28-е. – Упаковала вещи для дома, так как я там нужна, и играла Джарли третий вечер. Сделала это девять раз на этой неделе, и мой голос пропал.

Мне жаль покидать свою тихую комнату, ибо я очень хорошо провела здесь время.

Написала восемь длинных рассказов, десять коротких, прочитала горы рукописей и выполнила редакционную работу. Выступала на благотворительных мероприятиях двенадцать раз.

Неплохая работа за два месяца. Я могу представить себе более легкую жизнь, но с любовью, здоровьем и работой я могу быть счастлива; ибо эти три вещи помогают делать, быть и выносить все.

Март, апрель и май. – Имела удовольствие обеспечить Марми многим комфортом и уберечь ее от беспокойства из-за гончих забот и долгов. Она сидит в покое в своей солнечной комнате, и это для меня лучше, чем любая слава.

Май 1868 г. – Отец виделся с мистером Найлзом по поводу книги сказок. Мистер Н. хочет историю для девочек, и я начинаю «Маленьких женщин». Марми, Анна и Мэй одобряют мой план. Так что я плетусь, хотя не наслаждаюсь этим делом. Никогда не любила девочек и не знала многих, кроме своих сестер; но наши странные игры и переживания могут оказаться интересными, хотя я сомневаюсь в этом.

[Хорошая шутка. – Л. М. О.]

Июнь. – Отправила двенадцать глав «М. Ж.» мистеру Н. Он счел их скучными; я тоже. Но работаю дальше и намерена попробовать этот эксперимент; ибо живые, простые книги очень нужны девочкам, и, возможно, я смогу удовлетворить эту потребность.

Написала два рассказа для Форда и один для Ф. Л. требует еще, но должен подождать.

15 июля. – Закончила «Маленьких женщин» и отправила их — 402 страницы. Мэй рисует для них несколько картинок. Надеюсь, что пойдет, ибо я, вероятно, ничего не получу за «Утренние славы».

Очень устала, голова полна боли от переутомления, а сердце тяжело из-за Марми, которая становится слабой.

[Слишком много работы для одной молодой женщины. Неудивительно, что она сломалась. 1876. – Л. М. О.]

Август. – Roberts Bros. сделали предложение по поводу истории, но в то же время посоветовали мне сохранить авторские права; так что я сохраню.

[Честный издатель и удачливый автор, ибо авторское право составило ее состояние, а «скучная книга» была первым золотым яйцом гадкого утенка. 1885. – Л. М. О.]

26 августа. – Пришла корректура всей книги. Читается лучше, чем я ожидала. Ни капли сенсационности, но просто и правдиво, ибо мы действительно прожили большую часть этого; и если она добьется успеха, то именно по этой причине. Мистеру Н. она теперь нравится больше, и он говорит, что некоторые девочки, прочитавшие рукописи, говорят, что это «великолепно!» Поскольку это для них, они — лучшие критики, так что я должна быть довольна.

Сентябрь. – Вышла книга отца [«Таблички»]. Очень простая снаружи, мудрая и прекрасная внутри. Надеюсь, она принесет ему славу и прибыль, ибо он долго ждал.

Девочек нет, мать неважно себя чувствует, Мэй занята с учениками, Нэн со своими мальчиками, и много работы, которую нужно сделать. Нам не нравится кухонный отдел, и наши вкусы и дарования лежат в других направлениях, поэтому трудно заставить различных Пегасов тянуть план ровно.

8 октября. – День рождения Марми; шестьдесят восемь. После завтрака она нашла свои подарки на столе в кабинете. Отец проводил ее к большому красному креслу, мальчики гарцевали впереди, дуя в свои трубы, в то время как мы, «девочки», маршировали позади, радуясь, что дорогая старая мама чувствует себя лучше и может насладиться нашим маленьким праздником. Мальчики гордо вручили ей маленькие свертки, и она смеялась и плакала над нашими подарками и стихами.

Я чувствую, что для нее начался закат; и каждый год будет добавлять к переменам, которые происходят, когда время превращает энергичную, восторженную домашнюю маму в нежную, слабую старушку, которую нужно лелеять и нежно помогать спускаться с длинного холма, на который она так храбро взобралась со своим множеством нош.

26 октября. – Приехала в Бостон и сняла тихую комнату на Бруклин-стрит. Вечером слушала Эмерсона. По его желанию отправила отчет об этом А. П. для «Standard».

Анна хорошо устроилась в своем новом доме, и Марми с ней. Помогала стелить ковры и обустраиваться.

30-е. – Виделась с мистером Н. из Roberts Brothers, и он сообщил мне хорошие новости о книге. Пришел заказ из Лондона на издание. Первое издание разошлось, и требуют еще. Ожидает продать три или четыре тысячи до Нового года.

Мистеру Н. нужен второй том к весне. Приходят приятные отзывы и письма, и большой интерес к моим маленьким женщинам, которые, кажется, находят друзей благодаря своей правдивости по отношению к жизни, как я и надеялась.

1 ноября. – Начала вторую часть «Маленьких женщин». Я могу делать по главе в день, и через месяц намерена закончить. Небольшой успех настолько вдохновляет, что теперь мои «Марчи» кажутся мне трезвыми, милыми людьми, и поскольку я могу заглянуть в будущее, моя фантазия имеет больше простора. Девочки пишут, чтобы спросить, за кого выходят замуж маленькие женщины, как будто это единственная цель и смысл жизни женщины. Я не выдам Джо замуж за Лори, чтобы угодить кому-либо.

Понедельник, 16-е. – В клуб для разнообразия, так как я писала как паровой двигатель с 1-го числа. Вайс прочитал прекрасный доклад о «Женском избирательном праве». Хороший разговор после. Обедала с Кейт Филд, Селией Тэкстер и мистером Линтоном. Женский клуб днем.

17-е. – Закончила свою тринадцатую главу. Я так полна своей работы, что не могу остановиться, чтобы поесть или поспать, или на что-либо, кроме ежедневной пробежки.

29-е. – Мой день рождения; тридцать шесть. Провела одна, усердно работая. Никаких подарков, кроме «Табличек» отца.

У меня никогда не бывает много подарков, как у некоторых, хотя я дарю много. Это, пожалуй, лучше, и делает подарок очень ценным, когда он все-таки приходит.

Декабрь. – Домой, чтобы закрыть дом, так как отец едет на Запад, а мать к Анне. Холодное, тяжелое, грязное время; но была так рада убраться из К., что работала как бобер и с радостью повернула ключ в Эппл-Сламп.

Мэй и я поехали в новый отель «Бельвью» на Бикон-стрит. Она не любит тихие уголки, как я, поэтому мы сняли мансарду и странно проводили время, взлетая и опускаясь на лифте, обедая в мраморном кафе и спя на диване-кровати, чтобы быть благородными. Мне это совсем не подходило. Сильный шторм чуть не сорвал крышу. Паровые трубы взорвались, и мы были голодны. Я была очень утомлена своим тяжелым летом, без отдыха для мозгов, которые зарабатывают деньги.

Январь 1869 г. – Покинули нашу высокую комнату в «Бельвью» и переехали на Чонси-стрит. Отправила продолжение «М. Ж.» Робертсу в Новый год. Надеюсь, оно будет таким же успешным, как первое, которое отлично продается и получает хорошие отзывы. Ф. и Ф. оба хотят, чтобы я продолжала работать для них, и я буду делать это, если смогу; но мои головные боли, кашель и усталость не дают мне работать, как я могла когда-то, по четырнадцать часов в день.

В марте мы вернулись домой, так как мать была беспокойна у Нэн, а отцу нужна была его библиотека. Холодно и скучно; не в состоянии писать; поэтому ухаживала за Марми и пыталась отдохнуть.

Выплатила все долги, слава Господу! — каждую копейку, которую можно выплатить деньгами, — и теперь я чувствую, что могу умереть в мире. Моя мечта начинает сбываться; и если моя голова выдержит, я сделаю все, на что когда-то надеялась.

Апрель. – Очень плохо. Чувствую себя совершенно измотанной. Не очень забочусь о себе, так как отдых небесен даже с болью; но семья кажется такой охваченной паникой и беспомощной, когда я ломаюсь, что я пытаюсь поддерживать работу мельницы. Два коротких рассказа для Л., 50 долларов; два для Форда, 20 долларов; и выполнила свою редакционную работу, хотя за два месяца не заплачено. Робертс хочет новую книгу, но боюсь попасть в водоворот, чтобы не заболеть.

Издателям.

Бостон, 28 декабря 1869 г.

Большое спасибо за чек, который сделал мое Рождество необычайно веселым.

После стольких лет тяжелого труда на крутой дороге — всегда трудной для женщин-писательниц — мне особенно приятно видеть, что путь наконец становится легче, с приятными маленькими сюрпризами, расцветающими по обе стороны, и неровностями, сглаженными любезностью и добротой тех, кто проявил себя как друзья, а также издатели.

С наилучшими пожеланиями в наступающем году,

Искренне ваша,

Л. М. Олкотт.

Август 1871 г.

Дорогой мистер Найлз, — Большое спасибо за состояние и добрую записку, сопровождающую его. Пожалуйста, передайте деньги С. Э. С., и он положит их куда-нибудь для меня...

Вы очень добры, что находите минуту в своем суматошном дне, чтобы заняться этим делом... Я не уверена, но попробую доктора Б., если мой нынешний и девятый по счету врач не сможет вылечить мои ноющие кости. У меня нет ни капли веры ни в одного из них; но мои друзья не позволяют мне тихо ускользнуть туда, где кости перестают беспокоить, поэтому я должна продолжать попытки.

С большой благодарностью, ваш друг,

Л. М. О.

Написано в 1871 году, сразу после публикации «Маленьких мужчин»:–

5 августа.

Дорогой мистер Найлз, — Спасибо за посылку и записки.

... Письма были очень восторженными от Нелли, Долли и Салли Кто-то-там, просящих фотографии, автографы, историю семьи и несколько новых книг прямо сейчас.

Я должна дать доктору Р. честный шанс, и если он потерпит неудачу, я попробую доктора Б., просто чтобы довести число врачей до ровного десятка.

«Счастливые мысли» очень забавны, особенно поездка в Антверпен.

Искренне ваш,

Л. М. О.

ГЛАВА IX.

ЕВРОПА.

ПЕСНЯ ЗОЛОТОГО ГУСЯ.

Давным-давно на птичьем дворе
В одно скучное ноябрьское утро,
Под материнским мягким крылом
Родился маленький гусь.

Который сразу выглянул из скорлупы,
Чтобы увидеть мир за пределами,
Желая немедленно отправиться в путь
И поплавать в пруду.

«О! не будь опрометчива», — сказал ей отец, / Мягкий, как Сократ, птах; / Мать умоляла её не блуждать, / Снова и снова предостерегая.

Но маленькая гусыня была упряма / И с жаром воскликнула: / «У меня есть чудесная пара крыльев, / Конечно, я должна летать».

Тщетны были родительские кудахтанья, / Тщетно хмурилось холодное небо, / Амбициозная гусыня пыталась взмыть вверх, / Но всякий раз падала вниз.

Птичий двор насмехался над её попытками, / Павлины кричали: «О, стыд! / Ты всего лишь домашняя гусыня, / Так не притворяйся, что умеешь летать».

Великий кукареку с насеста / Ежедневно громко и ясно кукарекал: / «Сиди в луже, глупая птица, / Это твоя подобающая сфера».

Утки и куры говорили все как одна, / Сплетничая у пруда: / «Наши дети никогда не устраивают таких выходок; / Дорогая, эта птица — дура».

Вылетели совы и закружили вокруг, / Ухая громче всех: / «Ни одного полезного яйца не было высижено / В трансцендентальном гнезде».

Добрых маленьких гусят во время игр / И благовоспитанных цыплят / Учили думать, что полёты бедной гусыни — / Это непослушные, невоспитанные трюки.

Они были довольны плавать и копаться в земле, / И вовсе не были склонны / К погоне за журавлём в небе / В поисках чего-то неопределённого.

Тяжёлые времена настали для неё, как можно догадаться, / Для той юной стремящейся птицы, / Которая всё же после каждого падения поднималась, / Опечаленная, но не сломленная.

Она знала, что она не соловей, / Но, несмотря на множество оскорблений, / Она жаждала помогать и радовать мир, / Хотя была простой серой гусыней.

Она не могла петь, она не могла летать, / И даже ходить с грацией не могла, / И весь птичий двор объявил, / Что её место — в луже.

Но нечто более сильное, чем она сама, / Кричало: «Продолжай, продолжай! / Помни, хоть ты и скромная птица, / Ты кузина лебедя».

И бедная гусыня ходила туда-сюда, / Занятая, полная надежд птица. / Обыскала много широких бесплодных полей / И взбаламутила много вод.

Наконец она пришла к потоку, / Самой плодородной из всех Нилов, / Где мелодичные птицы могли парить и петь / Среди лиственных островов.

Здесь она построила маленькое гнездо / У тихих вод, / Где родительская гусыня могла отдыхать, / Не тревожимая никаким счётом.

И здесь она остановилась, чтобы расправить перья, / Взъерошенные множеством бед; / Когда внезапно раздался крик: / «Эта гусыня несёт золотые яйца».

Птичий двор сразу пришёл в возбуждение; / Утки начали крякать; / Чопорные цесарки, смягчившись, звали: / «Вернись, вернись, вернись».

Великий петух был рад издать / Снисходительное кукареканье, / А презрительные наседки кудахтали: / «Хоть бы мои цыплята так делали».

Павлины распустили свои сияющие хвосты / И воскликнули мягкими голосами: / «Мы хотим знать тебя, одарённая, / Поднимайся и садись повыше».

Мудрые совы проснулись и важно сказали, / С гордо выпяченной грудью: / «Редкие птицы всегда появлялись / Из трансцендентальных гнёзд!»

Индюки, охочие до новостей, издалека / Теперь бежали на своих тонких ногах, / Чтобы проглотить факты и вымыслы о / Гусыне с золотыми яйцами.

Но лучше всех маленькие птицы, / Всё ещё игравшие на берегу, / Мягкие пушистые цыплята и весёлые гусята, / Чирикали: «Дорогая Гусыня, неси ещё».

Но гусыня все эти долгие годы / Трудилась, как муравей, / И, устав, теперь ответила: / «Мои маленькие, я не могу.

Когда я голодала, половина этого зерна / Была бы жизненно необходима, / Теперь я перекормлена едой, / Как любая страсбургская гусыня».

И чтобы избежать слишком большого количества друзей, / Без некрасивых ссор, / Она побежала к Атлантическому пруду / И поплыла, спасая свою жизнь.

Вскоре высоко среди величественных старых Альп / Она нашла две благословенные вещи: / Здоровье, которое она почти потеряла, / И отдых для уставших конечностей.

Но всё же через солёную пучину, / Выраженные самыми дружелюбными словами, / Приходили просьбы о письмах, рассказах или стихах / От литературных птиц.

На что обновлённая птица, / С обильной благодарностью, / Взяла из своего крыла перо и написала / Эту песнь о Золотой Гусыне.

Бек, Швейцария, август 1870 г.

1869 год был менее плодотворным в работе, чем предыдущий. Мисс Олкотт провела зиму в Бостоне, а лето — в Конкорде. Она была больна, очень устала и чувствовала мало склонности к умственным усилиям. «Госпитальные очерки», которые были впервые опубликованы Редпатом, теперь были переизданы издательством Roberts Brothers с добавлением шести более коротких «Рассказов у лагерного костра». Интерес публики ни к автору, ни к произведению не ослабел; за первую неделю было продано две тысячи экземпляров книги в новом оформлении. В своём утомлённом состоянии она находит свою известность скорее бременем, чем удовольствием, и пишет в своём дневнике:

Люди начинают приходить и глазеть на Олкоттов. Репортёры осаждают дом, чтобы посмотреть на писательницу, которая прячется в лесах à la Готорн и не хочет быть даже очень маленьким львом.

Освежила свою душу Гёте, всегда сильным, прекрасным и живым. Дала С. Э. С. 200 долларов для инвестирования. Какое богатство — иметь немного лишнего!

Мисс Олкотт получила приятное освежение во время путешествий летом.

Июль. — ... Провела в Канаде с моими кузенами Фротингемами в их доме в Ривьер-дю-Лу — маленькой деревне на реке Святого Лаврентия, полной странных людей. Ездила, читала и гуляла с малышами. Приятное, спокойное время.

Август. — ... Месяц с Мэй на горе Дезерт. Весёлое время, немного отдыха и удовольствия, прежде чем старая боль и тревога начались снова.

Собрала 1000 долларов для С. Э. С. для инвестирования. Теперь у меня есть 1200 долларов на чёрный день, и никаких долгов. С этой мыслью я могу весело переносить невралгию.

Осенью вся семья переехала в Бостон, отец и мать остановились у миссис Пратт, а Луиза и её сестра Мэй, «работницы», заняли комнаты на Пинкни-стрит. Будучи недостаточно здоровой, чтобы делать много новой работы, Луиза начала использовать свои старые рассказы и обнаружила, что «маленькие женщины» «помогли своим отвергнутым сёстрам занять хорошие места, куда они когда-то ходили просить». В январе 1870 года она страдала от потери голоса, для лечения чего попробовала «героическое лечение» у выдающегося врача. Она поправилась настолько, что смогла немного писать, и в феврале написала заключение к «Старомодной девочке», которая была опубликована в марте. Она говорит:

Я писала её с левой рукой на перевязи, одной ногой вверх, с больной головой и без голоса. И всё же, поскольку книга забавная, люди будут говорить: «Разве вы не получили удовольствие, делая это?» Я часто думаю о бедняге Томе Гуде, когда пишу, вместо того чтобы лежать и стонать. Я определённо зарабатываю на жизнь в поте лица своего.

Книга не раскрывает этого состояния; ибо ничто не могло быть свежее, ярче и здоровее, чем героиня Полли, многие приключения которой взяты из собственного опыта автора. Она выходит из своего обычного окружения в модную жизнь города, но выдаёт своё собственное отсутствие симпатии к ней. Книга всегда была очень популярна.

В 1870 году успех «Госпитальных очерков» и продолжающиеся доходы от «Маленьких женщин» поставили их автора в финансовое положение, которое позволило ей поехать за границу для отдыха и освежения, в которых она остро нуждалась. Младшая сестра была приглашена поехать своей подругой А. Б. при условии, что Луиза будет сопровождать их. Это путешествие было очень свободным и независимым. Она дала отчёт — несколько искажённый, конечно, но очень верный общим фактам — в «Шалях», хотя читатель вряд ли бы предположил, что пожилая дама, описанная в этой книге, ещё не достигла своего сорокалетия. Эти очерки были упорядочены после её возвращения по просьбе миссис Стоу для «Christian Union» и были опубликованы в книге, составляющей один том «Скрапбука тётушки Джо» в 1872 году.

К счастью, у нас сохранилось много оригинальных писем Луизы в копиях её отца, которые избежали уничтожения её переписки. Вместе с некоторыми выдержками из её дневников они дают достаточный отчёт об этом путешествии. Во многих отношениях контраст с её предыдущим визитом в Европу наиболее приятен. Она теперь стала финансово независимой благодаря собственным усилиям и имеет популярную репутацию, которая приносит ей приветствие и признание, куда бы она ни пошла. Но она заплатила высокую цену за эти достижения. Её здоровье было серьёзно подорвано. Долгое усердие в письме, иногда даже по четырнадцать часов в день — давление возбуждения, которое не давало ей есть и спать, — в дополнение к горю и тревоге, сказались на её нервах и силах, и она часто неспособна наслаждаться удовольствиями, которые открыты для неё. И всё же её дневник и письма полны остроумия и юмора, как всегда; и она накопила запасы приятных воспоминаний, которые остались с ней на всю жизнь. Читатели «Шалей» узнают оригиналы тех ярких очерков в серии писем из Динана.

Вторая поездка в Европу.

Апрель. — ... В первый день месяца (подходящий день для моего предприятия, подумала я) Мэй и я поехали в Нью-Йорк, чтобы встретиться с А. Б., с Джоном в качестве эскорта. Все были очень добры. Тридцать подарков, прощальный бал среди наших сожителей и большой торт. Полдесятка преданных существ на станции, чтобы проводить нас. Но я помню только Отца и Мать, когда они ушли днём ранее, оставив двух амбициозных дочерей уплыть, возможно, навсегда.

Марми держалась храбро, кивала и улыбалась; но на углу я увидела, как белый платок поднялся к глазам после того, как им весело помахали нам. Мэй и я сломались и сказали: «Мы не поедем»; но на следующий день мы отправились, как это делают молодые птицы, и оставили гнездо пустым на год.

Отплыли 2-го числа во время шторма на французском пароходе «Лафайет» в Брест. Наши приключения рассказаны в «Шалях».

«Старомодная девочка» вышла в марте и хорошо продавалась. Поездной мальчик, ехавший в Нью-Йорк, положил её мне на колени; и когда я сказала, что она меня не интересует, воскликнул с удивлением:

«Классная книга, мэм! Продаётся куча; лучше возьмите».

Джон сказал ему, что её написала я; и его смешок, пристальный взгляд и удивлённое «Нет!» были очень забавны. На пароходе маленькие девочки имели её и пришли группой навестить меня, очень морскую болезнь в моей койке, завёрнутую как мумия.

Провели несколько очаровательных недель в Бретани.

Июнь и июль. — «Старомодная девочка» была опубликована в Лондоне издательством Sampson Low & Co. Мы покинули Динан 15-го числа и совершили прекрасную поездку через Францию в Веве и Бек.

Разговоры о войне между Францией и Пруссией.

Много волнения в Веве. Прибывают беженцы из Лиона. Изабелла и дон Карлос были там со странными последователями.

Сентябрь. — ... 3-го числа пришли новости о капитуляции Императора. Великий плач среди французов здесь. Дома всё хорошо. Книги идут отлично; никаких долгов.

Мы решили поехать в Рим на зиму, так как Мэй тоскует по раю художника; и война не побеспокоит нас, я надеюсь.

Корабль «Лафайет», 9 апреля 1870 г.

Дорожайшая Марми, — Завтра мы подходим к концу нашего долгого путешествия [Брест, Франция], слава Господу. В целом оно было хорошим, и я справилась так хорошо, как ожидала. Но утомительно день за днём ничего не делать; ибо моя голова не позволяет мне читать. Мэй справилась хорошо, была очень добра ко мне и хороша, и, я полагаю, является душой стола. Я никогда не поднимаюсь к еде, ибо Мари так хорошо заботится обо мне; я лежу и клюю всякие забавные мешанины, и принимаю визиты в моей берлоге. Люди, кажется, думают, что мы «пушки», и хотят познакомиться с нами; но так как они не интересны, мы держимся сдержанно, и это имеет прекрасный эффект. Около трёх тысяч миль — кажется невозможным за такое короткое время. Как вы все поживаете — Марми, Отец, мальчики, моя девочка и дорогой старый Джон? Он был так хорош и добр всю дорогу, что у меня не было никаких забот или тревог, я просто лежала и позволяла ему делать всю работу. Благослови его, дорогого!

Я отправлю длинное письмо, как только мы прибудем и нам будет что рассказать. Мы посылаем это, чтобы успокоить ваш ум. Письма здесь не предоплачены, так что оплатите моё из моих денег. Не забудьте сказать почтмейстеру в Бостоне о моих письмах.

Благословляю вас всех, говорит ваша

Лу.

Морле, 14 апреля 1870 г.

Дорожайшая Марми, — Немного обретя «равновесие» после дня и ночи на суше, я начинаю сразу же строчить вам, так как намереваюсь постоянно иметь письмо под рукой и отправлять их, как только они будут готовы. У нас был двенадцатидневный переход из-за двойного винта, который они пробовали и который задержал нас, хотя он безопаснее, чем один. Погода была холодной и дождливой, а море бурным, так что я поднималась только один или два раза и большую часть времени грелась в своей берлоге. После первых двух дней я не чувствовала себя больной, кроме головы, как обычно. Я спала, ела, размышляла и считала часы. Мэй больше бродила вокруг, и её все полюбили.

Мы добрались до Бреста около полудня в среду. А. и я протащили наши сундуки через таможню и, после некоторых препирательств с мужчинами, погрузили всё на поезд до Морле, который является любопытным старым местом, стоящим того, чтобы его увидеть. Был прекрасный день, тёплый, как наш июнь, и у нас была очаровательная трёхчасовая поездка через страну, уже зелёную и цветущую. Мы добрались до нашего отеля благополучно и, после хорошего обеда, приняли ванны и легли спать. Комната Мэй была в некотором отдалении от моей, она пришла и улеглась со мной в мою маленькую кровать, и мы уснули.

Сегодня прекрасный, тёплый день, и я сижу у открытого окна, глядя на площадь, наслаждаясь странными видами и звуками; ибо воздух оглашается стуком деревянных башмаков по камням.

Рыночные торговки сидят повсюду, продавая странные вещи, среди которых улитки; они покупают их пинтами, выковыривают булавкой, как орехи, и, кажется, наслаждаются ими в высшей степени. Мы вышли сегодня утром после завтрака и совершили прогулку по странному старому городу. Мэй была на седьмом небе от счастья и постоянно приходила в восторг от фронтонов, башенок с аистами на них, фонтанов, людей и церквей. Она сейчас рисует башню Святой Мелании, окружённая толпой маленьких мальчиков, наслаждающихся зрелищем и критикующих работу. Это не кажется мне очень новым, но я наслаждаюсь этим и чувствую себя довольно хорошо. Мы будем изучать французский каждый день, когда устроимся, а я буду заниматься починкой и т. д. для А., которая будет говорить за нас и заключать наши сделки. Пока мы хорошо ладим.

Завтра мы едем в Ламбаль, где садимся на дилижанс до Динана, на четырнадцать миль дальше, и там устраиваемся на несколько недель. Я хотела бы, чтобы мальчики могли видеть забавных детей здесь в маленьких деревянных башмаках, похожих на лодки, девочек в синих тканевых шапочках, фартуках и шалях, совсем как женщины, и мальчиков в забавных шляпах и куртках из овчины. Теперь я должна идти и забрать Мэй, которая не может сказать ни слова по-французски и впадает в панику, если кто-то говорит с ней. Нищие донимают её, и она хочет давать им деньги по любому поводу. Сегодня днём мы едем на прогулку, чтобы увидеть всё, что есть, так как ни А., ни я не хорошие ходоки; «адью» до скорого. Я хотела бы послать вам этот бальзамический день.

Динан, воскресенье, 17 апреля 1870 г.

Вот мы и здесь, все устроились в нашем первом опрятном месте остановки, и мы в шоколаде, как вы увидите, когда я расскажу вам, насколько здесь всё прекрасно и мило. Мы покинули Морле в пятницу в 8 утра и были так поражены маленьким счётом, представленным нам, что не могли нахвалиться городом. Вы можете судить о дешевизне вещей, когда я скажу, что моя доля расходов от Бреста досюда, включая два дня в отеле, плату за машину, автобус и дилижанс, сборы и всё остальное, составила 8 долларов. День был божественный, и у нас была прекрасная маленькая поездка в Ламбаль, где началось веселье; ибо вместо большого дилижанса мы нашли только странную развалюху, похожую на сумасшедший экипаж, с деревянным багажником и странным крыльцом для кучера.

Наши четыре сундука были навалены сзади и привязаны старыми верёвками, наши сумки сложены в деревянный ящик сверху, а мы сами внутри с толстым французом. Горбатый кучер «я-хукал» лошадям, и мы с грохотом помчались в диком темпе, все чувствуя уверенность, что что-то случится, ибо старая штука подпрыгивала и раскачивалась ужасно, сундуки были в опасности свалиться, и к нашему ужасу мы вскоре обнаружили, что большой француз пьян. Он болтал с А., как только мог пьяный человек, цитировал стихи; сказал, что он лучший друг Виктора Гюго и дитя Природы; что английские леди все божественны, но слишком холодны — ибо когда он пожал руку А., она сказала ему, что в Англии это не разрешено, и он был переполнен раскаянием; кланялся, вздыхал, закатывал глаза и сказал ей, что он пьёт много эля, потому что он ударяет ему в голову и даёт «коммерческие идеи».

Я никогда не видела ничего более совершенно абсурдного, и после того, как мы привыкли к этому, мы смеялись до боли над этой проделкой. Вы должны были видеть нас и наш экипаж, несущийся по дороге на бешеной скорости, подпрыгивающий, скрипящий и гремящий, забавный кучер, кричащий на лошадей, у которых хвосты были уложены в шиньоны, синяя сбруя и связки колокольчиков, пьяный человек, поющий, увещевающий и томно глядящий на нас по очереди, в то время как А. отбивалась от него с большим мастерством. Я сидела, воплощение английского достоинства и хладнокровия, страдая от чередующихся агоний тревоги и веселья, а Мэй, которая повязала голову платком, выглядела как деревянное изваяние.

Это было богато; и когда мы подобрали сначала крестьянку в деревянных башмаках и летящем чепце, а затем красноносого священника, курящего длинную трубку, мы были превосходным зрелищем. В таком стиле мы ворвались в Динан, остановились у ворот и были выгружены со всем багажом на площади. Обнаружив, что человек мадам Кост не пришёл за нами, мы наняли человека, чтобы принести наши сундуки. К нашему великому изумлению, пожилая женщина, которая смазывала колёса дилижанса, подошла и, подхватив наши большие сундуки, закинула их в две широкие тележки и, взяв одну, порысила вниз по улице в хорошем темпе, за ней последовал человек с другой. Это был завершающий штрих; и мы пошли, смеясь, вслед за ними через большие арочные ворота в самый причудливый, красивый, самый романтичный город, который я когда-либо видела. Узкие улицы с нависающими фронтонами, отвлекающие крыши, окна и крыльца, резные балки и всякое богатство. Сильная старая леди обогнала мужчину и, наконец, высадила нас рядом с другими старыми воротами у очаровательного дома, выходящего на юг, с видом на прекрасную зелёную долину, полную садов, цветущих сливовых и персиковых деревьев, ветряных мельниц и разрушенного замка, при виде которого мы все подпрыгнули. Мадам Кост приняла нас с восторгом, ибо А. принесла письмо от миссис Л., которая останавливалась здесь и была радостью души старой леди. Нам очень повезло, ибо, будучи в начале сезона, у неё осталось три комнаты, и мы схватили их сразу — салон со стенами из старого дуба и гардеробами, мебелью из синего дамаска, камином, забавными окнами и причудливой мебелью. Маленькая комната из него для А., и наверху большая комната для Мэй и меня, с двумя кроватями, задрапированными в зелёный ситец, и резным большим гардеробом и т. д., и, что лучше всего, солнечное окно в сторону долины. За эти комнаты и наш пансион мы платим по 1 доллару в день, и я называю это дешёвым. Стоило бы того, чтобы получить только веселье и воздух, ибо это как июнь, и мы сидим с открытыми окнами, цветы в полях, птицы поют, и всё по-весеннему.

Мы сразу же вступили во владение и оделись к обеду в шесть. Нас представили нашим сожителям — мадам Форни, дородной вдове, её сыну Гастону, красивому французскому юноше двадцати трёх лет, и её дочери, невзрачной девушке двадцати лет, которая должна выйти замуж здесь 3 мая. После больших поклонов и расшаркиваний у нас был забавный рыбный обед, так как была Страстная пятница. Когда они обнаружили, что мы не говорим по-французски, они были «опустошены» и умоляли нас немедленно учиться, что мы торжественно поклялись сделать. Гастон «знал английский», поэтому Мэй сразу же начала учить его большему, и лёд был сломан, мы сразу стали весёлыми и дружелюбными. Я могла понимать их довольно хорошо, но не могу говорить, и А. сказала им, что мне запрещено много говорить из-за горла. Это даст мне шанс получить хороший старт. Мэй корпит над своей грамматикой, и с этим и элегантным Гастоном она скоро начнёт «парле-ву».

После обеда нас перенесли в большой салон, где появились огонь, свет и пианино. Все сидели вокруг и болтали, кроме Олкоттов, которые смотрели и смеялись. Мадемуазель Форни играла, а затем Мэй привела их в конвульсии, спев несколько американских песен, которые они сочли очень живыми и забавными. Они были полны внимания и преданности мадам Кост — высокой старой леди с бакенбардами, которая постоянно обнимала А. и сияла на нас в своём великом довольстве от того, что является другом дорогой мадам Л. А. сказала им, что я знаменитая писательница, а Мэй — очень хороший художник, и нам сияли ещё больше. Будучи уставшими, мы рано легли спать после весёлого времени в нашем собственном маленьком салоне, поедая шоколад и строя планы.

Динан, 20 апреля 1870 г.

... А. и я пошли по магазинам. А. купила маленькую птичку, чтобы оживить наш салон, своего рода воробья, серого с красной головой и живой песней. Мы назвали его Бернар дю Геклен (герой города) и зовём его Берни. Я купила хорошие перчатки за три франка (шестьдесят центов) и белый зонтик от солнца для Мэй (сорок центов). Он нужен ей, когда она рисует, и вокруг неё всегда толпа детей, чтобы смотреть и восхищаться; она даёт одному из них су, чтобы он держал зонтик, и так всё идёт хорошо.

Днём А. и я пошли в маленькую деревню Лау, в долине, где находится разрушенный замок, на ярмарку. Это было очень живописное зрелище, ибо женщины в белых чепцах, сидящие на зелёном склоне холма, выглядели как цветы, а синие блузы мужчин и широкополые шляпы добавляли эффекта. Маленькая улица была уставлена палатками, где продавали орехи, странные пирожные, горячие сосиски и блины, игрушки и т. д. Я купила забавный пирог, размером и формой с глубокую форму для пирога, и перочинный нож за су. Мы также побаловались орехами и сидели на наших складных стульях в тенистом месте и ели их смело на публичном рынке, наслаждаясь живой сценой. Французские и английские люди проходили мимо в забавных компаниях, а мы хладнокровно сидели и глазели на них. Мэй собирается рисовать замок, так что я не буду тратить бумагу на описание красивого места с разрушенной церковью, полной грачей, старой мельницей с водяным колесом, укрытым в лозах, или извилистой рекой и лугами, полными синих гиацинтов и розовых маргариток.

Вчера А. и я должны были нанести ответный визит мадемуазель М., и так как она говорит по-английски, я справилась очень хорошо. Лестница в её квартиру была такой крутой, что мы держались за верёвку, покрытую бархатом, когда поднимались. Днём мы повеселились, ибо взяли две ослиные повозки и поехали к минеральному источнику. Гастон был болен и не мог поехать, как мы планировали, поэтому Мэй вела сама в одной, а А. и я в другой. Я хотела бы, чтобы мальчики могли видеть нас, это было так забавно. Повозки были креслами-каталками с крошечным ослом, запряжённым в каждую, такими маленькими, такими аккуратными и выглядящими такими почтенными с тонкими длинными ушами и крошечными ножками, что я чувствовала, будто везу свою бабушку. Мэй была очень внушительным зрелищем, одна в своём кресле под своим новым зонтиком, в сером костюме, с яркими перчатками и большим кнутом, управляя серой крысой, которая не хотела рысить, если её не колотить, не бить и не выть на неё самым безумным образом. Наш скакун был больше, но самым упрямым старым мошенником, которого вы когда-либо видели, ибо потребовалось две большие женщины, чтобы заставить его идти. Я вела, а А. хлестала изо всех сил — наши совместные усилия производили только случайные короткие рыси, которые приводили нас в ужас.

Мы смеялись до боли, это было так очень абсурдно; в то время как Мэй безмятежно катилась, наслаждаясь прекрасными видами, не обращая внимания на свою крысу, которая шагала в своё удовольствие, помахивая ушами и размышляя.

У нас была хорошая поездка, но мы не пили воду, так как железо нам не подходит. Возвращаясь домой, мы проезжали мимо дома ослов, и они сразу же свернули, и их с большим трудом убедили идти дальше две невысокие девушки в чепцах и коротких платьях, которые бежали и кричали «Э! Э! ва уи!» и тыкали палками в бедных ослов, тряся нас по камням так, что наши глаза танцевали в головах. Мы сочли это довольно тяжёлой работой, и А. намеревается купить лошадь и соломенную повозку для пони, чтобы мы могли ездить сами в мире, куда хотим...

А. торгуется за лошадь, которую англичанин хочет продать за 50 долларов, включая сбрую и тележку. Мы не можем нанимать лошадей дешевле чем за 2 доллара за поездку, а ослы — мерзость, так что дешевле купить и продать, когда мы уедем, и так ездить сколько хотим. А. знает такие вещи и берёт на себя всю ответственность... Завтра мы отправляемся на небольшую экскурсию на пароходе вниз по реке и возвращаемся на осле с английскими леди, которые нанесли нам ответный визит и очень дружелюбны.

Пожалуйста, перешлите эту маленькую записку в конверте по адресу. Ребёнок написал мне красивое письмо, которое прислал Н., а папа сказал, что я не отвечу. Ребёнок сказал: «Я знаю, она ответит, она такая милая». Так что я отвечаю. Лучшая любовь всем. Не возвращайтесь домой слишком скоро. Я напишу Фреду и Джеку в следующий раз. До свидания.

Лу.

М. С.

... Они называют друг друга ласковыми именами, которые приводят нас в конвульсии — «мой маленький поросёнок», «моя милая курочка», «моя капустка» и «мой котик». Французская леди с сыном и дочерью живут здесь, и их манеры забавляют нас в высшей степени. Девушка должна выйти замуж на следующей неделе за человека, которого она видела дважды и с которым никогда не разговаривала больше часа в своей жизни. Она пишет ему то, что диктует её мать, и говорит, что ей было бы стыдно любить его до того, как они поженятся. Её свадебные наряды поглощают весь её ум, и её Жюль получит хорошенькую куклу, когда возьмёт мадемуазель А. Ф. в жёны. Гастон, сын, принимает скучающий вид, хотя ему всего двадцать два года, и томно смотрит на Мэй, ибо они не могут говорить, так как он не знает английского, а она французского.

27 апреля.

Я оставила своё письмо, чтобы поехать в разрушенный замок, который мы осмотрели весь, так как часть его населена фермером, который держит свою свинью в большом банкетном зале, зерно в часовне, а кур в дамской комнате. Это было очень живописно; старые комнаты, с плющом, проникающим в окна, забивающим колодец и взбирающимся по сломанным башням. Леди замка была заморена голодом своими жестокими братьями и похоронена в рву, где её кости были найдены долгое время спустя, и её призрак до сих пор бродит по этому месту, говорят. Здесь мы пили сидр, скажи Па.

Возвращаясь домой, мы видели дольмен, один из друидических памятников. Он стоял в роще старых сосен — большой столб из серого камня, около двадцати пяти футов высотой и очень большой в обхвате. Он наклонился, как будто падая, и имел странные отверстия в нём. Бретань полна этих реликвий, которые никто не может объяснить, и я была рада увидеть эти таинственные вещи.

Вчера мы совершили небольшую поездку вниз по реке на крошечном пароходе, проходя через шлюз и скользя между зелёными берегами узкой реки к загородному дому мисс М., где мы пили свежее молоко и лежали на траве час или около того. Затем Мэй и мисс М. пошли домой пешком, а А. и я поехали в ослиной повозке.

Сегодня девушки уехали в Ла Гаре с Гастоном на ослах. Погода была холодной день или два с восточными ветрами. Так что я чувствую это сразу и держусь в тепле. Это очень необычно в это время, но приходит, я полагаю, потому что я проехала сотни миль, чтобы избавиться от них. Это не продлится долго, и тогда нам будет достаточно жарко.

Мы ведём такую тихую, ленивую жизнь, что мне действительно нечего рассказать.

О, да, жених мадемуазель прибыл и очень забавляет нас. Он крошечный человек в форме, с красным лицом, большими усами и голубыми глазами. Он думает, что говорит по-английски, и делает такие очень забавные ошибки. Он спросил нас, были ли мы на «прогулке на обезьянах», имея в виду ослов, и назвал Казино «заведением танцев». Он адресует все свои знаки внимания маме и только кланяется своей будущей жене, которая любуется своими бриллиантами и довольна. Мы уезжаем в день свадьбы, так как она частная.

Девушки только что вернулись в отличном настроении, ибо ослик А. постоянно ложился, и потребовались все трое, чтобы поднять его снова. Они сидели в своего рода кресле и выглядели очень забавно с четырьмя маленькими ножками под ними и длинными ушами, хлопающими впереди. Я поеду в Гаре в какой-нибудь хороший день и расскажу вам об этом.

Адью, любовь всем.

Ваша, Лу.

Динан, 6 мая 1870 г.

Дорогие люди, — Я только что получила толстое письмо, полное уведомлений от Н. — всё хорошо, и новости в целом приятные.

Великое событие сезона закончилось, и мисс Ф. стала миссис С. Это была забавная сцена, ибо у них был завтрак днём ранее, затем во вторник свадьба. Мы не пошли, так как церковь похожа на гробницу, но мы видели невесту в белом атласе, жемчуге, оранжевых цветах и кружевах, очень красивую и похожую на других невест. Её мама в пурпурном муаре и чёрном кружеве была прекрасна; и маленький жених в полном обмундировании, с саблей размером с него самого, был очень забавен. Множество людей приехало в каретах, чтобы проводить их в церковь; и наша маленькая площадь была полна странных экипажей, нарядно одетых людей и большой суеты. Произошла какая-то ошибка с каретой невесты, и она не подъехала вовремя, поэтому она стояла на ступенях, пока та не подъехала так близко, как могла, а затем она порысила к ней под руку с Гастоном, с её горничной, поддерживающей её атласный шлейф. Дядя, мама, невеста и брат уехали, но карета жениха была задержана поломкой постромки, и вот он сидел со своим толстым папой и мамой, после того как все уехали, кипя от злости и высовывая свою маленькую треуголку из окна, пока человек чинил сбрую, и все смотрели с затаённым интересом.

Мы ездили в Д–– с Кост днём и имели прекрасный вид на море и Сен-Мало. Нам не понравился Д––, и мы не поедем туда. Когда мы вернулись домой около восьми часов, свадебный обед был в самом разгаре, и я мельком увидела счастливую пару во главе стола, окружённую множеством разодетых дам и прекрасных мужчин, все болтающих и галдящих, как только могут французские люди. Пара всё ещё здесь, отдыхает и знакомится, прежде чем они отправятся в Ламбаль на неделю празднеств. Церковная свадьба — очень забавная вещь, и я хотела бы, чтобы вы могли её видеть.

Сухой сезон продолжается, и люди устраивают процессии и мессы, чтобы молиться о дожде. Один короткий шквал града — это всё, что у нас было, и холодные ветры всё ещё дуют. Когда наш месяц истечёт, мы поедем куда-нибудь поближе к морю, если будет хоть немного тепло. Никто не мог быть добрее, чем дорогая старая Кост, и я не могла бы быть в лучшем месте, чтобы быть больной, чем это; она нянчится со мной, как мать, и так огорчена, что мне не становится лучше.

Пошли маме кусочек цветка утёсника, которым сейчас желтеют поля.

Ваша,

Лу.

Динан, 13 мая 1870 г.

Дорожайшие люди, — Мы ездили в Гильдо вчера, чтобы посмотреть, понравится ли нам там в июле. Это странный маленький город на морском берегу, с руинами поблизости, яркими домами и множеством лодок. Комнаты по франку в день, и еда очень дешёвая. Хозяин дома — большой, смуглый моряк, похожий на Пегготти — имеет шлюп и обещал девушкам столько плаваний, сколько они захотят. Мы можем поехать, но наши планы очень расплывчаты, и в один день мы говорим, что поедем в одно место, а на следующий — в другое, и, вероятно, закончим тем, что останемся там, где мы есть.

Ваша,

Лу.

Динан, 17 мая 1870 г.

Дорожайшие люди, — Мы выбегаем и делаем дела в прохладе перед завтраком в десять, затем мы пишем, шьём, читаем и осматриваемся до четырёх, когда мы едем кататься. Мэй и я в вишнёвой повозке с М. Хармоном, который везёт нас, а А. верхом; ибо, после бесконечной суеты, она наконец вызвала лошадь из хаоса и скачет весело за нами, пока мы едем по прекрасным дорогам с галантным владельцем отеля Адольфом Хармоном. Мы насыщаемся руинами и замками и планируем поездку по воде в Нант; ибо способ, которым они это делают, — нанять большую лодку и быть буксируемыми лошадью самым роскошным образом.

Анне.

Динан, 25 мая 1870 г.

Дорогая Бетси, — Всё хорошо. У нас также было веселье по поводу странной еды, так как мы не любим мозги, печень и т. д. А. любит; и когда мы едим какую-то мешанину, не зная, что это, и обнаруживаем, что это овечьи хвосты или угри, она торжествует над нами и пишет стихи.

Я ужасно блуждаю, но девушки шумят, птичка поёт как сумасшедшая, и девять лошадей ржут друг другу на площади, так что мои идеи не текут так ясно, как должны. Кроме того, я ожидаю, что Гастон придёт с минуты на минуту, чтобы показать нам свой наряд; ибо он собирается на пикник в бретонском костюме — очень французское дело, ибо компания должна маршировать парами, со скрипачами впереди и ослами, несущими угощение сзади. Такие проделки!

Вчера у нас было забавное время. Мы поехали кататься в корзинном кресле, очень красивом, с насестом сзади и умной сбруей; но большинство лошадей здесь — жеребцы, и ведут себя как сумасшедшие. Наш вначале шёл очень хорошо, но в городе начал выкидывать фортели и внезапно бросился на кучу хвороста и сунул голову в пекарню. Мы пытались вытащить его, но он только танцевал и ржал, и все лошади в городе, казалось, отвечали. Пришёл человек и немного повёл его, но он не собирался идти и метнулся в другую сторону, где он запутал нас и себя с длинной вереницей упряжных лошадей. Я вылетела, и Мэй вскоре последовала за мной. А. вела и оставалась внутри, пока человек вёл «тварь» обратно в конюшню. Я отказалась от своей поездки с безумным зверем, и поэтому мы оставили его и поплелись домой самым позорным образом. Все животные здесь очень странные и, в отличие от наших, чрезмерно большие.

Мы пошли к руинам однажды и собирались исследовать замок, когда свинья с семьёй из двенадцати поросят бросилась через ворота на нас так яростно, что мы бежали в ужасе; ибо свиньи не хороши, когда они нападают, так как мы не знаем, где их «косточки», и я видела женщину однажды, чей нос был откушен рассерженной свиньёй. Я перелетела через живую изгородь; Мэй пыталась последовать за мной. Я перетянула её через голову, и мы свалились в башню, как разбитый гарнизон. Это были не очень хорошие руины, но мы были обязаны увидеть их, так как так много страдали. И мы действительно увидели их, несмотря на свиней, которые подстерегали нас со всех сторон и визжали от триумфа, когда мы уходили — грязные, порванные и уставшие. Уродливые твари бродят по своей собственной воле и являются высокими, горбатыми, худыми несчастными существами, которые бегают как скаковые лошади и не уважают людей.

Воскресенье было великим днём здесь, ибо дети были конфирмованы. Это было красивое зрелище — видеть длинную процессию маленьких девочек в белых платьях и вуалях, вьющихся через цветущий сад и античную площадь в старую церковь, с их счастливыми матерями, следующими за ними, и мальчиками в церковных облачениях, поющими по пути. Старый священник был слишком болен, чтобы совершать службу, но молодой, который делал это, объявил после, что если дети пройдут мимо дома, старик благословит их со своей кровати. Так что все промаршировали вниз по улице с крестами и свечами, и было очень трогательно видеть слабого старика, простирающего руки над ними, когда маленькие белые птицы проходили мимо с поникшими головами, в то время как свежие мальчишеские голоса распевали ответы. Этот старый священник — очень интересный человек, ибо он настоящий святой, помогающий всем, содержащий свой дом как убежище для бедных и старых священников, улаживающий ссоры среди людей и присматривающий за молодыми людьми, как если бы они были его собственными. Я помещу его в рассказ.

Вуаля! Гастон только что вошёл, разодетый в белую вышитую куртку, с гербом Динана, вышитым алым и жёлтым шёлком на ней спереди и сзади; забавная шляпа с лентами и пояс с ножом, рогом и т. д. Он красив и так же любит наряды, как девушка. Я пришлю вам его фотографию в следующий раз и одну из Динана.

Вы увидите, что у Марми есть всё, что ей нужно, и девушка, и столько денег, сколько она хочет, чтобы быть уютной и комфортной. С. Э. С. позволит ей иметь всё, что она хочет, и заставит её взять это. Мне жаль, что 100 долларов на часовню не пришли, ибо она любит чувствовать, что у неё есть что-то своё собственное.

Я написала Конуэю и миссис Тейлор, так что если мы решим совершить поездку в Англию, прежде чем отправимся в Италию, путь будет открыт...

Но Динан такой здоровый и уютный, что мы задержимся, пока жара не заставит нас тосковать по морю. Розы, вишни, клубника и ранние овощи появились, и мы в шоколаде. Дорогая старая Кост высиживает нас, как мать-курица, и только что попросила меня передать её нежные и уважительные комплименты моей доброй матушке.

Теперь я выдохлась; так что адью, моя дорогая Нэн. Пиши часто, а я буду продолжать посылать — надеясь, что вы получите их вовремя.

Целую всех.

Ваша,

Лу.

Динан, 30 мая 1870 г.

Дорогие люди, — Мэй составила такое большое письмо, что я добавлю только строчку, чтобы дать вам последние новости о здоровье её Высочества принцессы Луизы. Она такой общественный деятель в наши дни, что даже её кости не принадлежат ей, и её стоны горя не могут быть скрыты от длинных ушей мира — старого осла, каким он является!

Доктор Кейн, который был армейским хирургом в Индии и сорок лет проработал врачом в Англии, говорит, что мои проблемы с ногой и многие другие мои недуги — от каломели, которую мне давали в Вашингтоне. Он сам прошел через то же самое из-за индийской лихорадки, и каломель до сих пор не вышла из его организма... Я ничего в этом не понимаю, знаю только, что моя нога — проклятие всей моей жизни. Но я думаю, что йодид калия доктора К. в конце концов вылечит её, как он вылечил его руки после трехмесячного курса. Это простое, приятное средство, которое, кажется, благотворно действует на кости, принося облегчение; так что я буду понемногу принимать его и как следует испытаю.

Сейчас мы наслаждаемся крупной клубникой, зеленым горошком, ранним картофелем и другими вкусностями, на которых мы растолстеем, как поросята.

Мы начинаем подумывать о поездке в Нормандию, где сейчас находятся Г.

Люблю всех. Пока-пока!

Ваша любящая

Лу.

Никаких новостей, кроме тех, что от Н., который вчера прислал мне приятное письмо с июльским отчетом на 6212 долларов — неплохая сумма для «Олкоттов, которые не умеют зарабатывать деньги!» Имея 10 000 долларов, хорошо вложенных, и постоянный приток новых средств, я думаю, мы можем позволить себе немного порадоваться жизни после тяжелых времен, которые нам всем пришлось пережить.

Самое смешное, что мы заработали эти деньги сами, и никто не дал нам ни единого гроша. Это так успокаивает мою измученную душу, что о славе даже думать не стоит.

Анне.

Динан, 4 июня 1870 г.

Сейчас всё внимание приковано к дровам, которые заказывает Кост. Грузы постоянно прибывают в странных тяжелых телегах, запряженных четырьмя лошадьми каждая, с двумя рабочими, управляющими механизмом. Двое мужчин рубят огромные дубовые пни, а женщина охапками сносит их в подвал. Мужчины получают два франка в день — сорок центов! (Разве наши рабочие, получающие по 3 доллара в день, не взвыли бы от таких заработков!) Когда прибывает сразу несколько телег, место превращается в оживленную сцену. Только что здесь было три телеги, двенадцать лошадей, и восемь из них сцепились в кучу, пока полдюжины дам стояли у своих дверей и давали советы. У одной на руках был полураздетый младенец, другая мыла салат, третья держала прялку, а четвертая — свою миску с супом, которую она ела прямо на тротуаре, в перерывах так неистово жестикулируя, что её сабо гремели по камням. Лошади устроили драку, и мужчина никак не мог справиться с одной огромной клячей, которая носилась, как дикий слон, пока дама с младенцем внезапно не усадила полуголого херувима на ступени, бросилась в самую гущу разъяренных зверей и каким-то магическим криком или рывком привела строптивую лошадь в порядок, после чего спокойно вернулась к своему ребенку, который сидел и безмятежно ел землю, и со спокойным «Voilà, messieurs» натянула на маленького Жана рубашонку, а мужчины сели курить.

Мы сейчас в большом восторге от Гастона, который в последнее время стал таким любезным, что мы его не узнаем. Мы начали с того, что просто игнорировали этого избалованного ребенка. Такое обращение сработало, и теперь он предлагает нам угощения за столом, кланяется, когда мы входим, а сегодня одарил нас зелеными тюльпанами, кустами фиалок и странными медалями. Мы позволили просочиться кое-каким слухам о нас, и теперь они думают, что мы герцогини в Америке, и называют нас «très spirituelles; très charmantes; très seductives femmes». Мы смеемся наедине с собой и уже привыкли к тому, что вся компания встает, когда мы входим, обнимает нас с пылом, слушает с воздетыми руками и криками «mon Dieu! grand ciel!» и т. д. все наши замечания, а на публике указывает на нас как на «les dames Américaines». Вот она, слава!

Сегодня прибыла английская леди — мисс Б. — одетая с английским вкусом: в маленькой зеленой юбке, розовой ситцевой кофточке, с большим мятым жабо, волосы уложены в тугой узел, один передний зуб торчит прямо вперед, а в большой клетке — золотая иволга. Ей около сорока, она очень кроткая и пухлая, а пожилые дамы с самого завтрака сидят кучкой и болтают как сумасшедшие.

У Мэй сейчас «на уме» кофта, а у А. — «чулки»; и в этот момент они обе неистово тараторят: одна говорит: «Я отделаю её синим и сделаю зубчатый край!», а другая визжит: «Мои чулки должны быть красными, в черных дракончиках по всей поверхности, как при оспе!», и птица в испуге от этого шума взлетает на верхнюю жердочку, пока я сижу и смеюсь, изредка вставляя по-дуэньи: «Юные леди, потише, пожалуйста!»

Вчера вечером шел дождь, и мы ждем, пока подсохнет, чтобы отправиться в ослиной повозке купить теплую булочку и немного клубники на обед, чтобы съесть их, прогуливаясь по городу и время от времени попивая эль.

Расскажи мне, как обстоят дела с моими фотографиями. Я вижу, что их рекламируют, и если они продаются, я хочу получить свою долю прибыли. Пришли мне одну из тех, что есть в продаже, предварительно сняв с неё тяжелый картон.

Люблю всех, желаю всего наилучшего.

Всегда ваша

Лу.

Отель «Вселенная», Тур, 17 июня 1870 г.

Дорогие мои, наши странствия начались снова, и вот мы в этом прекрасном старинном городе, в уютном отеле, такие же независимые и счастливые, какими могут быть три старые девы. Мы покинули Динан в среду в 7 утра. Гастон встал, чтобы проводить нас — честь самая необычная и неожиданная; также миссис Б. и все пожилые дамы, которых мы оставили в слезах.

Мы совершили чудесную прогулку на лодке вниз по реке до Сен-Мало, где позавтракали в отеле «Франклин», причудливом старом доме в цветущем уголке. В двенадцать мы отправились поездом в Ле-Ман — долгая поездка — и прибыли в 6 вечера такими уставшими, что легли спать при лунном свете, пока на площади перед отелем играл оркестр, а тротуары перед кафе были полны людей, пьющих мороженое и кофе за маленькими столиками.

На следующее утро мы отправились осматривать знаменитый собор и пришли в восторг, ибо это словно сон в камне. Чистая готика XII века, гробница Беренгарии, жены Ричарда Львиное Сердце, богатейшие витражи, тусклые старинные часовни с горящими лампадами, великолепный главный алтарь, весь в малиновом, золотом и кармине, и несколько органов. Ничего более прекрасного и божественного я никогда не видела, ибо арки, такие легкие и изящные, казалось, взмывали одна над другой, подобно естественным изгибам деревьев или брызгам огромного фонтана. Мы провели здесь много времени, и я сидела наверху в причудливой старой часовне с полными слез глазами и сердцем, и вознесла маленькую молитву за свою семью. Старушки и старики молились по углам, перебирая четки, а священник тихо читал свои молитвы у алтаря. Снаружи это была груда серого камня с башнями и воздушными шпилями, полными резных святых и суетливых грачей. Не думаю, что мы увидим где-либо что-то более прекрасное. Было очень жарко, так как дождя не было четыре месяца, поэтому мы решили отправиться в город в 5 часов и прибыть около 8, так как в это время еще светло.

У нас была приятная поездка в прохладе дня, и Тур оказался большим городом, похожим на Париж в миниатюре. Наш отель находится на бульваре, а деревья, фонтаны и изящные экипажи делают наши окна очень заманчивыми. Мы рано легли спать; и мои кости чувствуют себя настолько лучше, что я спала без всякого опиума или чего-либо еще — подвиг, который я не совершала уже некоторое время.

Сегодня утром мы пили кофе с булочками в постели, а затем, поскольку день был прекрасный и прохладный, мы оделись чисто и опрятно и вышли на прогулку. На почте мы нашли ваши письма от 31 мая, одно от Нэн и мамы, и одно от Л. Мы были в восторге, пошли в сад и с блаженством читали их, прямо перед нами возвышался величественный собор. Собор Сен-Мартен, XII век, гробница детей Карла XIII, доспехи Святого Людовика, прекрасные картины Святого Мартина, его плащ и т. д. Мэй расскажет вам об этом, а я вложу фотографию, если смогу найти. Сейчас — 12 часов — мы в нашей приятной комнате, сидим вокруг стола, пишем письма и отдыхаем перед следующей поездкой.

В понедельник праздник Тела Господня — очень пышный — и тогда мы увидим собор во всей его красе. Сегодня там причащались несколько сотен детей, девочки все в белом, мальчики в алом, кресты, свечи, музыка, священники и т. д. Возьмите Мюррея и по карте Франции проследите наш путь до Женевы через Сен-Мало, Ле-Ман, Тур, Амбуаз и Блуа, Орлеан, Невер, Отён. Мы можем отправиться в Вогезы вместо Юры, если миссис Х. сможет поехать, так как А. хочет снова её увидеть. Но мы держим путь к Альпам и будем сообщать о ходе нашего путешествия.

Моих денег пока хватает, так как мы ездим вторым классом.

Её отцу.

Тур, 20 июня 1870 г.

Дорогой папа, прежде чем мы отправимся к новым «замкам и церквям», я должна рассказать тебе о достопримечательностях здесь, в этом приятном, чистом, красивом старинном городе. Мэй уже описала тебе церковь, и я посылаю фотографию, чтобы дать о ней некоторое представление. Внутри она очень красива; и мы ходим на закате посмотреть, как красный свет делает серые стены снаружи прекрасными, а тени крадутся из часовни в часовню внутри, наполняя огромную церковь тем, что действительно является «тусклым религиозным сумраком». Мы бродили по ней на днях до самого восхода луны, и было очень интересно наблюдать за людьми, рассеянными тут и там в своих молитвах; некоторые молились перед святыней Святого Мартина, некоторые в цветущем маленьком уголке, посвященном младенцу Христу, а один — в темном углу, где единственная свеча освещала прекрасную картину Mater Dolorosa, у которой вдова во всем черном сидела одна, плача и молясь. В другой сидел больной старик, пока его старая жена молилась рядом с ним изо всех сил Святому Грациану (покровителю церкви) за своего дорогого старого инвалида. Монахини и священники скользили вокруг, и всё это было очень поэтично и прекрасно, пока я не наткнулась на внушительного священника в часовне первого класса, который нюхал табак и зевал, вместо того чтобы благочестиво молиться.

Праздник Тела Господня был вчера, и я ходила посмотреть на процессию. Улицы были украшены старинными гобеленами и простынями, покрытыми цветами. Кресты, короны и букеты были подвешены от дома к дому, и по мере приближения процессии женщины выбегали и разбрасывали зеленые ветви и лепестки роз перед шествием. Хороший оркестр и множество солдат в красном шли первыми, затем различные святые на знаменах, которые несли девушки, а за ними длинные вереницы девушек, несущих различные эмблемы. За Святой Агнессой и её агнцем следовала стайка хорошеньких маленьких детей, все в белом, несущих высокие белые лилии, которые наполняли воздух своим ароматом.

За «Марией, нашей Матерью» следовали сироты с черными лентами, перекрещенными на груди. Святой Мартин вел мальчиков из приюта в их серых костюмах и т. д. Святые Дары под золотым балдахином несли священники в великолепном облачении, и все преклоняли колени, когда они проходили мимо, с кадилами, горящими свечами, пением мальчиков и цветами, падающими из окон. Хорошенькая молодая леди выбежала и усадила своего ребенка в кучу зеленых листьев посреди улицы перед Святыми Дарами, и они прошли над малышом, который сидел, безмятежно глядя на зрелище и любуясь своими синими башмачками. Полагаю, отныне это спасенный и священный ребенок.

Это было прекрасное зрелище, местами довольно трогательное; но, как обычно, я увидела кое-что забавное, что испортило торжественность. Очень толстый и важный священник, который шел, не отрывая глаз от своей книги, и пел, как благочестивый шмель, внезапно разрушил эффект, стукнув мальчика по голове своим золотым молитвенником, когда та «черная овца» немного отбилась от стада. Мне показалось, что старый святой при этом еще и выругался.

Процессия направилась от собора к Башне Карла Великого, древней реликвии, всему, что осталось от знаменитой церкви, которая когда-то занимала огромную площадь. Мы ходили посмотреть на неё, и камни выглядели так, будто они способны рассказать удивительные истории о сценах, свидетелями которых они были все эти сотни лет. Я думаю, «Воспоминания грача» были бы хорошим рассказом, ибо эти старые башни полны их, а это долгоживущие птицы.

Амбуаз, «Золотой лев», вторник, 21 июня 1870 г.

И снова в путь! Теперь мы в совершенно иной обстановке, чем в Туре. Мы выехали в 5 вечера и через полчаса были здесь, на берегу Луары, в причудливой маленькой гостинице, где нас считают как минимум герцогинями благодаря нашим большим сундукам и хорошему французскому А. Я — мадам, Мэй — мадемуазель, а А. — компаньонка.

Вчера вечером, так как погода была чудесная, мы после обеда поднялись к замку, где в 1470 году родился Карл VIII. Арабский вождь Абд-эль-Кадер с семьей содержались здесь в качестве пленников, и в старом саду есть гробница с полумесяцем, где некоторые из них были похоронены. Мэй рассказали о террасе, где гугеноты висели густыми рядами, а двор наслаждался этим зрелищем, пока Луара, забитая трупами, не заставила их уйти. Мы видели маленькую низкую дверь, где первый муж Анны Бретонской, Карл VIII, «ударился головой» и убил себя, когда бежал играть в шары со своей женой.

Он был модернизирован и сейчас реставрируется под старину, поэтому внутри всё было перевернуто. Но мы спустились по извилистой дороге внутри башни, по которой раньше ездили верхом рыцари и дамы. Отцу понравились бы «плетеная» аллея, ибо они подстрижены так, что если смотреть на них сверху, это похоже на зеленый пол, а если смотреть снизу — это толстая зеленая стена. Там же Маргарита Анжуйская и её сын примирились с Уориком. Прочитай Мюррея, умоляю, и узнай всё об этом. Мы сидели в сумерках на террасе и видели то, что понравилось бы Фреду: маленький голый мальчик въезжал в реку на одной лошади за другой и плавал на них по глубокой воде, пока они не становились чистыми и прохладными.

Сегодня утром в 7 часов мы поехали в Шенонсо, замок, подаренный Генрихом II Диане де Пуатье. Был чудесный день, и мы катили по самой плодородной местности, которую я когда-либо видела. Акры желтого зерна, виноградники длиной в мили, сады и фруктовые сады, полные роз и вишен. Шер — прекрасная река, извивающаяся среди лугов, где работали сенокосцы и паслись упитанные коровы. Это был очень счастливый час, и лучшее, что я видела, — это восторженное лицо Мэй напротив, когда она сидела, молча наслаждаясь всем, слишком счастливая, чтобы говорить.

Замок, построенный над водой, очень интересен; Екатерина Медичи отобрала его у Дианы, когда король умер, и её комната до сих пор выглядит так, как она её оставила; также есть портрет Дианы, высокой жеманной женщины в тунике, с гончими, оленем, купидонами и прочим хламом вокруг неё. Галерея картин была прекрасна; ибо здесь были старинные, старинные портреты и барельефы: Агнесса Сорель, Монтень, Рабле, многие короли и королевы, а среди них Лафайет и дорогой старый Бен Франклин.

Там есть маленький театр, где ставили пьесы Руссо. Это место во времена Революции принадлежало бабушке Жорж Санд, и её так уважали, что замку не причинили никакого вреда. Так что трижды ура мадам Дюпен! Среди картин были Нинон де Ланкло и мадам де Севинье, держащая портрет своей любимой дочери. Гвидо и т. д. Мне они не очень нравятся, так как все они были грязными и конвульсивными, и я предпочитаю картины людей, которые действительно жили, этим невозможным Венерам и отталкивающим святым — дурной вкус, но ничего не могу с этим поделать. Стены были обиты тисненой кожей и гобеленами, резные стулья, на которых сидели королевы, столы, за которыми ели короли, книги, которые они читали, и зеркала, отражавшие их лица, были повсюду, и я просто наслаждалась. В старой кухне был камин, достаточно причудливый, чтобы угодить папе, с огромными вертелами, кранами, каминными решетками и т. д. Часовня, балкон, аллея, подъемный мост и все другие приятные мелочи были осмотрены, и я украла веточку жасмина с террасы, которую засушу для мамы. Пожалуйста, берегите фотографии, ибо если они потеряются, мы не сможем их заменить, а я хочу сделать прекрасный альбом с картинками, цветами и описаниями после того, как вернусь домой... Но всё идет хорошо, и мы каждый день получаем много удовольствия. Люблю всех,

Лу.

Её матери.

Блуа, 24 июня 1870 г.

Дорогая Марми, в этот день рождения Лиззи и Джонни я начну письмо к тебе. Мы нашли здесь, в «Poste Restante», два экземпляра «Настроений» и газету для меня, одну книгу от Л. и одну от Н. Я считаю картинки ужасными и отправила их плыть вниз по Луаре, как только смогла, а одну книгу положила на дно сундука и оставила другую там, где никто её не найдет. Я не могла читать эту историю и пытаюсь забыть, что когда-либо её написала.

Блуа — шумный, пыльный, солдатский город, в котором нечем любоваться, кроме реки, почти пересохшей из-за четырехмесячной засухи, и старого замка, где жили Франциск I, Людовик XII, Екатерина Медичи и другие великие люди. Он был очень великолепно отреставрирован правительством, потолки сделаны из балок, украшенных гербами, стены обиты камеями, расписаны тем же узором, что и тисненая кожа в старые времена, а полы выложены цветной плиткой. Коричневый и золотой, алый, синий и серебряный, причудливые драконы и цветы, дикобразы и саламандры, короны и буквы сверкали повсюду. Мы видели караульное помещение и тот самый камин, у которого стоял герцог де Гиз, когда король Генрих III послал за ним; маленькую дверь, где дворяне короля набросились на него и нанесли сорок ран; кабинет, где король и его мать замышляли это дело; часовню, где монахи молились об успехе; и большой зал, где тело лежало, накрытое плащом, пока король не пришел, не посмотрел на него и не пнул своего мертвого врага, сказав: «Я не думал, что он такой высокий». Мы также видели камеру, где на следующий день был убит брат герцога, и весь чердак, где их тела были сожжены, после чего пепел был выброшен в Луару по приказу короля; окно, из которого Мария Медичи спустилась, когда её сын Людовик XIII заточил её там; нишу, где умерла Екатерина Медичи, и многие другие интересные места. Что за негодяи были эти старые короли и королевы!

Зал Штатов был очень роскошным, и здесь через неделю или около того будут судить людей, которые недавно стреляли в Императора. Это будет грандиозное, прекрасное зрелище, когда огромный сводчатый зал будет полон. Я купила картину замка и одну с камином для папы. Это масса золота и цвета, с дикобразом Людовика XII и горностаем его жены Анны Бретонской, их гербами, в медальоне над ним.

В 5 вечера мы едем на день в Орлеан, где я достану для Нэн какие-нибудь реликвии Жанны д'Арк. Воскресенье мы проведем в Бурже, где находится великая церковь, а затем либо в Женеву, либо в Юру, на несколько недель отдыха.

Женева, 29 июня 1870 г.

Кажется, что я почти вернулась домой, оказавшись здесь, куда я и не думала возвращаться, когда уезжала пять лет назад. Мы в отеле «Метрополь» прямо на озере, из наших окон виден Монблан. Это довольно приятно после грязных маленьких гостиниц Бретани, и мы наслаждаемся глотком роскоши и с женским удовлетворением надеваем свои лучшие платья после того, как две недели прожили в старых дорожных костюмах.

Я начала свое письмо в Блуа, где мы провели день или два. В Орлеане мы провели только ночь, но у нас было время увидеть знаменитую статую Девы, установленную в знак благодарности жителями города, который она спасла. Это прекрасная статуя Жанны в доспехах на лошади, с обнаженным мечом. Вокруг основания статуи расположены бронзовые барельефы её жизни, от девочки с овцами до мученицы на костре. Они были очень хороши, но не очень видны на фотографии, которую я купила для Нэн, вспоминая время, когда она переводила для меня пьесу Шиллера.

В Бурже мы видели великий собор, но он понравился нам меньше, чем тот, что в Туре. Мы провели там только ночь, и А. купила антикварное кольцо времен Франциска I — изумруд в бриллиантах. Оно стоило 9 долларов и очень причудливое и красивое.

В Мулен мы прибыли в воскресенье в полдень, а в 3 часа пошли на вечерню в старую церковь, где увидели много «мумбо-юмбо» в исполнении красных, фиолетовых и желтых священников и услышали, как мальчик с прекрасным голосом поет в скрытом хоре, как маленький ангел среди облаков. А. захотелось остаться на неделю, если бы мы могли найти комнаты за городом на какой-нибудь ферме; ибо красивые белые коровы покорили её, и мы были довольно уставшими. Итак, старушка в отеле сказала, что у неё есть маленькая ферма в полях, и мы должны поехать посмотреть её вместе с ней в корзинке-повозке. После обеда мы все погрузились и поехали по пыльной дороге к маленькому грязному садовому домику с двумя комнатами и несколькими кочанами капусты и розовыми кустами вокруг. Она сказала, что мы можем спать и есть в отеле, а сюда приходить на день. Это нас совсем не устроило, поэтому мы отказались; и в понедельник утром мы отправились в Лион. Это была очень интересная поездка под, над и сквозь горы с двумя паровозами, множеством туннелей и подъемов и спусков. Мэй была очень взволнована странными вещами, которые мы делали, и никогда не знала, что вагоны могут поворачивать на таких крутых поворотах. Мы извивались так, что могли видеть, как паровоз исчезает из виду за одним поворотом, пока мы поворачивали за другой, и длинный поезд был похож на змею, извивающуюся среди холмов. Туннели были такими длинными, что зажигались лампы, и было так холодно, что мы надевали свои кофты, проезжая в темноте. Пейзаж был очень красивым; а после того, как мы покинули Лион, где мы только ночевали, начали появляться Альпы, и Мэй и я смотрели в блаженном молчании; ибо напротив нас сидели два высоких старика и маленький священник, такой молодой, что мы называли его «преподобный мальчик». Он спал и читал свои молитвы большую часть времени, украдкой поглядывая на волосы Мэй, хорошенькие руки А. и мои туфли с пряжками, которые были похожи на его собственные и, казалось, казались ему дерзостью с моей стороны. Старики были очень веселыми, особенно тот, что с тремя подбородками, который отечески улыбался нам и пытался заговорить. Но мы были очень по-английски молчаливы, и он решил, что мы не понимаем по-французски, и признался своему другу, что не понимает, «как англичане могут путешествовать и не знать французского языка». Они пели, болтали, спали и хлопали друг друга по плечам время от времени, и были очень забавными, пока не вышли, и их места не занял другой очень красивый священник, похожий на Бута.

Её отцу.

Бекс, 14 июля 1870 г.

Дорогой папа, так как я ещё не писала тебе, я пришлю тебе письмо с картинками и расскажу об очень интересном старом графе С., который здесь находится. Сегодня утром он пригласил нас пойти на холмы и посмотреть на любопытные деревья, которые, по его словам, были посажены из желудей и орехов, привезенных из Мексики Аталой. Мы нашли несколько очень древних дубов и каштанов, и восторженный старик рассказал нам историю о друидах, у которых когда-то там были церковь, амфитеатр и жертвенный алтарь. Никто не знает об этом многого, и он многое выдумывает, чтобы соответствовать своей собственной любимой теории. Тебе понравилось бы слушать, как он рассуждает о расах, Зороастре, Платоне и т. д. Он венгр из очень старого рода, потомок Семирамиды и Зенобии. Он верит, что тело часто можно вылечить, воздействуя на душу, и что врачи должны быть священниками, а священники — врачами, так как и то, и другое влияет на тело и душу, которые зависят друг от друга. Он делает очень много для мисс У., которая перепробовала много врачей и не получила никакой помощи. Я никогда не видела такой доброй, простой, восторженной старой души, ибо в свои шестьдесят семь лет он полон надежды, веры и доброй воли, как молодой человек. Я сказала ему, что хотела бы, чтобы мой отец увидел маленькую книгу, которую он написал, и он собирается подарить мне экземпляр.

Нам нравится это тихое маленькое место среди гор, и мы проводим ленивые дни; ибо очень тепло, и мы сидим на наших балконах, наслаждаясь мягким воздухом, лунным светом и меняющимся видом холмов.

Мэй прекрасно и захватывающе провела время, поднимаясь на Сен-Бернар, и теперь готова к новому...

Польская графиня и её дочь читали мои книги и очарованы ими. Мадам говорит, что ей не нужно загибать страницы, чтобы девочки их не читали, как она делает со многими книгами: «Всё так правдиво, так мило, так благочестиво, она может читать каждое слово».

С этой почтой я посылаю маленькую брошюру графа. Не знаю, стоит ли она многого, но я подумала, что тебе может быть интересно взглянуть на неё.

Любовь всем, и пиши чаще своей

Любящей дочери

Л. М. О.

Бекс, 18 июля 1870 г.

Дорогие мои, начало этой глупой маленькой войны между Францией и Пруссией сыграет злую шутку с нашими письмами. Я давно не получала от вас никаких известий; и Александр, английский официант здесь, говорит, что почта будет доставляться как получится, ибо все железные дороги заняты перевозкой войск к театру военных действий. Французы уже перешли Рейн, и вчера вечером пришли слухи о битве; но газеты не прибыли, и писем ни для кого нет, так что все в ярости из-за отсутствия новостей, публичных и частных, а я воюю из-за своего письма из дома, которое важнее всех газет на континенте...

Не волнуйтесь, если не будете получать письма регулярно, или не думайте, что мы в опасности. Швейцария вне этой заварухи, а если она в неё втянется, мы можем перескочить в Италию и устроиться как можно уютнее. Это может создать некоторую разницу в деньгах, возможно, так как Манро в Париже — наш банкир, и нас будут мучить из-за наших писем, в остальном война нас ничуть не затронет; смею сказать, вы знаете о ней столько же, сколько и мы, а Марми предсказывает «гражданскую войну» по всему миру. Мы слышим рассказы о страшной жаре у вас. Не увяньте до нашего приезда...

Леди Эмберли — козырная карта, и я рада, что она замолвила словечко за свой бедный пол, хотя она и пэресса...

Я хотела бы, чтобы обо мне сказали то, что Хедж говорит о Диккенсе; и когда я умру, я предпочла бы такую память, а не гробницу в Вестминстерском аббатстве.

Надеюсь скоро получить хорошее письмо от Нэн. Мэй делает описания так хорошо, что я не пытаюсь, будучи ленивой.

Лу.

Анне.

Воскресенье, 24 июля 1870 г.

...Война вдоль Рейна гонит толпы путешественников в Швейцарию в поисках убежища; и все крупные города переполнены людьми, бегущими из Германии. Нас это не побеспокоит, ибо мы уже осмотрели Францию и не собираемся осматривать Германию. Так что, когда август закончится, мы отправимся в Италию и найдем теплое место для наших зимних квартир. В любое время двадцать четыре часа перенесут нас через Симплон, так что мы сидим спокойно и не заботимся ни на грош о старой Франции и Пруссии. Россия, как сообщается, присоединилась к борьбе, но Италия и Англия не собираются вмешиваться, так что мы можем улететь в любую из них «в случае пожара».

Бекс, 27 июля 1870 г.

Мы услышали о смерти Диккенса несколько недель назад и с тех пор читаем некрологи и т. д. во всех газетах. Один, написанный Дж. Гринвуд в «Трибьюн», был очень хорош. Я буду скучать по моему старому Чарли, но он уже не тот старый кумир, каким был когда-то...

Вы знали, что Хиггинсон и маленькая подруга написали оперную трагедию в «Маленьких женщинах» и положили песни на музыку, и всё это должно было быть включено в «Наших молодых людей»? К чему мы идем в нашей старости? Также я надеюсь увидеть следующие эскизы, которые Н. получил для «Маленьких женщин». Я ничего о них не знаю.

Её матери.

3 часа дня, Бекс, 31 июля 1870 г.

Газеты подавляются правительством, поэтому мы ничего не знаем о войне, кроме слухов, которые витают вокруг. Но люди, кажется, думают, что Европу ждет всеобщая драка, и нет никакой возможности угадать, когда она закончится.

Проблема с поездкой в Италию заключается в том, что там всегда вспыхивает гражданская война, и всё так перемешано, что иностранцы попадают в переделки среди различных спорщиков. Когда П. были за границей во время последней итальянской суматохи, они оказались заперты в каком-то маленьком городке и были бы убиты австрийцами, которые буйствовали по округе пьяные и безумные, если бы женщина не спрятала их в чулане на день и ночь и в конце концов не вывезла контрабандой, когда они бежали, спасая свои жизни. Я не собираюсь попадать в какую-либо переделку, и между Швейцарией и Англией мы можем устроиться на зиму. Лондон так близко к дому и так по-домашнему уютен, что нам будет вполне удобно, и мы можем в любое время доехать до Бостона. Возможно, папа переправится, чтобы навестить нас.

Все эти планы могут быть разрушены завтра, и мое следующее письмо может быть датировано из лучшей гостиной Папы или Виндзорского замка; но мне нравится кружиться в своих взлетах и падениях, чтобы вам было о чем поговорить за «Эппл Сламп». Неопределенность придает вкус вещам, поэтому мы носимся туда-сюда и имеем дюжину планов на день. Это слабость Олкоттов, вы знаете...

Любовь всем и благословение вам,

Всегда ваша,

Лу.

Бекс, 7 августа 1870 г.

Дорогой мистер Найлс, я продолжаю получать просьбы от редакторов писать для их газет и журналов. Я искренне благодарна, но, приехав за границу ради отдыха, я не склонна пробовать «беличье колесо», пока мой годовой отпуск не закончится. Поэтому, чтобы успокоить этих достойных джентльменов и оправдать мою кажущуюся праздность, я посылаю вам пустяк в рифмах, который вы можете (если сочтете, что это стоит хлопот) пустить в ход как общий ответ всем; ибо я не могу платить почтовые расходы, отвечая каждому отдельно — «это очень дорого». Мистер Ф. сказал, что заплатит мне 10, 15, 20 долларов за любые мелочи, которые я ему пришлю; так что, возможно, вы позволите ему получить это первым.

Война заставляет банкиров брать двойную пошлину за наши деньги, поэтому мы чувствуем себя очень бедными и так, будто должны зарабатывать, а не тратить; только мы такие ленивые, что не можем вынести мысли об этом всерьез...

Мы, вероятно, поедем в Лондон в следующем месяце, если война запретит Италию на зиму; и если мы не сможем получить один доллар, не заплатив за него пять, мы вернемся домой в отвращении.

Возможно, если я ничего больше не смогу сделать в этом году, я могла бы выпустить книгу коротких рассказов, старых и новых, к Рождеству. У Ф. и Ф. есть несколько хороших, и у меня есть право их использовать. Мы могли бы назвать их «Рассказы о необходимости Джо Марч». Пошло бы это с добавлением новых и хорошими иллюстрациями?

Я восстаю из своего пепла самым фениксоподобным образом.

Л. М. О.

Её матери.

Веве, Пансион Парадиз, 11 августа 1870 г.

Дорогая Марми, ...Этот дом очень уютный, и еда отличная. Я так и думала, когда услышала, что джентльменам он нравится — они всегда хотят хороший корм. Сейчас их всего трое — старый испанец с сыном и молодой француз. Мы видим их во время еды, и девушки играют с ними в крокет...

Сейчас здесь веселый сезон, и, несмотря на войну, Веве полон. Бывшая королева Испании и её семья здесь, в Гранд-отеле; также дон Карлос, законный наследник испанского престола. Наша хозяйка говорит, что её дом раньше был полон испанцев, которые каждый день толпами ходили наносить визиты двум королям, Альфонсу и Карлосу. Мы видим смуглых мужчин и женщин с черными глазами, разъезжающих в изящных каретах, со слугами в ливреях, которые, я полагаю, являются придворными.

Газеты сообщают нам, что французы проиграли две крупные битвы; пруссаки в Страсбурге, а Париж на осадном положении. Газеты также полны театральных посланий от французов к народу с призывом прийти и быть убитыми за «la patrie», и трезвых, спокойных отчетов от пруссаков. Я на стороне пруссаков, ибо они сочувствовали нам в нашей войне. Ура старой Пруссии!...

Франции приходится нелегко. Принцесса Клотильда проезжала через Женеву на днях с грудами багажа, спасаясь в Италию; а на прошлой неделе закрытая карета с имперским гербом проехала здесь ночью — предполагается, что это Матильда и другие королевские особы бежали из Парижа. Принц Императорский был отправлен домой с театра военных действий; а бедная Евгения делает всё возможное, чтобы сохранить спокойствие в Париже. Французы здесь говорят, что о республике уже говорят; и Император во всех отношениях на последнем издыхании. Он болен, и его врач не разрешает ему ездить верхом, и он так нервничает, что не может командовать армией, как хотел. Бедный старик! Нельзя не пожалеть его, когда все его планы рушатся.

Мы всё ещё бездельничаем, становясь толстыми и здоровыми. Еда отличная. Завтрак из кофе и первоклассного хлеба, свежего масла, с яйцами или жареным картофелем в 8; настоящий французский обед в 1.30 из супа, рыбы, мяса, дичи, салата, сладких блюд и фруктов с вином; а в 7 — холодное мясо, салат, соус, чай и хлеб с маслом. Сейчас время винограда, и за несколько центов мы получаем фунты, которыми пируем весь день с перерывами. Мы гуляем и играем не хуже других и чувствуем себя так хорошо, что я должна что-то делать...

Фреду и Джеку хотелось бы сейчас выглянуть из моего окна и увидеть маленьких мальчиков, играющих в озере. Они там весь день, как маленькие поросята, и лежат на теплых камнях, чтобы обсохнуть, брызгая друг на друга для упражнения. Один мальчик, помывшись, теперь стирает свою одежду, и всё это лежит сохнет вместе...

Всегда ваша,

Лу.

Анне.

Веве, 21 августа 1870 г.

Мне приснился такой забавный сон прошлой ночью, я должна рассказать тебе. Мне приснилось, что я возвращаюсь в Конкорд после своей поездки, и была одна. Когда я шла со станции, я не нашла дом мистера Мура, и, повернув за угол, обнаружила, что сцена так изменилась, что я не знала, где нахожусь. Нашего дома не было, а на его месте стоял большой серый каменный замок с башнями, арками, лужайками и мостами, очень красивый и античный. Каким-то образом я попала в него, не встретив никого из вас, и бродила, пытаясь найти свою семью. Наконец я наткнулась на мистера Мура, оклеивающего комнату обоями, и спросила его, где его дом. Он не узнал меня и сказал: —

«О! Я продал его мистеру Олкотту для его школы, а мы теперь живем в Актоне».

«Где мистер Олкотт взял средства, чтобы построить это огромное сооружение?» — спросила я.

«Ну, он отдал свою собственную землю и взял большое пастбище, которое оставила ему его дочь — та, что умерла лет десять назад».

«Значит, я умерла, да?» — говорю я сама себе, чувствуя себя так странно.

«Правительство помогло построить это место, и у мистера А. здесь прекрасный колледж», — сказал мистер Мур, продолжая клеить обои.

Я пошла дальше, удивляясь новостям, и заглянула в зеркало, чтобы увидеть, как я выгляжу мертвой. Я обнаружила, что я толстая старая леди с седыми волосами и в очках — очень похожая на Э. П. П. Я рассмеялась и, подойдя к готическому окну, выглянула наружу и увидела сотни молодых людей и мальчиков в странной струящейся одежде, бродящих по паркам и лужайкам; и среди них был папа, выглядящий так, как он выглядел тридцать лет назад, с каштановыми волосами и большим белым шейным платком, как в старые времена. Он выглядел таким пухлым, безмятежным, молодым и счастливым, что я была очарована, увидев его, и кивнула; но он не узнал меня; и я была так опечалена и встревожена тем, что стала Рип Ван Винклем, что заплакала и сказала, что мне лучше уйти и не беспокоить никого — и посреди своего горя я проснулась. Всё это было так ясно и забавно, что я не могу не думать, что это может быть предзнаменованием чего-то реального. Раньше мне снилось, что я знаменита, и это частично стало правдой; так почему бы колледжу папы не расцвести, и он не станет молодым и счастливым со своими учениками? Я только надеюсь, что он не совсем забудет меня, когда я вернусь, толстая, седая и старая. Возможно, его мечта — прийти в другой мир, где всё свежо и спокойно, и причина, по которой он не узнал меня, заключалась в том, что я всё ещё была в этом будничном мире, и поэтому чувствовала себя старой и странной в этом прекрасном воздушном замке. Что ж, он может забрать мое состояние; но дочь, которая умерла десять лет назад, скорее всего, та, кто помогла ему построить его Школу Конкорда наверху.

Я понимаю, откуда пришел этот сон; ибо я смотрела на мальчиков Силлинга в их прекрасном саду и желала, чтобы я могла войти и узнать дорогих маленьких ребят, гуляющих там, до полудня. Я сделала прическу у парикмахера, говорила о своих седых волосах и, глядя в зеркало, думала, какой толстой и старой я становлюсь, и показывала Б. фотографию папы, которую они сочли святой и т. д. Я верю в сны, хотя готова признаться, что «огурцы» на ужин могли быть основой этого «аллегорического видения»...

Так как мы знаем консула в Специи — то есть у нас есть письма к нему, а также ко многим людям в Риме и т. д. — я думаю, мы поедем; ибо опасность того, что Европа втянется в драку, теперь миновала, и мы можем в любое время отплыть в Англию или домой из Италии... Любовь всем.

Поцелуй мою кузину за меня.

Всегда ваша

Лу.

Мистеру Найлсу.

23 августа 1870 г.

Ваша записка от 2 августа только что пришла, с прекрасной подборкой журналов и газетой, за всё это большое спасибо.

Не давайте мой адрес никому. Я не хочу записок от юных леди. Они могут отправить их в Конкорд, и я получу их в следующем году.

Мальчики в школе Силлинга — постоянный источник восторга для меня; и я стою у ворот, как Пери, мечтая войти и поиграть с ребятами. Юные леди, которые хотят найти живых Лори, могут быть обеспечены здесь, ибо у Силлинга всегда есть большой ассортимент в наличии.

Моя Б. говорит, что постоянно пытается побудить меня к литературным усилиям, но я «даю осечку». Так и есть — но только для того, чтобы потом выстрелить с грохотом, à la mitrailleuse.

Л. М. О.

Её семье.

Веве, 29 августа 1870 г.

Дорогие мои, – ...М. Нику, владелец этого дома, – забавный старик с лицом, настолько напоминающим попугая, что мы зовем его М. Перро, – пригласил нас навестить его в шале высоко в горах. Он строит там сарай и остается присматривать, чтобы все шло как надо; поэтому мы видимся с ним только по воскресеньям, когда он приводит нас в восторг своими потешными манерами. На прошлой неделе семеро из нас отправились туда в большом ландо, и старый милый человек принял нас как принц. Мы оставили экипаж у подножия крутой тропинки и поднялись к самому чудесному старому шале, которое мы когда-либо видели. Там нас встретил папаша Нику, провел по наружной лестнице в свою причудливую маленькую гостиную и угостил шестидесятилетним вином и вкусными маленькими пирожными. Затем, несмотря на облака и ветер, мы отправились осматривать ферму и лес. Временами накрапывал дождь, но, казалось, никто не обращал на это внимания; мы рысили под зонтиками, собирая грибы, цветы и простуду, осматривая Тарпейскую скалу и сидя на деревенских скамейках, чтобы насладиться belle vue, которое состояло из тумана. Это была такая забавная прогулка, что мы смеялись, бегали и получили огромное удовольствие от этого сырого пикника. Потом у нас был первоклассный швейцарский обед, за которым последовали кофе, три сорта вина и сигары. Все курили, а поскольку лило как из ведра, старый Перро велел развести яркий огонь, вокруг которого мы сидели, разговаривая на разных языках, распевая песни и веселясь. Мы едва успели закончить обед и увидеть еще один туманный пейзаж, как объявили чай, и мы снова набивали животы, поглощая кувшины со сливками, фрукты и странное, но очень вкусное блюдо из ломтиков светлого хлеба, обмакнутых в яйцо, обжаренных и съеденных с сахаром. Пышная швейцарская служанка летала туда-сюда, ухмыляясь и продолжая подавать все новые и новые угощения из своей крошечной темной кухни. Погода прояснилась, и мы пошли домой, несмотря на наши огромные подвиги в плане еды. Старый Перро проводил нас часть пути, и мы трижды прокричали ему «ура», когда расставались. Затем мы показали мадам, французской гувернантке и Дону Хуану (испанскому мальчику), как быстро мы умеем ходить, хотя дороги были очень крутыми, неровными и грязными. Мы прошагали около пяти миль; и наша компания (Мэй, А., гувернантка и я) добралась до дома задолго до мадам и Дона Хуана, которые пошли коротким путем и не хотели верить, что нас никто не подвез. Я чувствовала себя очень гордой за свои старые ножки; они не устали и ничуть не пострадали от долгой прогулки. Думаю, теперь с ними действительно все в порядке, ибо недавняя холодная погода нисколько их не беспокоила; и я сплю – о боги, как же я сплю! – по десять или двенадцать часов крепким сном и встаю такой одурманенной от головокружения, что на это приятно смотреть. Разве я не благодарна? О да! О да!

Сегодня мы с Мэй начали брать уроки французского у французской гувернантки – доброй старой девы, которая берет всего два франка за урок. Мы должны говорить на этом языке, ибо позорно быть такими глупыми; так что нам пришлось взяться за работу, и мы намерены научиться parlez-vous или умереть. Война по-прежнему доставляет неприятности, и мы, возможно, пробудем здесь некоторое время, и нам действительно нужно чем-то заняться; ибо мы такие ленивые, что испортимся, если не примемся за дело...

Я передала графу К. послание папы, и он остался доволен. Он не читает по-английски и скоро собирается в Венгрию; так что папе лучше не посылать книгу...

Лу.

Веве, 10 сентября 1870 г.

Дорогие мои, – поскольку кажется, что вся Европа катится к разрушению, я спешу написать пару строк, прежде чем наступит великий крах. Мы намерены перебраться через Альпы на следующей неделе, если позволят погода и война; ибо мы обязаны увидеть Милан и озера, даже если нам придется развернуться и вернуться, не взглянув на Рим. Папа начинает оживать; и Италия, Англия и Россия, кажется, готовы вступить в войну теперь, когда Франция пала. Подумать только, Париж бомбят и крушат, как Страсбург. Мы никогда не увидим теперь величественный старый собор в Страсбурге, он так испорчен.

Веве переполнен беженцами из Парижа и Страсбурга. Вчера сюда обратились десять семей...

Наш дом полон, и у нас бывают забавные моменты. Больная русская дама и ее старая мать поднимают большой шум, если во время еды в комнату проникает хоть глоток воздуха, и ожидают, что двадцать человек будут сидеть в тесной комнате целый час в жаркий день. Мы запротестовали, и мадам поместила их в гостиную, где они хмурятся, когда мы проходим мимо, и запирают дверь, когда могут. Немецкий профессор учит английский и является тихим, приятным человеком. Польский генерал, немного не в своем уме, очень забавен и посреди общего разговора разражается историями о прозрачных яблоках и золотых лошадях... Бенда, известный торговец книгами и картинами, спросил Мэй, не она ли та мисс Олкотт, которая написала популярные книги; ибо он сказал, что у него много запросов на них, и хотел знать, где их можно найти. Мы сказали ему «в Лондоне» и почувствовали себя очень важными...

Мы с Мэй усердно занимаемся французским; но у меня от этого болит голова, и я не учусь достаточно, чтобы оправдать усилия. Вы же знаете, я никогда не могла учиться и испытываю такую агонию, когда пытаюсь, что на это жалко смотреть. Те крохи ума, что у меня остались, я хочу приберечь для будущих работ, а не истощать их на грамматику – гнусное изобретение Сатаны! Мэй продвигается медленно и не бьется в конвульсиях после занятий; так что ей лучше продолжать (уроки стоят всего два франка)...

Л. М. О.

Ее матери.

Озеро Комо, 8 октября 1870 г.

Дорожайшая Марми, – С днем рождения, и пусть их будет много! Мы действительно здесь, в долгожданной Италии, и находим ее такой прекрасной, как и надеялись. Наше путешествие было полным успехом – солнечный свет, лунный свет, великолепные пейзажи, приятная компания, никаких происшествий и одна длинная череда прекрасных картин на всем пути.

Переход через Симплон – это опыт, который стоит того; ибо без какой-либо реальной опасности, усталости или лишений видишь одни из самых прекрасных, а также самых грозных частей этих чудесных Альп.

Дорога – чудо сама по себе! Ибо вся природа, кажется, протестует против нее, и стихии никогда не устают пытаться разрушить ее. Только Наполеон мог мечтать о создании пути через такое место; и он заботился о нем лишь как о способе доставить своих людей и пушки на территорию врага по этой поистине королевской дороге.

Мэй рассказала вам о нашей поездке; так что я добавлю лишь несколько моментов, которые она забыла.

Наш старт на рассвете из Брига с двумя дилижансами, каретой и телегой был чем-то средним между похоронами и караваном: сначала огромный дилижанс с семью лошадьми, затем поменьше с четырьмя, потом наша калеш с двумя и, наконец, телега возчика с одной. Это было очень волнующе – общее собрание сонных путешественников на темной площади, топот лошадей, рассадка, великая суета перед отъездом; затем медленный подъем, все выше и выше из долины к солнцу, которое медленно поднималось над великими холмами, вставая так, как мы никогда не видели раньше. Тихие, влажные сосновые леса долго держали нас в тени после того, как начали сиять белые горные вершины. Мало-помалу мы пробирались через огромное ущелье, а затем солнце ослепительно засияло между этими величественными холмами, открыв нам новый мир. Пик за пиком Бернских Альп поднимались позади нас, а впереди лежали огромные белые ледники; в то время как дорога ползла узкой линией, извиваясь над пропастями, от которых кружилась голова, под туннелями и через каменные галереи с окнами, за которыми низвергались водопады с ледников наверху. Кое-где были приюты, хоспис и несколько шале, где пастухи живут своей дикой, одинокой жизнью. После полудня мы быстро спустились к Италии через великую долину Гондо – глубокий разлом в скале глубиной в тысячи футов, как раз достаточной ширины для дороги и дикого потока, который был нашим проводником; незабываемое место и подходящие ворота в Италию, которая вскоре улыбалась нам внизу. Перемена очень поразительна; и когда мы вышли к озеру Лаго-Маджоре, лежащему в лунном свете, мы могли только вздыхать от счастья, любить, смотреть и смотреть. После хорошего ночного отдыха в Стрезе мы отправились на очаровательной лодке типа гондолы, чтобы увидеть Изола-Белла – остров, который вы видите на хромолитографии над камином дома, – прекрасный остров со знаменитым замком, садом и городом на нем. День был теплым, как летом, и мы чувствовали себя бабочками после заморозков и порхали вокруг, наслаждаясь солнечным светом весь день.

На пароходе мы доплыли до Луино, откуда на дилижансе отправились в Лугано. Весь путь при лунном свете, с веселым кучером, который трубил в рог, когда мы с грохотом въезжали на рыночные площади и через мосты в самом галантном стиле. Девушки сидели наверху и были в восторге всю дорогу. После ужина в сводчатом, расписанном фресками зале с мраморными полами, колоннами и галереями мы отправились в комнату с зелеными дверями, красным ковром, синими стенами и желтыми покрывалами – все такое яркое! Это было как спать в радуге.

Как будто небесного озера под нашими окнами с лунным светом ad libitum было недостаточно, у нас была музыка по соседству; и, выглянув из маленького заднего окна, мы сделали великолепное открытие, что можем смотреть на сцену оперного театра через маленький переулок. Моя Нэн может представить, с каким восторгом я смотрела на происходящее внизу и как я тосковала по ней, стоя там, завернувшись в свое желтое стеганое одеяло, и видела галантных рыцарей в доспехах, сладко поющих пышным дамам в масках, или хорошеньких крестьянок, дико убегающих от пылких любовников в красных трико; а также растрепанную служанку, которая рвала на себе волосы в лесу, в то время как человек наверху делал гром и молнию – и я видела, как он это делал!

Это была кульминация великолепного дня; ибо немногие путешественники могут роскошно ходить в оперу в своих ночных рубашках и вздремнуть между актами, как это делала я.

Прекрасная прогулка на следующее утро по озеру; затем карета до Менаджо; а потом забавная лодка, похожая на большую крытую рыночную повозку со столом и сиденьями с красными подушками, доставила нас и наши сундуки в Каденаббию, ибо до маленького городка ведет только ослиная тропа. В отеле на краю озера мы нашли Нелли Л., милую девушку, такую же прелестную, как Минни, и так обрадовавшуюся, увидев нас; ибо с тех пор, как ее мать умерла в Венеции в прошлом году, она жила одна со своей горничной. Она ждала нас, и на следующий день отправилась в Милан, где мы присоединимся к ней в понедельник. Она рисует; и Мэй с ней сразу же построили планы учиться вместе и воспользоваться преимуществами некоторых бесплатных художественных школ в Милане, Неаполе или Флоренции, если мы все сможем быть вместе. Это отличный шанс для Мэй, и я намерена сделать так, чтобы она хорошо провела время и не ждала инструментов и учителей; ибо все это в русле ее профессии и полезно для нее.

Каденаббия – это всего лишь два отеля и несколько вилл напротив Белладжо, который является городом и модным местом. Нас перевез туда наш лодочник, который проводит время у каменных ступеней перед отелем, и всякий раз, когда мы выходим, он говорит нам: «Озеро спокойно; пришло время для прогулки по воде», и он такой вкрадчивый, как только может быть итальянец. Он большую часть времени приятно пьян.

Сегодня идет дождь, поэтому мы не можем выйти, и я отдыхаю и пишу своей Марми в забавной комнате с каменным полом, инкрустированным так, что он похож на кастильское мыло, потолком с пухлыми купидонами и трубящими феями, окном на озеро с балконом и т. д. Весь день звенят шарманки с веселыми поющими мальчиками, и мимо проходят два больших медведя, которых ведет человек с барабаном. Мальчики смеялись бы, видя, как они танцуют на задних лапах и несут палки, как солдаты.

...Все выглядит хорошо, и если зима пройдет так же быстро и приятно, как лето, мы скоро будем думать о доме, если только кто-то из нас не решит остаться. Я отправлю это в Милане завтра и надеюсь найти там письма от вас. Пока-пока.

Дневник.

Октябрь 1870 г. – Памятный месяц... Отправились в Италию 2-го числа. Великолепное путешествие через Альпы и Маджоре при лунном свете.

Райские дни на озерах, а затем в Милан, Парму, Пизу, Болонью и Флоренцию. Разочаровалась в некоторых вещах, но нашла природу всегда прекрасной и удивительной; так что не обращала внимания на выцветшие картины, сырые комнаты и холодные ветры «солнечной Италии». Купила меха во Флоренции и прибыла в Рим в одну дождливую ночь.

10 ноября. – В Риме, и чувствовала, будто была здесь раньше и все знаю. Всегда подавлена ощущением греха, грязи и общего упадка всех вещей. Нездоровится; поэтому видела все через синие очки. Мэй в блаженстве от уроков, рисования и своих мечтаний. У А. было общество, ее дом и старые друзья. Художники были лучшей компанией; графы и принцы очень скучны, насколько мы их видели. Мы с Мэй отправились на Кампанью и критиковали весь мир, как два дерзких янки.

Наша квартира на Пьяцца Барберини была теплой и уютной; и я благодарила Небеса за это, так как два месяца шел дождь, и моим первым видом большую часть времени был бедный Тритон с сосулькой на носу.

Мы платим 60 долларов в месяц за шесть хороших комнат и 6 долларов в месяц за девушку, которая готовит и заботится о нас.

29-е. – Мой тридцать восьмой день рождения. Мэй подарила мне красивый набросок, а А. – прекрасный букет.

В Риме мисс Олкотт была потрясена и опечалена известием о смерти своего горячо любимого зятя, мистера Пратта. Она нарисовала столь прекрасный его портрет в «Маленьких женщинах» и в «Маленьких мужчинах», что вряд ли нужно останавливаться на его характере или горе, которое вызвала у нее его смерть. С ее обычной заботой о других, ее мысли сразу же обратились к поддержке оставшейся семьи, и она нашла утешение в написании «Маленьких мужчин» с мыслью о дорогой сестре и племянниках, постоянно живущей в ее сердце.

Несмотря на это великое горе и тревогу за близких дома, год путешествий был для нее очень освежающим. Ее спутники были единомышленниками, она получала огромное удовольствие от работы своей сестры, была независима в своих планах и могла ехать куда и когда хотела.

Путешествие домой было тяжелым; на борту была оспа, но мисс Олкотт, к счастью, избежала заражения. «Маленькие мужчины» вышли в день ее прибытия, как возвещал ярко-красный плакат в карете, и помимо всех любящих приветствий от семьи и друзей, она получила приятную новость о том, что пятьдесят тысяч экземпляров книг уже проданы.

Но старые боли и усталость вернулись вместе с ней. Она не могла оставаться в Конкорде и снова отправилась в Бостон, надеясь отдохнуть и поработать. Ее младшая сестра вернулась домой, чтобы оживить семью своим полным надежд и готовности помочь духом.

В сорок лет Луиза выполнила задачу, которую поставила перед собой в юности. Непрестанным трудом она сделала себя и свою семью независимыми; долги были выплачены, и вложено достаточно средств, чтобы уберечь их от нужды. И все же потребности, казалось, росли по мере их удовлетворения, и она чувствовала себя вынужденной работать достаточно, чтобы дать всем те удовольствия и роскошь, которые соответствовали их положению после того, как были обеспечены предметы первой необходимости. Может быть, ее собственное истощенное нервное состояние делало невозможным отдых, и требование, которое, как ей казалось, исходило извне, было проекцией ее собственной мысли.

Дневник.

1871 г. – Рим. – Великое наводнение. Улицы затоплены, в церквях по четыре фута воды, и странные времена для тех, кто оказался в затопленных кварталах. Еду поднимали в окна; людей переносили через похожие на реки улицы, чтобы нанести визиты; и всякого рода забавные дела. Мы были в безопасности и сухости на Пьяцца Барберини и наслаждались суматохой.

Часто ходили на Капитолий, чтобы провести утро с римскими императорами и другими великими людьми. М. Аврелий в детстве был прекрасен; Цицерон выглядел очень похоже на У. Филлипса; Агриппина в своем кресле была очаровательна; но другие дамы с прическами à la sponge были уродливы; Нерон и компания – кучка скотов и плохих людей. Но лучшим зрелищем для меня была толпа бедняков, идущих за хлебом и деньгами, присланными королем; и великолепные покрытые снегом холмы были прекраснее, чем мраморная красота внутри. Искусство утомляет; природа – никогда.

Профессор Пирс и его группа только что из Сицилии, где они были, чтобы увидеть затмение, – все сияют от восторга и сполна вознаграждены за долгое путешествие двухминутным взглядом на солнце в момент его наибольшего затемнения.

Начала писать новую книгу «Маленькие мужчины», чтобы смерть Джона не оставила А. и дорогих маленьких мальчиков в нужде. Джон позаботился о том, чтобы у них было достаточно, пока мальчики маленькие, и очень много работал, чтобы оставить небольшую сумму, не имея нигде долгов.

Пиша и думая о маленьких ребятах, которым я теперь должна быть отцом, я нашла утешение в своем горе. Мэй продолжала свои уроки, «учась», как она мудро сказала, как мало она знает и как двигаться дальше.

Февраль. – Веселый месяц в Риме с карнавалом, костюмированным балом художников, множеством вечеринок и частыми визитами.

Решила оставить Мэй еще на год, так как Л. присылает 700 долларов за «Настроения», а новая книга обеспечит 1000 долларов для дорогой девочки; так что она может быть счастлива и свободна следовать своему таланту.

Март. – Проведен в Альбано. Прекрасное место. Гуляю, пишу и отдыхаю. Отряд красивых офицеров из Турина, которые проезжают мимо, бросая нежные взгляды на моих двух белокурых синьорин, которым это очень нравится. [11] Барон и баронесса Ротшильд были там, а также У. из Филадельфии, доктор О. У. с женой и С. Б. Миссис У. и А. Б. разговаривают весь день, Мэй рисует, я пишу, и так мы живем. Ходили смотреть комнаты у Бонапартов.

Апрель. – Венеция. Плавали около двух недель, осматривая достопримечательности. Прекрасный город для короткого визита. Недостаточно событий, чтобы удовлетворить энергичных американцев. Мэй рисовала, А. охотилась за старинными украшениями и друзьями, а я слонялась за ними.

Очень интересная поездка в Лондон – через перевал Бреннер в Мюнхен, Кельн, Антверпен и на лодке в Лондон.

Май. – Напряженный месяц. Устроились в съемных комнатах на Бромптон-роуд и ходили осматривать достопримечательности. Миссис П. Тейлор, Конуэй и другие были очень добры. Получила удовольствие, показывая Мэй мои любимые места и людей.

А. Б. уехала домой 11-го числа после приятного года с нами. Я рада, что узнала ее, ибо она искренняя и очень интересная. Мэй брала уроки у Роуботэма и была счастлива. «Маленькие мужчины» вышли в Лондоне.

Я решила поехать домой 25-го, так как я нужна. Очень приятный год, несмотря на постоянную боль, смерть Джона и домашние тревоги. Очень рада, что приехала, ради Мэй. Это был очень полезный год для нее.

Июнь. – После тревожного двенадцатидневного перехода благополучно добралась домой. На борту была оспа, и моя соседка по каюте, мисс Д., была очень больна. Я избежала заражения, но провела спокойное время, лежа по соседству с ней, ожидая, не придет ли моя очередь. Ее оставили на острове, а я поднялась по гавани с судьей Расселом, который забрал некоторых из нас на своем буксире.

Отец и Т. Н. приехали встретить меня с большим красным плакатом «Маленьких мужчин», приколотым в карете. После должных мер предосторожности поспешила домой и нашла всех здоровыми. Моя комната была отремонтирована и украшена на заработки отца.

Нэн здорова и спокойна, но под ее милой безмятежностью скрывается очень печальная душа, и она оплакивает своего супруга, как нежная горлица.

Мальчики были высокими, смышлеными ребятами, преданными Марми и душой дома.

Мать слаба и сильно постарела за этот год неприятностей. Я больше никогда не уеду далеко от нее. Много гостей и куча писем, все полны добрых пожеланий и приветствий.

«Маленькие мужчины» вышли в день моего приезда. Пятьдесят тысяч продано еще до выхода.

Счастливый месяц, ибо я впервые за два года чувствовала себя хорошо. Я знала, что это не продлится долго, но от души наслаждалась этим, пока оно длилось, и была благодарна за отдых от боли и проблеск старой жизнерадостности. Это было очень нужно дома.

Июль, август, сентябрь. – Болела. Праздник скоро закончился. Слишком много гостей, забот и перемен климата снова расстроили бедные нервы. Умер дорогой дядя С. Дж. Мэй; наш лучший друг на протяжении многих лет. Мир его праху. Он оставляет после себя более светлую память, чем любой человек, которого я знаю. Бедная Марми теперь последняя из своей семьи.

Октябрь. – Решила поехать в Б.; Конкорд слишком тяжел для меня с его сыростью и беспокойством. Наняла двух девушек для работы, оставила много денег и уехала на Бикон-стрит, чтобы отдохнуть и попытаться поправиться, чтобы я могла работать. Ленивая жизнь, но, казалось, она мне подходит; и что угодно лучше, чем инвалидность, которую я ненавижу больше смерти.

Кости болели меньше, и я отказалась от морфина, так как солнечный свет, воздух и тишина сделали возможным сон без него. Видела людей, картины, спектакли и читала все, что могла, но не получала особого удовольствия, ибо ужасная усталость нервов делает даже удовольствие трудным.

Ноябрь. – Мэй прислала приятные письма и несколько прекрасных копий Тернера. Она решила вернуться домой, так как чувствует, что нужна, поскольку я выдыхаюсь. Марми слаба, у Нэн свои мальчики и свое горе, и дома нужна одна сильная голова и рука. Полтора года отпуска – это немало, и долг всегда на первом месте. Жаль звать ее обратно, но у нее проблемы с глазами, а работа по дому даст им отдохнуть и приведет ее в порядок. Потом она сможет поехать снова, когда мне станет лучше, ибо я не хочу, чтобы ей мешали в работе больше, чем нужно, чтобы она этого очень захотела.

19-го она приехала. Здоровая, счастливая и полная разумных планов. Веселое время, наслаждаясь жизнерадостным элементом, который она всегда привносит в дом. Горы картин, веселые приключения и интересные рассказы о прекрасных лондонских поклонниках.

Отпраздновали мой тридцать девятый и семьдесят второй день рождения отца по старинке.

День благодарения на ферме Праттов. Все здоровы и все вместе. Есть за что благодарить.

Декабрь. – Очень наслаждалась своей тихой, солнечной комнатой; и эта ленивая жизнь, кажется, мне подходит, ибо я чувствую себя лучше, умом и телом. Все идет хорошо дома, с Мэй, которая управляет хозяйством в своем веселом, энергичном стиле и развлекает Марми и Нэн веселыми историями. Установили печь, и все наслаждались новым климатом. Больше никаких ревматических лихорадок и простуд с живописными открытыми каминами. Мать должна жить в уюте, если деньги могут это сделать. Кажется, теперь так и есть, и моя давняя мечта сбылась; ибо она сидит в приятной комнате, без работы, без забот, без бедности, чтобы беспокоиться, но с миром и комфортом вокруг нее, и детьми, которые рады и способны встать между ней и бедой. Слава Господу! Мне нравится останавливаться и «вспоминать свои милости». Работа и ожидание их делают их очень желанными.

Ходила на бал в честь Великого князя Алексея. Прекрасное зрелище, и большой белокурый мальчик был лучше всех. Танцевал с хорошенькими девушками, а бостонских дам с их бриллиантами оставлял в дураках.

В Радикальный клуб, где философы садятся на своих коньков и уносятся во времени и пространстве, пока мы смотрим им вслед и пытаемся выглядеть мудрыми.

Веселое Рождество дома. Елка для мальчиков, семейный обед и веселье вечером.

Разнообразный, но в целом хороший год, несмотря на боль. В прошлое Рождество мы были в Риме, скорбя о Джоне. Что принесет следующее Рождество? У меня теперь нет амбиций, кроме как обеспечить комфорт семье и больше не чувствовать боли. Боль научила меня терпению, надеюсь, если не чему-то еще.

Январь 1872 г. – Roberts Brothers выплатили 4400 долларов в качестве шестимесячных поступлений за книги. Прекрасный новогодний подарок. С. Э. С. вложил 3000 долларов, а остальное я положила в банк на нужды семьи. Оплатила печь и все счета. Какое блаженство иметь возможность делать это и не просить помощи!

Таинственные букеты приходили от какого-то неизвестного поклонника или друга. Очень наслаждалась ими и чувствовала себя довольно благодарной и романтичной, когда день за днем слуга неизвестного вручал мне прекрасные большие букеты.

Февраль и март. – По желанию миссис Стоу написала для «Christian Union» отчет о нашем путешествии по Франции и назвала его «Шали и ремни»... Много визитов, писем и приглашений, но я вела себя тихо, так как здоровье слишком ценно, чтобы рисковать, а сон все еще трудно получить для мозга, который хочет работать вместо того, чтобы отдыхать.

Слушала лекции – Хиггинсона, Бартола, Фротингема и раввина Лилиенталя. Много разговоров о религии. Я бы хотела увидеть немного больше того, что действительно прожито.

Апрель и май. – Написала еще один очерк для «Independent» – «Французская свадьба»; и события моих путешествий оплатили мои зимние расходы. Все, что попадает в литературную сеть, – рыба. Гете вкладывает свои радости и печали в стихи; я превращаю свои приключения в хлеб с маслом.

Июнь 1872 г. – Дома, и начинаю новую задачу. Двадцать лет назад я решила сделать семью независимой, если смогу. В сорок лет это сделано. Все долги выплачены, даже просроченные, и у нас достаточно, чтобы жить комфортно. Это стоило мне здоровья, возможно; но так как я все еще живу, есть еще что сделать, полагаю.

ГЛАВА X.

СЕМЕЙНЫЕ ПЕРЕМЕНЫ.

ПРЕОБРАЖЕНИЕ. [12]

ПАМЯТИ.

Строки, написанные Луизой М. Олкотт на смерть своей матери.

Таинственная смерть! Ты, что за час один
Жизни золото можешь очистить,
И искусством божественным своим
Смертную слабость в бессмертную силу превратить!

Сгибаясь под тяжестью восьмидесяти лет,
Проведенных в благородной борьбе
Победоносной жизни,
Мы смотрели, как она угасает к небесам, сквозь наши слезы.

Но прежде чем чувство утраты сжало наши сердца,
Свершилось чудо;
И быстро, как счастливая мысль,
Она ожила снова – храбрая, красивая и молодая.

Возраст, боль и печаль сбросили свои покровы
И показали нежные глаза
Ангелов в обличье,
Чью дисциплину она так терпеливо несла.

Прошедшие годы принесли свой урожай, богатый и прекрасный;
В то время как память и любовь
Вместе, нежно сплели
Золотую гирлянду для серебряных волос.

Как могли мы скорбеть, как те, кто лишен всего,
Когда каждая мука горя
Находила бальзам для своего облегчения
В подсчете сокровищ, которые она оставила? –

Вера, что выдержала удары труда и времени;
Надежда, что бросила вызов отчаянию;
Терпение, что победило заботу;
И верность, чье мужество было возвышенным;

Великое глубокое сердце, которое было домом для всех, –
Справедливое, красноречивое и сильное
В протесте против зла;
Широкое милосердие, которое не знало ни греха, ни падения;

Спартанский дух, который сделал жизнь такой грандиозной,
Сочетая бедные повседневные нужды
С высокими, героическими делами,
Что вырвали счастье из твердой руки Судьбы.

Мы думали плакать, но поем от радости вместо этого,
Полные благодарного мира,
Который следует за ее освобождением;
Ибо ничто, кроме усталого праха, не мертво.

О, благородная женщина! Никогда не была она более королевой,
Чем в момент сложения
Скипетра и короны,
Чтобы обрести большее королевство, еще не виданное;

Уча нас, как искать высшую цель,
Чтобы заслужить истинный успех, –
Жить, любить, благословлять –
И сделать смерть гордой принять королевскую душу.

История следующих шести лет предлагает мало разнообразия событий в занятой жизни мисс Олкотт. Она не могла работать дома в Конкорде так же хорошо, как в каком-нибудь тихом жилье в Бостоне, где она была более свободна от прерываний посетителями; но она проводила лето с матерью, часто беря на себя ведение домашнего хозяйства. В 1872 году она написала «Работу», одну из своих самых успешных книг. Она начала ее некоторое время назад и первоначально назвала «Успех». Она представляет ее собственный личный опыт больше, чем любая другая книга. Она говорит другу: «Приключения Кристи – многие из них мои собственные; мистер Пауэр – это мистер Паркер; миссис Уилкинс – воображаемая, и все остальное. Это было начато в восемнадцать лет и никогда не заканчивалось, пока Г. У. Бичер не написал мне с просьбой о сериале для «Christian Union» в 1872 году и не заплатил 3000 долларов за него».

Мисс Олкотт снова отправила Мэй в Европу в 1873 году, чтобы закончить учебу, а сама продолжала писать рассказы, чтобы оплачивать расходы семьи. Серьезная болезнь матери тяжело легла на сердце Луизы, и в течение лета 1873 года она была предана больной, радуясь ее частичному выздоровлению, хотя с грустью чувствуя, что она никогда больше не будет прежней яркой энергичной собой. Миссис Олкотт, однако, смогла приятно отметить свой день рождения (8 октября), и из этого опыта родилась история под названием «Счастливый день рождения». Эта маленькая сказка оплатила кареты для больной. Она включена в «Сумку для лоскутков тети Джо».

Луиза и ее мать решили провести зиму в Бостоне, пока мистер Олкотт был на Западе. Ее мысли много заняты жизнью отца, и она не довольна тем, что он не получил всего признания и удовольствия, которые она с радостью дала бы ему. Она помогает матери выполнить священный долг по установке таблички на могиле полковника Мэя, и дорогая старая леди признает, что ее жизнь ушла в прошлое, и говорит: «Это не мой Бостон, и я больше никогда не хочу его видеть».

Луиза в это время была занята написанием для «St. Nicholas» и «The Independent».

Возвращение молодой художницы, счастливой своим успехом, приносит яркость в семейный круг. Зимой 1875 года мисс Олкотт занимает свое старое место в «Бельвью», где Мэй может проводить свои классы рисования. Она сама была больна, и слова «Никакого сна без морфина!» рассказывают историю нервных страданий.

Дневник.

Июль 1872 г. – Мэй – прекрасная хозяйка, а я бегаю за кулисами или выскакиваю из заднего окна, когда меня вызывают для осмотра любопытной публикой. Трудно поддерживать все в порядке, ибо этот демон осмотра достопримечательностей – новое мучение для нас.

Август. – Мэй отправляется на остров Кларка для отдыха, достаточно долго пробыв хозяйкой отеля. Я говорю «Нет» и закрываю дверь. Люди должны понять, что у авторов есть некоторые права; я не могу развлекать дюжину человек в день и писать сказки, которые они требуют, тоже. Я всего лишь человеческий червь, и когда по мне ходят, я должна повернуться в целях самообороны.

Репортеры сидят на стене и делают заметки; художники рисуют меня, когда я собираю груши в саду; а странные женщины берут интервью у Джонни, когда он играет в саду.

Для меня это выглядит как дерзкое любопытство; но это называется «слава» и считается благословением, за которое нужно быть благодарным, как я обнаружила. Пусть попробуют сами.

Сентябрь. – В Уолкотт с отцом и Фредом. Причудливое, прекрасное старое место – маленький домик на Спиндл-Хилл, где мальчик Эймос видел сны, которые наконец сбылись.

Получила идеи для своего романа «Цена идеи», если когда-нибудь найду время его написать.

Неудивительно, что мальчик мечтал взобраться на те холмы и увидеть, что лежит за ними.

Октябрь. – Переехала в комнату на Олстон-стрит, в тихом старомодном доме. Я не могу работать дома и должна быть одна, чтобы прясть, как паук.

Отдыхала; гуляла; время от времени ходила в театр. Раз в неделю домой с книгами и т. д. для Марми и Нэн. Подготовила «Шали и ремни» для Робертса.

Ноябрь. – Сорок лет 29-го числа. Отправила отца на Запад, всего аккуратного и довольного. Я наслаждалась каждой потраченной копейкой и счастливо провела время, упаковывая его новый сундук теплой фланелью, аккуратными рубашками, перчатками и т. д., и видя, как дорогой человек уезжает в новом костюме, пальто, шляпе и всем остальном, как джентльмен. Мы оба смеялись над жалкими старыми временами со слезами на глазах, и я напомнила ему поговорку «беден как нищий, но безмятежен как небо».

Дело нашлось как раз тогда, когда я пыталась понять, за что взяться, ибо работа – мое спасение. Г. У. Бичер прислал одного из редакторов «Christian Union» с просьбой о сериале. Они просили раньше и предлагали 2000 долларов, от чего я отказалась; теперь они предложили 3000 долларов, и я согласилась.

Достала старую рукопись «Успеха» и назвала ее «Работа». Запустила двигатель и погрузилась в водоворот, с большими сомнениями насчет того, как выбраться. Не могу работать медленно; вещь овладевает мной, и я должна подчиняться, пока она не будет закончена. Тысяча долларов была прислана как печать на сделке, так что я была связана и сидела на веслах, как каторжник.

Ф. хотел восемь маленьких сказок и предложил по 35 долларов за штуку; раньше платил 10. Такова слава! В свободные минуты я писала короткие и так оплачивала свои расходы. «Шали и ремни», «Сумка для лоскутков», № 2, вышли и пошли хорошо.

Великий бостонский пожар; всю ночь на ногах. Очень великолепное и ужасное зрелище.

Декабрь. – Занята «Работой». Пишу по три страницы сразу на копировальной бумаге, так как Бичер, Робертс и Лоу из Лондона хотят копию немедленно.

[Это стало причиной паралича моего большого пальца, который вывел меня из строя на всю оставшуюся жизнь. – Л. М. О.]

Нэн и мальчики приехали навестить меня и разбавить зиму. Немного отдохнула и поиграла с ними.

Отец очень занят и счастлив. На день рождения ему подарили трость с золотым набалдашником. Его ценят там.

Во время этих западных поездок мистер Олкотт обнаружил, что слава его дочери добавила много теплоты к его приему. По возвращении он любил рассказывать, как его приветствовали как «дедушку «Маленьких женщин»». Когда он посещал школы, он радовал юную аудиторию, удовлетворяя их любопытство относительно автора их любимой книги, а также правдивости персонажей и обстоятельств, описанных в ней.

Бостон, 1872 г.

Дорогая Марми, – Вчера был очень трансцендентальный день, и к ночи моя голова «раздувалась» от идей, брошенных в нее.

Клуб был забавной смесью раввинов и чахлых старых дам, «сверхдуши» и устриц. Папа и Б. улетели из виду, как пара платонических воздушных шаров, а мы пытались следовать, но не смогли.

После полудня пошла на чтение Р. У. Э. Все литературные птицы были в полном оперении. С этим «скромным» червем обращались с выдающимся снисхождением. Доктор Б. дал мне свою благородную руку для пожатия и пробормотал комплименты с видом епископа, дающего благословение. Дорогой Б. сиял на меня из глубин своего забавного маленького плаща и сказал: «Мы хорошо продвигаемся, не так ли?» У. склонил свою еврейскую голову и закатил на меня свой прекрасный глаз. Несколько ужасных женщин мурлыкали вокруг меня, и я сбежала.

М. сказал то, что мне понравилось, – что он послал мои работы своей матери, и добрая старая леди сказала ему передать мне, что она не может сделать ни стежка работы, а просто сидит и читает их насквозь; она хотела бы быть молодой, чтобы иметь долгую жизнь, в которой можно продолжать наслаждаться такими книгами. Павлину это понравилось.

Я оплатила все свои расходы из денег, заработанных моими маленькими сказками; так что я не трогала семейный доход.

Не собиралась писать; но это была дорогая зима, и мои пятьсот сделали меня в порядке. 500 долларов, которые я одолжила К., имеют значение в доходе; но я не могла отказать ей, она была так добра в старые тяжелые времена.

На чтении мужчина передо мной сидел, слушая и хмурясь некоторое время, но должен был сдаться и уснуть. После того, как все закончилось, кто-то сказал ему: «Ну, что вы об этом думаете?» «Все это очень хорошо, я не сомневаюсь; но я буду проклят, если пойму хоть слово из этого», – был ответ...

Верующие светятся, когда оракул застревает, шуршат и сияют, когда он слышен, и кивают и улыбаются, как будто они прекрасно понимают, когда он бормочет под столом! Мы глупая компания!

Дневник.

Январь 1873 г. – Хорошо продвигаюсь с «Работой»; приходится идти медленно сейчас из-за страха срыва. Все хорошо дома.

Неделя в Ньюпорте с мисс Джейн Стюарт. Обеды, балы, визиты и т. д. Видела Хиггинсона и «Х. Х.». Скоро устала от веселья и рада вернуться домой в свою тихую берлогу и к перу.

Roberts Brothers заплатили мне 2022 доллара за книги. С. Э. С. вложил большую часть этого вместе с 1000 долларов, которые прислал Ф. Дала К. М. 100 долларов – благодарственное подношение за мой успех. Мне нравится помогать классу «молчаливых бедняков», к которому мы принадлежали так много лет, – нуждающихся, но респектабельных и забытых, потому что слишком гордых, чтобы просить. Работу трудно найти для таких людей, и жизнь становится очень тяжелой из-за нехватки небольших денег, чтобы облегчить необходимые нужды.

Февраль и март. – Анна очень больна пневмонией; домой ухаживать за ней. Отец телеграфировал приехать домой, так как мы думали, что она умирает. Она отдала мне своих мальчиков; но дорогая святая поправилась и оставила ребят себе. Слава Богу!

Вернулась к своей работе с тем умом, который оставил мне уход за больными.

Взяла Джонни на неделю, чтобы сохранить все в тишине дома. Очень наслаждалась этой милой маленькой душой и отправила его обратно гораздо лучше.

Закончила «Работу» – двадцать глав. Не то, что должно быть, – слишком много прерываний. Хотела бы сделать одну книгу в покое и посмотреть, не будет ли она хорошей.

Апрель – Работа была сделана, я поехала домой, чтобы занять место Мэй. Дала ей 1000 долларов и отправила в Лондон на год учебы. Она отплыла 26-го, храбрая, счастливая и полная надежд. Я чувствовала, что ей это нужно, и была рада, что могу помочь ей.

Я провела семь месяцев в Бостоне; написала книгу и десять сказок; заработала 3250 долларов своим пером и довольна своей зимней работой.

Май. – Д. Ф. хотел дюжину маленьких сказок и согласился платить по 50 долларов за штуку, если я откажусь от других вещей ради этого. Сказала, что согласна, так как могу делать две в день и вести хозяйство между делом. Убирала и возилась, и не возражала против перемены. Дала голове отдохнуть, а пяткам и ногам – поработать.

Холодно и скучно; но мысль о Мэй, свободной и счастливой, была моим утешением, пока я возилась.

Июнь и июль. – Решила вопрос со слугами, наняв аккуратную американку, чтобы она готовила и помогала мне по дому.

Мир снизошел на наши встревоженные души, и все пошло хорошо. Хорошая еда, опрятный дом, веселое обслуживание, а после полудня – умная молодая особа, чтобы читать и шить с нами.

Любопытно, как она пришла к нам. Она преподавала и шила, была уставшей и хотела чего-то другого; решила попробовать место экономки, но случайно прочитала «Работу» и подумала, что сделает, как Кристи, – возьмет все, что попадется.

Я была первой, кто ответил на ее объявление, и когда она узнала, что я написала книгу, она сказала: «Я пойду и посмотрю, практикует ли мисс О. то, что проповедует».

Она поняла, что я справляюсь, и мы хорошо провели время вместе. Моя новая помощница так хорошо справлялась, что я на неделю увезла бледного Джонни к морю; но меня в спешке вызвали обратно, так как бедняжка Марми была очень больна. После одного из ее сердечных приступов наступило помутнение рассудка (водянка дала осложнение на мозг), и три недели нам пришлось нелегко. Мы с отцом ухаживали за ней, а моя добрая Э. С. прекрасно и преданно вела хозяйство вместо меня.

Марми постепенно пришла в себя, но осталась очень слабой — она уже никогда не могла быть прежним отважным, энергичным лидером. Она сама это чувствовала, и было трудно убедить ее, что ей не нужно делать ничего, кроме как отдыхать.

Август, сентябрь, октябрь. Матушке стало стабильно лучше. Отец ездил на фестиваль Олкоттов в Уолкотт, а мальчики на месяц отправились в Конуэй; это пошло им всем на пользу.

У меня были спокойные дни с Марми; я возила ее на прогулки и получала огромное удовольствие, исполняя все ее нужды и прихоти.

Мэй занята и счастлива в Лондоне. Весело отметили день рождения матушки, 8 октября. Все так рады, что она все еще с нами, ведь казалось, что мы ее потеряем.

Написала для Ф. небольшой рассказ «Счастливый день рождения» и потратила 50 долларов на экипажи для нее.

Ноябрь и декабрь. Решили, что лучше не пытаться пережить холодную, одинокую зиму в К., а поехать в Б. с матушкой, Нэн и мальчиками, оставив отца свободным для поездки на Запад.

Сняли солнечные комнаты в Саут-Энде, рядом с парком, чтобы мальчики могли играть на улице, а Марми — гулять. Она наслаждалась переменой обстановки и с большим интересом сидела у окна, наблюдая за людьми, конками и воробьями. К ней приходили старые друзья, и она была счастлива. Нашла хорошую школу для мальчиков, а Нэн наслаждалась своими спокойными днями.

Январь 1874 г. — В этом месяце матушка совсем плоха. Доктор Вессельхефт делает все возможное для бедного старого тела, которое теперь стало для нее таким бременем. Начался медленный угасание, и она знает об этом, так как сама ухаживала за своей матерью до самого конца.

Отец разочарован и немного опечален тем, что остался в стороне от многого, что ему было бы приятно и в чем его следовало бы попросить помочь и украсить своим присутствием. Немного больше денег, приятный дом и время, чтобы заниматься им, — и я бы привела всех лучших людей, чтобы они увидели его и развлекли. Когда я вижу столько чепухи вокруг, я удивляюсь, почему те, кто может, не создадут что-то получше и не сделают действительно стоящие вещи.

Когда я была молода, у меня не было денег; теперь у меня есть деньги, но нет времени; а когда у меня появится время, если это когда-нибудь случится, у меня не будет здоровья, чтобы наслаждаться жизнью. Полагаю, это дисциплина, которая мне нужна; но довольно тяжело любить то, что делаешь, и видеть, как все проходит мимо, потому что долг приковывает меня к моей галере. Если я наконец приду в порт со всеми поднятыми парусами, это, возможно, и будет наградой.

Жизнь всегда была для меня загадкой и становится все более таинственной по мере того, как я иду дальше. Со временем я во всем разберусь и пойму, что все к лучшему, если только смогу оставаться храброй и терпеливой до конца.

Мэй все еще в Лондоне, копирует Тернера и пишет милые панно в качестве «халтуры». Они хорошо продаются, и она бережливое дитя. Удачи нашей летней девочке.

Февраль. — У отца несколько бесед в клубах, обществах и Школе богословия. Никто ничего не платит, но они, кажется, рады слушать. Для него должно найтись место.

Нэн занята своими мальчиками, и они хорошо учатся в школе — добрые, веселые и умные; счастливая мать и самые любящие маленькие сыновья.

Я написала две повести и получила 200 долларов. Видела Чарльза Кингсли — приятный человек. У его жены есть родственники Олкотты, и ей нравятся мои книги. Приглашал нас приехать к нему в Англию; собирается со временем привезти своих дочерей в Конкорд.

Март. — Мэй вернулась домой с портфолио, полным прекрасных работ. Должно быть, трудилась как пчелка, чтобы сделать так много.

Очень рада ее успеху; она доказала свой талант, скопировав Тернера так хорошо, что Раскин (встретив ее за работой в Национальной галерее) сказал ей, что она «удивительно уловила дух Тернера». Она начала копировать натуру, и у нее хорошо получается. Прекрасные наброски монастырей в Вестминстерском аббатстве и другие очаровательные вещи.

I write a story for all my men, and make up the $1,000
I planned to earn by my "pot-boilers" before we go
back to C.

В Стоун-Чапел установлена мемориальная доска в честь дедушки Мэя, и в одно воскресное утро мы ведем матушку посмотреть на нее. Трогательное зрелище: отец идет по широкому проходу, поддерживая под руку немощную старушку-жену, как они шли венчаться почти пятьдесят лет назад. Матушка немного посидела одна в старой церковной скамье и тихо напевала старые гимны; было рано, и там был только церковный сторож. Он спросил, кто она, и сказал, что его отец был сторожем во времена дедушки.

Несколько пожилых дам вошли и узнали матушку. Она расплакалась, вспоминая времена, когда она, ее мать, сестры, отец и братья все вместе ходили в церковь, и мы отвезли ее домой, а она говорила: «Это не мой Бостон; все мои друзья ушли; я больше никогда не хочу его видеть».

[Она больше никогда его и не видела. — Л. М. О.]

Апрель и май. — Вернулись в Конкорд после того, как мы с Мэй привели все в полный порядок и украсили старый дом ее картинами. Когда все устроились, а Мэй осталась вести хозяйство, я поехала в Б. отдохнуть и сняла комнату на Джой-стрит.

Компания Elgin Watch предложила мне золотые часы или 100 долларов за рассказ. Выбрала деньги и написала для них историю «Мои часы в стиле рококо».

Октябрь. — Сняла две хорошие комнаты в отеле Bellevue на зиму; Мэй будет использовать одну для своих занятий. Пыталась работать над книгой, но от боли не могла сделать многого. Не спала без морфина. Обратилась к старому доктору Хьюитту, который был уверен, что сможет вылечить этот недуг...

Ноябрь. — Забавная история с издателями по поводу рассказа; все хотели его сразу, и каждый пытался перебить цену другого за еще не написанную историю. Мне это даже понравилось, и я почувствовала себя важной персоной, когда Робертс, Лоу и Скрибнер требовали мои «скромные» труды. Больше никакой торговли жалкими рукописями и радости от 10 долларов. Золотая гусыня может продавать свои яйца по хорошей цене, если ее не уморят чрезмерной нагрузкой.

Декабрь. — Чувствую себя лучше и занята больше, чем в прошлом месяце.

Дома все хорошо, отец счастлив среди своих западных друзей. Закончила «Восемь кузенов» и готовлюсь писать рассказ о трезвости, так как Ф. предлагает 700 долларов за шесть глав — «Серебряные кувшины».

Январь 1875 г. — ...Отец процветает в западных городах, «разъезжая в колеснице Луизы и будучи обожаем как дедушка „Маленьких женщин“», — говорит он.

Февраль. — Закончила рассказ и поехала с визитом в колледж Вассар. Виделась с М. М., беседовала с четырьмя сотнями девушек, расписывалась в куче альбомов и учебников и целовала каждую, кто просил. Поехала в Нью-Йорк; меня там немного превозносят, и я сбегаю; но все выглядит довольно весело, и, возможно, я как-нибудь попробую провести там зиму, так как мне нужны перемены и новые идеи.

Март. — Снова дома, готовлюсь к суматохе вокруг столетия.

Апрель. — 19-го числа грандиозное празднование. Полный провал из-за неразумного желания превзойти все другие города; слишком много людей...

Мисс Олкотт очень интересовалась вопросом избирательного права для женщин и приложила усилия, чтобы организовать собрание в Конкорде. Эта тема тогда была очень непопулярна, и была предпринята невоспитанная попытка сорвать собрание шумом и беспорядками. Хотя она не любила выступать публично, она всегда храбро вставала на сторону непопулярного дела и вкладывала в него все доводы своей героической жизни. Когда миссис Ливермор читала лекцию в Конкорде, мисс Олкотт всю ночь просидела с ней, обсуждая этот великий вопрос. У нее была возможность испытать, что более утомительно — оскорбления или восхищение, когда она отправилась на собрание Женского конгресса в Сиракузах в октябре. Миссис Ливермор представила ее аудитории, и молодые люди обступили ее, как пчелы соты. Ее подкарауливали на улицах, просили автографы, целовали восторженные юные девицы, и она стала настоящим «львом» того времени. Все было так искренне и спонтанно, что она наслаждалась этим весельем. Никакое количество лести никогда не влияло на естественную простоту ее манер. Она не презирала и не переоценивала свою славу, но была рада ей как доказательству успеха в том, к чему она всегда стремилась. Она провела несколько недель в Нью-Йорке, наслаждаясь светским и литературным обществом, которое было открыто для нее, но находила больше удовлетворения в посещении тюрьмы Томс, приюта для мальчиков-газетчиков и острова Рэндалл, потому что ей это нравилось больше, чем вечеринки и обеды.

Дневник.

Июнь, июль, август 1875 г. — Вела хозяйство дома, с двумя ирландскими бестолковыми служанками, за которыми приходилось бегать, и девяносто двумя гостями, которых нужно было развлекать за один месяц. Слава — дорогое удовольствие. Я могу обойтись без него. Думаю, это моя худшая затея. Я просила хлеба, а получила камень — в виде пьедестала.

Сентябрь и октябрь 1875 г. — Еду на Женский конгресс в Сиракузы и смотрю Ниагару. Забавное время с девушками.

Пишу кучу автографов, прячусь в театре и бываю зацелована до смерти восторженными девицами. Одна энергичная дама схватила меня за руку в толпе, воскликнув: «Если вы когда-нибудь приедете в Ошкош, вашим ногам не позволят коснуться земли: вас будут носить на руках! Вы приедете?» «Никогда», — ответила мисс О., стараясь выглядеть любезно и умирая от желания рассмеяться, пока добрая душа качала мою руку, как ручку насоса, а с галереи на это смотрели поколения девушек. «Вот, вот она, слава!»

Ноябрь, декабрь. — Сняла комнату в отеле Bath в Нью-Йорке и осматриваюсь. Здесь мисс Салли Холли, и мы ходим повсюду вместе. Она много рассказывает мне о своей жизни среди освобожденных рабов, и матушка вскоре уже по уши в бочках с одеждой, едой, книгами и т. д., которые мисс О. должна взять с собой обратно.

Вижу много людей и очень веселюсь для деревенской мышки. Общество не похоже ни на лондонское, ни на бостонское.

Хожу в «Сорозис», а также на приемы к миссис Ботта, О. Б. Фротингему, мисс Бут и миссис Кроли.

В Рождество посетила тюрьму Томс, приют для мальчиков-газетчиков и остров Рэндалл с миссис Гиббонс. Памятный день. Напишу об этом рассказ. Наслаждаюсь этими вещами больше, чем вечеринками и обедами.

Миссис Додж.

Нью-Йорк, 5 октября 1875 г.

Дорогая миссис Додж, — пока что Нью-Йорк кажется привлекательным, хотя я мало что видела или делала, кроме как «глазела по сторонам», как это делают деревенские жители. Я видела Ниагару и очень хорошо провела отпуск, особенно на Женском конгрессе в Сиракузах. Меня сделали членом, так что имею честь подписаться,

Искренне ваша,

Л. М. Олкотт, член конгресса.

Отцу.

Нью-Йорк, 26 ноября 1875 г.

Дорогой Семьдесят-шестилетний, — так как мне больше нечего послать тебе на наш общий день рождения, я отправлю письмо о некоторых людях, которых я недавно видела и которые тебе интересны.

Во вторник мы слушали Гофа о «Промахах», и это было очень хорошо — остроумно, мудро, искренне и разумно. В среду вечером были у мистера Фротингема на собрании его клуба «Братство». Приятные люди. Эллен Ф.; Эбби Сейдж Ричардсон, очень милая женщина; молодой Патнэм с женой; миссис Стедман; Мэтти Г. и ее супруг, доктор Б., который прочитал живой рассказ о жизни мормонов; миссис Додж; О. Джонсон с женой и многие другие, чьи имена я забыла.

После рассказа была поднята заданная тема для обсуждения — «Конформизм и нонконформизм». Мистер Б., многообещающий молодой юрист, возглавил одну сторону, мисс Б. — другую, а мистер Ф. был председателем. Было очень оживленно; и когда меня вызвали, я подала голос и выступила за нонконформизм, когда дело касалось принципов. Меня похвалили за мои замечания, и я не опозорилась, если не считать того, что очень покраснела и быстро говорила.

Эллен Ф. была очень приятна и много расспрашивала о Мэй. Я с гордостью рассказала о достижениях нашей девочки, и Э. выразила надежду, что она приедет в Нью-Йорк. Нас представили миссис Ричардсон, и мы приятно поболтали. Она большая подруга О. Б. Ф. и читает здесь лекции по «Литературе». Схожу послушать ее, так как она собирается навестить меня.

О. Б. Ф. был как всегда отточен, ясен, хладнокровен и остроумен; очень любезен с «скромным» конкордским червем; а миссис Ф. пригласила меня прийти к ним.

Вчера ездила на прогулку с Салли Х. в Центральный парк, так как погода была прекрасная, а у нее не было никакого веселья в День благодарения. Я обедала у миссис Ботта, так как она любезно пришла и пригласила меня. Мы чудесно провели время, и я чувствовала себя так, будто побывала в Вашингтоне; там был профессор Бинг, немецкий экс-консул, полный столичных сплетен о Самнере и всех великих людях, которые там собираются. Мистера Ботта вы знаете — красивый, длинноволосый итальянец, очень образованный и обходительный.

Также говорили о лорде Х., которого Б. считал «любезной старушкой», радующейся возможности сказать приятные вещи и любящей быть в центре внимания. Бинг знал Роуз и Уну и спрашивал о них; также рассказывал забавные истории о Викторе Эммануиле и его дворе, а также странные приключения в Греции, где он, Б., был консулом или кем-то вроде того. Это был взгляд в новый мир; и так как человек был очень образованным, элегантным и остроумным, я получила большое удовольствие.

Позже была музыка, и мы видели несколько прекрасных картин. Дюрант знал мисс Теккерей, Дж. Ингелоу и других англичан, которых знала и я, так что мы хорошо посплетничали с миссис Ботта, пока остальные говорили на трех или четырех языках одновременно.

Это восхитительный дом, и я буду ходить туда так часто, как смогу, потому что это то, что мне нравится гораздо больше, чем Б. Х. и шампанское.

Сегодня вечером идем слушать Брэдлоу; завтра — новая пьеса; в воскресенье — Фротингем и Беллоуз; а в понедельник — миссис Ричардсон и Шекспир.

Но, уверяю вас, это не только развлечения. Я бережливая бабочка и написала три рассказа. «G.» заплатил за маленький рождественский рассказ; в «I.» — «Бродяга Летти»; а мой «девичий рассказ» для «Святого Николая» почти готов. Еще несколько газет ждут рассказов, так что у меня есть балласт работы, чтобы сохранять устойчивость, несмотря на массу веселья.

Мистер Пауэлл дважды заходил ко мне, и на следующей неделе мы идем посещать благотворительные учреждения Нью-Йорка. Мне нравится видеть обе стороны, и обычно самые занятые люди оказываются самыми интересными.

Пока что мне очень нравится Нью-Йорк, и я чувствую себя так хорошо, что останусь здесь, пока не устану. Люди начинают говорить мне, как намного лучше я выгляжу, чем когда приехала, и у меня нет ни одной боли, из-за которой стоило бы переживать. Это, после такого долгого урока телесных недугов, благословение, за которое я должным образом благодарна.

Надеюсь, у вас все хорошо, и я буду получать от вас весточки время от времени. Я буду хранить их, чтобы вы со временем переплели их вместо моих...

Мы можем купить экипаж в другой раз, а также сарай и несколько других предметов первой необходимости. Роза оказалась таким хорошим вложением, что мы осмелимся позволить Мэй рискнуть еще раз, когда придет корабль. Я рада, что дорогая «кляча» — утешение для своей хозяйки, только не позволяйте ей сломать кости моего мальчика какими-нибудь выходками, когда она почувствует силу.

Полагаю, вы сейчас думаете о Уилсоне и его тихом уходе в небесные залы совета, куда отправляются хорошие сенаторы. Похоже на конец Самнера, не так ли? Ни жены, ни детей, только мужчины и слуги. Уилсон был такой добродушный, дружелюбный человек, что я думала, он будет очень сильно чувствовать одиночество. Надеюсь, если он оставил какие-то последние пожелания, его товарищи верно их исполнят...

Теперь, дорогой Платон, да благословит тебя Господь и сохранит безмятежным и счастливым на столько лет, сколько Он сочтет нужным, и меня тоже, чтобы я была утешением, а также гордостью для тебя.

Всегда твоя любящая

Сорокатрехлетняя

Племянникам.

Нью-Йорк, 4 декабря 1875 г.

Дорогие Фред и Донни, — мы ходили смотреть на мальчиков-газетчиков, и я жалею, что вас не было с нами, это было так интересно. Для них построили хороший большой дом, с обеденным залом и кухней на первом этаже, ванными комнатами и учебным классом следом, двумя большими спальнями — на третьем и четвертом этажах — и наверху прачечной и гимнастическим залом. Мы видели все столы, накрытые к завтраку — тарелка и миска для каждого, — а на кухне огромные котлы, в четыре раза больше нашего медного котла, для чая, кофе, супа и мяса. На завтрак у них хлеб, мясо и кофе, а на ужин — хлеб, сыр и чай, а обедают они вне дома. Когда мы пришли, занятия в школе только закончились, и сто восемьдесят мальчиков были в огромной комнате с партами посередине, а по всем стенам были маленькие пронумерованные шкафчики. Каждый мальчик, входя, называет свое имя, платит шесть центов, получает ключ и убирает свою шляпу, книги и куртку (если они у него есть) в свой собственный шкафчик на ночь. За ужин они платят пять центов, а обучение, ванны и т. д. — бесплатно. Они выглядели бойкими, резвились в рубашках и брюках, босиком, но лица были чистые, головы гладкие, а одежда довольно приличная; и все же они сами себя содержат, ведь ни у кого из них нет родителей или дома, кроме этого. Один малыш, всего шести лет, бегал вокруг, занятой как пчелка, запирая свои маленькие ботинки и рваную куртку, как будто это были великие сокровища. Я спросила про маленького Пита, и человек сказал нам, что его брат, которому всего девять, полностью содержит его и заботится о нем; и не позволил отправить Пита в какой-либо приют, потому что хотел оставить «свою семью» при себе.

Подумай об этом, Фред! Как бы это было — быть совсем одному в большом городе, без мамы, чтобы приласкать тебя; без двух домов дедушки, чтобы принять тебя; ни гроша, кроме того, что заработал, и Донни, о котором нужно заботиться? Смог бы ты это сделать? Девятилетний Пэтси делает это отлично; покупает Питу одежду, платит за его кровать и ужин и кладет пенни в сберегательный банк. Вот тебе и храбрый маленький человек! Я хотела его увидеть; но он мальчик-газетчик и продает вечерние газеты, потому что, хотя это и более тяжелая работа, она лучше оплачивается, и путь свободен для тех, кто это делает.

Сберегательный банк представлял собой большой стол, весь в прорезях, каждая из которых вела в маленькое отделение внизу и была пронумерована снаружи, так что каждый мальчик знал свое. Раз в месяц банк открывается, и ребята забирают то, что хотят, или вкладывают в большой банк, чтобы иметь деньги, когда найдут дом на Западе, как многие и делают, становясь хорошими фермерами. Один мальчик клал несколько пенни, пока мы смотрели, и я спросила, сколько он накопил за этот месяц. «Четырнадцать долларов, мэм», — говорит тринадцатилетний подросток, гордо опуская последний цент. Приз в 3 доллара предлагается мальчику, который накопит больше всех за месяц.

Кровати наверху были в двух огромных комнатах, гораздо больше нашего городского зала — сто в одной и сто восемьдесят в другой — все узкие кровати с синим одеялом, аккуратной подушкой и чистой простыней. Они построены длинными рядами, одна над другой, и верхнему мальчику приходится забираться наверх, как на корабле. Я бы хотела увидеть сто восемьдесят человек в их «колыбелях» сразу, и я спросила человека, не устраивают ли они шум, когда все на месте. «Господи, мэм, они встают в пять, бедные маленькие ребята, и так устают к ночи, что сразу засыпают. Время от времени какой-нибудь мальчик затевает небольшую ссору, но у нас есть сторож, и он быстро их успокаивает».

Он также рассказал мне, как в тот же день пришел опрятный, бойкий молодой человек и сказал, что он один из их мальчиков, который уехал на Запад с фермером совсем недавно; а теперь у него восемьдесят акров земли, хороший дом, и у него все хорошо, и он приехал в Нью-Йорк, чтобы найти свою сестру и забрать ее жить с собой. Разве это не мило? Многие мальчики добиваются такого же успеха. Вместо того чтобы слоняться по улицам и попадать в неприятности, их учат быть опрятными, трудолюбивыми и честными, а затем отправляют в здоровую сельскую местность, чтобы они могли сами себя обеспечивать.

Забавно было видеть, как они моются в ванной — ноги и лица, — расчесывают волосы, складывают свою старую одежду в милые шкафчики, которые делают их такими счастливыми, потому что они чувствуют, что чем-то владеют.

Человек сказал, что каждый мальчик хочет такой шкафчик, даже если у него нет ни ботинок, ни куртки, чтобы положить туда; но они кладут туда старый лоскут кепки или грязный шарф с видом удовлетворения, на который приятно смотреть. Некоторые ребята сидели читали, и человек сказал, что они так это любят, что читали бы всю ночь, если бы им разрешили. В девять он подал команду: «Спать!» — и ребята потянулись наверх спать в рубашках и брюках, так как ночные рубашки не предусмотрены. Как бы это понравилось знакомому мне мальчику — мальчику, который любит, чтобы на его ночных рубашках были «кружева»? Конечно, я не имею в виду щеголя Дона! О, боже, нет!

После девяти [если приходят поздно] их штрафуют на пять центов; после десяти — на десять центов; а после одиннадцати их вообще не пускают. Это делает их дисциплинированными, оберегает от вреда и дает время для учебы. Некоторые ходят в театр и спят где придется; некоторые ночуют в приюте, но уходят, чтобы позавтракать лучше, чем там, так как любители роскоши падки на вкусности и живут хорошо на свой забавный манер. Кофе и пирожные на Фултон-маркете — это «первоклассная еда», и они часто тратят весь свой дневной заработок на спектакль и ужин, а после спят в ящиках или подвалах.

Вокруг кухни было полно кошек; и одну черную я назвала чистильщиком обуви, а серый котенок, который громко мяукал, был мальчиком-газетчиком. Это заставило некоторых ребят рассмеяться, и они кивнули мне, когда я выходила. Милые мальчики! Но я знаю некоторых получше. Напиши и расскажи мне что-нибудь о моем бедном Сквабби.

Пока-пока, ваша

Види.

Семье.

Субботний вечер, 25 декабря 1875 г.

Дорогая семья, — ...у меня было время только на пару слов сегодня утром, так как четвертое письмо было от миссис П. с сообщением, что они не могут поехать; поэтому я потрусила в тумане в десять часов к лодке и там встретила мистера и миссис Г. и груды вкусностей для бедных детей. Она милая маленькая пожилая леди в закрытом, квакерского вида чепчике и простом костюме, но очень бодрая и полная энергии. Было здорово видеть, как она берется за большого мэра и еще большего комиссара и говорит им, что должно быть сделано для бедных детей на острове, так как их собираются выселить; ведь городу нужна земля для какой-то махинации. Оба мужчины вскоре сбежали, потому что храбрая маленькая женщина набросилась на них так, что Марми воскликнула бы «Бис!» и захлопала бы своими парадными перчатками в клочья.

Когда толстяки удалились, она набросилась на скромного священника и прочитала ему проповедь; а затем так покорила сердце мальчишеского репортера, что он не отходил от нас весь день и помогал раздавать кукол и конфеты, как настоящий брат. Долгих лет ему!

Мы с мистером Г. обсуждали пауперизм и преступность, как два старых мудреца; и было мило слышать, как седовласая пара говорит друг другу «ты» и «тебя», «Эбби» и «Джеймс», а он следовал с узлами туда, куда указывал маленький чепчик. В свое время у меня было довольно много разных Рождеств, но такого — никогда. Сначала мы поехали в старом разваливающемся экипаже к часовне, куда мальчик примчался раньше нас, радостно крича всем встречным: «Она приехала! Мисс Г. — она приехала!» И все лица сияли, как им и полагалось, ведь тридцать лет она приезжает, чтобы сделать счастливыми группы маленьких обездоленных детей в этот день.

Часовня была полна. С одной стороны, впереди, девочки в синих платьях и белых передниках; с другой — маленькие ребята тоже в передниках; а за ними мальчики постарше в серых костюмах с коротко стриженными головами и девочки постарше с лентами в волосах и платьях из розового ситца. Они пели по очереди; девочки очень хорошо исполнили «Хуаниту», маленькие ребята — милую песенку о бедных детях, просящих «маленького белого ангела» оставить врата рая приоткрытыми, чтобы они могли хотя бы заглянуть. Очень трогательно, исходя из уст бедных малышей, у которых нет дома, кроме этого.

Мальчики постарше выступали с речами, и я была забавлена, когда один светлый мальчик в сером, с красной повязкой на руке, произнес строки, которые я дала Г., — «Счастливого Рождества». Никто не узнал меня, так что шутка осталась при мне; и позже я обнаружила, что меня приняли за жену мэра, которую ожидали. Затем мы поехали в больницу, и там началась душевная боль, по крайней мере для меня, так грустно было видеть этих бедных малышей, рожденных в нужде и грехе, страдающих от всякого рода деформаций, болезней и боли. Калеки, полуслепые, со шрамами от золотухи, ожогов и жестокого обращения — это было просто ужасно и неописуемо!

Когда мы вошли, я с большой коробкой кукол, а молодой репортер с коробкой конфет побольше, нас встретил общий крик восторга. Некоторые дети пытались бежать, полуслепые протягивали свои ощупывающие руки, маленькие ползали, а большие ухмылялись, в то время как несколько бедных малышей садились в своих кроватях, маня нас «подойти скорее».

Один бедный крошка, так изъеденный язвами, что все его лицо было намазано какой-то белой мазью — голова покрыта клеенчатой шапочкой; один глаз исчез, а другой наполовину затянулся пленкой; руки в бинтах, а уши кровоточат, — мог только стонать и двигать ногами, пока я не вложила яркую красную куколку в одну руку, а розовую конфету в другую; тогда тусклый глаз просиял, хриплый голос слабо произнес: «Спасибки, леди!» — и я оставила его довольно сосать сладость и пытаться увидеть свою дорогую новую игрушку. Он не доживет до следующего Рождества, и мне приятно думать, что я помогла сделать это счастливым, пусть даже на минуту.

Было приятно наблюдать, как молодой репортер бегает с коробкой конфет и подходит ко мне с интересом, чтобы сказать: «Одной девочке не досталось куклы, мэм, и она выглядит такой разочарованной».

После больницы мы пошли в дом для слабоумных; и там у меня была возможность увидеть лица и фигуры, которые будут преследовать меня еще долго. Около сотни подростков и детей выстроились вдоль длинного зала, в центре стоял стол с игрушками, а пустой — для подарков миссис Г. Раздался радостный возглас, когда маленькая леди вбежала, размахивая платком и горстью ярких бус, и «О! О!» последовало за появлением кукольной леди и конфетного человека.

Стопка ярких картинок была новой идеей, и миссис Г. сказала мне подержать несколько ярких, чтобы посмотреть, поймут ли бедные невинные души и получат ли удовольствие. Я подняла одну с двумя котятами, лакающими пролитое молоко, и девочки начали мяукать и говорить: «Кошка! ах, милая». Затем прекрасная лошадь, и мальчики с удовольствием подпрыгивали на скамейках; в то время как корабль с полными парусами вызвал восторг у всех.

Некоторые были розданы хорошим детям, а остальные будут развешаны по комнате; так что картинки имели большой успех. Все хотели кукол, даже девятнадцатилетние мальчики; ведь все они были детьми в душе. Но куклы достались девочкам, и восемнадцатилетние девушки баюкали своих «детей» и были счастливы. Мальчики выбирали со стола с игрушками, и было жалко видеть, как большие парни выбирают пищащую собаку, даже не имея ума сжать ее, когда она становилась их. Один карлик тридцати пяти лет выбрал маленький Ноев ковчег и сидел над ним в безмолвном блаженстве.

Некоторые с бородами сосали конфеты и смотрели на игрушечную корову или коробку с кубиками, как будто их чаша была полна. Одна французская девушка слабым голосом запела «Марсельезу» и была так потрясена своей новой куклой, что у нее случился эпилептический припадок прямо на месте, что заставило двух других сделать то же самое; и наступила небольшая пауза, пока их любезно уносили, чтобы они пришли в себя.

Один малыш четырех лет, у которого не хватало ума положить конфету в рот, так любил музыку, что когда девочки запели, бедное пустое лицо ожило, и пара прекрасных мягких карих глаз перестала тупо смотреть в никуда и начала блуждать туда-сюда с блеском, как будто пытаясь найти единственный звук, который может достичь его бедного разума.

Думаю, я раздала двести кукол, и коробка из-под мыла с конфетами была пуста, когда мы уходили. Но ряды липких лиц сияли нам, и множество ярких игрушек дико махали нам вслед, как будто мы были ангелами, осыпавшими бедные души вкусностями.

Нищие женщины — сиделки; и миссис Г. говорит, что дети умирают как овцы, многие брошены такими маленькими, что ничего нельзя надеяться или сделать для них. Одной из учительниц в доме для слабоумных была мисс С., которая помнила Нэн у доктора Уилбура. Очень благовоспитанная и вся преданная мне. Но такая жизнь! О, боже! Кто может вести ее и не сойти с ума?

В четыре часа мы ушли и вернулись домой, миссис Г. дала коробку игрушек и сладостей на лодку для детей людей, которые ею управляют. Так, оставляя за собой поток благословений и удовольствий, дорогая пожилая леди уехала, просто сказав: «Вот теперь я буду чувствовать себя лучше в течение следующего года!» Что ж, она может; благослови ее!

Она произнесла речь перед детьми в часовне после того, как комиссар проговорил обычным образом, и сказала им, что она будет приходить, пока сможет, а когда ее не станет, ее дети будут продолжать это в память о ней; так что она надеялась, что еще тридцать лет этот их единственный праздник будет приносить им счастье. Я могла бы обнять ее на месте, дорогая материнская душа!

В следующую среду мы идем в тюрьму Томс, и однажды я должна посетить с ней больницу, потому что мне это нравится больше, чем вечеринки и т. д.

Я пришла домой в пять и тут вспомнила, что не обедала; так что я съела яблоко до шести, когда обнаружила, что все обедали в час, чтобы помощники могли уйти пораньше сегодня вечером. Таким образом, мой рождественский день прошел без обеда и подарков, впервые на моей памяти. И все же это был очень памятный день, и я чувствую, будто у меня был великолепный пир, видя, как бедные малыши копошатся в супе из индейки, и что каждый подарок, который я вложила в их руки, вернулся ко мне в немом восторге их недетских лиц, пытающихся улыбнуться.

После приятного визита в Нью-Йорк мисс Олкотт вернулась в Бостон, где стала чаще, чем обычно, бывать в обществе, часто посещая клубы, театры и приемы. Ее превозносили больше, чем когда-либо, и она испытывала естественное удовольствие от внимания, которое получала.

Лето 1876 года она провела в Конкорде, ухаживая за матерью, которая была очень больна. Здесь она за три недели написала «Розу в цвету», продолжение «Восьми кузенов». Книга была опубликована в ноябре.

Луиза беспокоилась, чтобы у ее сестры был дом для ее молодой семьи. Миссис Пратт вложила все, что могла, из денег мужа в покупку, а Луиза внесла остальное. Это был так называемый дом Торо на главной улице в Конкорде, который стал домом миссис Пратт, а в конечном итоге — и ее отца.

Луиза провела лето 1877 года в Конкорде. Болезнь матери усилилась, и сама она была очень больна в августе. И все же этим летом она написала одну из своих самых ярких и милых историй — «Под сиренью». Ее любовь к животным особенно заметна в этой книге, и она записывает, как ходила в цирк, чтобы сделать наброски для дрессированной собаки Санча.

Зимой 1877 года мисс Олкотт на несколько недель уехала в Bellevue и, обеспечив себе необходимую тишину, посвятила себя написанию романа для знаменитой серии «No Name», опубликованной братьями Робертс. Эта книга была у нее на уме уже некоторое время, как видно из дневника. Поскольку она должна была выйти анонимно и не предназначалась для детей, она смогла отойти от своей обычной манеры и предаться странным и мрачным фантазиям, которые овладевали ею в драматические дни и при написании сенсационных историй. Она была очень увлечена и, должно быть, написала ее очень быстро, так как книга была опубликована в апреле. Она наслаждалась волнением своего инкогнито и очень забавлялась догадками критиков и друзей, которые приписывали книгу другим и были уверены, что Луиза Олкотт ее не писала, потому что стиль был так не похож на ее собственный.

Он, безусловно, очень не похож на книги, которые мисс Олкотт писала в последнее время. В нем нет домашней простоты и очарования «Маленьких женщин», «Старомодной девушки» и других историй, которыми она радовала детей, и, наряду с «Настроениями», его всегда следует называть исключительным, когда говорят о ее работах. Тем не менее, более внимательное изучение ее жизни и натуры раскроет многое из ее собственных вкусов и привычек мышления в этой книге; и очевидно, что она писала с любовью и была очарована знакомыми образами, которые вызывала, как бы мало очарования они ни казались иметь для других. Она любила книги Готорна. Влияние его тонких и странных романов, несомненно, заметно в книге, и неудивительно, что ее приписали его сыну. Она говорит, что она варилась в ее мозгу с тех пор, как она прочитала «Фауста» годом ранее; и она явно хотела работать в соответствии с мыслью Гете — что Князь Тьмы был джентльменом и должен быть представлен как принадлежащий к лучшему обществу.

Сюжет мощный и оригинальный. Молодой поэт, с большими амбициями, чем гением или самопознанием, в девятнадцать лет оказывается без друзей, без гроша и без надежды, и находится на грани самоубийства. Его спасает Хелвайз, мужчина средних лет, который был тяжело искалечен в результате ужасного падения, а его сердце было выжжено предательством женщины, которую он любил. Человек интеллекта, силы, воображения и богатства, но неспособный к добросовестному чувству или истинной любви, он является опасным спасителем для импульсивного поэта; но он забирает его в свой дом, согревает, кормит, дает кров и обещает издать его книгу. Блестящая, страстная женщина, которая бросила своего возлюбленного, когда его здоровье и красота ушли, вернулась к нему, когда молодость прошла, и с радостью посвятила бы себя облегчению его боли и обогащению его жизни. Ее чувство нарисовано с деликатностью и нежностью.

Но сердце Хелвайза не знало божественного качества прощения; для его любви не было воскресения; и он ценил только власть, которую мог осуществлять над блестящей женщиной, и интеллектуальное развлечение, которое она могла ему принести. Милая молодая девушка, протеже Оливии, завершает очень ограниченный круг действующих лиц.

Молодой поэт Феликс Канарис под руководством своего нового друга обретает славу, успех и сердце молодой девушки; но его своенравная фантазия обращается скорее к великолепной Оливии. Демонический Хелвайз воздействует на это чувство и требует от Оливии ее прекрасную юную подругу Глэдис в жены Феликсу, который вынужден принять ее из рук своего хозяина. Она полностью отвечает на любовь, которую, как ей кажется, она завоевала, благодарна за свою счастливую судьбу и посвящает себя комфорту и счастью бедного инвалида, который наслаждается ее красотой и грацией. Некоторое время Феликс наслаждается светским успехом, которому способствуют как его очаровательная жена, так и его книга. Но в конце концов это волнение угасает. Он пишет другую книгу, которую угрожает сжечь, потому что недоволен ею. Глэдис умоляет его пощадить ее, и Хелвайз предлагает прочитать ее ей. Она побеждена и растрогана страстью и пафосом истории; и когда Хелвайз спрашивает: «Сжечь ее?», Феликс отвечает: «Нет!» Снова книга приносит успех и восхищение, но нежная жена видит, что это не гарантирует счастья и что ее муж погружается в азартные игры.

Демон Хелвайз имеет полный контроль над поэтом, который он осуществляет с такой тонкой тиранией, что молодой человек доходит до ужасной мысли об убийстве, чтобы сбежать от него; но его спасает от этого поступка нежное влияние жены, которая наконец завоевала его сердце, не подозревая, что оно не всегда принадлежало ей.

Хелвайз находит свое собственное наказание. Одно существо сопротивляется его власти — Глэдис дышит его отравленной атмосферой невредимой. Он посылает за Оливией как за союзницей, чтобы отделить жену от любви ее мужа. Страсть любопытства овладевает им, чтобы прочитать ее сердце; и наконец он прибегает к странному средству, чтобы достичь своей цели. Он дает ей возбуждающий препарат без ее ведома, и под его влиянием она говорит и действует с редким гением, который вызывает восхищение всей группы. Оставшись наедине с ней, Хелвайз использует свою магнитную силу, чтобы вытянуть секреты ее сердца; но он читает там только чистую и истинную любовь к мужу и страх перед нечестивой страстью, которую он лелеет. Секрет его власти над мужем наконец раскрыт. Канарис опубликовал как свою работу Хелвайза, и вся слава и почет, которые он получил, были завоеваны обманом и являются жалкой насмешкой.

Трагический результат неизбежен. Глэдис умирает под давлением бремени, слишком тяжелого для нее, — знания об обмане в том, кого она любила и кому доверяла; в то время как пораженный Хелвайз парализован и живет отныне только смертью при жизни.

При всех элементах силы и красоты в этой необычной книге, она не может очаровать и покорить сердце читателя. Обстоятельства находятся в романтической обстановке, но все же они прозаичны; и трагедия выносима только тогда, когда она переносится в область идеального, где мысль о всеобщем округляет все черты индивидуального. В «Фаусте» Гете Маргарита — самая милая и простая из девушек; но в ней жизнь всего обиженного и страдающего женства.

Реализм, который восхитителен в картинах маленьких женщин и веселых мальчиков, болезненен, когда связан со страстями, столь болезненными, и жизнями, столь далекими от радости и здравого смысла. Как и в ее ранних драмах и сенсационных историях, мы не находим в этой книге собственной широкой, щедрой, здоровой жизни Луизы Олкотт или того, что окружало ее, а лишь воспоминания о ее чтении, которые она стремилась сделать своими с помощью изобретения и фантазии.

Эта заметка относится к «Современному Мефистофелю»:

[1877.]

Дорогой мистер Найлс, — мне пришлось держать корректуру дольше, чем я собиралась, потому что на пути встали похороны.

Книга в том виде, в каком она была прислана в последний раз, прекрасна и намного больше, чем я ожидала.

Бедная «Марми», больная в постели, обнимала ее и говорила: «Она идеальна! Только я очень хочу, чтобы на ней могло быть твое имя». Она очень гордится ею; а нежносердечная Анна плачет и размышляет над ней, называя Глэдис лучшим и самым милым персонажем, которого я когда-либо создавала. Столько о домашнем мнении; теперь посмотрим, что скажет публика.

Мэй требует ее; но я не хочу посылать эту, пока она не получит одну или две другие. Вы посылали ей «Это все?» Если нет, пожалуйста, сделайте это; тогда не будет выглядеть подозрительно, если послать только «С. М.»

Я так рада, что работа закончена, и надеюсь, что она не опозорит серию. Разве перед ней не должна выйти еще одна? Надеюсь, что так; ведь многие догадываются, в чем дело, и я могла бы лучше сочинять небылицы о № 6, если бы она не была моей.

Спасибо за хлопоты, которые вы взяли на себя, чтобы сохранить тайну. Теперь начнется самое интересное.

Искренне ваша,

Л. М. О.

P. S. Курьер Бэна ухмыляется, когда передает ежедневную посылку. Он из Конкорда.

С помощью Луизы младшая сестра снова отправилась за границу в 1876 году; ее жизнерадостные и полные любви письма утешали маленькое семейство, сильно опечаленное болезнью матери.

Дневник.

Январь 1876 г. — Помогала миссис Кроли принимать двести джентльменов.

Письмо от барона Таухница с просьбой разрешить включить мою книгу в его иностранную библиотеку, прислал 600 марок в качестве оплаты. Ответила: «Да, благодарю вас, барон».

Ездила в Филадельфию, чтобы увидеть, как кузен Дж. Мэй вступает в должность проповедника в церкви доктора Фернесса. Скучное место эта Филадельфия. Слушала проповедь Бичера; он мне не понравился...

Вернулась домой 21-го, обнаружив, что не могу здесь работать. Скоро устаешь быть светской дамой.

Февраль и март. — Сняла комнату в Б. и принялась за короткие рассказы для Ф. Т. Н. нужен был рассказ к столетию; но моя легкомысленная нью-йоркская жизнь не оставила мне никаких идей. Пошла на Столетний бал в Мьюзик-холле и получила идею.

Написала рассказ о «76-м годе», который вместе с другими составит халтурную книжонку. Мать нездорова, поэтому я еду домой ухаживать за ней.

Апрель, май и июнь. — Матушке лучше. Нэн с мальчиками едут на ферму П. Мэй и я приводим в порядок старый дом. Кажется, будто пыль двух столетий обитает в этом древнем особняке и призрачным образом появляется весной и осенью, чтобы мы ее убрали.

Сильные паводки и неприятности.

Выставка в Филадельфии; не хочу ехать. Америка должна оплатить свои долги, прежде чем устраивать вечеринки. Вышли «Серебряные кувшины» и прочее, идут хорошо. Пустяковая вещь, но мельница должна молоть даже мякину.

Июнь. — Прекрасный месяц! Держу отель и прислуживаю матушке.

Пытаюсь набраться сил для нового сериала, так как миссис Додж хочет один, а Скрибнер предлагает за него 3000 долларов. «Робертс Бразерс» хотят роман; а различные газеты и журналы требуют рассказов. Мой мозг выжат досуха, и я могу только ждать помощи.

Июль, август. — Появилась идея, начала «Розу в цвету», хотя ненавижу продолжения.

Сентябрь. — 9-го числа моя дорогая девочка отплывает на «Китайском корабле» на год в Лондон или Париж. Да пребудет с ней Бог! Она добросовестно выполнила свой неприятный долг и заслужила награду. Она не может найти здесь нужной ей помощи и счастлива и занята в своем собственном мире там.

[Она так и не вернулась домой. — Л. М. О.]

Заканчиваю «Розу».

Ноябрь. — «Роза» вышла; продается хорошо.

... Сорок четыре года. Моя новая задача продвигается медленно; но я продолжаю работать и могу быть опорой, если не ангелом в доме, как Нэн.

Декабрь. — Мисс П. присылает нам красивый эскиз Мэй маслом — так похожа на дорогую душу в ее фиолетовом халате, с желтыми локонами, уложенными вверх, и длинной рукой за работой. Матушка в восторге от него.

Она (М.) делает успехи и говорит: «Я продвигаюсь, и чувствую, что это не было ошибкой; ведь у меня есть талант, и я докажу это». Скромность — признак гениальности, и я думаю, что у нашей девочки есть и то, и другое. Деньги, которые я вкладываю в нее, приносят те проценты, которые мне нравятся. Я горжусь тем, что она показывает, на что способна, и что она не зависит ни от кого, кроме меня. Успеха маленькому Рафаэлю! Моя скучная зима очень скрашена ее счастьем и успехами.

Январь, февраль 1877 г. — Год начинается хорошо. Нэн ведет хозяйство; мальчики — прекрасные, высокие парни, добрые и веселые; отец занят своей новой книгой; матушка уютно устроилась со своим шитьем, письмами, Джонсоном и успехами своих «девочек».

Уезжала на несколько недель в «Бельвью» и написала «Современного Мефистофеля» для серии «Без имени». Он зрел во мне с тех пор, как я прочитала «Фауста» в прошлом году. Получила удовольствие от работы, так как устала снабжать молодежь морализаторской кашицей. Мечтаю написать роман, но не могу найти достаточно времени.

Письма Мэй — наша радость. Она так усердна, что не останавливается ради удовольствия, отдыха или общества, а работает как троянец. Ее работа вызывает восхищение учителей и товарищей своей энергией и характером.

Март. — Начинаю думать о покупке дома Торо для Нэн. 4000 долларов, полученные от Вермонтской и Восточной железных дорог, должны быть вложены, а она хочет свой собственный дом, теперь, когда мальчики подрастают.

Матушка может быть с ней зимой для разнообразия, а я буду свободна писать в Б. Конкорд не дает мне вдохновения.

Апрель. — Мэй по просьбе своего учителя М. Мюллера посылает этюд натюрморта в Салон. Маленькая картина принята, хорошо развешена и получила похвалу от судей. Никаких связей при дворе, и скромная работа стояла на своих достоинствах. Она очень гордится тем, что ее шестимесячный упорный труд принес плоды. Счастливая девочка, и все говорят, что она заслуживает этой чести.

«С. М.» появилась и вызвала много догадок. Ее хвалят и критикуют, и я наслаждаюсь этим весельем, особенно когда друзья говорят: «Я знаю, что это не ты написала, потому что ты не можешь скрыть свой своеобразный стиль».

Помогла купить дом для Нэн — 4500 долларов. Так что она получила свое желание и счастлива. Когда же я получу свое? Должна быть довольна тем, что помогаю обеим сестрам своим умом. Но я эгоистка и хочу уехать и отдохнуть в Европе. Никогда не получится.

Май, июнь. — Тихие дни, веду хозяйство и ухаживаю за матушкой, которая становится все слабее. Помогала Нэн подготовиться к переезду в новый дом.

Чувствовала себя очень хорошо и начала надеяться, что пережила невралгические тревоги и нервные страдания, порожденные госпитальной лихорадкой и тяжелыми годами, последовавшими за ней.

Мэй живет одна в Париже, пока ее товарищи развлекаются, — одинокая жизнь; но она так занята, что счастлива и в безопасности. Добрый ангел оберегает ее. Совершаю приятные поездки рано утром с матушкой. Она с комфортом устраивается в коляске, и мы едем в лес, собирая цветы и останавливаясь, где нам нравится. Это молодит ее и успокаивает ее усталые нервы.

Июль. — Слишком устала и слегла на несколько недель. Странное время, лежу вполне счастливо в покое, гадая, что будет дальше.

Август. — Как только смогла, начала «Под сиренью», но много сделать не удалось.

Миссис Олкотт быстро слабела, и ее преданная дочь поняла, что окончательное расставание близко. Пока Луиза дежурила у постели, она написала «Моих девочек» и закончила «Под сиренью».

Дневник рассказывает историю последних дней дежурства и мирного завершения самоотверженной, но благословенной жизни матери. Луиза была очень храбра перед лицом смерти. У нее не было мрачных мыслей, связанных с ней; и в случае с матерью, после ее долгой, тяжелой жизни, она признала, как «возраст жаждал своего мирного сна».

Связь между этой матерью и дочерью была исключительно сильной и нежной. Мать видела все свои прекрасные способности, воспроизведенные и развитые в дочери; и если она также осознавала страстную энергию, которая была силой и проклятием ее собственной жизни, это лишь побуждало ее к более постоянной бдительности, чтобы уберечь своего ребенка от борьбы и сожалений, от которых страдала сама.

Дневник.

Сентябрь 1877 г. — 7-го числа матушке стало очень плохо, и врач сказал мне, что это начало конца. [Водянка в груди.] Ей было так плохо, что мы послали за отцом в Уолкотт; и я забыла о себе, заботясь о бедной матушке, которая сильно страдала и стремилась уйти.

Пока я дежурила с ней, я написала «Моих девочек», чтобы они вошли в другие рассказы в новом «Сборнике», и закончила «Под сиренью». Я предвидела занятую или болезненную зиму и хотела закончить, пока могла, выполняя свое обещание и зарабатывая свои 3000 долларов.

Мозг работал очень живо, и перо летало. Мне всегда нужна крайность, чтобы подстегнуть себя и выжать из себя книгу. Никогда нет времени работать медленно и делать все возможное.

Октябрь. — Боясь, что могу выдохнуться, наняла сиделку и немного отдохнула, чтобы, когда придут последние тяжелые дни, я не подвела матушку, которая говорит: «Побудь рядом, Луи, и помоги мне, если я буду слишком сильно страдать». Я пообещала и смотрела, как она день за днем тяжело дышит. Мы думали, что она не доживет до своего семьдесят седьмого дня рождения, но, благодаря доктору У. и гомеопатии, она получила облегчение, и мы устроили грустное маленькое празднование, хорошо зная, что оно будет последним. Приехали тетя Б. и Л. У., и с фруктами, цветами, улыбающимися лицами и полными сердцами мы сидели вокруг храброй души, которая так спокойно встретила смерть и была готова уйти.

Я перенапряглась и очень заболела — неделю была при смерти — и боялась уйти раньше матушки. Но выкарабкалась и медленно поднялась, чтобы помочь ей умереть. Странный месяц.

Ноябрь. — Все еще слаба, а мать быстро угасает. 14-го числа нас обеих перевезли к Анне по настоятельной просьбе матери.

Неделя в новом доме, а потом она перестала интересоваться чем-либо. Три дня не вставала с постели, лежа после недель в кресле, и 25-го, в сумерках, в то дождливое воскресенье, тихо уснула у меня на руках.

Она была очень счастлива весь день, думая, что снова стала девочкой, с родителями и сестрами вокруг. Прочитала мне свой воскресный гимн, называя меня «Матерью», и улыбнулась нам, сказав: «Улыбка так же хороша, как молитва». Часто смотрела на маленькую фотографию Мэй и махала ей рукой: «Прощай, маленькая Мэй, прощай!»

Ее последними словами отцу были: «Ты готовишь мне очень мягкую подушку, чтобы я могла на ней уснуть».

Мы боялись сильных страданий, но ее миновало это, и она мирно ушла. Я была так рада, когда был сделан последний усталый вздох и наступила тишина с ее покоем и миром.

27-го числа ее пришлось похоронить, и мы тихо отвезли ее в Слипи-Холлоу. Тяжелый день, но это был последний долг, который мы могли для нее исполнить; и там мы оставили ее на закате рядом с прахом дорогой Лиззи — так долго одинокой.

28-го числа — поминальная служба, все друзья у Анны — доктор Бартол и мистер Фут из Стоун-Чапел. Простая, светлая служба, как ей бы понравилось.

Тихие дни после, отдых в ее покое.

Мой долг исполнен, и теперь я буду рада последовать за ней.

Декабрь. — Много добрых писем от всех, кто лучше всех знал и любил эту благородную женщину.

Я никогда не желаю ее возвращения, но кажется, что из жизни ушло огромное тепло, и теперь нет мотива продолжать.

Мое единственное утешение в том, что я смогла сделать ее последние годы комфортными и снять бремя, которое она так храбро несла все эти годы. Она была такой преданной, нежной и верной; жизнь была тяжела для нее, и никто не понимал всего, что ей пришлось вынести, кроме нас, ее детей. Думаю, я скоро последую за ней и вполне готова уйти теперь, когда я ей больше не нужна.

Январь 1878 г. — Праздный месяц у Нэн, ибо я могу только страдать.

Отец ходит вокруг, будучи беспокойным, так как его якорь исчез. Дорогая Нэн теперь хозяйка дома — такая терпеливая, такая внимательная и нежная; мне не нужно ничего, кроме той заботы, которую могут дать только матери.

Мэй занята в Лондоне. Очень грустит о матушке; но лучше было не посылать за ней, и матушка запретила это, а рядом с ней есть очень нежные друзья.

Февраль. — ... Написала несколько строк о матушке.

Миссис Додж.

Конкорд, 3 июня [1877].

Дорогая миссис Додж, — Рассказ продвигается медленно из-за перерывов, так как лето — время хлопот, и у меня мало спокойных дней. Двенадцать глав готовы, но они короткие, поэтому составят около шести или семи номеров в «Святом Николае».

Я оставлю их разделенными таким образом, чтобы вы могли вставлять столько, сколько пожелаете каждый месяц; ибо попытки подстроиться под журнал вредят рассказу в книжном виде, хотя, думаю, такой способ не вредит ежемесячным частям.

Я пришлю вам первые несколько глав в течение недели для миссис Фут, а вместе с ними и график, который вы предлагаете, чтобы моих младенцев не рисовали с бакенбардами, а моих взрослых мальчиков и девочек в детских фартуках, как в «Восьми кузенах».

Надеюсь, нового ребенка не отложат слишком надолго ради моих иллюстраций; но я действительно испытываю естественное желание, чтобы один рассказ был красиво украшен хорошими картинками, так как до сих пор художники меня сильно огорчали.

Я ежедневно с тревогой жду какого-то озарения, так как мой сюжет пока очень расплывчат; и хотя я не одобряю «сенсации» в детских книгах, нужно иметь определенную нить, на которую можно нанизать мелкие события, составляющие настоящий вид детской жизни.

Я собираюсь пойти и повариться во второй половине дня на великом шоу Ван Амбурга, чтобы получить подсказки для дальнейшего украшения Бена и его собаки. Я также включила стихотворение маленького сына Ф. Б. С., и этот хит даст миссис Фут хорошую сцену с шестилетним поэтом, читающим свои стихи под сиренью.

Я буду ожидать, что малыши будут необычайно хороши, так как у художника есть живая модель для изучения. Пожалуйста, передайте мои поздравления счастливой маме и мистеру Футу-младшему.

Искренне ваша,

Л. М. О.

21 августа 1879 г.

Дорогая миссис Додж, — Я не смогла ничего сделать для сериала... Но после недели на море, чтобы набраться сил для работы, я намерена начать. Революционный рассказ, кажется, не овладевает мной. Я случайно спрашивала многих своих молодых людей, когда они требуют новый рассказ, какой бы они хотели, такого рода или в старом стиле «Восьми кузенов», и все они говорят последнее. Это было бы гораздо легче сделать, так как у меня есть начало и план, все готово — деревня и дела компании детей. У нас много маленьких романов среди мальчиков и девочек Конкорда, и всякие странные вещи, которые хорошо впишутся в «Джека и Джилл». Миссис Кроли беспокоилась о рассказе, и я пытаюсь сделать короткий, так как сказала ей, что у вас есть право отказа от моего следующего сериала. Надеюсь, вы не будете очень разочарованы по поводу рассказа о старых временах. Потребовалось бы изучение, чтобы сделать его хорошо, а досуга как раз у меня нет, и, боюсь, никогда не будет, когда нужно писать. Я пришлю вам несколько глав «Джека и Джилл», когда они будут в порядке, если хотите, и вы сможете решить, подойдут ли они. Я постараюсь сделать его непохожим на другие, если возможно, но милые дети будут цепляться за стиль «Маленьких женщин».

У меня было очень занятое лето, но я чувствовала себя довольно хорошо и смогла внести свою лепту в развлечение четырехсот философов.

Искренне ваша,

Л. М. О.

17 сентября [1879].

Дорогая миссис Додж, — Не дайте мне скатиться в прозу. Если я кажусь увядающей и впадающей в нее, одерните меня, и я постараюсь гарцевать, как прежде. Годы укрощают дух и фантазию, хотя они только углубляют любовь к маленьким людям и укрепляют желание служить им мудро, а также весело. Отцы и матери говорят мне, что используют мои книги как помощь для себя; поэтому время от времени мне нравится вставлять страницу для них, свежую из опыта какого-нибудь другого родителя, ибо образование кажется мне проблемой нашего времени.

Джек и Джилл прямо из нашего собственного маленького круга, и мальчики и девочки в нетерпении узнать, что происходит; так что это будет «правдивая история» в основном.

Такая длинная записка для занятой женщины! но ваше бодрое слово было моим лучшим «стартером»; и я, более чем когда-либо,

Искренне ваша,

Л. М. О.

МЭЙ ОЛКОТТ НИРИКЕР.

Родилась в Конкорде, июль 1840 г. Умерла в Париже, декабрь 1879 г.

Эта младшая сестра стала настолько дорога Луизе и через наследство, которое она оставила ей в виде маленького ребенка, оказала такое большое влияние на последние десять лет ее жизни, что будет небезынтересно проследить ход ее жизни и развитие ее характера. Мэй родилась до экспериментов во Фрутлендсе, и ее детство прошло в период, когда состояние семьи было на самом низком уровне; но она была слишком мала, чтобы в полной мере ощутить заботы, которые тяготели над старшими сестрами. Ее старшая сестра — любящая, практичная Анна — почти усыновила Мэй как своего собственного ребенка и уделяла ей много внимания и заботы, на которые у матери не было времени среди ее многочисленных занятий. Ребенок тянулся к Анне с доверием и привязанностью; но со своей быстрой фантазией и живым духом она восхищалась блестящими качествами Луизы. Вспыльчивая по темпераменту, быстрая и импульсивная в действиях, она ссорилась с Луизой, обожая ее, и была нетерпелива к ее упрекам, которые, тем не менее, имели на нее большое влияние. У нее была более легкая натура, чем у других сестер, и естественная, девичья любовь к вниманию, и романтическая склонность к красоте в человеке и стилю в жизни. Грациозная в фигуре и манерах, с прекрасным цветом лица, голубыми глазами и копной светлых волнистых волос, она была привлекательна внешне; а детская откровенность и принятие симпатии или критики обезоруживали тех, кто был склонен придираться к ней.

Мэй очень верно описана в «Маленьких женщинах», и ее характер нарисован проницательной, но любящей рукой: «Настоящая снежная дева, с голубыми глазами и желтыми волосами, вьющимися на плечах, бледная и стройная, и всегда держащаяся как юная леди, помнящая о своих манерах». Многие маленькие штрихи описания показывают осознание внешности и любовь к восхищению, которые она невинно проявляла, и иллюстрируют отношения сестер: «Не останавливайся, чтобы выгибать мизинец и прихорашиваться над своей тарелкой, Эми», — кричала Джо. Ее мать говорит об этой дочери в своем дневнике: «Она делает все хорошо; ее способности во многом в ее глазах и пальцах. Когда она была ребенком, я замечала, с какой легкостью и грацией она делала маленькие вещи».

По словам Луизы, «если бы кто-нибудь спросил Эми, что было самым большим испытанием в ее жизни, она бы сразу ответила: «Мой нос». Никто не обращал на него внимания, кроме нее самой, и он делал все возможное, чтобы расти; но Эми глубоко чувствовала отсутствие греческого носа и рисовала целые листы красивых носов, чтобы утешить себя». «Маленький Рафаэль», как называли ее сестры, очень рано развила любовь и талант к рисованию, которые стали радостью ее жизни. Она покрывала свои книги эскизами, но умудрялась избегать выговоров, будучи образцом поведения. Всегда имея в уме идеал элегантной жизни, многие маленькие испытания времен бедности были, конечно, суровыми унижениями для нее; и необходимость носить платья, которые доставались ей от других и которые были уродливы сами по себе или не гармонировали с ее внешностью, причиняли ей много страданий. Она всегда была щедрой и легко мирилась после ссоры, была любимицей своих товарищей и героиней тех невинных маленьких любовных эпизодов, которые, как говорит Теннисон, —

«Лишь посольства любви, чтобы испытать чувства, прежде чем он найдет империю на всю жизнь».

Хотя Мэй была слишком мала, чтобы принимать участие в поддержке семьи, которое выпало на долю Анны и Луизы, она все же была благословением и утешением своей доброй, светлой натурой. После смерти Элизабет в 1858 году ее мать говорит о том, что «обращается к маленькой Мэй за утешением», а письма ее отца показывают, как дорога она была ему, хотя она никогда не входила в его интеллектуальную жизнь.

Мэй разделила благословение первого успеха Луизы, ибо она отправилась в Школу дизайна в 1859 году на уроки своего искусства, о которых так страстно мечтала. В 1860 году старый друг прислал ей тридцать долларов на уроки рисования, и она получила лучшее обучение, которое могла тогда получить в Бостоне.

В 1863 году Луиза обеспечила ей большое преимущество — обучение у доктора Риммера, который тогда давал свои ценные уроки художественной анатомии в Бостоне. Под его руководством Мэй уделила некоторое внимание моделированию и закончила идеальный бюст. Хотя она не продолжила заниматься этой областью искусства, это, несомненно, принесло большую пользу, дав ей более глубокое знание головы и более смелый и твердый стиль рисования, чем она получила бы каким-либо другим способом.

Как будет видно из дневника Луизы, Мэй часто была с ней в Бостоне, занимаясь учебой или преподаванием. По доброте друга она отправилась в Европу в 1870 году, когда Луиза сопровождала ее. Луиза отправила ее в Европу на год обучения в 1873 году и снова в 1877 году. В Лондоне и Париже у нее были хорошие возможности для учебы, и она быстро совершенствовалась в своем искусстве. Она сделала несколько восхитительных копий с Тернера, которые привлекли внимание Раскина; а картина натюрморта была принята в Парижском салоне, что событие доставило большое счастье семейному кругу и друзьям дома.

Мэй была очень щедра, помогая другим в искусстве, которое любила. Находясь дома, в перерывах между учебой в Европе, она пыталась сформировать художественный центр в Конкорде и свободно отдавала свое время, свои инструкции и пользование своей студией молодым художникам. Она написала небольшую книгу, чтобы помочь им в продолжении учебы за границей, под названием «Изучение искусства за границей и как это сделать дешево».

Как и остальные члены семьи, Мэй сочиняла с большой легкостью и иногда писала маленькие рассказы. Ее письма очень живые и приятные.

Проживая в Лондоне, Мэй познакомилась с молодым швейцарским джентльменом, чьи утонченные и художественные вкусы были тесно связаны с ее собственными. В печальные дни утраты, вызванные смертью матери, он был добрым и сочувствующим другом, утешающим ее горе и скрашивающим ее одиночество своей музыкой. Так, часто бывая вместе, их дружба переросла в любовь, и они обручились. Ход этой истинной любви, которая некоторое время протекала быстро и гладко, наиболее изысканно изображен в письмах Мэй к своей семье. Очаровательные картины ее самой и ее молодого возлюбленного так похожи на Эми и ее Лори в его самые счастливые моменты, что мы почти чувствуем, как будто мисс Олкотт была пророческой в своем обращении с этими персонажами в «Маленьких женщинах».

Жаль, что я не могу привести ее собственный естественный, откровенный рассказ об этом событии. Мэй обладала секретом вечной молодости, по крайней мере в духе; и при чтении ее писем нет сознания того, что более тридцати лет прошло над ее головой, ибо они не отняли ни капли свежести из ее сердца.

Союз этой счастливой пары не стал сюрпризом для друзей дома, которые читали сердце Мэй, раскрытое в ее откровенных, невинных письмах, более ясно, чем она предполагала. Когда требования бизнеса вызвали мистера Нирикера из Лондона, сердца молодой пары дрогнули перед идеей разлуки, и они решили пожениться немедленно и поехать вместе. Простая церемония была совершена в Лондоне 22 марта 1878 года; и Мэй отправилась в свое путешествие, уже не одна, а с любящим другом рядом.

Письма Мэй полны самой бесхитростной радости в ее новой жизни. Старые дни борьбы и нищеты прошли; сердечного одиночества больше нет; мир прекрасен, и все любящие и добрые. Жизнь в скромном французском доме — идиллическая мечта, и она пишет сестрам о каждой детали своего хозяйства. Возвращение мужа на закате — праздник, и вечер восхитителен с поэзией и музыкой. Ее синее платье, ее малиновая мебель удовлетворяют ее художественный вкус. Она не пренебрегает своим искусством, а пишет с новым вдохновением и ждет его критики и похвалы. Она говорит: «Он очень амбициозен в отношении моего художественного успеха и является моим самым строгим критиком». Утром она находит свой мольберт, установленный для нее, огонь, горящий готовым для ее комфорта, и мужа в большом кресле, ожидающего, чтобы почитать ей или взять свою скрипку и позировать для ее картины в сером бархатном пальто и красных тапочках.

На время супружеская любовь вполне достаточна, и Мэй удивляется самой себе, что счастье момента может так утопить всякое воспоминание о горе. Тем не менее, иногда слышится патетическая нота, когда она скорбит об ушедшей матери или тоскует по сестре, которая была такой силой для нее всю жизнь. Живописность и легкость французской жизни делают Америку глупой и заброшенной, и у нее нет желания возвращаться домой, а только чтобы ее близкие разделили ее счастье. Ее работа в искусстве была успешной; и деньги, которые она получила за нее, были не неприемлемы, хотя дохода ее мужа хватало на их скромные нужды. Она была оправдана в своем благодарном чувстве, что была необычайно благословлена. Семья ее мужа была немецко-швейцарской, высокого положения, художественного темперамента и теплых привязанностей. Его мать и сестра приехали навестить их и приняли Мэй в свои сердца с сердечной любовью.

Среди картин, написанных Мэй в это время, наиболее примечателен портрет негритянской девушки, который является очень верным этюдом с натуры и передает цвет и характерные черты красивой негритянки без преувеличения. Выражение глаз нежное и патетическое, хорошо подходящее к судьбе девушки-рабыни. Такое серьезное изучение принесло бы более богатые плоды, если бы ей была отпущена более долгая жизнь.

Сама натура Мэй, кажется, расцвела, как цветок в этом солнечном климате. В юности дома она была импульсивной, ласковой и щедрой, но вспыльчивой и иногда требовательной; но все впечатление, которое она произвела на своего мужа и его семью, было грацией и сладостью, и она сама заявляет, что ее сестры дома не узнали бы ее, она «стала такой милой в этой атмосфере счастья».

Мы бы с радостью задержались над этими записями о райском доме, где Адам и Ева возобновили свою невинную любовь и счастливые труды. Когда размышляешь о горестях человечества, освежает знать, что такая радость возможна и нуждается только в любви и простых сердцах, чтобы сделать ее реальной.

Нота счастья Мэй трогательно отзывается в сердце ее опечаленного отца, который вспоминает дни своего собственного ухаживания. Он дорожил каждым нежным словом от нее; и уважительные и любящие слова его нового сына, которому он отвечает с любовью, были как бальзам для его разбитого сердца.

Радость Мэй была усилена ожиданием материнства. Ее здоровье было превосходным, и она имела любящую заботу своей новой матери и сестры. Тревожная семья дома получила известие о рождении дочери с сердечным восторгом. Для Луизы было большим разочарованием, что она не могла быть с сестрой в это время; но ее здоровье не соответствовало путешествию, и она чувствовала, что Мэй имела самую любящую и достаточную заботу. Американский друг в Париже любезно написал Луизе полные подробности о маленькой племяннице и о состоянии матери. «Трудно», — говорит она, — «сказать, кто из этого счастливого дома самый гордый этим извивающимся кусочком человечества».

Около двух недель все казалось хорошо; но начали появляться тревожные симптомы, и силы матери быстро угасали. Мозг был очагом болезни; и она была в основном без сознания, хотя у нее были интервалы кажущегося улучшения, когда она узнавала своих друзей. Она мирно скончалась 29 декабря 1879 года.

Американский священнослужитель в Париже взял на себя руководство похоронной службой, которая согласно выраженному желанию Мэй была очень простой, и она была положена на спокойном кладбище Монруж за пределами укреплений.

Предвидя возможность смертельного исхода своей болезни, Мэй сделала все приготовления к событию и получила обещание от своей невестки, что она привезет ребенка Луизе, чтобы получить преданную заботу, которую, как она знала, ей окажут. Ребенок стал источником большого утешения для мисс Олкотт, как будет видно из дневников. После ее смерти мистер Нирикер посетил свою маленькую девочку в Америке, и в июне 1889 года ее тетя отвезла ее в его дом в Цюрихе, Швейцария.

Прежде чем печальные письма, описывающие болезнь Мэй, могли достичь Америки, пришло кабельное сообщение о ее смерти. Оно было отправлено мистеру Эмерсону, неизменному другу семьи, который принес его Луизе, так как ее отец временно отсутствовал. Его внимательность смягчила удар настолько, насколько могла человеческая нежность, но все же он обрушился с сокрушительной тяжестью на них всех.

Отец и сестра не могли спать, и в ночные часы он написал ту трогательную оду, крик отцовской любви и горя под названием «Завтра любви».

Миссис Бонд.

Конкорд, 1 янв. 1880 г.

Дорогая тетушка, — Трудно добавить еще одну печаль к вашему и без того полному сердцу, особенно такого рода, но я не хотела, чтобы вы услышали это от кого-то, кроме нас. Дорогая Мэй умерла. Ушла, чтобы начать новый год с матушкой, в мире, где, я надеюсь, нет такого горя, как это. Ушла как раз тогда, когда казалась самой безопасной и счастливой, после почти двух лет такого сладкого удовлетворения и любви, что она написала нам: «Если я умру, когда родится ребенок, помни, что я была так невыразимо счастлива в течение года, что должна быть довольна...»

И все кончено. Добрая мать и сестра сделали все самым преданным образом. Мы никогда не сможем отплатить им. Моя Мэй отдала мне свою маленькую Лулу, и весной я надеюсь получить свое сладкое наследство. Тем временем дорогая бабушка берет ее в дом, полный любящих друзей, и она в безопасности. Я напишу больше, когда будем знать, но жестокое море разделяет нас, и мы должны ждать.

Благослови вас, дорогая тетушка, за всю вашу любовь к Мэй; она никогда не забывала ее, и мы тоже.

Всегда ваша,

Луиза.

4 января.

Дорогая тетушка, — У меня мало новостей, чтобы рассказать, но кажется, что меня утешает отвечать на поток нежных сочувственных писем, которые приносит нам каждая почта...

Так что мы должны ждать, чтобы узнать, как пришел конец, где лежать дорогому праху и как скоро опустевший маленький дом будет разрушен. Остается только, чтобы ребенка Мэй забрали, чтобы наполнить нашу чашу до краев. Но, возможно, так было бы лучше, ибо даже на Небесах с матушкой, я знаю, Мэй будет тосковать по любимице, так страстно желанной, так нежно встреченной, купленной такой ценой.

Во всех бедах моей жизни у меня никогда не было такой тяжелой, ибо внезапное падение с такого высокого счастья в такую глубину печали застает меня неподготовленной принять или вынести это, как следует.

Когда-нибудь я узнаю, почему такие вещи случаются; до тех пор должна пытаться доверять, ждать и надеяться, как вы...

Всегда ваша,

Л.

После замужества и смерти Мэй Луиза оставалась некоторое время в Конкорде, пытаясь забыть свое горе в заботе о других. Она ходила в тюрьму в Конкорде и рассказала заключенным историю, которая тронула их сердца и долго помнилась некоторыми из них.

Она написала несколько коротких рассказов для «Святого Николая», среди них «Круиз Джимми на Пинафоре», вызванный исполнением популярной оперы с таким названием детской труппой.

Она провела несколько недель в Уиллоу-Коттедж, Магнолия, который она описала в своем популярном рассказе «Джек и Джилл». Место действия рассказа в основном Конкорд, или «Гармония», как она его называет, и она ввела много знакомых сцен и лиц в книгу.

Этим летом также была основана давно мечтаемая Школа философии. Открытие Школы было большим событием для мистера Олкотта, так как это было осуществлением мечты многих лет. Луиза наслаждалась его удовлетворением и старалась помочь ему получить полное удовлетворение от этого. Она приносила цветы, чтобы украсить открытие собрания, и была дружелюбна к его гостям. Она иногда посещала лекции, прочитанные ее друзьями — доктором Бартолом, миссис Хоу и другими — и она не могла не наслаждаться встречей со многими яркими людьми, которые собирались там; но она не заботилась о спекулятивной философии. Ее острое чувство юмора заставляло ее видеть все, что было несообразным или смешным или просто новым в поведении философов. Она чувствовала, что у ее отца было слишком много утомительных деталей, и, возможно, не ценила, сколько радости узнавания это приносило ему. У нее не было большой веры в практический успех эксперимента. Философия была сильно связана в ее сознании с ранней бедностью и страданиями, и она не чувствовала ее прелестей. Она обычно была на морском берегу в это время года, так как страдала от жары в Конкорде. Частые упоминания о школе появляются в ее дневнике. Следующий анекдот приводится другом.

«Это было в Конкорде в день Эмерсона. После утра с Бартолом, Олкоттом и миссис Хоу я обедала с Олкоттами, у которых в гостях был почтенный доктор Маккош. Естественно, разговор зашел о событиях утра. «Я думал», — сказал доктор, — «глядя на вашу аудиторию, что там не было молодых людей; и что без никого, кроме стариков, ваша школа скоро умрет вместе с ними. Кстати, мадам», — продолжал он, обращаясь к мисс Олкотт, — «не скажете ли вы мне, каково ваше определение философа?»

Ответ пришел мгновенно: «Мое определение — это человек в воздушном шаре, чья семья и друзья держат веревки, которые удерживают его на земле, и пытаются затащить его вниз».

«Смех, который последовал за этим ответом, был сердечно поддержан самим философом».

Дневник.

Март 1878 г. — Счастливое событие — замужество Мэй с Эрнестом Нирикером, «нежным другом», который утешил ее после потери матушки, как Джон утешил Нэн после смерти Бет. Он швейцарец, красивый, культурный и добрый; отличная семья, живущая в Бадене, и у Э. хороший бизнес. Мэй достаточно взрослая, чтобы выбирать самой, и кажется такой счастливой в новых отношениях, что нам нечего сказать против этого.

Они тайно поженились 22-го и отправились в Гавр на медовый месяц, так как у Э. были дела во Франции; поэтому они поторопили свадьбу. Послала ей 1000 долларов в подарок и все добрые пожелания для новой жизни.

Апрель. — Счастливые письма от Мэй, которая наслаждается жизнью, как можно только однажды. Э. пишет прекрасно отцу и является сыном, которого, я уверена, стоит приветствовать. Мэй рисует, а Э. занимается своими делами днем, и оба наслаждаются музыкой вечером, так как Э. прекрасный скрипач.

Как отличаются наши жизни прямо сейчас! — Я такая одинокая, грустная и больная; она такая счастливая, здоровая и благословенная. У нее всегда были сливки жизни, и она их заслужила. Мое время еще придет где-то в другом месте, когда я буду готова к нему.

Анна освобождает старый дом; ибо мы никогда не вернемся в него; он перестал быть «домом», когда матушка покинула его.

Я слоняюсь без дела и жду, жить мне или умереть. Если я живу, то для какой-то новой работы. Интересно, какой?

Май. — Начинаю немного ездить и наслаждаться весной. Природа всегда добра ко мне.

Мэй обосновывается в своем собственном доме в Медоне — красивая квартира с балконом, садом и т. д.... Я планирую и надеюсь поехать к ним, если когда-нибудь буду достаточно здорова, и найти новое вдохновение в новой жизни. Мэй и Э. настаивают на этом, и я мечтаю поехать, но пока не могу рискнуть путешествием. Сомневаюсь, что когда-нибудь найду время вести свою собственную жизнь или здоровье, чтобы попробовать это.

Июнь и июль. — Быстро поправляюсь, несмотря на мрачные предсказания и предчувствия. У Господа есть еще работа для меня, поэтому я пощажена.

Пыталась написать мемуары о матушке; но еще слишком рано, и я недостаточно здорова.

Мэй была с новой матерью и зятем, и находит их очень интересными и милыми. Они кажутся очень гордыми ею и счастливыми в ее счастье. Светлые времена для нашей младшей! Пусть они продлятся!

[Они продлились. — Л. М. О.]

Хорошо подготовилась к поездке к Мэй в сентябре; но в последний момент отказалась, боясь отменить все то хорошее, что этот утомительный год легкости сделал для меня, и стать обузой для нее. Большое разочарование; но я научилась ждать. Я мечтаю увидеть ее счастливой в ее собственном доме.

Нэн ломает ногу; так что хорошо, что я осталась, так как некому было занять ее место, кроме меня. Всегда есть маленькая работа, которую нужно сделать.

Октябрь, ноябрь. — Нэн поправилась. Ездила верхом, ухаживала, вела хозяйство и пыталась быть довольной, но не была. Не строю планов для себя сейчас; делаю, что могу, и была бы рада не сидеть больше без дела.

8-го числа, в день рождения матушки, отец и я ездили в Слипи-Холлоу с красными листьями и цветами для нее. Холодный, скучный день, и я была рада, что для нее больше нет зимы.

25 ноября. — Год с тех пор, как наша любимая матушка умерла. Очень насыщенный событиями год. Мэй выходит замуж, я живу вместо того, чтобы умереть, отец приходит к почету в своей старости, и Нэн делает свой дом нашим убежищем, когда нам нужно одно.

Декабрь. — Занятое время. Нэн снова ходит. Я так здорова, что удивляюсь сама себе и не прошу большего.

Пишу рассказ для «Индепендент» и начинаю художественный роман с романом Мэй в качестве его нити. Ездила в Б. на несколько недель и осматривалась, чтобы увидеть, что я могу рискнуть сделать...

Так заканчивается 1878 год — большой контраст с прошлым декабрем. Тогда я думала, что покончила с жизнью; теперь я могу наслаждаться многим и ждать, чтобы увидеть, что я пощажена сделать. Благодарю Бога и за печаль, и за радость.

Январь 1879 г. — В «Бельвью» в своей маленькой комнате пишу.

Хорошо начала две книги, но было слишком много перерывов, чтобы сделать много, и не осмелилась попасть в водоворот из-за страха срыва.

Ходила вокруг и видела людей, и пыталась быть веселой. Делала Джарли для ярмарки, также для Карнавала авторов в Мьюзик-холле. Странное время; слишком стара для таких выходок. Печальное сердце и изношенное тело делают игру тяжелой работой, я нахожу.

Читала «Мэри Уолстонкрафт», «Досю», «Даниэли», «Элен» и т. д. Мне нравятся книги Гревиль.

Вложила 1000 долларов в обучение Фреда и т. д. У Джонни также есть свои 1000 долларов в банке для его образования и любого чрезвычайного случая.

Февраль. – Вернулась в Конкорд совершенно измотанная. Поняла, что самая спокойная жизнь — лучшая; ибо в Бостоне люди одолевают меня своими просьбами, я пытаюсь их выполнить, но так устаю, что не могу работать. Доктор С. говорит, что отдых — мое спасение; поэтому я отдыхаю. Надеюсь на Париж весной, так как Мэй умоляет меня приехать. Она ведет то, что называет «идеальной жизнью»: живопись, музыка, любовь, а весь остальной мир за дверью. Люди удивляются и сплетничают, но М. и Э. смеются и счастливы. Мудрые люди, умеющие наслаждаться этим прекрасным временем!

Ходила на обед в «Ривер Хаус» клуба «Папирус». Миссис Бернетт и мисс А. были почетными гостями. Доктор Холмс проводил меня, и к моему удивлению я оказалась по правую руку от президента, рядом с миссис Б., Холмсом, Стедманом и другими великими людьми страны. Весело провела время. Доктор Х. был очень галантен. «Маленьких женщин» часто провозглашали в тостах с такой похвалой, что это было мне даже во вред.

Виделась с миссис Б. на ланче и пригласила ее и миссис М. М. Додж в Конкорд на обед. Очень приятные женщины.

Визит к Г. У. Время миссии в Церкви Адвента. Проповедовал отец Нокс-Литтл, взывая к грешникам. Г. надеялась обратить меня и отвела к отцу К.-Л., очень интересному человеку, и мы приятно побеседовали; но я обнаружила, что мы имеем в виду одно и то же, хотя и называем разными именами, а в его религии слишком много церемоний, чтобы мне это подошло. Поэтому он дал мне свое благословение и обещал прислать несколько книг.

[Так и не прислал. – Л. М. О.]

Приятные моменты с моей «подругой дождливых дней», как я называю доктора У. Она для меня большое утешение благодаря своему здоровому здравому смыслу и нежному терпению, не говоря уже о врачебном мастерстве и женской красоте. Я очень люблю ее, и она мне помогает.

Радостные письма от Мэй. Ее надежды на маленького сына или дочь осенью дают нам новые планы для обсуждения. Я должна быть достаточно здорова, чтобы поехать к ней в то время.

Апрель. – Чувствую себя очень плохо и раздражительна; так устала быть пленницей боли. Тоскую по прежней силе, когда могла делать что хотела и даже не знала, что у меня есть тело. Жизнь в таком состоянии не стоит того, чтобы жить; но, переутомив этот чудесный механизм, я должна платить за это и, полагаю, не должна ворчать, так как это справедливо.

Ездила в Бостон к доктору С. Она сказала, что я чувствую себя лучше, чем она когда-либо могла мечтать, и мне не стоит беспокоиться. Я воспрянула духом и старалась быть бодрой, несмотря на боли и нервы. Теплая погода утешила меня, а зеленая трава пошла на пользу.

Поставила забор вокруг сада А. Купила фаэтон, чтобы иметь возможность ездить, так как много ходить не могу, а отец любит возить своих гостей.

Май и июнь. – Ездила в Бостон на неделю, но не получила удовольствия от встреч с людьми. Сделала дела и вернулась домой. Смотрела «Корабль Ее Величества «Пинафор»»; милая пьеса.

Много гостей.

Э. осмотрели «Орчард Хаус» и остались довольны; вероятно, снимут его. Надеюсь на это, так как дом выглядит сиротливо, когда пустует. Я никогда не прохожу мимо, не взглянув на окно матушки, где раньше было ее дорогое лицо, и Мэй, с живописными лозами вокруг него. Никакая золотоволосая Диана в голубом платье больше не появляется; она счастливо сидит в Париже, шьет детские вещи. Получила удовольствие, собирая коробку изящных мелочей, чтобы отправить ей. Даже одинокие старые девы проявляют интерес к младенцам.

Июнь. – Плохой месяц. Стараюсь забыть о своих тревогах и наслаждаться прекрасной погодой, моей маленькой коляской и хорошими друзьями. Души — такие рабы тел, что трудно выбраться из трясины уныния, когда нервы на пределе, а тело ноет.

Ходила с отцом в воскресенье в тюрьму и рассказала заключенным историю. Сначала думала, что не смогу выступить перед четырьмя сотнями, но, глядя на них во время проповеди, почувствовала, что могу хотя бы развлечь их, а им явно нужно было что-то новое. Поэтому я рассказала госпитальную историю с небольшой моралью и так увлеклась, наблюдая за лицами молодых людей рядом со мной, которые ловили каждое слово, что забыла о себе и говорила «как мать». Один опустил голову, другой часто моргал, и я почувствовала, что зацепила их; ведь даже одна слеза в этом сухом, жестком месте пойдет им на пользу. Мисс МакК. и отец сказали, что все прошло хорошо, и я почувствовала гордость за свою первую речь. [Продолжение позже.]

Июль. – Написала небольшой рассказ под названием «Путешествие Джимми на «Пинафоре»» для журнала «Святой Николай»; 100 долларов.

14-е. – Философы начинают слетаться, и завтра начнется гул. Сколько меда будет собрано, пока сомнительно, но улей готов, как и трутни.

15-го числа в кабинете «Орчард Хаус» начала работу Школа философии — тридцать студентов; отец — декан. Его мечта наконец осуществилась, и он в зените славы, купаясь в обилии разговоров. Люди смеются, но им понравится что-то новое в этом скучном старом городке; а свежие западники покажут им, что вся мировая культура сосредоточена не только в Конкорде. Я тихо посмеялась, когда миссис –– с превосходством в голосе спросила одну из приезжих, заглядывала ли та когда-нибудь в Платона. И скромная дама из Джексонвилла ответила, подмигнув мне: «Мы читаем Платона в оригинале на греческом уже шесть лет». После этого миссис –– притихла.

[О, злая Л. М. О., которая ненавидит притворство и любит шутки. – Л. М. О.]

Стала первой женщиной, зарегистрировавшейся в качестве избирателя.

Август. – В Бостон с новым «Сборником всякой всячины». «Джимми» на первом плане. Написала небольшой рассказ.

Город кишит начинающими философами, они сидят на наших ступенях, как куры в ожидании зерна. Отец в восторге от этого, поэтому мы продолжаем содержать отель и стараемся делать вид, что нам это нравится. Если бы они были филантропами, я бы наслаждалась этим; но умозрительные рассуждения кажутся пустой тратой времени, когда есть столько реальной работы, требующей выполнения. Зачем обсуждать «непознаваемое», пока наши бедняки не накормлены, а грешники не спасены?

Приезжал молодой поэт из Нью-Йорка; приятный парень.

Шестнадцать посетителей сегодня. Пытаюсь расшевелить женщин по поводу избирательного права; такие робкие и медлительные.

Радостные письма от Мэй. Софи Н. сейчас с ней. В парижском гнездышке все хорошо.

Провела неделю в Магнолии с миссис Х. Школа в этом году закончена. Аллилуйя!

Сентябрь. – Вернулась с побережья отдохнувшей и принялась за работу над новым сериалом для «Святого Николая» — «Джек и Джилл». Плана пока нет, кроме мальчика, девочки и санок, с падения которых все начнется. Смутная идея — включить в сюжет конкордскую молодежь и их дела. После двух лет отдыха я собираюсь попробовать снова; сейчас так легко заработать деньги, и так приятно иметь их, чтобы отдавать. Моя задача — по главе в день, и то, если не чувствую усталости. Больше никаких четырнадцати часов в день; теперь спешу медленно.

Ездила по округе и собирала женщин на свое собрание по избирательному праву. Так трудно сдвинуть людей с насиженных мест. У меня не хватает терпения; если они не хотят видеть и работать, я оставляю их в покое и двигаюсь своим путем.

Мэй прислала несколько милых писем об «Отпуске художника», и я отдала их в печать; также книгу для художников за границей — очень полезная и хорошо сделанная.

Восемь глав готово. Слишком много гостей для работы.

8 октября. – День рождения дорогой матушки. Никогда не забываю. Прекрасный день. Ходила в Слипи-Холлоу с цветами. Ее могила зеленеет; ежевичные лозы с красными листьями вьются по ней. В изголовье — маленький белый камень с ее инициалами, а в высокой траве над ее грудью птичка свила гнездо; сейчас оно пустое, но это прекрасный символ убежища, которым всегда была эта нежная грудь для всех слабых и милых существ. Ее любимые астры цвели повсюду, а сосны пели над головой. Так она и дорогая Бет тихо спят на Божьем поле, и мы вспоминаем их с каждым годом все нежнее, приближаясь к ним и к дому.

Ездила с доктором У. в Женскую тюрьму в Шерборне. Прекрасная поездка, очень примечательный день и вечер. Прочитала рассказ четырем сотням женщин и услышала много интересных историй. Гораздо лучшее место, чем Конкордская тюрьма с ее вооруженными надзирателями и методами «сбить с ног и волочить». Здесь только женщины, и они творят чудеса терпением, любовью, здравым смыслом и верой в спасение для всех. Мисс МакК. и отец сказали, что все было сделано хорошо, и я чувствовала гордость за свою первую речь.

Первая корректура от Скрибнера для «Джека и Джилл». Миссис Д. нравится история, так что я потихоньку продвигаюсь. Вставила Элли Д. как одного из моих мальчиков. Чем ближе я к натуре, тем лучше получается работа. Молодежь очень заинтересовалась историей, и все хотят «поучаствовать». У меня будет осиное гнездо вокруг, если все не будут ангелами.

Отец уезжает на Запад.

Я сильно скорблю, потому что все говорят, что я не должна ехать к Мэй; это небезопасно; и я не могу в это время добавлять забот маме Нирикер еще одной больной, так как поездка выбьет меня из колеи, меня так укачивает.

С горечью отказываюсь от своей надежды и давно лелеемого плана. Мэй сильно разочарована. Знаю, что буду жалеть, что не поехала; это моя судьба.

Ноябрь. – Уехала в Бостон на месяц в качестве утешения за свое огромное разочарование. Сняла комнату в «Бельвью» и немного гуляю. Пишу «Д. и Д.». Беспокоюсь за Мэй.

8-е. – Маленькая Луиза Мэй Нирикер прибыла в Париж в 9 вечера после короткого путешествия. Все в порядке. Много радости. Хорошенькая маленькая девочка, и Мэй очень счастлива. Ах, если бы я только была там! Слишком много счастья для меня.

25-е. – Два года, как ушла матушка. Как бы она порадовалась маленькой внучке и всему роману Мэй! Возможно, она радуется.

Вернулась домой в свой день рождения (сорок семь лет). Пыталась устроить небольшую вечеринку для Нэн и мальчиков, но это было довольно тяжело.

Недостаточно здорова, чтобы много писать, поэтому отказываюсь от своей комнаты. Могу валяться дома, а это дешевле.

Декабрь. – Мэй нехорошо. Тяжесть на сердце — не просто воображение. Она была слишком счастлива, чтобы это длилось долго, и я боюсь, что конец близок. Надеюсь, это мои нервы; но это странное чувство никогда раньше меня не подводило.

Приглашена на завтрак к О. У. Х. Нет сил идти.

8-е. – Маленькой Лу один месяц. Маленькая, но живая. О, если бы я могла быть там, чтобы увидеть, чтобы помочь! Это епитимья за все мои грехи. Так тянет сердце к бедной Мэй, одинокой, так далеко. Н. преданы ей, и делается все, что возможно; но никого из ее «самых родных» там нет.

Отец вернулся домой.

29-е. – Мэй умерла в 8 утра после трех недель лихорадки и забытья. Большую часть времени была счастлива и без боли. На похоронах мистера У. 30-го числа я почувствовала правду еще до того, как пришло известие.

Среда, 31-е. – Мрачный день для нас. Телеграмма от Эрнеста мистеру Эмерсону сообщает нам: «Мэй умерла». Анна уехала в Бостон; отец — на почту, в ожидании писем, так как последние задержались. Я была одна, когда пришел мистер Э. Э. послал за ним, зная, что я слаба, и надеясь, что мистер Э. смягчит удар. Я застала его за разглядыванием портрета Мэй, бледного и со слезами на глазах, с бумагой в руке. «Дитя мое, я хотел бы подготовить тебя; но увы, увы!» Тут его голос дрогнул, и он отдал мне телеграмму.

Я не была удивлена и прочитала эти тяжелые слова так, будто знала все заранее. «Я готова», — сказала я и поблагодарила его. Он был очень тронут и очень нежен. Я буду с благодарностью вспоминать взгляд, рукопожатие, слезы, которые он мне подарил; и я уверена, что этот тяжелый момент стал выносимым благодаря присутствию этого нашего лучшего и нежнейшего друга. Он пошел искать отца, но разминулся с ним, и мне пришлось рассказать обо всем и ему, и Анне, когда они пришли. Очень горькая печаль для всех.

Дорогая малышка может утешить Э., но что может утешить нас? Расстояние — вот что так тяжело, и мысль о том, что столько счастья так быстро закончилось. «Два года совершенного счастья», — называла Мэй эти годы замужества и говорила: «Если я умру, когда родится ребенок, не скорбите, ибо я получила столько счастья за это короткое время, сколько многие не получают за двадцать лет». Она хотела, чтобы я взяла ее ребенка и ее картины. Очень драгоценное наследство! Богатая плата за то немногое, что я могла для нее сделать. Теперь я вижу, зачем жила — чтобы заботиться о ребенке Мэй и не оставлять Анну совсем одну.

1 января 1880 года. – Печальный день, скорбим по Мэй. Из всех испытаний в моей жизни я никогда не чувствовала ничего так остро, как это, возможно, потому, что я так слаба здоровьем, что не могу перенести это достойно. Так тяжело разрушить этот счастливый маленький дом и забрать Мэй именно тогда, когда жизнь была наиболее полной, и оставить меня, которая выполнила свою задачу и могла бы быть лишней. Узнаю ли я когда-нибудь, почему происходят такие вещи?

Пришли письма, рассказывающие нам всю печальную историю. Мэй была без сознания последние недели и, казалось, не страдала. Время от времени говорила о том, что «готовится к Луи», и спрашивала, приехала ли она. Было сделано все, что могли сделать любовь и мастерство, но тщетно. Э. убит горем, а добрая мадам Н. и Софи находят единственное утешение в бедной малышке.

Мэй чувствовала предчувствие и оставила все готовым на случай своей смерти. Некоторые сундуки упакованы для нас, некоторые для сестер Н. Ее дневник дописан, все в порядке. Она даже выбрала кладбище, где хотела бы быть, за пределами города. Э. свято исполняет все ее желания.

Пыталась писать «Д. и Д.», чтобы отвлечься; но волна печали продолжала накатывать на меня, и я могла только плакать и ждать, пока прилив снова спадет.

Февраль. – Еще письма от Э. и мадам Н. Как и мы, они находят утешение в письмах о дорогой ушедшей душе, теперь, когда для нее больше ничего нельзя сделать. Я не могу поверить, что наша Мэй умерла, лежит далеко в чужой могиле, оставив мужа и ребенка, которых мы никогда не видели. Все это читается как красивый роман, теперь, когда смерть поставила свою печать на этих двух счастливых годах; и мы никогда не узнаем всего того, что могла рассказать нам только она.

Много писем от друзей из Франции, Англии и Америки, полных сочувствия к нам, любви, гордости и благодарности к Мэй, которая всегда была рада помочь, простить и полюбить каждого. Это наше единственное утешение сейчас.

Отец и я не можем спать, но он и я пишем стихи, как делали, когда умерла матушка. Наше горе, кажется, перетекает в слова. Он пишет «Завтра любви» и «Наша Мадонна».

Лулу уехала в Баден с бабушкой.

Заканчиваю «Д. и Д.». Мир продолжает жить, несмотря на печаль, и я должна делать свою работу. Оба этих последних сериала были написаны с тяжелым сердцем — «Под сиренью», когда матушка угасала, и «Джек и Джилл», пока Мэй умирала. Надеюсь, горе не просочилось в них.

Слушаю лекцию Р. У. Э. в сотый раз. Мэри Клеммер пишет с просьбой об очерке моей жизни для книги «Знаменитые женщины». Я не принадлежу к ним.

Читаю «Мемуары мадам де Ремюза». Не очень интересно. Красавицы редко представляют собой что-то значительное. Простая Маргарет Фуллер стоила дюжины таких. «Короли в изгнании» — очень интересная книга, яркая и ужасающая картина парижской жизни, королевской слабости и печали.

Привожу в порядок бумаги и т. д. Чувствую, что нужно быть готовой уйти в любой момент...

Март. – Пришла посылка от Мэй с картинами, одеждой, вазами, ее украшениями, маленькой корзинкой для рукоделия и, в одной из ее коробочек из-под сепии, ее красивыми волосами, перевязанными голубой лентой — все, что теперь осталось нам от этой светлой души, кроме ребенка, который скоро приедет. Все это сокровища.

Печальный день, и много слез пролито на дорогое платье, голубые туфли, которые она носила в последний раз, на кусочек рукоделия, который она отложила, когда пришел зов в вечер рождения Лулу. Меховая накидка ощущается как объятия Мэй, и я буду носить ее с удовольствием. Картины показывают нам ее огромный прогресс за последние годы.

В Бостон на несколько дней по делам и чтобы попытаться забыться. Купила подарки к дню рождения Анны 16-го числа — сорок девять лет. Моя единственная сестра теперь, и лучшая из всех, кого создал Бог. Отремонтировала для нее дом.

Лулу приедет только осенью. Большое разочарование; но мудрее подождать, так как лето плохо подходит для маленького ребенка, чтобы начинать здесь.

29-е. – Городское собрание. Двадцать женщин там, и проголосовали впервые, благодаря отцу. Избирательные участки закрыты — в шутку, как мы думали, так как судья Хор предложил это; оказалось всерьез, и мы выбрали хороший школьный комитет. Спокойное время; никакой суеты.

20 января 1880 года.

Дорогая миссис Додж, – Я была так подавлена горем из-за потери моей дорогой сестры как раз тогда, когда наша тревога прошла, что у меня не было ни мыслей, ни забот ни о чем другом.

История закончена; но последние главы не скопированы, и я подумала, что лучше оставить их лежать, пока не смогу сосредоточиться на работе.

У меня никогда не получается хорошая возможность написать историю без какого-либо вмешательства. «Под сиренью» была закончена у постели матери во время ее последней болезни, а эта — когда мое сердце было полно забот, надежд, а затем горя из-за бедной Мэй.

Надеюсь, страдания не просочились в историю; но боюсь, она не такая веселая, как я хотела, чтобы она была.

Я забыла пронумеровать страницы последних двух глав, поэтому не могу пронумеровать эти. Обычно я слежу за этим, но в этот раз отправила посылку в спешке. Можете ли вы прислать мне правильный номер, чтобы продолжить в семнадцатой главе? Я могу прислать вам еще четыре, как только получу ответ.

Не думаю, что приеду в Нью-Йорк этой зимой. Мэй оставила мне свою маленькую дочь как свою собственную; и если она скоро приедет, я буду слишком занята пением колыбельных одному ребенку, чтобы писать сказки для других или куда-то ездить, даже чтобы увидеть своих добрых друзей.

В Париже только что закончился более сладкий маленький роман, чем любой, который я когда-либо смогу создать; и печальные факты жизни не оставляют мне сил для жизнерадостной беллетристики.

Искренне ваша,

Л. М. Олкотт.

ГЛАВА XI.

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ.

МОЯ МОЛИТВА.

(Написано в октябре 1886 г.)

Мужества и терпения прошу я, Дорогой Господь, в этом моем последнем испытании; Ибо трудной нахожу я свою десятилетнюю задачу, Учась страдать и ждать.

Жизнь кажется такой богатой и величественной вещью, Такой полной работы для сердца и ума, Что это крест, что я могу принести Никакой помощи, никакого дара, кроме боли.

Трудно заработанный урожай этих лет Я жажду щедро разделить; Уроки, выученные с горькими слезами, Снова преподать с нежной заботой;

Чтобы сгладить грубый и тернистый путь, Где другие ноги начинают ступать; Чтобы кормить каждую душу каждый день Поддерживающим хлебом сочувствия.

Так прекрасны такие удовольствия, Я жажду сделать их своими; Любить и трудиться и знать Радость, которую такая жизнь делает божественной.

Но если я не могу, я лишь попрошу Мужества и терпения для своей судьбы, И выучу, дорогой Господь, твою последнюю задачу — Страдать терпеливо и ждать.

Начало 1880 года прошло в глубокой тени печали из-за смерти сестры Луизы. Коробки, полные картин, одежды и книг Мэй, вернулись домой, чтобы вновь вызвать все воспоминания о светлой душе, которая так быстро расцвела в прекрасную жизнь, чтобы так быстро угаснуть.

Мисс Олкотт пыталась подняться над своим горем и занять себя новыми интересами. Она принимала активное участие в голосовании женщин в Конкорде и радовалась избранию хорошего школьного комитета. В апреле она вернулась в свои старые комнаты в «Бельвью», где занялась драматизацией «Михаила Строгова», которую так и не закончила. Она сохраняла интерес к молодым девушкам и с удовольствием приняла визит тридцати студенток Бостонского университета, а также помогла устроить детям миссии Норт-Энд счастливый день на Уолденском пруду. Летом она ездила в Йорк для отдыха и восстановления сил. Ее сердце было наполнено тоской по ребенку, и все делалось с расчетом на его приезд.

Когда сентябрь принес более прохладную погоду, из-за моря прибыл маленький младенец к теплым сердцам, которые жаждали приветствовать ее. Нет женщины, такой же верной и любящей, как Луиза Олкотт, у которой материнская природа не была бы сильна в сердце; и она не могла не почувствовать новый источник любви и жизни, когда ребенок столь дорогого человека был положен ей в руки, чтобы стать ее собственной. Розовая и здоровая, полная жизни и энергии — не модель святости, а настоящая человеческая натура, с волей, которую нужно направлять, а не ломать, с импульсами, которые нужно тренировать, талантами и склонностями, которые нужно изучать, и истинным, любящим сердцем, которое нужно наполнить радостью, — Луиза нашла ребенка постоянным источником интереса и удовольствия. Она воспитывала ее так, как воспитывали ее саму — больше влиянием, чем правилами, — и стремилась следовать тем направлениям, которые находила в юной натуре, а не переделывать ее по своему плану. Эта новая забота и радость помогли заполнить пустоту в ее жизни от потери матери, для которой она так верно работала, и любимой сестры, для которой она всегда была добрым провидением.

Главным интересом следующих нескольких лет была забота об этом ребенке. Это было приятное занятие для Луизы, занимавшее ее сердце и связывавшее ее новыми узами с младшими поколениями. Дневник рассказывает всю простую историю «путешествия через моря».

Мисс Олкотт была очень привлекательна для детей, особенно для малышей, которые толпились вокруг нее и умоляли рассказать истории; но это была первая, кто действительно заполнил материнскую тоску в ее сердце. Она теперь была поистине «матушкой»; и, вспоминая благословение, которым была для нее ее собственная мать, ее стандарт материнства, должно быть, был очень высок. Много заботы теперь также уделялось ее отцу, и она с гордостью говорит о своем красивом старом философе в его новом костюме.

Мисс Олкотт была польщена визитом одного из людей, с которыми она разговаривала в Конкордской тюрьме. Он рассказал ей свою историю, и она помогла ему найти работу, и имела удовлетворение услышать о его успехах.

Мало записей о писательской работе того периода, время и мысли Луизы были поглощены ребенком. Осенью 1881 года она написала предисловие к новому изданию «Молитв Теодора Паркера», а также к новому изданию «Настроений».

Луиза отмечала ноябрьские дни рождения, хотя и с опечаленным сердцем. Она написала рассказ для Дома солдат — «Моя красная шапочка» в «Рассказах-пословицах» — и еще один для ярмарки Больницы Новой Англии — «День рождения младенца»; а также один для своего старого издателя. Таково было отношение к ней как к всеобщей благодетельнице, что одна бедная женщина написала ей, умоляя прислать рождественские подарки ее детям, так как они просили ее написать Санта-Клаусу. С помощью Лулу она собрала коробку для бедной семьи, а затем написала рассказ об этом случае, за который получила сто долларов.

Новым проектом было общество трезвости, необходимость в котором ощущалась в Конкорде.

Луиза много занималась разбором бумаг своей матери и, к сожалению, уничтожила их, вместо того чтобы подготовить мемуары о ней, как собиралась сделать. Очень жаль, что она не почувствовала в себе сил выполнить эту работу, ибо письма миссис Олкотт были бы ценнейшей летописью жизни своего времени, а также сокровищницей ярких мыслей и искренних чувств. Луиза не хотела доверять эту задачу кому-либо другому, и возможность упущена.

Миссис Додж.

Конкорд, 29 мая.

Дорогая миссис Додж, – Я была вне дома, поэтому ваше письмо не дошло до меня, пока я не вернулась вчера.

Спасибо за ваше доброе отношение ко мне и воспоминания о приятной неделе, когда у Л. Л. был праздник. Я бы хотела еще один; но в этом рабочем мире занятые люди не получают многого, как мы знаем.

Если я напишу сериал, он будет ваш; но я сомневаюсь, что досуг и тишина, необходимые для таких задач, возможны с годовалым ребенком. Конечно, маленькая Лу — очень примечательный ребенок, но я полагаю, что буду чувствовать себя такой же ответственной, как курица с одним цыпленком, и буду усердно кудахтать и грести исключительно на благо моей дочери.

У нее, однако, может быть литературный склад, и она будет моей помощницей, предлагая подсказки и давая этюды характеров для моей работы. Она приедет в сентябре, если будет здорова.

Если я начну новую историю, как насчет «Старомодного мальчика» и его жизни? Я хотела это как название книги, но другая женщина взяла его. Вы однажды предлагали революционную историю, но я не была к ней готова; для этой у меня есть причудливый материал в дневниках, письмах и воспоминаниях моего отца. Он родился с веком и имел дядю на войне 1812 года; и его жизнь была очень красивой и пасторальной в ранние дни. Я думаю, новый вид истории не помешал бы, с весельем в ней, и странными старыми именами и привычками. Я начала ее давно, и если будет шанс, закончу несколько глав и пришлю вам, если хотите.

Искренне ваша,

Л. М. Олкотт.

Мистеру Найлзу о новом иллюстрированном издании «Маленьких женщин».

Йорк, 20 июля 1880 г.

Рисунки все великолепны, и мы очень повеселились над ними здесь в этот дождливый день... Мистер Меррилл, безусловно, заслуживает хорошей оплаты за свою работу. Такая богатая фантазия и быстрая рука, как у него, должны быть хорошо оплачены, и я не буду жалеть ему его заслуженного вознаграждения, ни похвалы, которую, я уверена, эти иллюстрации заработают. Очень приятно думать, что удачливая маленькая история пригодилась коллеге, и я очень обязана ему за то, что он так улучшил мои поспешные наброски пером и тушью. Какой милый шумный мальчик Тедди в фетровой шапке!

Газеты — большие сплетники и никогда ничего не передают точно, и я действительно намерена основать свое собственное заведение в Бостоне (с Божьей помощью). Теперь у меня есть оправдание для собственного дома, и так как у других артистических и литературных старых дев есть дом, я собираюсь попробовать этот план, по крайней мере, на зиму.

Приходите посмотреть, как уютно у нас будет в октябре на Пинкни-стрит, 81. Мисс Н. будет принимать.

Искренне ваша,

Л. М. О.

Миссис Додж.

Пинкни-стрит, 81, 1880 г.

Дорогая миссис Додж, – Редактор «Молодежи Харпера» просил сериал, и я отказалась; потом они хотели короткий рассказ на Рождество, и я прислала один. Но он был недостаточно длинным, хотя и длиннее большинства моих коротких рассказов по 100 долларов.

Поэтому я сказала: «Если он вам не нужен, отправьте его в «Святой Николай»».

Поэтому, если «Как это случилось» затеряется, вы будете знать, что это значит. Если он вам не нужен, пожалуйста, пришлите его мне в Бостон, Пинкни-стрит, 81; ибо рождественские сказки всегда востребованы, а у меня нет времени писать больше.

Вам будет приятно узнать, что мой ребенок благополучно здесь — здоровая, счастливая маленькая душа, которая приходит как солнечный свет в наши печальные сердца и берет нас всех в плен своими привлекательными манерами и милыми чертами.

Скоро я устроюсь на зиму и, надеюсь, хорошо проведу время после тяжелых времен.

С любовью ваша,

Л. М. О.

Дневник.

Апрель 1880 г. – Так грустно и плохо; ездила в Бостон ради перемены обстановки. Старая комната в «Бельвью».

Развлекалась драматизацией «Михаила Строгова»; читала, гуляла и отдыхала. Репортеры заходили за историей моей жизни; не получили многого. Составила завещание, разделив все, что у меня есть, между Нэн и мальчиками, с отцом как наследством для Нэн, а Лулу — картины ее матери и небольшое состояние в 500 долларов.

Май. – Тридцать девушек из Бостонского университета заходили; рассказывала истории, показывала картины, писала автографы. Приятно видеть столько невинного энтузиазма, даже по поводу такой жалкой вещи, как измотанная старуха. Яркие девушки! Простые в одежде, разумные идеи о жизни и любовь к образованию. Желаю им всем удачи.

Заказала камень для могилы Мэй, как у матушки и Бет, ибо когда-нибудь я надеюсь привезти ее прах домой.

Двадцать третье — годовщина свадьбы матери. Если бы она была жива, это была бы золотая свадьба.

Ходила смотреть комнаты клуба Святого Ботольфа. Очень чопорно и аккуратно, с креслами повсюду; витражи и благочестивый маленький бар, где ничего не видно, кроме морального кувшина со льдом и дворецкого, похожего на епископа. Преподобные джентльмены будут чувствовать себя комфортно и весело, я полагаю, так как есть курительная комната и карточные столы, а также библиотека и картинная галерея. Божественные люди в наши дни не такие благочестивые, как в старые времена, кажется.

Миссис Додж хочет новый сериал, но я сомневаюсь, что смогу это сделать; мальчики, младенцы, болезни и дела всякого рода не оставляют времени для рассказывания историй.

Июнь. – Мы все очень довольны новыми комнатами, и отец находит свой кабинет восхитительным. Подготавливаю «Орчард Хаус» для У. Т. Харриса, который собирается его арендовать.

Дети миссии Норт-Энд на Уолденском пруду. Помогаю устроить им счастливый день — одиннадцать сотен их. Отправила Анну и Джона в Уолпол. Убиралась в доме.

Мадам Н. присылает фотографию Лулу — забавная, толстенькая маленькая штучка в своей коляске. Не осознаю, что это ребенок Мэй и что она далеко на французском кладбище, никогда больше не вернется к нам домой.

Решено, что малышка приедет к нам в сентябре.

24-е. – День рождения Лиззи и Джонни. Ему пятнадцать — милый, хороший мальчик, которого все любят. Купила декану новый костюм, так как он должен быть хорош для своих обязанностей в Школе. Тога Платона была не такой дорогой, но даже он не выглядел лучше, чем мой красивый старый философ.

Июль и август. – В Йорк с мальчиками. Отдыхаю и наслаждаюсь прекрасным воздухом. Домой в августе, и отпустила Анну вниз. Четыре сотни посетителей с тех пор, как началась Школа. Философия — скука для посторонних.

Приготовила вещи для моей малышки — теплая накидка и все, что может понадобиться дорогой в ее долгом путешествии. 21-го числа проводила миссис Джайлз (которая поехала за ребенком); в последний раз, когда я провожала, это было, чтобы увидеть, как уезжает Мэй. Она была трезвой и печальной, не такой веселой, как раньше; казалось, чувствовала, что это может быть более долгое путешествие, чем мы знали. Последний взгляд, который я бросила на нее, был, когда она стояла одна в длинном синем плаще, махая нам рукой, улыбаясь с влажными глазами, пока не скрылась из виду. Как мало мы мечтали, к какому опыту любви, радости, боли и смерти она направлялась!

Одинокое время, когда все уехали. Мое горе встречает меня, когда я прихожу домой, и дом полон призраков.

Сентябрь. – Привожу бумаги в порядок и устраиваю вещи в целом, чтобы все было в порядке, когда приедет наша Лулу. Делаю уютную детскую для любимицы и молюсь над маленькой белой кроваткой, которая ждет ее, если она когда-нибудь приедет. Бог присматривает за ней!

Заплатила свой первый подушный налог. Так как моя голова — самая ценная часть моей собственности, я подумала, что 2 доллара — дешевый налог на нее. Виделась со своими горожанками по поводу голосования и т. д. Тяжелая работа — расшевелить их; пирожные и слуги интереснее.

18-е. – В Бостоне, жду пароход, который везет мое сокровище. Океан кажется очень широким и ужасным, когда я думаю о матери, маленьком существе, которое едет так далеко к нам.

19-е. – Лулу и Софи Н. прибыли с бедной Г., измотанные тревогой. Штормовой переход и много забот, будучи выселенными из каюты, которую я заказала для них и оплатила, грубой нью-йоркской портнихой. Ничего не поделаешь, поэтому бедная Г. отправилась в крысиную нору внизу и делала все, что могла.

Пока я ждала на пристани, когда люди сойдут с корабля, я видела нескольких младенцев и каждый раз задавалась вопросом, не мой ли это. Наконец появился капитан, а в его руках маленькое желтоволосое существо в белом, со шляпкой наполовину набекрень, когда оно оглядывалось живыми голубыми глазами и мило лепетало. Миссис Г. подошла рядом, и я поняла, что это Лулу. Позади шла прекрасная кареглазая девушка с тревожным лицом, все было новым и странным для Софи.

Я протянула руки к Лулу, будучи в состоянии только произнести ее имя. Она посмотрела на меня мгновение, потом пошла ко мне, говоря «Мармар» в тоскливой манере, и прижалась близко, как будто наконец нашла своих людей и дом — как и было, слава Небесам! Я могла только слушать, пока держала ее, а остальные рассказывали свою историю. Потом мы добрались домой, как только смогли, и дорогая малышка вела себя очень хорошо, хотя была голодна и устала.

Маленькая принцесса была встречена слезами и улыбками, и, будучи умытой и накормленной, тихо уснула в своей новой кроватке, пока мы склонялись над ней и никогда не уставали смотреть на маленькое личико «ребенка Мэй».

Она очень активный, яркий ребенок, пока не красивая, будучи загорелой от морского воздуха, и имеющая желтый пушок на голове и курносый нос. Ее маленькое тело прекрасно сформировано, широкие плечи, тонкая грудь и прекрасные руки. Счастливое существо, смеющееся и машущее руками, доверчивое и смелое, с острым взглядом в глазах, так похожим на Мэй, которая ненавидела притворство и видела его насквозь сразу. Она всегда идет ко мне и, кажется, решила, что я действительно «Мармар». Мое сердце полно гордости и радости, и прикосновение дорогих маленьких рук, кажется, убирает горечь горя. Я часто хожу ночью посмотреть, действительно ли она здесь, и вид маленькой головки — как солнечный свет для меня. Отец обожает ее, и она любит сидеть на его сильных руках. Они составляют прекрасную картину, когда он гуляет в саду с ней, чтобы «посмотреть на птичек». Анна ухаживает за ней, как она делала с Мэй, которая была ее ребенком когда-то, будучи на десять лет моложе, и мы все находим жизнь легче жить теперь, когда приехал ребенок. Софи — милая девушка, с большим характером и красотой. Очаровательная сестра в любви, как и в законе.

Октябрь. – Счастливые дни с Лулу и Софи; узнаем друг друга. Лулу теперь розовая и светлая, и становится красивой в своем родном воздухе — веселая маленькая девочка, которая, кажется, чувствует себя как дома и расцветает в атмосфере обожания. Люди приходят посмотреть на «ребенка мисс Олкотт», и незнакомцы перехватывают ее маленькую коляску на улице, чтобы посмотреть на нее; но она не позволяет себя целовать.

Так как отец хочет поехать на Запад, я решаю снять дом кузена Л. У. с мебелью на зиму, чтобы Софи и мальчики могли приятно провести время. С. скучает по веселью своей домашней жизни в глупом Конкорде, где сплетни и отсутствие манер поражают ее очень неприятно. Ей задают дерзкие вопросы, и она поражена странными, грубыми вещами, которые говорят люди.

8 ноября. – День рождения Лулу. Один год. Ее подарки были расставлены на столе, чтобы она могла видеть их, когда спустится днем — маленький торт с одной свечой, розовая корона для королевы, серебряная кружка, кукла, книжки с картинками, веселый мяч, игрушки, цветы и много поцелуев. Она сидела, улыбаясь своим сокровищам прямо под портретом своей матери. Внезапно, привлеченная солнечным светом на лице портрета, который она знает как «Мармар», она подняла белую розу к нему, называя «Мам! Мам!» и улыбаясь ему так, что мы все заплакали. Счастливый день для нее, печальный для нас.

День благодарения. – Семейный обед.

Отец в Сиракузах, ведет беседы у епископа Хантингтона и прекрасно проводит время везде.

Декабрь. – Слишком занята, чтобы вести дневник. Моя жизнь поглощена моим ребенком. Двадцать третьего она встала и пошла сама; никогда не ползала вообще, но когда была готова, пробежала через комнату и плюхнулась, смеясь торжествующе от своего подвига.

Рождество. – Пыталась сделать его веселым для молодежи, но тяжелый день для Нэн и меня. Шестьдесят подарков были расставлены на разных столах, и все были очень довольны. У Софи было много красивых вещей, и она щедро раздавала всем.

Тяжелый год для всех, но когда я держу свою Лулу, я чувствую, как будто даже смерть имеет свои компенсации. Новый мир для меня.

Позвали вниз однажды увидеть молодого человека. Обнаружила, что это один из тех, к кому я обращалась в тюрьме в Конкорде в июне прошлого года. Пришел поблагодарить меня за добро, которое сделала ему моя маленькая история, так как она удержала его на правильном пути и напомнила, что никогда не поздно исправиться. Рассказал мне о себе и о том, как он собирается начать заново и стереть прошлое. Он был шахтером, и, приехав на Восток, встретил парней, которые заставили его пить; будучи пьяным, он украл что-то в кабинете врача, и, не имея друзей здесь, был приговорен к трем годам тюрьмы. Вел себя хорошо и теперь был на свободе. Имел перспективу отправиться в экспедицию в Южную Америку с геологической съемочной группой. Интересный молодой человек. Любит книги, стремится делать хорошо, умный и, казалось, жаждал искупить свою единственную ошибку. Дала ему письмо к С. Г. в Чикаго. Написала надзирателю, который подтвердил историю Д. и хорошо отозвался о нем. Мисс Уиллард написала мне позже о нем, и он, казалось, делал успехи. Спросил, может ли он писать мне, и делал это несколько раз, потом уехал в Ю. А., и я больше ничего не слышала. Рада, что сказала слово, чтобы помочь бедному парню.

Март 1881 г. – Голосовала за школьный комитет.

Октябрь. – Написала предисловие к «Молитвам Паркера», только что выпущенным Ф. Б. Сэнборном.

Ноябрь. – Сорок девять лет 29-го. Написала предисловие к новому изданию «Настроений».

8-е. – Дала своему ребенку два поцелуя, когда она проснулась, и проводила ее вниз, чтобы найти новый стул, украшенный лентами, и кукольную коляску, перевязанную розовым; игрушки, картинки, цветы и торт с красной и синей свечой, весело горящими.

Написала рассказ для Дома солдат — «Моя красная шапочка» — и один для ярмарки Женской больницы — «День рождения младенца». Также рассказ для Ф.

Декабрь. Бедная женщина из Иллинойса пишет мне с просьбой прислать ее детям подарки на Рождество, так как она слишком бедна и больна, чтобы самой их купить. Она попросила их написать Санта-Клаусу, а они написали мне. Отправила посылку и сочинила по этому поводу рассказ — 100 долларов. Лулу очень заинтересовалась и постоянно приносила все свои лучшие игрушки и одежду «для бедных маленьких мальчиков». Щедрый ребенок.

Г-ну Найлзу.

12 февраля 1881 г.

Дорогой мистер Найлз, Уэнделл Филлипс написал мне письмо с просьбой написать предисловие к «Истории движения за избирательные права» миссис Робинсон, но я отказала ему, как и самой миссис Р., потому что не умею писать предисловия, а если начну, этому не будет конца...

Не могли бы вы выпустить для нее небольшое издание? Все сторонники движения купят эту книгу, и я думаю, что очерки о Л. М. Чайлд, Эбби Мэй, Олкотт и других значительно повысят интерес к ней.

Она встречалась с вами по этому поводу? Посмотрите ли вы рукописи со временем, или вы пренебрегаете всем этим? Лучше не стоит; ведь со временем мы победим, и друг литературных дам должен быть также другом женщин в целом.

В следующую среду вечером мы встречаемся с губернатором, советом и законодательным собранием у миссис Тюдор, чтобы устроить грандиозную дискуссию. Надеюсь, он выйдет из этой схватки живым.

Пожалуйста, помогите миссис Р., если сможете, и ваши просители будут вечно молиться за вас.

Искренне ваша,

Л. М. О.

19 февраля 1881 г.

Дорогой мистер Найлз, большое спасибо за то, что так любезно согласились посмотреть книгу миссис Р. Всегда приятно встретить человека, который может преодолеть свои предрассудки, чтобы оказать услугу другу, если не больше.

Думаю, со временем мы будем рады любой малой помощи, которую смогли оказать этому реформаторскому движению в трудные времена, ибо те, кто берет на себя тяжелую ношу сейчас, заслужат похвалу, когда работа будет завершена.

Я помню времена, когда движение против рабства находилось в том же состоянии, что и движение за избирательные права сейчас, и я горжусь той самой малой помощью, которую мы, Олкотты, смогли оказать, больше, чем всеми книгами, которые я написала или когда-либо напишу.

«Земные фанатики часто становятся небесными святыми», как вы знаете, и стоит попытаться заслужить такое продвижение вовремя.

Если миссис Р. пришлет свои рукописи, я помогу всем, чем смогу, прочитав их или любым другим способом. Если в них будут зафиксированы лишь справедливые и мудрые изменения, которые избирательное право внесло в законы для женщин, это будет стоить того, чтобы напечатать; и пришло время вести учет этим первым шагам, поскольку они значат больше всего.

Я, например, больше не хочу числиться среди идиотов, преступников и несовершеннолетних, ибо не являюсь ни тем, ни другим, ни третьим, но с большой благодарностью остаюсь ваша,

Л. М. О.

Миссис Стернс.

21 февраля 1881 г.

Дорогая миссис Стернс, большое спасибо за нежную заботу, с которой вы прислали нам эти драгоценные записочки от дорогих ушедших рук.

Они настолько характерны, что живо воскрешают в моей памяти матушку и Мэй — живых, полных терпеливого мужества и счастливых надежд. Я смирилась с уходом моей благословенной матери, поскольку жизнь была для нее бременем, а героическое прошлое делало мысли о беспомощном будущем очень тяжелыми. Но потеря Мэй, как раз тогда, когда жизнь была наиболее полной и сладкой, до сих пор кажется мне очень горькой, несмотря на милую малышку, которая является невыразимым утешением. Хотела бы я, чтобы вы увидели это прелестное создание, которое уже проявляет многие черты и вкусы своей матери. Ее любовь к картинкам — это страсть, но она не хочет смотреть на обычные яркие картинки, которые нравятся большинству детей. Она выбирает изящные, хорошо нарисованные и раскрашенные фигурки Калдекотта и мисс Гринуэй; над ними она сидит с восторгом, указывая своими маленькими пальчиками на коров или кошек и целуя детей с забавным лепетом, обращенным к этим немым товарищам по играм. Она прекрасная, высокая девочка, полная энергии, ума и здоровья; блондинка с голубыми глазами, как ее мать, но с чертами лица отца, чему я рада, ибо он красивый мужчина. Луиза Мэй обещает стать благородной женщиной; и я надеюсь, что доживу до того времени, когда увижу ребенка Мэй такой же храброй, яркой и талантливой, какой была она сама, и гораздо более счастливой в своей судьбе.

Отец на Западе, занят и здоров. Анна присоединяется ко мне в благодарностях и с нежными чувствами.

Всегда ваша,

Л. М. Олкотт.

Дневник.

Март 1882 г. Помогла основать общество трезвости; очень нужно в Конкорде. Много пьют, причем не ирландцы, а молодые американские джентльмены, а также фермеры и рабочие фабрик. Женщины стремятся что-то сделать, но не находят интереса ни у кого, кроме немногих. Проводим собрания и пытаемся научиться работать. Я была секретарем, вела записи, писала письма и рассылала обязательства и т. д.; также статьи в «Конкорд Фримен» и «Женский журнал» о союзе и городских собраниях.

Апрель. Перечитала и уничтожила дневники матушки, как она и просила меня сделать. Удивительно интересная летопись ее жизни, от нежного, лелеемого девичества через долгие, тяжелые, романтические годы замужества, старость и смерть. Когда-нибудь я напишу об этом рассказ или мемуары.

У Лулу режутся зубки, и она беспокоится; но в моих объятиях, кажется, находит утешение, ибо я рассказываю ей дюжины историй; а ягнята, поросята и «киски» успокаивают ее маленькие горести. Хотела бы я быть сильнее, чтобы самой заботиться о ней. Кажется, мы понимаем друг друга, но мои нервы делают меня нетерпеливой, а шум утомляет.

Мистер Эмерсон болен. Отец идет навестить его. Э. держал его за руку, глядя вверх на высокого, печального старика, и говоря с той улыбкой любви, которая была солнечным светом для отца на протяжении стольких лет: «Вы очень здоровы, оставайтесь таким, оставайтесь таким». После того как отец ушел, он позвал его обратно и снова сжал его руку, словно зная, что это в последний раз, и добрые глаза сказали: «Прощай, мой друг!»

27 апреля 1882 г. Луиза с величайшей нежностью говорит о смерти мистера Эмерсона. Он был для нее и ее семьи самым верным и лучшим другом; и ее собственное глубокое почтение к нему было сильным влиянием с того времени, когда она играла с его детьми в сарае, до тех пор, пока она не проводила его до его почетной могилы. Пусть критики и философы судят о нем по его интеллекту; в сердцах этой семьи, как и во многих других скромных домах, его всегда будут помнить как самого нежного, самого отзывчивого, самого преданного из всех друзей, чья щедрость изливалась на них безмолвно, как роса с небес, и чье присутствие могло озарить величайшую радость и смягчить самую острую печаль, которую они когда-либо могли познать.

Дневник.

Четверг, 27-е. Мистер Эмерсон внезапно скончался в 9 часов вечера. Наш лучший и величайший американец ушел. Самый близкий и дорогой друг, который когда-либо был у отца, и человек, который больше всего помог мне своей жизнью, своими книгами, своим обществом. Я никогда не смогу выразить словами все, чем он был для меня — с того времени, как я пела песню Миньоны под его окном (будучи маленькой девочкой), и писала ему письма в стиле Беттины, моему Гёте, в пятнадцать лет, и на протяжении моих тяжелых лет, когда его эссе «Самодоверие», «Характер», «Компенсация», «Любовь» и «Дружба» помогли мне понять себя и жизнь, Бога и Природу. Светлый и любимый друг, прощай!

Воскресенье, 30-е. Похороны Эмерсона. Я сделала желтую лиру из нарциссов для церкви и помогала украшать ее. Частная служба в доме и огромная толпа в церкви. Отец прочитал свой сонет, выступили судья Хор и другие. Теперь он покоится в Слипи-Холлоу среди своих братьев, под соснами, которые он любил.

Я просидела до полуночи, чтобы написать статью о Р. У. Э. для «Юс Компаньон», чтобы дети могли узнать что-то о нем. Труд любви.

Май. Двадцать семь мальчиков подписали обязательство. Работа по трезвости. Собрания. Я дарю книги школам. Написала статью для миссис Кроули о Р. У. Э.

Июнь. Я неделю гостила у А. Б. в Маттапойссете. Странное время, поездки или разговоры о нашем годе в Европе. Школьники приходили ко мне с цветами и т. д.

24-е. Семнадцатый день рождения Джона. Дорогой мальчик, добрый и веселый, полный любви, мужественности и всех честных и прекрасных черт, как его отец и мать. Долгих лет жизни моему мальчику!

Июль. Школа философии открывается 17-го числа в полном составе. Я расставляю цветы, дубовые ветви и т. д., а затем убегаю, прежде чем придут репортеры. Отец очень счастлив. Приезжают жители Запада, и город полон идеалистических спекулянтов. У Пенни новая баржа; мы называем ее «Синий Платон» (не «Черная Мария») и смотрим, как она грохочет мимо с Маргарет Фуллер в белом муслине и Гегелями в соломенных шляпах, пока толстый Пенни ухмыляется шутке, кладя деньги в кошелек. В первый год жители Конкорда держались в стороне, и приезжим было трудно найти комнаты. Теперь все жаждут их принять, и Школа признана успешной, потому что приносит деньги городу. Даже философы не могут обойтись без еды, крова и стирки; поэтому все радуются, и новое поветрие процветает. Если бы все наши гости платили, мы были бы обеспечены; несколько сотен в месяц — это довольно утомительно. Отец спросил, почему мы никогда не ходим, и Анна показала ему длинный список из четырехсот имен посетителей, и он больше ничего не сказал.

Октябрь. В отель «Бельвью» с Джоном.

Скучала по своей дорогой малышке, но мне нужен покой. Мозг начал работать, и планы на рассказы — зреть. Начала «Маленьких мужчин Джо», так как миссис Додж хочет сериал.

Осенью 1882 года у мистера Олкотта случился тяжелый паралитический инсульт, от которого он так и не оправился полностью; и до конца своей жизни его дочери разделяли обязанность ухаживать за ним в его немощном состоянии. Величайшей наградой за годы тяжелого труда Луизы было то, что она могла окружить свою мать всяческим комфортом, который мог сделать ее счастливой в последние годы жизни. Не меньше она радовалась, исполняя каждое желание своего отца. Его библиотека была обставлена с изысканным вкусом, его книги и рукописи переплетены, и он был «восседал в философском покое» до конца своих дней. Каким облегчением было теперь то, что она могла держать верную сиделку наготове по его зову; что она могла устраивать ему приятные прогулки, которые он так любил; и облегчать труд своей сестры любой помощью, которую могли купить деньги!

Орчард-Хаус, который был семейным домом в течение двадцати пяти лет, был продан мистеру Харрису, и дом миссис Пратт стал домом для всех. Луиза провела часть лета на морском побережье и, наконец, купила небольшой дом в Нонквите, где дети могли проводить лето, пока она и ее сестра по очереди ухаживали за отцом.

Осенью 1885 года мисс Олкотт решила снять меблированный дом на Луисбург-сквер. Ее племянники обосновались в Бостоне, и их мать хотела быть с ними. Мистер Олкотт хорошо перенес переезд, и они нашли много удобств в этом устройстве. Здоровье Луизы было очень слабым. У нее были большие проблемы с горлом, и ее старые диспепсические симптомы вернулись, чтобы досаждать ей. Тем не менее она не может бросить работу и занимается подготовкой «Библиотеки Лулу» к публикации, надеясь, что сможет работать над «Маленькими мужчинами Джо».

«Библиотека Лулу» была сборником рассказов, которые были восторгом для ребенка. Первая серия была опубликована в 1885 году, вторая — в 1887-м, а третья — в 1889-м. Они полны очаровательных качеств Луизы и представляют особый интерес благодаря нежному чувству, с которым она собирала их для своей племянницы. Трогательное предисловие к «Маленьким мужчинам Джо» рассказывает о семи годах эпизодической работы над этой книгой и раскрывает глубину чувств, которые не позволяли ей писать, как раньше, о Марми и Эми, которых больше не было здесь, чтобы принять свои собственные портреты. Во время последней части работы над этой книгой она могла писать только от получаса до одного-двух часов в день. Она была опубликована в сентябре 1886 года. В ней содержится гравюра с нее, сделанная с барельефа мистера Рикетсона.

Эта книга была написана в тяжелых обстоятельствах и стоила автору, возможно, больших усилий, чем любая другая. Очевидно, это не избыток ее восторга и веселья в жизни, как «Маленькие женщины», но она полна биографического интереса. Ее рассказ о собственной карьере и о досадах, которым подвергала ее слава, полон ее прежнего духа и юмора. Она выразила много ценных мыслей об образовании, и ее дух так же полон надежд за своих мальчиков, как в дни юности и здоровья. У нее слишком много персонажей, чтобы ими управлять; но мы чувствуем живой интерес к судьбам Дэна и Эмиля, а также к ухаживаниям сердечного Тома за своей возлюбленной-медиком.

Предисловие к «Маленьким мужчинам Джо».

Написанная с большими перерывами в течение последних семи лет, эта история более несовершенна, чем любая из ее очень несовершенных предшественниц; но желание искупить неизбежное разочарование и порадовать моих терпеливых маленьких друзей побудило меня выпустить ее без дальнейших промедлений.

Чтобы объяснить кажущееся пренебрежение к Эми, добавлю, что с тех пор, как умер прототип этого персонажа, мне стало невозможно писать о ней так, как когда она была здесь, чтобы предлагать, критиковать и смеяться над своей тезкой. То же самое оправдание относится и к Марми. Но сложенные страницы не пусты для тех, кто знал и любил их и может найти воспоминания о них во всем, что есть радостного, правдивого или полезного на этих страницах.

Л. М. Олкотт.

Конкорд, 4 июля 1886 г.

Г-ну Хорасу Чендлеру.

Дорогой мистер Чендлер, исправления, безусловно, довольно своеобразны, и я боюсь, что мои попытки исправить их привели лишь к еще большей путанице.

К счастью, пунктуация — это свободное учреждение, и каждый может приправлять ее по своему вкусу. Мне все равно, и я всегда оставляю корректорам право придираться, если им хочется.

Спасибо за билеты. Боюсь, я не смогу прийти до четверга, но постараюсь, и не забуду про офис, так как я не та многострадальная душа — редактор.

Искренне ваша,

Л. М. О.

Миссис Уильямс (Бетси Приг).

Нонквит, 25 августа.

Дорогая Бетси, мне так жаль, что дорогая Кукла больна! Опекайте его и желайте ему выздоровления; ибо материнская любовь творит чудеса.

Моя куколка — воплощение здоровья, бодрости и восхитительного озорства. Она бегает на воле в этом прекрасном месте с двадцатью другими детьми, с которыми можно играть, — милые малыши, хорошо воспитанные, с приятными мамами, с которыми я могу посплетничать.

Это было бы хорошее место для ваших маленьких людей, так как воздух восхитительный, купание безопасное и теплое, а в коттеджах можно жить тихо, если кто-то хочет вести хозяйство. Попробуйте в следующем году. Дайте знать заранее. Я могу достать для вас хороший маленький коттедж (рядом с моим) за 100 долларов или, возможно, меньше, с июня по октябрь, — если вы хотите остаться; я хочу...

Мы здесь с июля, и все здоровы, загорелы и веселы, как жаворонки.

«Джон Инглесант» был слишком политическим для меня. Я здесь слишком ленива, чтобы много читать; намереваюсь найти логово в Бостоне и поработать месяц или два; затем улететь в Нью-Йорк, и, возможно, заскочить и увидеть мою Бетси. Я буду дома в октябре, и, возможно, мы увидимся тогда, если драгоценная маленькая тень снова станет здоровой, и я молюсь, чтобы это произошло.

У Лулу время от времени бывают пустяковые недомогания — как раз настолько, чтобы показать мне, как дорога она нам всем и какую огромную пустоту потеря нашей маленькой девочки создала бы в сердцах и доме. Она очень умна и забавна. Когда я сказала ей на днях, что сверчки прыгают и поют в траве со своими мамами, она сразу сказала: «Нет, их тетя Види». Тетушка ближе, чем мать, к бедному ребенку; и очень мило, что это так, раз уж так должно быть.

Теперь, моя благословенная Бетси, сохраняй храброе сердце, и я уверена, что в гнезде все будет хорошо. Любовь и поцелуи маленьким птичкам, и все добрые пожелания горлице и ее супругу.

Всегда ваша,

Л. М. О.

Старшие дни рождения — 29 ноября, Лулу — 8-е; поэтому мы празднуем день рождения дедушки, тети и Лулу все сразу, с большим размахом — восемьдесят три, пятьдесят и три года.

Когда я встану на ноги, я собираюсь (с Божьей помощью) посвятить себя обустройству бедных душ, которые нуждаются в мягком толчке в трудные времена.

Г-ну Найлзу.

23 июня 1883 г.

Дорогой мистер Найлз, спасибо за книгу о Гёте. Я хочу все, что выходит о нем. «Принцесса Амелия» очаровательна, и сюрприз в конце хорошо сделан. Написал ли ее автор «Сестры моей жены»?

Я сказала Л. С. М., что она может включить «Современного Мефистофеля» в мой список книг. Несколько человек уже догадались об этом, и не было смысла пытаться сохранить это в секрете после того.

Миссис Додж умоляла меня считать себя заложенной ей для рассказов и т. д., и так как я не вижу никаких перспектив для написания книг, я, возможно, смогу время от времени присылать ей короткие рассказы, и таким образом собирать материал для нового набора книг, подобных «Скрап-бэг», но с новым названием. Вы преуспеваете в названиях и можете тем временем придумать одно...

Искренне ваша,

Л. М. О.

15 июля 1884 г.

Хотела бы я быть вдохновленной на то, чтобы написать этих ужасных мальчиков [«Маленькие мужчины Джо»]; но отдых нужнее, чем деньги. Возможно, в течение августа, моего месяца дома, я смогу немного поработать на старой мельнице.

Дневник.

24 октября 1882 г. Телеграмма о том, что у отца случился паралитический инсульт. Сразу домой, и нашла его сраженным. Тревожные дни; мало надежды.

Ноябрь. Отказались от наших комнат, и я поехала домой, чтобы помочь с новой заботой. Моя Лулу побежала мне навстречу, розовая и веселая, и я почувствовала, что могу вынести все, имея этот маленький лучик солнца, освещающий мир для меня.

Бедный отец немой и беспомощный; слабый разум медленно возвращается. Он узнает нас; но он спит большую часть времени. Наняла сиделку и жду, пойдет ли он на поправку. Грустно видеть перемену, которую совершает один момент, превращая здорового, красивого старика в эту жалкую развалину. Сорок сонетов прошлой зимой и пятьдесят лекций в Школе прошлым летом были слишком тяжелы для человека восьмидесяти трех лет. Доктор У. предупреждал его, но он считал глупостью остановиться; и теперь бедный отец платит штраф за нарушение законов здоровья. Я сделала то же самое: пусть я буду избавлена от такого конца!

Январь 1883 г. Слишком занята, чтобы вести дневник. Могу только записывать факт время от времени.

Отец поправляется. Много проблем с сиделками; не имеют понятия о здоровье; не хотят гулять; сидят у огня и пьют чай три раза в день; должны быть умными, сердечными женщинами. Могла бы сделать лучше сама; приходится заполнять все пробелы и выполнять двойную работу.

Люди приходят навестить отца; но это возбуждает его, и нам приходится отказывать ему.

Февраль. В Б. на неделю отдыха, устроив миссис Х. с отцом, и все удобно для ноября.

Начала книгу под названием «Гений». Никогда не закончу ее, смею сказать, но должна иметь отдушину для своих фантазий. Эта двойная жизнь утомительна, и моя голова будет работать так же, как и мои руки.

Март. Чтобы дать А. отдохнуть, я взяла Лулу и горничную в «Бельвью» на месяц. Лулу очень счастлива в своем новом мире. Наслаждается прогулками, канарейкой, которую я ей купила, и лаской, которую она получает от всех. Показала ее друзьям; хочу, чтобы они знали ребенка Мэй. Сделала ее фотографию у Нотмана; очень хорошо.

2 апреля. Городское собрание. Семь женщин голосуют. Я одна из них, а А. — другая. Жалкое зрелище для города, который гордится своей культурой и независимостью.

6-е. Еду домой, чтобы остаться; отец нуждается во мне. Новая сиделка; много посетителей; Лулу капризная, Анна устала, отец немощный — тяжелые времена для всех.

Написала рассказ для «Святого Николая» в свободные минуты. Сиделки и врачи берут много денег.

Май. Забочусь о Лулу, так как мы не можем найти хорошую женщину, чтобы гулять, одевать и играть с ней. Дамы неспособны или горды; девушки вульгарны или грубы; поэтому у моей бедной малышки тяжелое время с ее маленьким характером и активным умом и телом. Могла бы сделать это сама, если бы у меня были нервы и силы, но я нужна в другом месте и должна оставить ребенка кому-то. Мечтаю уехать с ней и делать то, что хочу. Никогда не буду вести свою собственную жизнь.

Июль. Еду в Нонквит с мисс Х. и Лулу на лето. Тихое, здоровое место с приятными людьми и прекрасным воздухом. Выпускаю Лулу на волю, с Х., чтобы бегать за ней, и пытаюсь отдохнуть.

Лулу принимает свою первую ванну в море. Очень смелая; идет по направлению к Европе по шею в воде и очень огорчена тем, что я не позволяю ей пойти на дно и увидеть «маленьких крабов»; делает из себя купидона и очень милая и веселая.

Мальчики наслаждаются простыми удовольствиями Нонквита — прекрасное место для них.

Написала рассказ для «Святого Николая» — «Секрет Софи» — 100 долларов.

Август. Домой в К., и пусть А. едет на свой отдых. Много компании.

П. К. Музумдар проповедовал и беседовал у миссис Эмерсон; очень интересный человек. Любопытно слышать, как индус рассказывает, как жизнь Христа впечатлила его.

27 ноября. Решила уменьшить заботы и беспокойство дома; поэтому сняла комнаты на Бойлстон-стрит и с Лулу отправилась создавать свой собственный дом. Весь этаж гостиной дает моей леди место, чтобы бегать в помещении, а Общественный сад напротив — игровая площадка на открытом воздухе. Мисс С. приходит в качестве гувернантки, и мы устраиваемся. Фред живет с нами. Слушала Мэтью Арнольда.

29-е. День рождения — пятьдесят один год. Домой с подарками для бедного отца — восемьдесят четыре года. Нашла стол, полный подарков для себя.

25 декабря. Домой с подарками для всех; грустный день. Видела статую Г. Мартино; очень хорошая.

Январь 1884 г. Новый год стал памятным тем, что я торжественно выпорола своего ребенка. Мисс С. и другие уверяют меня, что это единственный способ вылечить ее упрямство. Я сомневаюсь в этом; но, зная, что матери обычно слишком нежны и слепы, я исправляю свою дорогую старым способом. Она гордо говорит: «Сделай это, сделай это!», а когда это сделано, убита горем при мысли о том, что тетя Ви-Ви причиняет ей боль. Ее недоумение было трогательным, а результат, как я и ожидала, — провал. Любовь лучше; но также бесконечное терпение.

2 февраля. Умер Уэнделл Филлипс. Я буду скорбеть о нем после Р. У. Э. и Паркера.

6-е. Похороны в церкви Холлис-стрит. Сидела между Фредом Дугласом и его женой. Хорошее собрание всех, кто остался из старых работников. Рада и горда быть среди них.

Июнь. Продала Орчард-Хаус У. Т. Харрису. Рада, что покончила с этим, хотя после проживания в нем двадцать пять лет он полон воспоминаний; но места не имеют большого влияния на меня, когда дорогие люди, которые делали их дорогими, ушли...

Купила коттедж в Нонквите с домом и мебелью. Всем нравится, и это хорошая инвестиция, как мне сказали.

24-е. В Нонквит с Лулу, К. и Джоном. Обустроила свой дом и наслаждалась отдыхом и тишиной безмерно. Лулу дикая от радости при свободе...

Июль и август. Спокойные дни в моем маленьком доме, который прохладный и тихий, и без проклятия кухни, чтобы испортить его.

Лулу счастлива и здорова, и все полны летнего веселья.

7 августа я поехала домой и отпустила А. на ее отдых.

Заботилась об отце и доме и бездельничала в жаркие дни с книгами и письмами. Ездила с отцом, так как он очень наслаждался этим...

Октябрь. В Бостон с Джоном и сняла комнаты в «Бельвью». Очень устала от домашних забот и лечу за отдыхом в свое старое убежище, с Дж. и Л., чтобы присматривать и создать дом для них.

Видела Ирвинга. Всегда наслаждаюсь им, хотя он очень странный. Эллен Терри всегда та же, хотя очаровательна по-своему.

Ноябрь. Нахожу «Бельвью» неудобным и дорогим, поэтому сняла комнаты на Честнат-стрит для себя и мальчиков.

8-е. День рождения моей Лулу. Иду домой с цветами, подарками и благодарным сердцем, что дорогая маленькая девочка так здорова, счастлива и добра. Веселый день с маленькой королевой дома.

29-е. Наш день рождения — отец восемьдесят пять; Л. М. О. пятьдесят два. Тихий день; всегда грустно думать о матушке, Джоне и Мэй, которые все покинули нас в это время года.

Декабрь. Снова начала «Маленьких мужчин Джо», так как Т. Н. очень хочет новую книгу, а я устала бездельничать. Писала два часа в течение трех дней, затем был сильный приступ головокружения, и я болела неделю. Голова еще не выдерживает работы. Убрала бумаги и пыталась бездельничать и ходить, как другие люди.

Приятное Рождество с Лулу, Нэн и бедным отцом, который любит видеть нас вокруг себя. Узкий мир теперь, но счастливый для него.

Последний день года. Все здоровы дома, кроме меня; тело слабое, но душа улучшается.

Январь 1885 г. Приятное приветствие от брата Эрнеста по телеграмме — никогда не забывает нас. Опера вечером — Эмма Невада. Отправила посылку домой. Очень холодно.

Джон получил свой первый парадный костюм. Счастливый мальчик! Несколько приятных воскресных вечеров у Э. П. У. Видела миссис Бернетт и она мне нравится.

Посетила приют для слепых и миссию Норт-Энд. Лулу провела неделю со мной для разнообразия.

19-е. Старомодная вечеринка в старинном доме. Все в антикварных костюмах; Лулу очень красивая в своем. Деревенская кухня и деревенская еда; прядение и ткачество; старые песни и танцы; карета талли-хо с П. в роли древнего Веллера — очень смешно.

Июнь. Читала «Жизнь святой Елизаветы» Д'Аламбера — причудливая и милая; также французские романы. Записываю маленькие сказки, которые рассказываю Лулу, для новой рождественской книги, не имея ничего другого. Отправила одну, «Конфетная страна», «Святому Николаю».

8 августа. Еду домой, а А. едет в Н. Забочусь об отце, привожу в порядок маленькие сказки и смотрю дома в Б. Есть план снять меблированный дом на зиму, и всем быть вместе. А. одиноко в К.; мальчики должны быть рядом с работой. Я хочу Лулу, а отец насладится переменой.

Разобрала старые письма и сожгла многие. Не мудро хранить для любопытных глаз, чтобы читать, и любителей сплетен, чтобы печатать со временем.

Жила в прошлом днями и чувствовала себя очень старой, вспоминая все, через что прошла. Опыт глубоко проникает в меня, и я начинаю думать, что было бы хорошо вести какую-то запись моей жизни, если это поможет другим прочитать ее, когда я уйду. Люди, кажется, думают, что наши жизни интересны и своеобразны.

Сентябрь. После оживленного времени с брокерами по недвижимости я снимаю дом на Луисбург-сквер на два года. Это большой дом, меблированный и хорошо подходящий для наших нужд — солнечный, деревья впереди, хороший воздух и друзья поблизости. Все довольны, и мы готовимся к переезду 1 октября...

Отец доехал очень хорошо. Доволен своей новой комнатой; Лулу очарована своей большой, солнечной детской и игровым домиком, оставленным для нее; мальчики в клевере; и Нэн готова к новому виду ведения хозяйства.

Я буду скучать по своей тихой, беззаботной жизни в Б.; но это лучше для всех, поэтому я постараюсь вынести трения и беспокойство, которые многие люди всегда приносят мне.

Это будет дорогая зима; но Т. Н. говорит мне, что книги никогда не продавались лучше, так что хороший тираж в январе сделает все безопасным.

«Библиотека Лулу» как «халтура» успокоит детей, и я, возможно, смогу поработать над «Маленькими мужчинами Джо».

Март 1886 г. К миссис Х., чтобы послушать, как мистер Снайдер читает «Илиаду»; наслаждалась этим.

Шестнадцать маленьких девочек звонят, и охотник за автографами на свободе.

27-е. Еще один приступ головокружения — болела неделю; бессонные ночи. Голова работала как паровой двигатель; не хотела останавливаться. Планировала «Маленьких мужчин Джо» до конца и мечтала встать и написать это. Сказала доктору У., что ему лучше позволить мне выпустить идеи, тогда я смогу отдохнуть. Он очень мудро согласился и сказал: «Как только сможете, пишите по полчаса в день и посмотрите, пойдет ли это вам на пользу. Мятежные мозги требуют внимания, иначе придут неприятности». Поэтому я начала, как только смогла, и была удовлетворена тем, что мы были правы; ибо моя голова чувствовала себя лучше очень скоро, и с большой осторожностью, чтобы не переусердствовать, у меня были приятные часы, когда я забывала о своем теле и жила в своем уме.

Апрель. Продолжала писать по одному или два часа в день и не чувствовала никаких плохих последствий.

Май. Начала думать о Конкорде и готовиться вернуться на лето. Отец хочет свои книги; Лулу — свой сад; Анна — свой маленький дом; а мальчики — своих друзей. Я хочу уехать и отдохнуть.

Анна едет в конце месяца и готовит дом. Мы отправляем Лулу и отца позже, а мальчики и я закрываем № 10...

Июнь. Дома в К. — солнечно, чисто и приятно. Привела Лулу в порядок и готовлюсь к месяцу в Принстоне с миссис Х. Очень устала.

Тихие три недели на склоне холма — долина, розовая от лавра впереди, гора Вачусетт позади нас и зеленые холмы вокруг. Несколько приятных людей. Я читаю, сплю, гуляю и пишу — сделала пятнадцать глав. Инстинкт был прав; после семи лет отдыха старый мозг был готов к работе и устал питаться сам собой, раз уж он должен работать над чем-то. Наслаждалась «Часами с немецкой классикой» Хеджа и «Болдуином» Вернон Ли.

Дома вовремя, чтобы отправить Анну и Лулу в Н. на лето. А. очень нужен отдых, а Лулу — свобода. Я буду наслаждаться тишиной и закончу свою книгу.

Июль. Компания на побережье уезжает, и воцаряется мир. Я отдыхаю день, а затем за работу. Закончила «Маленьких мужчин Джо» и отнесла Т. Н. Много радости по поводу новой книги. Пятьдесят тысяч будет первым тиражом; заказы поступают быстро. Не хорошо — слишком большие интервалы между частями, так как она была начата давно; но дети будут счастливы, и мое обещание выполнено. Две новые главы были нужны, поэтому я написала их и с радостью закупорила свою чернильницу.

Что дальше? Миссис Додж хочет сериал, а Т. Н. — роман. У меня дюжина сюжетов в голове, но думаю, что сериал лучше выпустить первым. Нужно много денег для многих вещей; каждая бедная душа, которую я когда-либо знала, приходит за помощью, и расходы растут. Я единственный добытчик денег и должна крутить мельницу для других, хотя мой собственный помол смолот и в амбаре.

Школа начинается. Отец немощный, но идет — в последний раз, я думаю.

Серия писем к другу ее отца, миссис Стернс, показывает, как нежно и заботливо Луиза наблюдала за медленным угасанием сраженного человека, но они слишком полны деталей больничной палаты для публикации. Несколько отрывков передадут ее чувства.

23 мая [1885].

Дорогая миссис Стернс, большое спасибо за милый букет, который вы прислали мне. Он пришел вовремя, ибо сегодня годовщина свадьбы отца и серебряная свадьба моей сестры. Довольно грустно для обоих безбрачных; но мы сделали все возможное, чтобы подбодрить их, и мягкий дождь очень символичен воспоминаниям, которые их собственные тихие слезы сохраняют зелеными.

Отец помнил вас и нюхал свои цветы с удовольствием. Он очень устал жить и хочет «вверх», как он выражается. Чуть больше или чуть меньше света сделали бы его счастливее; но все еще активный ум бьется о прутья тюрьмы и восстает против слабости тела, которая препятствует старой независимой жизни. Я боюсь, что конец не будет мирным, если он не будет внезапным, как я надеюсь, он будет ради всех нас; так утомительно видеть это медленное угасание и быть способной делать мало, кроме как проповедовать и практиковать терпение.

С любовью ваша,

Л. М. О.

Воскресенье.

Это лишь временная перемена, возможно; но я все еще надеюсь, что она продлится, и его разум станет еще яснее. Эти безболезненные, мирные дни имеют определенную сладость, как бы грустно ни было видеть дорогого, здорового старика таким немощным. Если он может узнавать нас и наслаждаться чем-то из старой жизни, это стоит того, хотя конец может наступить в любой момент...

Время от времени слово приходит без усилий. «Вверх!» было первым, и кажется очень характерным для этой прекрасной, стремящейся души, почти на крыльях в небеса.

Г-ну Найлзу.

Нонквит, 13 июля 1885 г.

Дорогой мистер Найлз, я хочу знать, не слишком ли поздно сделать это и стоит ли это делать; а именно, собрать некоторые из маленьких сказок, которые я рассказываю Лулу, и поместить их с двумя, которые я напечатаю в прошлом году, и «Сказкой о русалке», чтобы соответствовать картинкам, которые мы купили, и назвать это «Библиотека Лулу»? У меня есть несколько крошечных книг, записанных для Л.; и так как я не могу делать никакой большой работы, мне пришло в голову, что я могла бы рискнуть скопировать их, если бы это подошло для рождественской книги для младших.

Я жажду взяться за некоторые из идей, которые зреют в моей голове, но не смею, так как моя одна попытка после последнего срыва с «Маленькими мужчинами Джо» стоила мне недели или двух горя и 30 долларов для врача. У меня здесь прекрасные длинные дни, и я могу скопировать их и проследить за ними, если вы хотите их. Одна ушла в «Молодые люди Харпера», а одна для «Святого Николая», когда она будет закончена — о детском саду для слепых. Они вместе с Лулу составили бы маленькую книгу и могли бы начать серию для маленьких людей. Старые дамы приходят к этой чепухе, когда не могут делать ничего другого. Что скажете?...

Искренне ваша,

Л. М. О.

18 сентября 1885 г.

Дорогой мистер Найлз, я посылаю вам несколько забавных набросков миссис Л. Она, кажется, преуспевает. Как насчет того, чтобы попросить ее проиллюстрировать книгу сказок? У нее хороший вкус к эльфам, и ее маленькая девочка была хороша. Я надеюсь подправить другие рассказы этой зимой, и она сможет проиллюстрировать, и к следующему Рождеству (или когда она будет готова) мы сможем выпустить маленькую книгу. Эта работа — все, что я смею делать сейчас, я могу так же хорошо очищать палубы для действий, когда придет приказ «Вверх, и на них!» снова, если это когда-нибудь произойдет.

Факсимиле почерка мисс Олкотт.

Я хотела бы помочь миссис Л., если бы могла, так как мы кое-что знаем о ней, и я полагаю, ей нужна помощь. Возможно, мы могли бы использовать эти картинки каким-то образом, если бы она хотела, чтобы мы это сделали. Может быть, я могла бы вплести их в историю о наших «цветных братьях».

Спасибо за книги. Дорогая мисс — довольно чопорна в своей истории, но она милая и вполне правильная. Так отличается от стиля мисс Олкотт «на скорую руку».

Книга «Г. Г.» [«Рамона»] — это благородная летопись великих несправедливостей ее избранного народа, и она должна разбудить грешников к покаянию и справедливости, пока не стало слишком поздно. Она напоминает старые дни рабства, только эти жертвы красные, а не черные. Будет позором, если «Г. Г.» отдала свою работу и жалость все напрасно.

Искренне ваша,

Л. М. О.

[1885.]

Дорогой мистер Найлз, спасибо за книгу, которую я с удовольствием прочитаю.

Пожалуйста, скажите мисс Н., что она найдет в статье Санборна в «Святом Николае» или миссис Моултон в книге «Выдающиеся женщины» все, что я хочу сказать о себе. Вы можете добавить такие факты об изданиях и т. д., как считаете нужным. Мне не нравятся эти бесконечные уведомления; одного достаточно, иначе мы, бедные люди, чувствуем себя как выжатые апельсины, и ничего не остается святого.

Новая жизнь и письма Джордж Элиот сделаны хорошо, и мы не жалеем, что прочитали их. Мистер Кросс был мудрым человеком и оставляет нам всю нашу любовь и уважение, вместо того чтобы портить их, как Фруд сделал для Карлайла.

Искренне ваша,

Л. М. О.

2 января 1886 г.

Дорогой мистер Найлз, спасибо за добрые пожелания и новости. Теперь, когда я не могу работать, очень приятно слышать, что книги идут так хорошо, и что ленивой женщине не нужно беспокоиться о вещах.

Я ценю свои благословения, уверяю вас. Я искренне желаю, чтобы я могла «завалить книжный магазин «Маленькими мужчинами Джо»», как говорит Фред, и надеюсь сделать это со временем, когда голова и рука смогут безопасно подчиниться желанию сердца, которое никогда не будет слишком усталым или слишком старым, чтобы помнить и быть благодарным.

Ваш друг,

Л. М. Олкотт.

Понедельник, утро [1886].

Дорогой мистер Найлс, мой врач запрещает мне начинать большую книгу или что-либо, требующее серьезных размышлений этим летом. Поэтому я должна отказаться от «Трагедии сегодняшнего дня», так как она потребует немало раздумий, чтобы стать такой, какой должна быть.

Однако я могу предложить вам книгу для девочек, и думаю, это будет лучше, чем роман. У меня готово несколько рассказов, и я легко могу написать еще, чтобы к Рождеству составить сборник, дополняющий «Рассказы прялки», если вы этого хотите.

Это, вместе с рассказами о Лулу, будет лучше, чем серия романов, я уверена... Подождите, пока я смогу написать роман, и тогда выпустим серию в хорошем оформлении, если к тому времени Олкотт не будет забыта.

Я собиралась отправить миссис Додж одну из сказок для девочек, и если будет время, она могла бы получить еще. Но почти все новые рассказы хорошо подошли бы для праздничного сезона. Вы можете получить те, что уже готовы, прямо сейчас, если хотите. «Секрет Софи» — один из них, «Веточка плюща, или Туфельки Золушки» — другой, а «Горный лавр» готов частично. «Гирлянда для девочек» — возможно, подходящее название, так как все они для девочек.

Искренне ваша,

Л. М. О.

Весной 1886 года доктор Рода Лоуренс взяла на себя заботу о здоровье мисс Олкотт и назначила ей лечение массажем и другими подходящими средствами, которые принесли пользу. Лето она провела в Конкорде с отцом, разнообразив его приятной поездкой в горы. Мисс Олкотт закончила «Мальчиков Джо», которые были опубликованы в сентябре. Она также занималась просмотром старых дневников и писем и уничтожила многое из того, что не хотела выставлять на всеобщее обозрение. Она наслаждалась жизнью в Принстоне и говорила, что чувствует себя лучше, чем за последние пятнадцать лет; но в августе у нее случился сильный приступ ревматизма и начались головокружения. Она очень страдала и находилась в крайне нервном состоянии.

Мисс Олкотт всегда смело и спокойно смотрела на все жизненные обстоятельства, и теперь она полностью подготовилась к собственной смерти. Ее младший племянник всегда был ею особенно любим, и она решила оформить документы на усыновление, чтобы сделать его законно своим сыном и наследником. Она хотела, чтобы он принял фамилию Олкотт и стал ее представителем.

Дневник Луизы обрывается в июле 1886 года с тем же старым чувством — что она должна трудиться не покладая рук и зарабатывать деньги, чтобы удовлетворить многочисленные требования, которые давят на нее со всех сторон. Она чувствует бремя каждой страдающей человеческой жизни на своей душе. Она знала, что может написать то, чего страстно желали другие, и это принесет ей средства для помощи нуждающимся, и ее сердце и разум объединились, побуждая ее работать. Было ли возможно для нее отдохнуть полноценнее и могла ли она тогда работать дольше и лучше — это один из тех вопросов, на которые никто не мудр достаточно, чтобы ответить. И все же предостережение всей ее жизни не должно быть проигнорировано, и пытливый ум должен научиться подчиняться законам жизни и здоровья, пока еще есть время.

В сентябре 1886 года мисс Олкотт вернулась на Луисбург-сквер и провела зиму под присмотром отца, в обществе сестры, племянников и дорогого ребенка. Она сильно страдала от охриплости, нервозности и слабости, а также от несварения желудка и бессонницы, но все же старалась заботиться о комфорте всех окружающих. У нее было счастливое Рождество, и она сопереживала радости своего старшего племянника по поводу его помолвки. В декабре она была настолько утомлена и истощена, что отправилась в дом доктора Лоуренс в Роксбери для отдыха и лечения. Она нашла такое облегчение для своего перегруженного мозга и нервов в уединении и тишине Данрит-Плейс, что обрела там дом и покой на остаток своей жизни.

Для Луизы было большим испытанием находиться вдали от своей семьи, которой она посвятила свою жизнь. Она все сильнее привязывалась к умирающему отцу и к единственной оставшейся у нее дорогой сестре, и тосковала по своим мальчикам и ребенку; но ее уставшие нервы не могли вынести даже общества семьи, и иногда по несколько дней она хотела быть совсем одна. «Я чувствую себя здесь в такой безопасности!» — сказала она однажды.

Мистер Олкотт провел лето в Мелроузе, и Луиза ездила туда навестить его в июне. В июне и июле 1887 года она ездила в Конкорд, просматривала бумаги и завершила план усыновления племянника. Впоследствии она отправилась в Принстон в сопровождении доктора Лоуренс. Она провела там восемь недель и наслаждалась горным воздухом и пейзажами с прежним восторгом. Она могла пройти милю или больше и совершала утренние прогулки в одиночестве, которые ей очень нравились. Ее вечерние прогулки были менее приятными, потому что тогда она подвергалась назойливому любопытству туристов, которые постоянно преследовали ее.

Мисс Олкотт получала огромное интеллектуальное удовольствие от общения с мистером Джеймсом Мердоком и его семьей. Выдающийся мастер художественного чтения приложил много усилий, чтобы удовлетворить ее вкус к драматическому чтению, выбирая ее любимые сцены для представления, и она даже посетила одно из его публичных чтений, устроенных в зале отеля. Старая боль в конечностях, от которой она страдала во время своего европейского путешествия, снова начала беспокоить ее, и осенью она вернулась в дом доктора Лоуренс, где ее окружили нежной заботой.

Мисс Олкотт все еще постоянно планировала новые истории. Доктор Лоуренс много читала ей, и чтение часто наводило ее на новые темы. Она задумала серию под названием «Рассказы всех народов» и уже написала «Осаду Трудель», которая была опубликована в журнале «Святой Николай» в апреле 1888 года; действие ее происходило во время осады Лейдена. Английская история должна была называться «Безумная Мэдж», и она обдумывала сюжеты для других. Она могла писать очень мало и занимала себя рукоделием, делая цветы и подушечки для перьев разных цветов в форме гвоздик, чтобы посылать их своим друзьям.

В свой последний день рождения Луиза получила множество цветов и приятных подарков, которые глубоко тронули ее, и она сказала: «Я не хотела плакать сегодня, но не могу сдержаться, все такие добрые». Она навещала отца каждые несколько дней и осознавала, что он приближается к концу.

Во время прогулок со своей подругой Луиза рассказывала ей о задуманных историях, одна из которых должна была называться «Ухаживание философа» — с отсылкой к Торо. У нее также был на уме музыкальный роман. Она не могла бездельничать и, уважая шитье, занималась им, делая одежду для бедных детей или помогая доктору в ее работе. Она настояла на том, чтобы завести корзинку для рукоделия для доктора, щедро снабженную необходимыми материалами, и была рада, когда видела, что они используются. Фланелевая одежда для бедного ребенка стала последней работой ее рук. В феврале ее здоровье улучшилось, особенно в плане комфорта по ночам, так как ванны, которые она принимала, приносили ей долгожданный сон. «Нет ничего лучше сна», — говорила она. Но малейшее перевозбуждение вызывало сильные головные боли.

В течение этих месяцев мисс Олкотт написала часть «Гирлянды для девочек», одной из самых причудливых и приятных ее книг. Эти рассказы были навеяны цветами, которые присылали ей разные друзья, и она получала от них огромное удовольствие. Она много ездила верхом, но ни с кем не виделась.

Ее друзья были очень обнадежены; и хотя они не смели ожидать полного выздоровления, они надеялись, что она сможет быть «умеренно больным человеком, способным наслаждаться жизнью и приносить помощь и радость другим». Она не испытывала сильной боли, но была очень слаба; ее нервная система, казалось, была полностью истощена годами работы и борьбы, через которые она прошла. Она говорила: «Я не хочу жить, если не могу быть полезной». Она всегда смело встречала мысли о смерти; и даже разлука с самыми дорогими друзьями переносилась ею безмятежно. Она верила в их постоянное присутствие и влияние и чувствовала, что расставание — лишь на короткое время. Она не боялась Бога и не сомневалась в будущем. Ее единственная печаль заключалась в том, что она оставляет друзей, которых любила и которые, возможно, еще нуждались в ней.

Один молодой человек написал мисс Олкотт, спрашивая, посоветует ли она ему посвятить себя писательству; она ответила: «Только если вы не можете заниматься ничем другим. Даже копать канавы». Он последовал ее совету и устроился на работу, где мог обеспечивать себя, но продолжал писать рассказы. Маленький мальчик прислал двадцать пять центов, чтобы купить ее книги. Она вернула деньги, сказав ему, что этого недостаточно для покупки книг, но прислала ему «Маленьких мужчин». Десятки писем оставались без ответа из-за нехватки сил писать или даже читать.

В начале марта мистер Олкотт начал очень быстро слабеть. Луиза приехала навестить его и осознавала, что это в последний раз. Соблазнившись теплым, весенним днем, она немного изменила свой наряд и, погруженная в мысли о расставании, садясь в экипаж, забыла надеть теплую меховую накидку, которую носила.

На следующее утро она пожаловалась на сильную боль в голове, доходившую до агонии. Был вызван врач, который наблюдал ее последние недели. Он почувствовал, что ситуация очень серьезная. Она сама спросила: «Разве это не менингит?» Болезнь мозга быстро прогрессировала. Она на мгновение узнала своего дорогого юного племянника и свою дружелюбную хозяйку, но больше ничего не осознавала. Так, в 15:30 6 марта 1888 года она тихо отошла к покою, в котором так нуждалась. Она не знала, что ее отец уже опередил ее.

Друзей семьи, собравшихся, чтобы отдать последнюю дань уважения и любви престарелому отцу, на пороге встретило ошеломляющее известие: «Луиза Олкотт умерла», и еще более глубокая печаль легла на каждое сердце. Старый патриарх отошел к покою в полноте лет, «зерно, созревшее для серпа», но немногие осознавали, насколько полностью его дочь износила свое земное тело. Ее друзья надеялись на восстановление здоровья и сил, и на еще более великие и благородные труды с ее стороны, с ее созревшими способностями и большим покоем и досугом.

Мисс Олкотт сделала все приготовления к своей смерти; и по ее собственному желанию похоронная служба была очень простой, в комнатах ее отца на Луисбург-сквер, и на ней присутствовали только несколько членов семьи и ближайшие друзья. Они прочитали ее изысканное стихотворение, посвященное матери, благородную дань уважения ее отца ей, и говорили о серьезности и правдивости ее жизни. Ее запомнили такой, какой она хотела бы быть. Ее тело было перевезено в Конкорд и помещено на красивом кладбище Слипи-Холлоу, где уже покоились ее самые дорогие люди. «Ее мальчики» шли рядом с ней как «почетный караул» и стояли вокруг, когда ее положили в ногах отца, матери и сестры, чтобы она могла «заботиться о них, как делала это всю свою жизнь».

О безмолвном горе осиротевшей семьи я не буду говорить, но звук траура наполнил всю страну и отозвался эхом с чужих берегов. Дети повсюду потеряли своего друга. Мисс Олкотт проникла в их сердца и открыла их им самим. В своем детском дневнике ее старшая сестра писала: «У меня нет секретов от Луизы; я рассказываю ей все и не боюсь, что она сочтет меня глупой». Именно это уважение к мыслям и жизни детей дало Луизе Олкотт ее великую силу завоевывать их уважение и привязанность. Ничто, что было реальным и серьезным для них, не казалось ей неважным.

ПОСЛЕДНИЕ ПИСЬМА.

Мистеру Найлсу.

Воскресенье, 1886.

Дорогой мистер Найлс, хороший запас книг был очень кстати; ибо когда мои два часа работы пером заканчиваются, мне нужно что-то, чтобы утешить себя, и я стремлюсь продолжить и закончить «Мальчиков Джо» к 1 июля.

Мой врач хмурится на эту надежду и так уверен, что это принесет вред, если я буду «нагнетать пар», что я боюсь пробовать и держу Благоразумие, сидящим на клапане, чтобы старый двигатель не убежал и не устроил еще одну аварию.

Я посылаю вам через Фреда несколько глав, хотелось бы, чтобы они были аккуратнее, так как некоторые были написаны давно и валялись годами; но у меня нет времени переписывать, поэтому надеюсь, что печатники не впадут в отчаяние.

Я планировала двадцать глав и сейчас на пятнадцатой. Некоторые длинные, некоторые короткие, и так как нас поджимает время, нам лучше не пытаться сделать слишком много.

...Я почти не сомневаюсь, что она будет закончена в начале июля, но дела у меня идут так противоречиво, что я никогда не могу быть уверена в выполнении плана, а я не хочу снова потерпеть неудачу; пока я чувствую, что могла бы без вреда закончить этих ужасных мальчишек.

Зачем нужны иллюстрации? Книга не детская, так как парням почти всем за двадцать, и красивые картинки не нужны. Оставьте барельеф, если хотите, или одну хорошую вещь для фронтисписа.

Я могу сделать двадцать одну главу и довести ее до размера «Маленьких мужчин». Шестнадцать глав составляют двести шестнадцать страниц, и позже я могу добавить страницу здесь и там — или, если нужно, главу где-нибудь для заполнения.

Я буду дома через неделю или две, чувствуя себя намного лучше после отдыха и свежего воздуха; и в свои тихие дни в К. я смогу подправить корректуру и посовещаться о книге. Разве мы не будем рады, когда она будет закончена?

Искренне ваша,

Л. М. О.

Миссис Додж.

29 июня.

Дорогая миссис Додж, я что-нибудь придумаю к декабрю (с Божьей помощью) и пришлю вам, как только будет готово.

Лу и я едем в Нонквит на следующей неделе; и после нескольких дней отдыха я запущу старый двигатель и посмотрю, проедет ли он хоть немного без поломки.

В Н. обычно около сорока молодых людей, и я думаю, что смогу почерпнуть идею у кого-нибудь из них.

Вчера вечером заходили мистер Берроуз и мистер Гилдер. Мистер Г. спрашивал, в Б. ли вы, но я не знала.

Отец чувствует себя хорошо и счастлив среди своих книг. Наши парни совершают свой первый визит в Нью-Йорк и, возможно, зайдут к «Святому Нику», которого они сделали своим святым покровителем.

Я хотела бы иметь два последних переплетенных тома «Святого Николая» для Лулу. Она обожает остальные, и они почти изношены от ее любящего, но небрежного таскания туда-сюда со словами «еще сказочек, тетя Ви-ви». Запишите на счет

С любовью ваша,

Л. М. О.

P. S. Разве я не была рада видеть вас в моей воющей пустыне утомительных домашних забот! Приходите еще.

Конкорд, 15 августа.

Дорогая миссис Додж, мне нравится идея «Рассказов прялки», и я могу написать несколько для серии, которая позже может выйти отдельной книгой. Старинные сказки, с нитью, проходящей через все от прялки, которая появляется в первой из них.

Рождественская компания детей могла бы собраться в старом фермерском доме и найти прялку, бабушка прядет и рассказывает первую историю; а будучи занесенными снегом, другие развлекают молодежь каждый вечер новыми сказками. Подойдет? Картина с матерью и ребенком хорошо подошла бы для первой истории — «Бабушка и ее мать».

Находясь дома и в покое неделю или около того (так как отец чувствует себя хорошо, и у него есть способная сиделка), я начала сериал и написала две главы; но прядильные сказки так быстро теснятся в моей голове, что мне лучше зафиксировать несколько, пока «гений горит». Возможно, вы хотели бы начать серию к Рождеству. Картина готова, и первую историю можно сделать за неделю, «Секрет Софи» может подойти позже. Дайте знать, если вам это нравится, и как вы думаете, сколько страниц бумаги, на которой был написан «С. С.», составит нужную длину рассказа (или «хвоста»?). Если вам пока не нужен № 1, я не буду спешить и напишу несколько.

Сериал должен был называться «Летняя школа миссис Гэй», где городские девочки и мальчики едут в старый фермерский дом, и ради забавы одеваются и живут как в старые времена, и учатся добрым, бережливым старым обычаям, с приключениями и весельем в придачу. Это могло бы выйти весной, так как сейчас я медленнее «перемалываю» пряжу, чем раньше.

Рада, что вам лучше. Спасибо за добрые пожелания маленькому дому; приходите посмотреть его и порадуйте глаза сорока юных поклонников видом М. М. Д. в следующем году.

С любовью ваша,

Л. М. О.

Честнат-стрит, 31, 31 декабря.

Дорогая миссис Додж, маленькая кузина, тринадцати лет, написала рассказ и мечтает увидеть его в печати. Это хорошо написанный кусочек и довольно неплохо для начинающего, поэтому я посылаю его вам, надеясь, что он найдет место в детском уголке. Она внучка С. Дж. Мэя, яркая девочка, которая хорошо рисует и является домашним ребенком, несмотря на свои расцветающие таланты. Удачи ей!

Я надеялась, что у меня будет рождественская история для кого-нибудь, но мне запрещено писать в течение шести месяцев после сильного приступа головокружения. Поэтому я сдаюсь и принимаю предупреждение. Всех благ в Новом году.

С любовью ваша,

Л. М. Олкотт.

Мистеру Найлсу.

1886.

Дорогой мистер Найлс, жаль, что вам не нравится барельеф [меня]; мне нравится. Портрет, если он будет ярким и миловидным, не будет похож на меня, а если будет похож, то разочарует детей; так что лучше позволим им представлять «тетю Джо молодой и красивой, с волосами в двух косичках на спине», как сказала одна маленькая девочка.

В спешке,

Л. М. О.

Миссис Бонд.

Конкорд, вторник, 1886.

Дорогая тетушка, я хочу найти тетушку Гвинн и не знаю, у кого спросить, кроме вас, так как ваше большое материнское сердце сострадает всем бедным малышам и может подсказать им, куда идти, когда гнездо пусто. Только что умерла бедная маленькая женщина, оставив четверых детей отцу-пьянице. Две трудолюбивые тети делают все, что могут, и одна возьмет старшую девочку. Мы хотим пристроить двух маленьких девочек и мальчика в приют, пока не увидим, что будет дальше. Лулу одевает одну, и, возможно, мы сможем пристроить одну к кузине. Но с тех пор, как мать умерла в прошлую среду, они очень несчастны, и им нужно помочь. Если бы мы не были так переполнены, я бы взяла одну; но Лу — это все, с чем мы можем справиться сейчас.

В Оберндейле есть приют, но он переполнен; и я не знаю другого, кроме доброй тетушки Гвинн. Какой у нее адрес, пожалуйста? Я буду в городе в субботу и могу пойти и увидеть ее, если буду знать где.

Пусть это не будет беспокойством; но в таких случаях сразу обращаешься к святым за советом, а бедные тети не знают, что делать; поэтому эта тетя приходит к тетушке всех.

Я приятно поболтала с папой в вагоне и была очень рада услышать, что У. лучше. Моя любовь обоим и С.

Спасибо за новости о портретах. Я буду иметь их в виду, если Г. Х. позвонит. Лулу и Анна шлют любовь, а я, как всегда,

Ваша

Луиза Олкотт.

Миссис Додж.

13 апреля 1886.

Дорогая миссис Додж, я рада, что у вас будет такая прекрасная поездка. Пусть она будет очень счастливой.

Я не могу ничего обещать, но надеюсь, что мне разрешат немного писать, так как мой врач решил, что лучше позволить мне перенести на бумагу сказки, «стучащиеся в крышку кастрюли и требующие, чтобы их вытащили» (как картофель миссис Крэтчит), чем позволить им продолжать беспокоить меня внутри. Поэтому я строчу «Мальчиков Джо», давно обещанных мистеру Найлсу и требуемых детьми. Я могу писать только один час в день, поэтому не могу продвигаться очень быстро; но если это когда-нибудь будет сделано, я смогу подумать о сериале для «Святого Николая». Я начала один и легко могу запустить его к 88-му году, если голова и рука позволят. Я буду обдумывать это летом и посмотрю, можно ли это сделать. Надеюсь, что да, потому что я не хочу так скоро бросать работу.

Я прочитала «Миссис Налл», но мне не очень понравилось — слишком медленно и бесцветно после «Анны Карениной» Толстого.

Этой зимой я встречала мистера и миссис С. у миссис А. Детские рассказы мистера Стоктона мне очень нравятся. Более старые странные, но искусственные.

А теперь прощайте, и да пребудет с вами Бог, дорогая женщина, и благополучно вернет вас домой ко всем нам.

С любовью ваша,

Л. М. Олкотт.

Миссис Бонд.

Dunreath Place, Roxbury, March 15, 1887

Дорогая тетушка, я надеялась выбраться и навестить вас всю зиму, но была так больна, что могла жить только надеждой как приправой к своей овсянке — это была моя единственная еда, и не такого рода, чтобы придать мне сил. Теперь я начинаю немного жить и чувствую себя меньше похожей на больного устрицу во время отлива. Весенние дни поставят меня на ноги, я надеюсь, и моим первым паломничеством будет визит к вам; ибо я хочу, чтобы вы увидели, как красиво мой «майский цветок» расцветает в прекрасный отросток старого растения.

Лиззи Уэллс, вероятно, рассказала вам наши новости о Фреде и его маленькой невесте, а Анна написала вам об этом так, как может только гордая мама.

Отец чувствует себя очень хорошо, но грустно говорит, отрываясь от газеты: «Бичер ушел теперь; все уходят, кроме меня». Пожалуйста, поблагодарите мистера Бонда за стихи, которые интересны даже для бедного, невежественного червя, который не знает латыни. Маме бы они очень понравились. Я должна была признать его доброту раньше; но так как я здесь, в Роксбери, мои письма пересылаются и часто задерживаются.

Мне было жаль слышать, что вы снова нездоровы. Разве не трудно сидеть безмятежно в своей душе, когда тело в полуразрушенном состоянии? Я нахожу это большой обузой, но стараюсь делать это терпеливо и надеюсь увидеть причину со временем, когда эта таинственная жизнь станет мне ясна. У меня был прекрасный сон об этом, и я хочу рассказать его вам однажды.

Любовь всем.

Всегда ваша,

Л. М. О.

Ее издатель хотел выпустить новое издание «Современного Мефистофеля» и добавить к нему ее рассказ «Шепот в темноте», на что она согласилась.

6 мая 1887.

Дорогой мистер Найлс. Это примерно то, что я хочу сказать. Вы, возможно, сможете внести поправки или что-то предложить. Я только хочу, чтобы было понятно, что высокопарный стиль был для маскировки, хотя у истории была другая цель; ибо я не стыжусь ее и люблю ее больше, чем «Работу» или «Настроения».

Ваша в спешке,

Л. М. О.

P. S. Хотите еще сказок?

Предисловие.

«Современный Мефистофель» был написан среди ранних томов серии «Без имени», когда главной идеей авторов было озадачить своих читателей, максимально замаскировав свой стиль, чтобы они могли наслаждаться догадками и критикой по мере выхода каждого романа. Эта книга была очень успешна в сохранении своего инкогнито; и многие люди до сих пор настаивают, что она не могла быть написана автором «Маленьких женщин». Поскольку мне очень понравилось пытаться воплотить тень моей любимой поэмы в истории, а также то удовольствие, которое это доставляло тем, кто был в секрете в течение нескольких лет, считается правильным добавить этот том к немногим романам, которые предлагаются, отнюдь не как законченная работа, а просто как попытки чего-то более серьезного, чем журнальные рассказы или детская литература.

Л. М. Олкотт.

Факсимиле предисловия к «Современному Мефистофелю».

Суббота, утро, 7 мая 1887.

Дорогой мистер Найлс, ваше письмо только что пришло. «Шепот» — довольно мрачная история, но может подойти, если я добавлю несколько строк к предисловию «Современного Мефистофеля», сказав, что это вставлено для заполнения тома или чтобы дать образец историй, которые Джо Марч была вынуждена писать, о чем просили многие девочки. Подойдет?

Мне кажется, что лучше подождать, пока я смогу добавить новый роман, и тогда выпустить серию. Тем временем пусть «Современный Мефистофель» идет один, с моим именем, как летняя книга, прежде чем приедет Ирвинг [Ирвинг в роли Фауста].

Я надеюсь сделать «Трагедию сегодняшнего дня» этим летом, и она может выйти осенью или следующей весной, вместе с «Современным Мефистофелем», «Работой» и «Настроениями».

Бодрая новая книга заставила бы старые продаваться. «Госпитальные очерки» сейчас не пользуются спросом и заполнены другими рассказами, которые вы знаете...

Можно ли осуществить этот план? Я начала свою трагедию и думаю, что она будет хорошей; также есть вещь покороче под названием «Анна: Эпизод», в которой я весело описываю Бостон, с приятным маленьким сюрпризом в конце. Она подошла бы для заполнения «Современного Мефистофеля», так как она не длинная, если только я не захочу, чтобы она была такой.

Я приду на следующей неделе и посмотрю, что можно сделать.

Искренне ваша,

Л. М. О.

Миссис Бонд.

Воскресенье, 16 октября [1887].

Дорогая тетушка, так как мы с вами принадлежим к «Обществу запертых», мы можем время от времени подбадривать друг друга строчкой. Ваша записка и стихи очень хороши для меня сегодня, когда я сижу, пытаясь чувствовать себя нормально, несмотря на скованность, которая не дает ходить, бунтующий желудок, который не хочет работать, и уставшую голову, которая не хочет отдыхать.

Мои стихи в последнее время — из маленького стихотворения, найденного под подушкой доброго солдата в госпитале.

Я больше не жаждущая, смелая и сильная — Все это в прошлом; Я готова не делать Наконец — наконец. Моя полудневная работа сделана, И это вся моя роль. Я отдаю терпеливому Богу Мое терпеливое сердце.

Учиться «не делать» так трудно после того, как так долго была ступицей семейного колеса. Но полезно для энергичных людей обнаружить, что мир может обойтись без них, и научиться быть спокойными, уступать и ждать с радостью.

Поскольку мы «ударились в поэзию», как говорит Сайлас Вегг, я добавляю немного своего; ибо, так как вы теперь Марми, я чувствую, что вы не будете смеяться над моими жалкими попытками больше, чем она, даже когда я разразилась ими в зрелом возрасте восьми лет.

Любовь всем дорогим людям и свет добрым глазам, которые создавали солнце для других так много лет.

Всегда ваша

Лу.

Миссис Бонд, с первым экземпляром «Библиотеки Лулу», второй том.

Октябрь 1887.

Дорогая тетушка, я всегда отдавала маме первый авторский экземпляр новой книги. Как ее представителю на земле, могу ли я послать вам, с моей любовью, маленькую книгу, которая выйдет в ноябре?

Рассказы были рассказаны в шестнадцать лет Мэй и ее товарищам по играм; затем пересказаны дочери Мэй в пять лет; и ради этих двоих вы, возможно, захотите иметь их для маленьких людей.

Я все еще прикована к постели, но, кажется, немного поправляюсь и надеюсь встать со временем. Медленная работа, но часть дисциплины, которая мне нужна, несомненно; поэтому я принимаю ее так хорошо, как могу.

Мы с вами не сможем пойти на золотую свадьбу С. Дж. Мэя. Я так долго была одна, что чувствую, что хотела бы увидеть кого-нибудь и снова побывать в хорошие времена. Л. У. сообщает, что вы «хороши и милы, как ангел»; поэтому я радуюсь и хотела бы сказать то же самое о

Вашей любящей

Лу.

Миссис Додж.

22 декабря 1887.

Дорогая миссис Додж, я посылаю вам рассказ, о котором просил ваш помощник редактора. Так как он нужен немедленно, я не откладываю его, чтобы переписать, ибо могу писать только час в день и делать очень мало. Вы привыкли к моей дикой рукописи и сможете ее прочитать. Я собиралась отправить китайскую сказку, но эта была почти готова, так что пусть идет, так как неважно, с чего мы начнем... Надеюсь, вы здоровы и полны мира, который хорошо выполненная работа дает счастливому исполнителю.

Я поправляюсь медленно, но верно, и мой добрый доктор говорит, что моя лучшая работа еще впереди; так что я буду довольствоваться здоровьем, если смогу его получить. Со всеми добрыми пожеланиями,

С любовью ваша,

Л. М. О.

Миссис Бонд.

7 февраля [1888].

Дорогая тетушка, моя благословенная Анна так занята, а я могу так мало помочь ей, что чувствую, что могла бы взять на себя приятную обязанность писать вам.

Отец чувствует себя лучше, и мы все так благодарны, ибо именно сейчас мы хотим, чтобы все было ярко для нашего мальчика.

Конец недалеко, но отец удивительно оправляется от каждого слабого приступа и остается безмятежным и счастливым во всем.

Я не прошу оставить его сейчас, когда жизнь — это бремя, и рада, что он уйдет, прежде чем она станет болью. Мы будем скучать по дорогой старой белой голове и слабому святому, так долго бывшему на нашей заботе; но, как говорит Анна: «Он будет с мамой». Так что мы будем счастливы в надежде на эту встречу.

В воскресенье он казался очень слабым, и мне разрешили приехать и сказать «прощай». Он узнал меня, улыбнулся и поцеловал «Види», как он меня называет, и я подумала, что сонливость и затрудненное дыхание не могут длиться долго. Но он ожил, встал и казался таким же, как обычно, я, возможно, смогу увидеть его снова. Это большое горе, что я не там, как была с Лиззи и мамой, но хотя мне намного лучше, разбитые нервы пока не выдержат многого, и покой — мое единственное лекарство.

Я сижу одна и благословляю маленькую пару, как любящая старая бабушка. Вы показываете мне, как это делать. С любовью ко всем,

Всегда ваша,

Лу.

Ее последняя записка. Миссис Бонд.

8 февраля 1888.

Мелодия — «Спешите на свадьбу».

Дорогая тетушка, я и не знала, какой сладкий сюрприз ждал меня, когда я писала вам вчера.

Когда я проснулась сегодня утром, мой добрый доктор Л. вошла с прекрасной азалией, ее круглое лицо сияло сквозь листья, как полная луна.

Было очень мило с вашей стороны вспомнить обо мне и подбодрить мой одинокий день таким прекрасным гостем.

Он стоит рядом со мной на рабочем столе Марми и нежно напоминает мне о ее любимых цветах; и среди тех, что использовались на ее похоронах, была веточка этого, которая простояла две недели после этого, раскрывая бутон за бутоном в стакане на ее столе, где лежал дорогой старый сборник гимнов «Джос. Мэй» и ее дневник с ручкой, закрытой так, как она оставила ее, когда писала в последний раз, за три дня до конца: «Сумерки сгущаются вокруг меня, и я иду отдыхать в объятия моих детей».

Так что вы видите, я люблю этот нежный цветок и наслаждаюсь им очень сильно.

Я могу писать сейчас и скоро надеюсь выйти и увидеть вас на несколько минут, так как я выезжаю каждый погожий день и езжу целовать своих людей раз в неделю на пятнадцать минут.

Медленное восхождение, но я не соскальзываю назад; поэтому вспоминаю свои милости и пою весело, как любила делать дорогая Марми: «До сих пор Господь вел меня!»

Ваша любящая

Лу.

ГЛАВА XII.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

МОЕМУ ОТЦУ,

В ЕГО ВОСЕМЬДЕСЯТ ШЕСТОЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ.

Дорогой паломник, ожидающий терпеливо, Долгий, долгий путь почти завершен, Рядом со священным потоком, что течет Ясно сияя в западном солнце; Оглянись на разнообразную дорогу, По которой ступали твои твердые ноги, От юности до старости, через благо и горе, Поднимаясь вечно ближе к Богу.

Гора и долина позади; Топь пройдена, калитка миновала; Сомнение и отчаяние, печаль и грех, Великан и демон, побеждены наконец. Пренебрежение сменилось честью теперь; Тяжелый крест может быть сложен; Белая голова выигрывает и носит наконец Корону пророка, а не мученика.

Великое Сердце и Верный ушли раньше, Храбрая Кристиана, милая Милосердие, Сияющие, которые стоят и ждут, Чтобы поприветствовать усталого странника. Терпение и Любовь — его служанки, И пока время не принесет освобождение, Христианин может отдыхать в той светлой комнате, Чьи окна открыты на восток.

Посох отложен, сандалии сняты, Все еще обдумывая драгоценный свиток, Безмятежный и сильный, он ждет призыва, Который освобождает и окрыляет счастливую душу. Тогда, прекрасный, как когда он манил Мальчишеские стремящиеся глаза, Перед тоскующим взором паломника Восстанет Небесный Город.

29 ноября 1885. Л. М. О.

Внешность мисс Олкотт была скорее поразительной и впечатляющей, чем красивой. Ее фигура была высокой и хорошо сложенной, указывающей на силу и активность, и она ходила со свободой и величием. Ее голова была большой, а ее богатые каштановые волосы были длинными и пышными, придавая ощущение полноты и богатства жизни ее массивным чертам. Будучи совершенно нетрадиционной и даже свободной и легкой в манерах, она обладала достоинством поведения, которое предотвращало чрезмерные вольности и заставляло нарушителей трепетать перед ней. Чрезвычайно щедрая в служении другим, она знала свои права и не позволяла их попирать. Она отвергала «презрение, которое терпеливая заслуга принимает от недостойных», и имела много духа Бернса, который поет «Человек есть человек, несмотря на все это» в присутствии наглого величия.

Мисс Олкотт всегда занимала позицию не для себя, а для своей семьи, своего класса, своего пола. Самый скромный писатель не должен быть ущемлен в ее лице; каждая женщина должна быть храбрее и сильнее от ее отношения. Она небрежно относилась к внешним различиям; но она наслаждалась вниманием, которое приносила ей слава, с простым удовольствием и была рада встретить ярких, умных, выдающихся людей, которые пополняли ее запасы наблюдений и мыслей. Она обладала редкой удачей, которой мог бы позавидовать наследник миллионов, живя всю свою жизнь в обществе самых благородных мужчин и женщин. Эмерсоны, Торо, Готорны и мисс Элизабет Пибоди были постоянными спутниками ее детства и юности. Именно из них сформировался ее стандарт характера, и она никогда не могла войти в круг выше того, в котором свободно дышала с детства. Она была вполне способна на поклонение героям, но ее героев было немного.

При всем своем воображении и романтизме мисс Олкотт была огромным разрушителем иллюзий; она безжалостно срывала их с себя, упорно удерживая линзу перед каждым недостатком и глупостью своей собственной, и делала то же самое для тех, кого любила больше всего. Только то, что было внутренне благородным и истинным, могло выдержать тщательную проверку ее интеллектуального анализа и острого восприятия несообразного и смешного.

Эта склонность была очевидна в отношениях Луизы с отцом, которого она не всегда полностью понимала. Возможно, он имел представление об этом, когда писал —

«Я прижимаю тебя к сердцу, как верное дитя Долга».

Она мало сочувствовала его умозрительной фантазии и ясно видела непрактичность его схем, и не стеснялась касаться легкой и доброй сатирой его маленьких особенностей; однако в глубине души она питала к нему не только привязанность, но и глубокое почтение. Она чувствовала благородство и величие его ума и сердца. В «Маленьких женщинах» портрет отца менее яркий и менее буквальный, чем у любого другого члена семьи, и едва узнаваем; но было невозможно сделать ученого и идеалиста частью семейной жизни, какой она ее рисовала — полной веселья, шалостей и приключений. Во второй части она постаралась восполнить это кажущееся пренебрежение и отдает дань уважения тихому человеку в конце дома, чье влияние было таким мощным и таким сладким на всех внутри него.

Миссис Олкотт была богатой и благородной натурой, полной рвения и импульса, ежедневно боровшейся с темпераментом, угрожающим вспыхнуть огнем, готовой сражаться как львица за своих детенышей или трудиться для них, пока природа не сломается под бременем. Она обладала богатым пониманием героизма и красоты во всей благородной жизни, истинной любовью к литературе и переполняющим сочувствием ко всему страдающему человечеству, но была также способна на праведный гнев и испепеляющее презрение. К этой матери, королевской в своем материнстве, Луиза была привязана самыми тесными узами сыновней любви и взаимного понимания. Она рано поверила, что является любимым ребенком своей матери, знала, что близка ее сердцу, каждая ее борьба была под наблюдением, каждый ее недостаток был осужден, каждое стремление поощрено, каждое усилие к добру признано. Я думаю, Луиза не чувствовала гордости в этом предпочтении. Она знала, что дорога своей матери, потому что ее бурное, своенравное сердце лучше всего понималось ею; и поэтому мать, более мудрая для своего ребенка, чем для себя, наблюдала за ее разворачивающейся жизнью с тревожной заботой. На протяжении всего детского дневника эта связь очевидна: сердце ребенка открыто матери, и мать может помочь ей, потому что понимает ее и хранит священным каждый крик ее сердца.

Такая любящая связь с матерью — такая богатая, такая полная, такая прочная — была величайшим возможным благословением для ее жизни. И Луиза щедро отплатила за заботу. С самых ранних лет она была доверенным лицом, другом и утешителем своей матери. Ее мечта об успехе была не о славе и величии, а о времени, когда она сможет привести этого уставшего паломника в «ту комнату, чье имя Покой», и там велеть ей сидеть со сложенными руками, слушая любящие голоса своих детей и впитывая полноту жизни без забот и тревог.

И все это сбылось, как окончание сказки; ибо добрые феи много лет усердно работали, подготавливая путь. Кто, видя ту мать, отдыхающую от своих трудов, гордую успехами своих детей, счастливую довольством своего мужа и любовью, которая никогда не дрогнула в самые темные дни, может когда-либо забыть покой ее лица, любящую радость ее сердца?

Отношения мисс Олкотт со старшей сестрой были основаны на полном доверии и уверенности друг в друге. Анна унаследовала безмятежный, нетребовательный характер отца и во многом любящую теплоту матери. Она любила прятаться за спиной своей одаренной сестры и поддерживать тепло у очага, чтобы той было куда отступить, когда она чувствовала холод и усталость. Прекрасные интеллектуальные способности Анны проявлялись скорее в умении ценить других, нежели в самовыражении; ее драматический талант и живое воображение в сочетании с привязанностью к Луизе делали ее всегда готовой поддержать любые планы, будь то развлечения или благотворительность. Она предстает в своем истинном свете в образе милой, обаятельной Мэг из «Маленьких женщин»; и если она никогда не знала славы и денежного успеха своей сестры, то обрела менее редкое, но столь же приносящее удовлетворение счастье жены и матери. И так она отплатила Луизе за все то, что та так щедро делала для семьи, подарив ей новые объекты любви и связав ее с младшим поколением.

Луиза всегда очень любила мальчиков, и разница в натурах давала ей понимание их испытаний и трудностей, не вызывая при этом болезненного ощущения собственных тяжелых невзгод. В своих племянниках она нашла объекты для всей своей мудрой и нежной заботы, которую они вознаграждали преданной любовью. Когда мальчики становились мужчинами, «они становились ей менее интересны; она не могла их понять».

Элизабет была не похожа на других сестер. Обладая замкнутым характером, она предпочла бы всегда жить в уединении дома, желая лишь той музыки, которую любила. Идеализм отца в ней превратился в нежное религиозное чувство; страстный порыв матери — в самоотверженную любовь. В семейном кругу она была тем же, чем является в книге, — мотивом сладкой, печальной музыки, которую мы жаждем слышать и любим, но которая в то же время почти разбивает сердце своим предчувствием разлуки. Она была очень дорога и отцу, и матери, и картина того, как отец всю ночь сидит у мраморных останков своего ребенка, очень трогательна. Он вполне мог бы сказать: —

«О горе мне! Жизнь — не жизнь, лишенная тебя».

О младшей из всех — яркой, искрометной, капризной Мэй, быстрой на гнев, быстрой на раскаяние, любящей и щедрой, но полной собственных планов и вполне склонной к тому, чтобы мир жил по ее прихотям, — я уже говорила в другом месте. Менее глубокая в своей интеллектуальной и религиозной натуре, чем любая из ее сестер, она была подобна нимфе природы, полной дружелюбной игривости и склонной прожить свою собственную жизнь, пусть даже это был лишь короткий летний день. Она была любимицей Анны, и Луиза не всегда была так терпелива к ней, как старшая сестра; однако то, насколько хорошо Луиза понимала ее щедрую натуру, видно по прекрасному очерку, который она создала о ней в «Маленьких женщинах». Ее называли счастливицей в семье, и она пожинала плоды трудов своей щедрой сестры в виде возможностей для образования.

Литературное творчество мисс Олкотт так тесно переплетено с ее личной жизнью, что почти не нуждается в отдельном упоминании. Литература, несомненно, была ее истинным призванием, и она любила и почитала ее. То, что у нее были амбициозные стремления к более высоким формам искусства, чем приятные рассказы для детей, очевидно из ее дневников, и она дважды пыталась описать жизнь зрелых мужчин и женщин, борющихся с большими трудностями. В «Настроениях» и «Современном Мефистофеле» мы находим доказательства ее интереса к сложным темам. Я говорила о них в связи с ее жизнью; но хотя они свидетельствуют о большой силе и, если бы стояли отдельно, закрепили бы за ней репутацию автора с оригинальным наблюдением и острой мыслью, их вряд ли можно считать полностью успешными, и они, безусловно, не завоевали одобрения публики, как «Госпитальные очерки» и «Маленькие женщины». Если бы она когда-нибудь смогла распоряжаться спокойным досугом при сносном состоянии здоровья, она могла бы соткать свои фантазии в более тонкую ткань и достичь успеха, к которому стремилась.

Как бы мисс Олкотт ни любила литературу, она не была для нее самоцелью, а лишь средством. Ее сердце было так привязано к семье — она так полно чувствовала своим священным долгом обеспечивать их нужды, — что приносила в жертву этому все амбициозные мечты, здоровье, досуг — все, кроме целостности своей души. Но, как сказано: «кто потеряет душу свою, тот обретет ее», она, несомненно, совершила действительно более великую работу, чем если бы у нее не было этого постоянного стимула к деятельности. В своем собственном жанре она непревзойденна. Рисуя широкими, свободными мазками жизнь своего времени, представленную в основном детьми и молодежью, она всегда преследует высокую моральную цель, которая придает силе и сладости ее описаниям; однако никто никогда не слышит, чтобы дети жаловались на ее морализаторство — именно события раскрывают урок, который она хочет преподать. Ее собственная глубокая натура просвечивает сквозь все переживания ее персонажей и запечатлевает в детских сердцах чувство реальности и правды. Она мудро очаровывает их, заставляя полюбить обычные добродетели: правдивость, бескорыстие, доброту, трудолюбие и честность. Доктор Джонсон говорил, что дети не хотят слышать о себе, а хотят о великанах и феях; но хотя мисс Олкотт могла плести для них сказочные фантазии, они ничуть не меньше довольны ее настоящими мальчиками и девочками в самых простых нарядах.

Особое достоинство этих книг для маленьких мальчиков и девочек — чистота чувств. Семейная привязанность, которая была столь преобладающей в жизни самой писательницы, всегда предстает как самая святая и сладкая сторона человеческой природы. Она не отказывается описывать невинную любовь и счастливый брак, которыми естественно интересоваться каждому юному сердцу, но делает это в нежных, скромных красках. Она не делает это господином и тираном души, и никогда не связывает это с чувственными образами; но это предстает как одно из «святых установлений Божьих» — естественное и прекрасное — и не отделяется от мысли о работе, долге и самопожертвовании ради других. Ни одна мать не боится, что ее книги сотрут румянец скромности с лиц ее юношей или девушек.

Даже в рассказах ее раннего периода работы ради денег, от которых она мудро отреклась как от халтуры, хотя там много того, что совершенно бесполезно как искусство, и мало того, что имеет какую-либо ценность, мисс Олкотт никогда не впадает в грубость мысли или низость чувств. Она сентиментальна, мелодраматична, преувеличена и нереальна в своих описаниях, но рассказы не оставляют после себя никакого налета зла. Два из этих рассказов, «Перчатки барона» и «Шепот в темноте», были включены в ее опубликованные работы с ее разрешения. Ее друзья склонны сожалеть об этом, так как они не добавляют ей репутации; но, по крайней мере, они служат для того, чтобы показать качество работы, которую она так сурово осуждала, и удовлетворить любопытство читателей по этому поводу. Было бы легко указать на недостатки в ее стиле, и в некоторых ее книгах есть свидетельства вынужденной каторжной работы, а не спонтанного потока мысли. Самый серьезный недостаток — в ее стиле выражения, который, безусловно, переходит тонкую грань между разговорной легкостью и сленгом; это ее собственный естественный, своеобразный стиль, который проявляется в ее дневниках и письмах. То, что он привлекателен для детей, несомненно, но он оскорбляет вкус тех, кто любит чистоту и элегантность речи. Он не появляется в более амбициозных романах Луизы; здесь она иногда впадает в противоположную крайность натужного и напыщенного выражения. Но большая часть этих книг написана в чистом и красивом стиле, показывая, что она могла бы соединить легкость с элегантностью, если бы не работала так постоянно в высоком темпе и с небольшой правкой. Она была большой поклонницей произведений Диккенса; и хотя она никогда не подражала ему, она, возможно, укрепилась в своей привычке использовать бойкий, выразительный язык благодаря столь увлекательному образцу.

Я поместила в начале каждой главы одно из стихотворений мисс Олкотт, обычно написанное в тот период, о котором идет речь в главе, и характерное для ее жизни в то время. Ее первым литературным опытом был «Маленький малиновка». Но хотя ее любящая мать видела будущее великого поэта в этих простых стихах, Луиза никогда не претендовала на этот титул для себя. Ее мысли часто облекались в рифму, и она посылала много стихов ко дню рождения и Рождеству своим друзьям и особенно отцу. Они обычно игривы. Она всегда писала, чтобы выразить какое-то чувство момента, и я не нахожу никакой объективной или описательной поэзии. Но несколько ее духовных стихотворений, ибо мы, безусловно, можем их так назвать, очень нежны и красивы и заслуживают постоянного места среди стихов чувств — тех немногих стихов, которые истинное сердце пишет для себя. «Флейта Торо» была первоначально опубликована в «Атлантик Мансли». Это наименее личное из ее стихотворений. Строки отцу на его восемьдесят шестой день рождения, стихи, посвященные матери, и «Моя молитва», последнее стихотворение, которое она написала, дышат ее глубочайшим религиозным чувством в сладких и подходящих строках. Они будут говорить сердцам многих в часы испытаний, общих для человечества. Длинное игривое стихотворение под названием «Лэй о золотом гусе» было прислано домой из Европы как ответ на многие вопросы ее поклонников и требования новых рассказов. Оно никогда не было опубликовано и является интересным образцом ее игривого рифмования.

Хотя мисс Олкотт нельзя отвести высокий ранг поэта, на который она, впрочем, никогда не претендовала, было бы трудно отказать в месте в нашей самой избранной антологии «Флейте Торо» или «Преображению», «Строкам моему отцу на его восемьдесят шестой день рождения» и «Моей молитве». Поэтому я сочла правильным сохранить ее лучшие стихи в связи с ее жизнью, где они по праву и находятся; ибо все они поистине автобиографичны, раскрывая внутренний смысл ее жизни.

Денежный успех книг мисс Олкотт позволил ей осуществить свою великую цель — обеспечить комфорт и счастье своей семьи. После публикации «Маленьких женщин» она не только получала солидную сумму за каждый новый рассказ, но и имела постоянный доход от старых. Ее американские издатели подсчитали, что они «продали ее различных работ миллион экземпляров, и что она выручила от них более двухсот тысяч долларов». Хотя ее собственные вкусы были очень просты, ее расходы были велики, ибо она стремилась удовлетворить каждое желание тех, кого любила, и щедро давала каждому нуждающемуся. У нее было истинное чувство ценности денег. Ее ранняя бедность не сделала ее скупой в их расходовании, а ее поздний успех — расточительной. Она никогда не была порабощена долгами или испорчена богатством. Она всегда держала себя выше своего состояния и заставляла свои средства служить своим высшим целям.

О своем собственном чтении мисс Олкотт говорит: —

«Никогда не была студенткой, но была великим читателем. Р. У. Э. дал мне произведения Гете в пятнадцать лет, и они были моим восторгом с тех пор. Моя библиотека состоит из Гете, Эмерсона, Шекспира, Карлейля, Маргарет Фуллер и Жорж Санд. Джордж Элиот мне не нравится, как и никто из современных поэтов, кроме Уиттера; старых — Герберта, Крашо, Китса, Кольриджа, Данте и некоторых других — я люблю».

Она дает такой отчет о начале своей литературной карьеры: —

«Этот драгоценный камень [«Малиновка»] моя гордая мать бережно хранила, уверяя меня, что если я буду продолжать в том же духе, то со временем могу стать вторым Шекспиром. Охваченная этой скромной амбицией, я продолжала писать стихи о мертвых бабочках, потерянных котятах, глазках ребенка и других простых предметах, пока не началась мания рассказывания историй; и после того, как я напугала своих сестер до смерти ужасными сказками, нашептанными в постели, я начала записывать эти истории о великанах, людоедах, бесстрашных девушках и волшебных превращениях, пока у нас не появилась библиотека маленьких томов в бумажных обложках, проиллюстрированных автором. Позже стихи стали мрачными и сентиментальными, а сказки — более причудливыми и менее трагичными, прекрасные эльфы и духи заняли места прежних монстров».

О своем методе работы она говорит: —

«У меня никогда не было кабинета. Любая ручка и бумага подойдут, и старый атлас на коленях — это все, что мне нужно. Ношу дюжину сюжетов в голове и обдумываю их, когда есть настроение. Иногда держу один годами, а потом внезапно нахожу его готовым к написанию. Часто лежу без сна и планирую целые главы слово в слово, а затем просто записываю их, как будто переписываю».

«Бывало, сидела по четырнадцать часов в день, мало ела и не могла пошевелиться, пока не было сделано определенное количество работы».

«Очень мало рассказов написано в Конкорде; нет вдохновения в этом скучном месте. Еду в Бостон, нанимаю тихую комнату и запираюсь в ней».

Следующее письмо содержит ее советы молодым писателям: —

Мистеру Дж. П. Тру.

Конкорд, 24 октября.

Дорогой сэр, — Я никогда не переписываю и не «полирую», поэтому у меня нет старых рукописей, чтобы послать вам; а если бы и были, то толку от этого было бы мало, ибо метод одного человека не является правилом для другого. Каждый должен работать по-своему; и единственная тренировка, которая нужна, — это продолжать писать и извлекать пользу из критики. Следите за грамматикой, орфографией и пунктуацией, используйте короткие слова и выражайте свою мысль как можно кратко. Молодые люди используют слишком много прилагательных и пытаются «писать красиво». Самые сильные, простые слова — лучшие, и никаких иностранных, если можно обойтись без них.

Пишите и печатайте, если можете; если нет, все равно пишите и совершенствуйтесь по ходу дела. Читайте лучшие книги, и они улучшат ваш стиль. Смотрите и слушайте хороших ораторов и мудрых людей, и учитесь у них. Работайте двадцать лет, и тогда, возможно, однажды вы обнаружите, что у вас есть свой стиль и место, и вы можете требовать хорошую плату за те же вещи, которые никто не хотел брать, когда вы были неизвестны.

Я мало знаю о поэзии, так как никогда не читаю современных попыток, но советую любому молодому человеку придерживаться прозы, так как только раз в столетие рождается истинный поэт; а стихи так легко писать, что это не большая помощь — писать их. У меня так много писем, подобных вашему, что я больше ничего не могу сказать, но желаю вам успеха и даю вам в качестве девиза мудрые слова Микеланджело: «Гений — это бесконечное терпение».

Ваш друг,

Л. М. Олкотт.

P. S. — Строки, которые вы прислали, лучше многих, что я вижу; но девятнадцатилетние мальчики не могут много знать о сердцах, и им лучше писать о вещах, которые они понимают. Сентиментальность склонна превращаться в сентиментальничанье; а здравый смысл всегда безопаснее, а также является лучшей тренировкой для молодых фантазий и чувств.

Читайте Ральфа Уолдо Эмерсона и посмотрите, что такое хорошая проза, и некоторые из лучших стихов, которые у нас есть. Я предпочитаю его Лонгфелло.

«Спустя годы, — говорит мистер Тру, — когда я добился некоторого небольшого успеха, я снова написал, поблагодарив ее за совет; и следующее письмо показывает доброту сердца, с которой она оказывала готовую поддержку и поощрение менее значительным работникам в выбранной ею области»: —

Конкорд, 7 сентября 1883 г.

Мой дорогой мистер Тру, — Спасибо за хорошую книгу, которую я прочитала сразу и с удовольствием; ибо я по-прежнему наслаждаюсь мальчишескими проделками, как и всегда.

Я не помню совета, который дала вам, и судя по этому вашему первому рассказу, вам он был не очень нужен. Ваши мальчики — настоящие мальчики; и девочки умеют бегать, — что в наши дни, как я нахожу, является редким достижением. Они также не сентиментальны; и это хороший пример для подражания как для ваших собратьев-писателей, так и для девушек, которые читают книгу.

Я от всего сердца желаю вам успеха в выбранной вами работе и всегда буду рада узнать, как быстро и как далеко вы поднимаетесь по крутой дороге, ведущей к славе и богатству.

Искренне ваша,

Л. М. Олкотт.

Roberts Brothers, издатели мисс Олкотт на протяжении почти двадцати лет, собрали все ее рассказы в единое издание из двадцати пяти томов. Они сгруппированы в различные серии по размеру и характеру, от ее романов до «Библиотеки Лулу» для совсем маленьких детей, и могут быть перечислены следующим образом: —

Романы (четыре тома). — «Работа», «Настроения», «Современный Мефистофель», «Госпитальные очерки».

Серия «Маленькие женщины» (восемь томов). — «Маленькие женщины», «Старомодная девочка», «Маленькие мужчины», «Восемь кузенов», «Роза в цвету», «Под сиренью», «Джек и Джилл», «Мальчики Джо».

Серия «Рассказы у прялки» (четыре тома). — «Серебряные кувшины», «Рассказы-пословицы», «Рассказы у прялки», «Гирлянда для девочек».

«Мешок с лоскутками тетушки Джо» (шесть томов). — «Мои мальчики», «Шале-стрепы», «Купидон и Чау-Чау», «Мои девочки», «Круиз Джимми на Пинафоре», «Старомодный День благодарения».

«Библиотека Лулу» (три тома).

Многие из этих рассказов были первоначально опубликованы в различных журналах — популярном «Святом Николае», для которого мисс Олкотт написала некоторые из своих лучших вещей в последние годы, «Молодежном компаньоне» и других. Ее работы были переизданы в Англии; и через своих английских издателей, Messrs. Sampson Low and Company из Лондона, она пожинает плоды авторского права там, и они были переведены на многие языки. Ее имя знакомо и дорого детям Европы, и они до сих пор читают ее книги с тем же рвением, что и дети ее родной страны.

Этот отрывок из письма, написанного переводчиком книг мисс Олкотт на голландский язык, покажет, как ее ценят в Голландии: —

«Мисс Олкотт была и остается здесь так любима благодаря своим книгам, что вы вряд ли найдете девочку, которая не прочитала бы одну или несколько из них. Прошлой осенью я выпустил перевод «Библиотеки Лулу», который появился в ноябре 1887 года; годом ранее — сборник сказок и рождественских рассказов, который вышел под названием «Gandsbloempje» («Одуванчик»). Вчера у меня была моя юная племянница и сказала: «О, тетя, как я наслаждалась этими рассказами! но предыдущий из «Ме-Ме» мне все же больше понравился». Друг написал: «Мои дети прикованы к больничной палате, но находят утешение в «Под сиренью» Олкотт». Ее слава здесь была в основном вызвана ее «Маленькими женщинами» и «Замужеством маленьких женщин», которые на голландском языке назывались «Under Moedervleugels» («Под материнскими крыльями») и «Op Eigen Wieken» («На собственных крыльях»). Ее «Работа» была переведена как «De Hand van den Ploey» («Рука на плуге»).

Насколько долговечной будет слава Луизы М. Олкотт, покажет только время; но если завоевание любви двух поколений детей и формирование их умов мудрыми советами в привлекательной форме дает автору право на вечную благодарность своей страны, то эта похвала и награда принадлежат Луизе Мэй Олкотт.

КОНЕЦ.

Пора стареть, убирать паруса: Бог границ, установивший берега морям, пришел ко мне в своих роковых обходах и сказал: «Больше нет! Не пускай дальше свои широкие амбициозные ветви и корни; воображение уходит: больше не изобретай, сократи свой небосвод до размеров палатки. Недостаточно для того и этого, сделай выбор, что из двух; экономь иссякающую реку, не меньше чти Дающего; оставь многое и держись немногих. Вовремя будь мудрым, прими условия; смягчи падение осторожной стопой; еще немного планируй и улыбайся. И, за неимением новых ростков, созревай непавший плод».

Как птица подстраивается под шторм, я подстраиваюсь под шторм времени; я берусь за руль, рифлю парус, повинуюсь голосу, которому повиновалась вечером на заре: смиренно верная, изгоняю страх, прямо вперед еду невредимой; порт, стоящий круиза, близок, и каждая волна очарована.

Эмерсон.

ПРОИЗВЕДЕНИЯ ЛУИЗЫ М. ОЛКОТТ.

Мисс Олкотт — поистине благодетельница семей. — Х. Х.

Мисс Олкотт обладает способностью проникать в жизни и чувства детей, которой заметно не хватает большинству писателей, обращающихся к ним; и именно этой причине, осознанию среди ее читателей того, что они слышат о людях, похожих на них самих, а не об абстрактных качествах, помеченных именами, обязана популярность ее книг. — Миссис Сара Дж. Хейл.

Дорогая тетушка Джо! Вы забальзамированы в мыслях и любви тысяч маленьких мужчин и женщин. — Обмен.

Little Women; or Meg, Jo, Beth, and Amy.
With illustrations. 16mo
$1.50

Hospital Sketches, and Camp and Fireside Stories.
With illustrations. 16mo
1.50

An Old-Fashioned Girl.
With illustrations. 16mo
1.50

Little Men: Life at Plumfield with Jo's Boys.
With illustrations. 16mo
1.50

Jo's Boys and How they Turned Out. A sequel to "Little Men."
With portrait of "Aunt Jo." 16mo
 1.50

Eight Cousins; or, The Aunt-Hill.
With illustrations. 16mo
 1.50

Rose in Bloom. A sequel to "Eight Cousins."
16mo
 1.50

Under the Lilacs.
With illustrations. 16mo
 1.50

Jack and Jill. A Village Story.
With illustrations. 16mo
 1.50

Work: A Story of Experience.
With character illustrations by Sol Eytinge. 16mo
 1.50

Moods. A Novel.
New edition, revised and enlarged. 16mo
 1.50

A Modern Mephistopheles, and A Whisper in the Dark.
16mo
 1.50

Silver Pitchers, and Independence. A Centennial Love Story.
16mo
 1.25

Proverb Stories.
New edition, revised and enlarged. 16mo
 1.25

Spinning-Wheel Stories.
With illustrations. 16mo
 1.25

A Garland for Girls, and Other Stories.
With illustrations. 16mo
 1.25

My Boys, &c. First volume of Aunt Jo's Scrap-Bag.
16mo
 1.00

Shawl-Straps. Second volume of Aunt Jo's Scrap-Bag.
16mo
 1.00

Cupid and Chow-Chow, &c. Third volume of Aunt Jo's Scrap-Bag.
16mo
 1.00

My Girls, &c. Fourth volume of Aunt Jo's Scrap-Bag.
16mo
 1.00

Jimmy's Cruise in the Pinafore, &c.
Fifth volume of Aunt Jo's Scrap-Bag. 16mo
 1.00

An Old-Fashioned Thanksgiving, &c.
Sixth volume of Aunt Jo's Scrap-Bag. 16mo
 1.00

Little Women. Illustrated. Embellished
with nearly 200 characteristic
illustrations from original
designs drawn expressly for this
edition of this noted American
Classic. One small quarto, bound
in cloth, with emblematic designs
2.50

Little Women Series. Comprising
Little Women; Little Men;
Eight Cousins; Under the Lilacs;
An Old-Fashioned Girl; Jo's
Boys; Rose in Bloom; Jack and
Jill. 8 large 16mo
volumes in a
handsome box
12.00

Miss Alcott's novels in uniform binding
in sets. Moods; Work; Hospital
Sketches; A Modern Mephistopheles,
and A Whisper in the
Dark. 4 volumes. 16mo
6.00

Lulu's Library. Vols. I., II., III.
A collection of New Stories.
16mo
3.00

Эти книги продаются во всех книжных магазинах или будут высланы по почте, с предоплатой, по получении цены, на любой адрес.

LITTLE, BROWN, AND COMPANY, Бостон.

ЛУИЗА М. ОЛКОТТ,

ЕЕ ЖИЗНЬ, ПИСЬМА И ДНЕВНИКИ

Под редакцией ЭДНЫ Д. ЧЕЙНИ.

С портретами и видом дома Олкоттов в Конкорде. Один том, 16-я доля листа. Единообразно с «Маленькими женщинами». Цена 1,50 доллара.

Миссис Чейни позволила этому популярному автору рассказать историю своих ранних трудностей, успехов, процветания и жизненного пути в своем собственном неподражаемом стиле, изящно вплетая ежедневную запись этой сладкой и полезной жизни в гирлянду бессмертников, способом, одновременно приятным и понятным тысячам читателей и поклонников книг мисс Олкотт. Это можно было бы по праву назвать биографией «Маленьких женщин».

Самая захватывающая, а также глубоко трогательная книга. История — долгая, тяжелая борьба за деньги, чтобы содержать семью в комфорте, и заслуженный успех, пришедший, увы, слишком поздно, чтобы спасти ее здоровье, — восхитительно рассказана ее собственными словами, из писем и дневников, так что перед нами предстает яркая, остроумная и всегда очаровательная личность детской писательницы от первой до последней страницы. Мы должны поблагодарить миссис Чейни за то, что она не скрыла от нас тяжелый, изнурительный труд и не пощадила нас записью ни одного разочарования в жизни, столь интересной для нас; ибо в этом повествовании мы имеем ценный урок для молодого писателя нашего времени. — The Epoch.

Тот, кто хорошо знал мисс Олкотт, говорит: «Никто не может читать о борьбе семьи Олкотт и о нежном, но решительном героизме, с которым мисс Олкотт встречала и облегчала их, не будучи тронутым до слез пафосом и реальностью картины. Луиза Олкотт не была членом никакой церкви; но ее вера в Бога, ее верность совести, ее преданность долгу, ее спасение семьи Олкотт от ее особых опасностей ставят ее в ряд святых женщин века, и будет трудно найти кого-либо из ее пола, кто более верно откликнулся на обязанности положения, в которое Бог поставил ее». — Cincinnati Commercial Gazette.

Луизе Мэй Олкотт нет равных как писательнице для молодежи. Миллионы тех, кто читал ее рассказы — и стал лучше от этого чтения, — захотят эту книгу, чтобы они могли приблизиться к внутренней жизни, плодотворному источнику их развлечения и пользы. Они увидят, что чистота, простота, любовь, искренность и терпение были так переплетены с ее гением, что ее рассказы были естественным результатом ее прекрасного характера. Книга не нуждается в нашей рекомендации. Каждый читатель ее рассказов будет рад узнать, что теперь он может близко познакомиться с той прекрасной жизнью, которая здесь выведена из своего долго лелеемого уединения. — Saturday Evening Herald.

LITTLE, BROWN, AND COMPANY, БОСТОН.

«Пой, Тесса, пой!» — крикнул Томмо, бренча изо всех сил. — Стр. 47.

«МЕШОК С ЛОСКУТКАМИ ТЕТУШКИ ДЖО»: Содержит «Мои мальчики», «Шале-стрепы», «Купидон и Чау-Чау», «Мои девочки», «Круиз Джимми на Пинафоре», «Старомодный День благодарения». 6 томов. Цена каждого 1,00 доллар.

LITTLE, BROWN, AND COMPANY, БОСТОН.

КНИГИ РАССКАЗОВ ЛУИЗЫ М. ОЛКОТТ.

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ МЕЧТА.

БИБЛИОТЕКА ЛУЛУ.

СБОРНИК РАССКАЗОВ «ТЕТУШКИ ДЖО»

С иллюстрациями ДЖЕССИ МАКДЕРМОТТ.

3 тома, 16-я доля листа. Тканевый переплет. Цена 1,00 доллар за том.

LITTLE, BROWN, AND COMPANY, БОСТОН.

РОМАНЫ И РАССКАЗЫ

АВТОРСТВА

ЛУИЗЫ М. ОЛКОТТ.

РАБОТА. История опыта. С иллюстрациями Сола Эйтинджа.

Эта история во многих своих наиболее важных чертах и инцидентах относится к реальному опыту ее автора; и в «Кристи» мы находим взгляды и идеи самой мисс Олкотт, выраженные таким образом, чтобы сделать их наиболее интересными и ценными.

НАСТРОЕНИЯ. Роман.

Хотя эта история была первоначально написана в то время, когда силы и годы ее автора были далеки от полной зрелости, она в своей первой форме указывала на большую силу. Она была пересмотрена и частично переписана после того, как она достигла полной зрелости, и после того, как реальный опыт жизни расширил и округлил ее ментальное видение, так что теперь она стоит как первенец и самая дорогая сердцу из ее романов.

СОВРЕМЕННЫЙ МЕФИСТОФЕЛЬ. Рассказ.

Этот рассказ был написан для «Серии без имени», в которой он первоначально появился, и, следовательно, должен был быть замаскирован

Удивительно, что мисс Олкотт могла написать этот том; не потому, что он хуже, а потому, что он так сильно отличается от ее обычного тона и темы. Тем не менее, ее сюжет изобретателен, и есть драматический замысел, хорошо проработанный. Читая, зная теперь, кто автор (рассказ был впервые опубликован анонимно), мы узнаем грацию ее стиля и искусство ее мастерства. Его тон и, прежде всего, его высокая моральная цель — ее. Сюжеты различаются, внешность меняется; но некоторые из глубоких черт истинной натуры мисс Олкотт есть в книге. Будучи мертвой, она все еще живет. — Public Opinion.

ГОСПИТАЛЬНЫЕ ОЧЕРКИ и Рассказы у лагерного костра. С иллюстрациями.

Эти рассказы и очерки были написаны во время Гражданской войны, в которой автор принимала участие в качестве медсестры в одном из госпиталей, и показывают некоторые из многих второстепенных сцен, которые помогают составить этот великий конфликт.

Четыре тома. 16-я доля листа. Тканевый переплет. 1,50 доллара за том.

Продается везде. Высылается по почте, с предоплатой, по получении цены издателями,

LITTLE, BROWN, AND COMPANY, Бостон.

«Я не ушибся, все в порядке через минуту», — сказал он, садясь, немного бледный и с головокружением, когда мальчики собрались вокруг него, полные восхищения и тревоги. — Стр. 2

МАЛЕНЬКИЕ МУЖЧИНЫ; Или, Жизнь в Пламфилде с мальчиками Джо.

Цена 1,50 доллара.

LITTLE, BROWN, AND COMPANY, Бостон.

УОЛТОН РИКЕТСОН, СКУЛЬП.

МАЛЬЧИКИ ДЖО И ЧТО ИЗ НИХ ВЫШЛО. Продолжение «Маленьких мужчин». С новым портретом «тетушки Джо». Цена 1,50 доллара.

Little, Brown, and Company, Бостон.

ПОПУЛЯРНЫЕ КНИГИ РАССКАЗОВ.

Сьюзан Кулидж всегда пользовалась любовью своих юных читателей, ибо кажется, что у нее был счастливый инстинкт планирования историй, которые каждая девочка хотела бы разыграть в реальности. — The Critic.

Даже мисс Олкотт не понимает детскую натуру с большей симпатией или не изображает ее более благородные черты с большим мастерством. — Boston Daily Advertiser.

НОВОГОДНЯЯ СДЕЛКА. Рождественская история для детей. С иллюстрациями Эдди Ледиард. 16-я доля листа. 1,25 доллара.

ЧТО СДЕЛАЛА КЭТИ. Рассказ. С иллюстрациями Эдди Ледиард. 16-я доля листа. 1,25 доллара.

ЧТО СДЕЛАЛА КЭТИ В ШКОЛЕ. Еще о том, «Что сделала Кэти». С иллюстрациями. 16-я доля листа. 1,25 доллара.

ДЕНЬ БЛАГОДАРЕНИЯ ОЗОРНИЦЫ и другие рассказы. С иллюстрациями Эдди Ледиард. 16-я доля листа. 1,25 доллара.

ДЕВЯТЬ МАЛЕНЬКИХ ГУСЯТ. С иллюстрациями Дж. А. Митчелла. 16-я доля листа. 1,25 доллара.

ЭЙБРАЙТ. Рассказ. С иллюстрациями. 16-я доля листа. 1,25 доллара.

КРОСС ПАТЧ. С иллюстрациями. 16-я доля листа. 1,25 доллара.

КРУГЛАЯ ДЮЖИНА. С иллюстрациями. 16-я доля листа. 1,25 доллара.

МАЛЕНЬКАЯ ДЕРЕВЕНСКАЯ ДЕВОЧКА. С иллюстрациями. 16-я доля листа. 1,25 доллара.

ЧТО СДЕЛАЛА КЭТИ ДАЛЬШЕ. С иллюстрациями. 16-я доля листа. 1,25 доллара.

КЛЕВЕР. Продолжение книг о Кэти. С иллюстрациями Джесси Макдермотт. 16-я доля листа. 1,25 доллара.

ПРОСТО ШЕСТНАДЦАТЬ. С иллюстрациями. 16-я доля листа. 1,25 доллара.

В ВЫСОКОЙ ДОЛИНЕ. С иллюстрациями, 16-я доля листа. 1,25 доллара.

ГЕРНСИЙСКАЯ ЛИЛИЯ; или, Как была исцелена вражда. История Нормандских островов. Обильно иллюстрировано. 16-я доля листа. 1,25 доллара.

БАРБАРИСОВЫЙ КУСТ и семь других рассказов о девочках для девочек. С иллюстрациями Джесси Макдермотт. 16-я доля листа. 1,25 доллара.

НЕ СОВСЕМ ВОСЕМНАДЦАТЬ. Том рассказов. С иллюстрациями Джесси Макдермотт. 16-я доля листа. 1,25 доллара.

Продается всеми книготорговцами. Высылается по почте, с предоплатой, по получении цены издателями.

СНОСКИ:

[1] Для получения дополнительных сведений о генеалогии Олкоттов см. «Новый Коннектикут», поэму А. Б. Олкотта, опубликованную в 1887 году. Я также обязана ценной статье мистера Ф. Б. Сэнборна, прочитанной на поминальной службе в Конкорде в 1888 году.

[2] Для получения сведений о генеалогии семей Мэй см. «Генеалогия потомков Джона Мэя», который приехал из Англии в Роксбери в Америке в 1640 году.

[3] О семье Сьюэлл см. «Историю Бостона» Дрейка или более полные отчеты в «Бумагах Сьюэлла», опубликованных Массачусетским историческим обществом.

[4] Написано в восьмилетнем возрасте.

[5] Эмерсон в Конкорде. Эдвард Уолдо Эмерсон.

[6] «Филотея» была восторгом девочек. Юные Олкотты сделали драматическую версию ее, которую они разыгрывали под деревьями. Луиза сделала великолепную Аспазию, что было ролью, очень соответствующей ее вкусу. Миссис Чайлд была очень дорогим другом миссис Олкотт, и ее дочери хорошо ее знали.

[7] Прекрасный барельеф, принадлежащий мистеру Эмерсону.

[8] Бетси Приг было ласковым именем для ее сестры, так как она сама была Сэйри Гэмп.

[9] Это была семейная шутка, так как миссис Олкотт всегда заканчивала свои инструкции детям «в случае пожара».]

[10] Это стихотворение, предваряющее главу.

[11] См. «Шале-стрепы», стр. 179.

[12] Это стихотворение было впервые опубликовано анонимно в «Маске поэтов» в 1878 году.

[13] В «Рассказах у прялки».

[14] «Под сиренью».

[15] «Под сиренью», страница 78.

[16] «Дочь садовника».

[17] Эта интересная картина находится во владении ее сестры.