В электронной версии этой книги изображения с синими рамками являются ссылками на иллюстрации в более высоком разрешении.

ГЕНРИ МЭЙХЬЮ.

[С дагеротипа работы Бэрда.]

ЛОНДОНСКИЙ ТРУД И ЛОНДОНСКИЕ БЕДНЯКИ

Энциклопедия условий жизни и заработков ТЕХ, КТО ХОЧЕТ РАБОТАТЬ, ТЕХ, КТО НЕ МОЖЕТ РАБОТАТЬ, И ТЕХ, КТО НЕ ХОЧЕТ РАБОТАТЬ

ГЕНРИ МЭЙХЬЮ

УЛИЧНЫЙ ЛЮД ЛОНДОНА, ВКЛЮЧАЯ УЛИЧНЫХ ТОРГОВЦЕВ, УЛИЧНЫХ ПОКУПАТЕЛЕЙ, УЛИЧНЫХ СБОРЩИКОВ, УЛИЧНЫХ АРТИСТОВ, УЛИЧНЫХ РЕМЕСЛЕННИКОВ, УЛИЧНЫХ РАБОЧИХ

С МНОГОЧИСЛЕННЫМИ ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ ПО ФОТОГРАФИЯМ

ТОМ ПЕРВЫЙ

First edition1851
(Volume One only and parts of Volumes Two and Three)
Enlarged edition (Four volumes)1861-62
New impression1865

СОДЕРЖАНИЕ ТОМА I.

УЛИЧНЫЙ ЛЮД.

PAGE
Wandering Tribes in General1
Wandering Tribes in the Country2
The London Street-Folk3
Costermongers4
Street Sellers of Fish61
Street Sellers of Fruit and Vegetables79
Stationary Street Sellers of Fish, Fruit, and Vegetables97
The Street Irish104
Street Sellers of Game, Poultry, Rabbits, Butter, Cheese, and Eggs120
Street Sellers of Trees, Shrubs, Flowers, Roots, Seeds, and Branches131
Street Sellers of Green Stuff145
Street Sellers of Eatables and Drinkables158
Street Sellers of Stationery, Literature, and the Fine Arts213
Street Sellers of Manufactured Articles323
The Women Street Sellers457
The Children Street Sellers468

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ.

London CostermongerPage 13
The Coster Girl„   37
The Oyster Stall„   49
The Orange Mart (Duke’s Place)„   73
The Irish Street-Seller„   97
The Wall-Flower Girl„   127
The Groundsell Man„   147
The Baked Potato Man„   167
The Coffee StallTo face page 184
Coster Boy and Girl “Tossing the Pieman”„   196
Doctor Bokanky, the Street-Herbalist„   206
The Long Song Seller„   222
Illustrations of Street Art, No. I.„   224
     „                     „                  No. II.„   238
The Hindoo Tract Seller„   242
The “Kitchen,” Fox Court„   251
Illustrations of Street Art, No. III.„   278
The Book Auctioneer„   296
The Street-Seller of Nutmeg-Graters„   330
The Street-Seller of Dog-Collars„   360
The Street-Seller of Crockeryware„   366
The Blind Boot-Lace Seller„   406
The Street-Seller of Grease-Removing Composition„   428
The Lucifer-Match Girl„   432
The Street-Seller of Walking-Sticks„   438
The Street-Seller of Rhubarb and Spice„   452
The Street-Seller of Combs„   458
Portrait of Mr. MayhewTo face the Title Page

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Настоящий том является первым из задуманной серии, которая, как предполагается, по завершении составит энциклопедию индустрии, нужды и порока великого мегаполиса.

Считается, что эта книга представляет интерес по многим причинам:

Ее, безусловно, можно считать любопытной как первую попытку опубликовать историю народа из уст самого народа — предоставив буквальное описание их труда, заработков, испытаний и страданий на их собственном «неприкрашенном» языке, а также изобразить условия жизни их домов и семей посредством личного наблюдения за местами и прямого общения с людьми.

Ее также можно считать любопытной как первую комиссию по расследованию положения народа, предпринятую частным лицом, и первый «официальный правительственный отчет», когда-либо опубликованный в виде двухпенсовых выпусков.

Более того, она любопытна тем, что предоставляет информацию о большой группе лиц, о которых публика знала меньше, чем о самых отдаленных племенах земли — правительственные отчеты о населении даже не включают их в число жителей королевства; и тем, что приводит столь необычные факты, что путешественнику по неисследованной стране бедняков приходится, подобно Брюсу, до тех пор, пока его рассказы не будут подтверждены последующими исследователями, довольствоваться тем, что его обвиняют в сочинении таких историй, в которых, как принято считать, любят упражняться путешественники.

Каковы бы ни были недостатки настоящего тома, они, безусловно, являются скорее упущениями, чем преувеличениями, ибо автор и его помощники во всех случаях стремились преуменьшить, но, безусловно, никогда не преувеличить истину. Что касается пропусков, автор хотел бы лишь напомнить читателю о полной новизне задачи — в языке нет другого подобного труда, который мог бы служить руководством или проверкой для его изысканий. Когда будут перевернуты следующие страницы и две-три страницы информации, почерпнутой из книг, будут противопоставлены сотням страниц фактов, полученных путем непосредственного наблюдения и расследования, несомненно, будет сделана некоторая скидка на детали, которые, возможно, еще предстоит восполнить другим. За последние два года тысячи представителей низших слоев общества должны были быть увидены и посещены с особой целью — заметить их состояние и узнать их истории; и справедливо будет сделать известной правдивость бедняков в целом; ибо, хотя обычно применялись проверки, люди в большинстве своем оказывались удивительно точными в своих показаниях — настолько, что попытки обмана, безусловно, являются исключением, а не правилом. Те лица, которые из-за незнания простоты честных бедняков могли бы склониться к иному мнению, чтобы убедиться в справедливости вышесказанного, должны лишь ознакомиться с деталями, приведенными в настоящем томе, и заметить необычайное совпадение в показаниях огромного числа людей, с которыми беседовали в разное время и которые никак не могли действовать сообща.

Более общая статистика, такая как количество рыбы, фруктов и т. д., проданных в Лондоне, была собрана у торговцев, связанных с различными рынками, или у оптовых купцов, принадлежащих к указанной торговле — джентльменов, любезности и сотрудничеству которых я обязан многим ценным сведениям и чьи имена, если бы я был волен их опубликовать, послужили бы неоспоримой гарантией приведенных фактов. Другие статистические данные были получены таким же образом — по рассматриваемому предмету неизменно консультировались с лучшими авторитетами.

Справедливо будет, если я особо отмечу помощь, которую я получил при составлении настоящего тома от мистера Генри Вуда и мистера Ричарда Найта (бывшего сотрудника Городской миссии) — джентльменов, которые работали со мной почти с самого начала моих изысканий и чьему сердечному сотрудничеству как я, так и публика обязаны значительным расширением знаний. Мистер Вуд, действительно, внес столь значительную долю в содержание настоящего тома, что его вполне можно считать одним из его авторов.

Тема уличного люда потребует еще одного тома, чтобы завершить ее в той всеобъемлющей манере, в которой я желаю изложить современную историю этой и любой другой части народа. Остаются еще уличные покупатели, уличные сборщики, уличные артисты, уличные ремесленники и уличные рабочие, которых предстоит описать среди различных классов уличного люда; а также уличные евреи, уличные итальянцы и иностранцы и уличные механики, которых следует рассмотреть как разновидности этого сословия. Настоящий том относится более конкретно к уличным торговцам и включает специальные отчеты о костермонгерах и паттерерах (двух четко выраженных разновидностях уличных торговцев), уличных ирландцах, женщинах-уличных торговцах и детях-уличных торговцах мегаполиса.

Моя искренняя надежда состоит в том, что книга послужит тому, чтобы дать богатым более близкое знание о страданиях и частом героизме перед лицом этих страданий у бедняков — что она научит тех, кто находится вне искушения, смотреть с милосердием на слабости своих менее удачливых братьев — и побудит тех, кто находится на «высоких местах», и тех, от кого многого ожидают, проявить активность, чтобы улучшить положение класса людей, чья нищета, невежество и порок, посреди всего огромного богатства и великих знаний «первого города мира», являются, по меньшей мере, национальным позором для нас.

ЛОНДОНСКИЙ ТРУД И ЛОНДОНСКИЕ БЕДНЯКИ.

УЛИЧНЫЙ ЛЮД.

О кочевых племенах в целом.

Из тысячи миллионов человеческих существ, которые, как говорят, составляют население всего земного шара, существуют — если рассматривать социально, морально и, возможно, даже физически — лишь две отчетливые и четко выраженные расы, а именно: кочевники и оседлые — бродяги и граждане — кочевые и цивилизованные племена. Однако между этими двумя крайностями этнологи признают промежуточную разновидность, разделяющую атрибуты обеих. Существует не только раса охотников и производителей — тех, кто живет охотой и рыболовством, и тех, кто живет производством, — но, говорят они, существуют также скотоводы, или те, кто живет, ухаживая и вскармливая то, что они потребляют.

Каждый из этих классов имеет свои особые и отличительные физические, а также моральные характеристики. «В человечестве, — говорит доктор Причард, — существуют три основные разновидности формы головы и другие физические характеристики. Среди самых грубых племен людей — охотников и диких обитателей лесов, зависящих в своем снабжении пищей от случайных продуктов почвы и охоты, — преобладает форма головы, которую чаще всего отличают термином «прогнатизм», указывающим на удлинение или выдвижение челюстей вперед. Вторая форма головы принадлежит главным образом таким расам, которые кочуют со своими стадами и отарами по обширным равнинам; эти народы имеют широкие ромбовидные лица (из-за сильного развития скуловых костей) и пирамидальные черепа. Самые цивилизованные расы, с другой стороны, — те, кто живет искусствами культурной жизни, — имеют форму головы, которая отличается от обеих вышеупомянутых. Характерную форму черепа у этих народов можно назвать овальной или эллиптической».

Эти три формы головы, однако, явно допускают сведение к двум четко выраженным разновидностям, в зависимости от того, насколько сильно развиты кости лица или кости черепа. Большее относительное развитие челюстей и скуловых костей, говорит автор «Естественной истории человека», указывает на более широкое развитие органов, подчиненных ощущениям и животным способностям. Такая конфигурация приспособлена к кочевым племенам; тогда как большее относительное развитие костей черепа — указывающее, как оно указывает, на большее расширение мозга и, следовательно, интеллектуальных способностей — особенно приспособлено к цивилизованным расам или оседлым жителям, которые зависят главным образом от своего знания сил и свойств вещей для получения предметов первой необходимости и комфорта жизни.

Более того, по-видимому, не только все расы делятся на кочевников и оседлых, но и каждое цивилизованное или оседлое племя обычно имеет какую-то кочующую орду, смешанную с ним и в некоторой степени питающуюся за его счет.

Согласно доктору Эндрю Смиту, который недавно проводил обширные наблюдения в Южной Африке, почти каждое племя людей, подчинившееся социальным законам, признающее права собственности и взаимные социальные обязанности и тем самым приобретающее богатство и формирующееся в уважаемую касту, окружено ордами бродяг и изгоев из своего собственного сообщества. Таковы бушмены и сонкуа из расы готтентотов — термин «сонкуа» означает буквально «нищий». Но сходное состояние общества приводит к сходным результатам в отношении других рас; и у кафров есть свои бушмены, так же как и у готтентотов — их называют финго — слово, означающее «кочевники», «нищие» или «изгои». Лапландцы, по-видимому, находились в несколько похожих отношениях с финнами; то есть они, кажется, были диким и хищническим племенем, которое искало пустыню, подобно арабским бедуинам, в то время как финны возделывали почву, подобно трудолюбивым феллахам.

Но явление, еще более заслуживающее внимания, — это различие в речи между бушменами и готтентотами. Люди некоторых орд, уверяет нас доктор Эндрю Смит, намеренно меняют свою речь и принимают новые слова с намерением сделать свои идеи непонятными для всех, кроме членов своего собственного сообщества. Для этого последнего обычая существует особое название, которое называется «кузе-кэт». Это считается весьма выгодным для содействия сокрытию их замыслов.

Здесь, таким образом, мы имеем ряд фактов величайшей социальной важности. (1) Существуют две различные расы людей, а именно: кочевые и цивилизованные племена; (2) каждому из этих племен присуща особая форма головы, причем кочевые расы примечательны развитием костей лица, таких как челюсти, скуловые кости и т. д., а цивилизованные — развитием костей головы; (3) к каждому цивилизованному племени обычно прикреплена кочующая орда; (4) такие кочующие орды часто имеют другой язык, отличный от более цивилизованной части сообщества, и принятый с намерением скрыть свои замыслы и подвиги от них.

Любопытно, что никто до сих пор не применил вышеуказанные факты к объяснению определенных аномалий в нынешнем состоянии общества среди нас самих. Что мы, подобно кафрам, феллахам и финнам, окружены кочующими ордами — «сонкуа» и «финго» этой страны — нищими, попрошайками и изгоями, не владеющими ничем, кроме того, что они приобретают путем грабежа у трудолюбивой, предусмотрительной и цивилизованной части общества; — что головы этих кочевников примечательны большим развитием челюстей и скуловых костей, а не костей головы; — и что у них есть свой тайный язык — английский «кузе-кэт» или «уличный жаргон», как его называют, — для сокрытия своих замыслов: это моменты совпадения настолько поразительны, что, будучи представленными вниманию, заставляют нас удивляться, что аналогия оставалась так долго незамеченной.

Сходство, однажды обнаруженное, однако, становится весьма полезным, позволяя нам использовать моральные характеристики кочевых рас других стран как средство для более легкого понимания характеристик бродяг и изгоев нашей собственной страны. Давайте поэтому, прежде чем приступить к рассматриваемому предмету, кратко пробежимся по отличительным, моральным и интеллектуальным чертам кочевых племен в целом.

Кочевник, таким образом, отличается от цивилизованного человека своей неприязнью к регулярному и непрерывному труду — отсутствием предусмотрительности в накоплении запасов на будущее — неспособностью воспринимать последствия, даже слегка удаленные от непосредственного понимания — страстью к одурманивающим травам и кореньям, а по возможности и к опьяняющим ферментированным напиткам — необычайной способностью переносить лишения — сравнительной нечувствительностью к боли — чрезмерной любовью к азартным играм, часто рискуя собственной личной свободой на один бросок — любовью к сладострастным танцам — удовольствием, которое он испытывает, наблюдая за страданиями чувствующих существ — восторгом от войны и всех опасных видов спорта — жаждой мести — расплывчатостью своих представлений о собственности — отсутствием целомудрия среди своих женщин и пренебрежением к женской чести — и, наконец, смутным чувством религии — грубым представлением о Творце и полным отсутствием всякого понимания милосердия Божественного Духа.

Как ни странно, несмотря на лишения, опасности и трудности, те, кто однажды принял дикий и кочевой образ жизни, редко оставляют его. Существует бесчисленное множество примеров того, как белые люди принимали все обычаи индейского охотника, но едва ли найдется хоть один пример того, как индейский охотник или траппер принял бы устойчивые и регулярные привычки цивилизованной жизни; действительно, различные миссионеры, посещавшие кочевые расы, находили свои труды совершенно бесполезными, пока продолжалась кочевая жизнь, и преуспевали в привитии элементов цивилизации только тем, кто был вынужден обстоятельствами принять оседлое жилище.

О кочевых племенах этой страны.

Кочевые расы Англии бывают многих различных видов — от обычного бродяги — наполовину нищего, наполовину вора — спящего в сараях, палатках и ночлежках — до механика-странника, получающего ночлег и ужин от профессиональных обществ в разных городах по пути в поисках работы. Между этими двумя крайностями существует несколько промежуточных разновидностей — состоящих из разносчиков, владельцев шоу, сезонных рабочих на сборе урожая и всего того большого класса, который живет тем, что либо продает, либо показывает, либо делает что-то по всей стране. Это, так сказать, сельские кочевники — не ограничивающие свои странствия какой-либо одной конкретной местностью, а часто перемещающиеся из одного конца страны в другой. Помимо них, существуют городские и пригородные странники, или те, кто занимается каким-либо странствующим промыслом в больших городах и вокруг них. Таковы, в мегаполисе в особенности, карманники — нищие — проститутки — уличные торговцы — уличные артисты — извозчики — кучера — лодочники — моряки и тому подобные. В каждом из этих классов — в зависимости от того, насколько они больше или меньше причастны к чистому бродяжничеству, ничего не делая для своего пропитания, а перемещаясь с места на место, питаясь заработками более трудолюбивой части сообщества, — атрибуты кочевых племен будут более или менее заметны в них. Оставляю физиологам сказать, заключается ли это в том, что в самом акте странствия происходит больший прилив крови к поверхности тела и, следовательно, меньшее количество направляется к мозгу, мышцы таким образом питаются за счет разума. Но, безусловно, какова бы ни была физическая причина, мы все должны признать, что в каждом из вышеупомянутых классов наблюдается большее развитие животной, чем интеллектуальной или моральной природы человека, и что все они более или менее отличаются своими высокими скулами и выступающими челюстями — использованием жаргонного языка — своими расплывчатыми представлениями о собственности — своей общей непредусмотрительностью — своей неприязнью к непрерывному труду — своим пренебрежением к женской чести — своей любовью к жестокости — своей драчливостью — и полным отсутствием религии.

Об уличном люде Лондона.

Те, кто зарабатывает на жизнь на улицах мегаполиса, — это очень большой и разнообразный класс; действительно, средства, к которым прибегают, чтобы «наскрести на корку хлеба», как называют это люди, на общественных дорогах (и в ряде случаев это буквально так), настолько многообразны, что разум долгое время не может свести их к научному порядку или классификации.

По-видимому, однако, всех уличных жителей можно разделить на шесть различных родов или видов.

Это, соответственно:

I. Уличные торговцы.

II. Уличные покупатели.

III. Уличные сборщики.

IV. Уличные артисты, художники и владельцы шоу.

V. Уличные ремесленники или работающие разносчики; и

VI. Уличные рабочие.

Первое из этих подразделений — уличные торговцы — включает множество разновидностей, а именно:

1. Уличные торговцы рыбой и т. д. — «мокрой», «сухой» и моллюсками — а также птицей, дичью и сыром.

2. Уличные торговцы овощами, фруктами (как «зелеными», так и «сухими»), цветами, деревьями, кустарниками, семенами и кореньями, а также «зеленью» (такой как водяной кресс, мокрица и граунсел, и дерн).

3. Уличные торговцы съедобным и питьем — включая продавцов жареной рыбы, горячих угрей, маринованных моллюсков, бараньих ножек, сэндвичей с ветчиной, горохового супа, горячего зеленого горошка, пенни-пирогов, сливового пудинга, мясных пудингов, печеного картофеля, пряников, кексов и оладий, булочек Челси, сладостей, леденцов с бренди, леденцов от кашля, а также корма для кошек и собак — таковы основные съедобные продукты, продаваемые на улице; в то время как под заголовком «уличные напитки» можно указать чай и кофе, имбирное пиво, лимонад, горячее вино, свежее молоко от коровы, ослиное молоко, творог с сывороткой и иногда воду.

4. Уличные торговцы канцелярскими товарами, литературой и изобразительным искусством — среди которых числятся летучие торговцы, или стоячие и бегающие паттереры; продавцы длинных песен; продавцы настенных песен (или «пришпиливатели», как их технически называют); продавцы баллад; продавцы театральных программок, вторых изданий газет, старых номеров периодических изданий и старых книг, альманахов, карманных книг, записных книжек, почтовой бумаги, сургуча, перьев, карандашей, стенографических карточек, валентинок, гравюр, рукописной музыки, картинок и желатиновых поэтических открыток.

5. Уличные торговцы промышленными товарами, к каковому классу относится большое число лиц, как, (а) продавцы химических промышленных товаров — а именно: ваксы, люциферов (спичек), пластырей от мозолей, составов для удаления жира, шариков для покрытия металлов, яда для крыс, хлопушек, детонирующих шариков и сигарных зажигалок. (b) Продавцы металлических промышленных товаров — бритв и перочинных ножей, чайных подносов, ошейников для собак и колец для ключей, скобяных изделий, клеток для птиц, мелких монет, медалей, ювелирных изделий, жестяной посуды, инструментов, счетчиков для карт, приспособлений для жарки сельди, таганков, решеток для гриля и голландских печей. (c) Продавцы фарфоровых и каменных промышленных товаров — таких как чашки и блюдца, кувшины, вазы, каминные украшения и искусственные фрукты из камня. (d) Продавцы льняных, хлопчатобумажных и шелковых промышленных товаров — таких как простыни, скатерти, хлопок, тесьма и нитки, шнурки для ботинок и корсетов, галантерея, товары, выдаваемые за контрабандные, пуговицы для рубашек и т. д., и т. д.; и (e) продавцы прочих промышленных товаров — таких как сигары, трубки и табакерки, очки, гребни, «лоты», ревень, губки, замша, обои, куклы, бристольские игрушки, опилки и игольницы.

6. Уличные торговцы товарами, бывшими в употреблении, которых опять же четыре отдельных класса; как (а) те, кто продает старые металлические изделия — а именно: старые ножи и вилки, ключи, жестяную посуду, инструменты и морские товары в целом; (b) те, кто продает старые льняные изделия — например, старые простыни для полотенец; (c) те, кто продает старое стекло и керамику — включая бутылки, старые кастрюли и кувшины, старые зеркала и т. д.; и (d) те, кто продает старые прочие товары — такие как старая обувь, старая одежда, старые крышки от кастрюль и т. д., и т. д.

7. Уличные торговцы живыми животными — включая торговцев собаками, белками, птицами, золотыми и серебряными рыбками и черепахами.

8. Уличные торговцы минеральными продуктами и диковинками — такими как красный и белый песок, серебряный песок, уголь, кокс, соль, украшения из шпата и ракушки.

Эти, насколько позволяет мой опыт, исчерпывают весь класс уличных торговцев, и они, по-видимому, составляют почти три четверти от общего числа лиц, добывающих средства к существованию на улицах Лондона.

Следующий класс — это уличные покупатели, под этим названием выступают скупщики заячьих шкурок, старой одежды, старых зонтов, бутылок, стекла, битого металла, тряпья, макулатуры и жира.

После них идут уличные сборщики, или те, кто, как я сказал ранее, буквально «подбирает» себе пропитание на общественных дорогах. Это сборщики «чистого» (собачьего помета), или те, кто живет сбором собачьего помета; сборщики окурков, или «бедолаги», как их называют, которые собирают остатки выкуренных сигар из сточных канав и, высушив их, продают как табак самым бедным; дреджермены или сборщики угля; «грязевые ласточки» (сборщики на илистых отмелях), костоправы; и искатели в канализации.

К четвертому подразделению, или подразделению уличных артистов, художников и владельцев шоу, также относится много отдельных профессий.

1. Уличные артисты, которых можно классифицировать на (а) балаганщиков — или тех, кто устраивает кукольные представления, такие как Панч и Джуди, фанточини и китайские тени. (b) Уличных исполнителей силовых и ловкостных трюков — таких как «акробаты» или позеры, «эквилибристы» или балансировщики, жесткие и гибкие акробаты, жонглеры, фокусники, глотатели шпаг, «саламандры» или пожиратели огня, фехтовальщики и т. д. (c) Уличных артистов с дрессированными животными — такими как танцующие собаки, дрессированные обезьяны, обученные птицы и мыши, кошки и зайцы, мудрые свиньи, танцующие медведи и ручные верблюды. (d) Уличных актеров — таких как клоуны, «Билли Барлоу», «Джим Кроу» и другие.

2. Уличные владельцы шоу, включая шоу (а) необычных людей — таких как великаны, карлики, альбиносы, пятнистые мальчики и свинолицые дамы. (b) Необычных животных — таких как аллигаторы, телята, лошади и свиньи с шестью ногами или двумя головами, трудолюбивые блохи и «счастливые семьи». (c) Философских инструментов — таких как микроскоп, телескоп, таумаскоп. (d) Измерительных машин — таких как весовые, подъемные, измерительные и силомеры; и (e) прочих шоу — таких как пип-шоу, стеклянные корабли, механические фигуры, восковые фигуры, кулачные бои и аппараты для гадания.

3. Уличные художники — такие как вырезатели черных профилей, слепые вырезатели из бумаги, «скриверы» или рисовальщики цветными мелками на тротуаре, писатели без рук и читатели без глаз.

4. Уличные танцоры — такие как уличные шотландские девушки, моряки, танцоры на слабом и натянутом канате, танцоры на ходулях и комические танцоры.

5. Уличные музыканты — такие как уличные оркестры (английские и немецкие), исполнители на гитаре, арфе, волынке, шарманке, цимбалах, музыкальных колокольчиках, корнете, там-таме и т. д.

6. Уличные певцы, такие как исполнители гимнов, баллад, комических песен, негритянских мелодий, псалмов, серенад, чтецы и импровизаторы.

7. Владельцы уличных игр, таких как качели, «хайфлаеры», карусели, «пыхни и попади», стрельба из винтовки, «вниз по куколке», «крути их», «ткни в подвязку», «наперстки» и т. д.

Затем идет Пятое подразделение уличного люда, а именно: уличные ремесленники или работающие разносчики;

Их можно разделить на три отдельные группы — (1) Те, кто делает вещи на улицах; (2) Те, кто чинит вещи на улицах; и (3) Те, кто делает вещи дома и продает их на улицах.

1. Из тех, кто делает вещи на улицах, существуют следующие разновидности: (а) металлисты — такие как изготовители вилок для тостов, булавок, граверы, изготовители пробок для табака. (b) Текстильщики — чулочники, изготовители сеток для капусты, вязальщики ночных колпаков, вязальщики одежды для кукол. (c) Прочие работники — изготовители деревянных ложек, изготовители кожаных подтяжек и подвязок, печатники и стеклодувы.

2. Те, кто чинит вещи на улицах, состоят из ремонтников битого фарфора и стекла, часовщиков, ремонтников зонтов, ремонтников чайников, ремонтников стульев, удалителей жира, чистильщиков шляп, точильщиков бритв и ножей, стекольщиков, бродячих установщиков колокольчиков и чистильщиков ножей.

3. Те, кто делает вещи дома и продает их на улицах, это (а) деревообработчики — такие как изготовители прищепок, подпорок для белья, шампуров, футляров для игл, подставок для ног и сушилок для белья, стульев и столов, чайниц, письменных столов, комодов, шкатулок для рукоделия, несессеров, ведер и кадок. (b) Изготовители сундуков, шляпных и боннетных коробок, а также изготовители корзин из тростника и камыша. (c) Изготовители игрушек — такие как китайские «ревуны», детские ветряные мельницы, летающие птицы и рыбы, пернатые петухи, черные бархатные кошки и трубочисты, бумажные домики, картонные кареты, маленькие медные кастрюли и чайники, крошечные жестяные камины, детские часы, голландские куклы, «купи-метлу» и головы из гуттаперчи. (d) Изготовители одежды — а именно: изготовители женских чепчиков, мужских и мальчиковых тканевых кепок, ночных колпаков, соломенных шляпок, детских платьев, кармашков для часов, форм для шляпок, шелковых шляпок и гетр. (e) Металлисты — такие как изготовители каминных решеток, клеток для птиц, проволочники. (f) Прочие работники — или изготовители украшений для печей, каминных украшений, искусственных цветов в горшках и букетах, ночников из гипса, метел, щеток, циновок, ковриков, очажных камней, дров, камышовых циновок и подушек для колен.

Из последнего подразделения, или уличных рабочих, существует четыре класса:

1. Чистильщики — такие как мусорщики, ночные сторожа, прочистчики канализации, трубочисты, сборщики пыли, подметальщики переходов, «уличные санитары», рабочие на подметальных машинах и поливочных машинах.

2. Осветители и поливальщики — или водопроводчики и фонарщики.

3. Уличные рекламщики — а именно: расклейщики афиш, разносчики объявлений, люди с рекламными щитами, люди для рекламных фургонов, а также трафаретчики на стенах и тротуарах.

4. Уличные слуги — такие как держатели лошадей, факельщики, наниматели экипажей, уличные носильщики, чистильщики обуви.

О числе костермонгеров и другого уличного люда.

Число костермонгеров — то есть тех уличных торговцев, которые посещают лондонские «зеленые» и «рыбные рынки», — по лучшим имеющимся у меня данным, составляет сейчас 30 000 мужчин, женщин и детей. Перепись 1841 года дает только 2 045 «разносчиков, коробейников и торговцев» в мегаполисе и вообще никаких костермонгеров, уличных торговцев или уличных артистов. Это число абсурдно мало, и его абсурдность объясняется тем фактом, что ни один из двадцати костермонгеров или людей, у которых они жили, не утруждал себя заполнением переписных листов — большинство из них не умели читать и писать, а другие не доверяли целям, для которых требовались эти отчеты.

Класс костермонгеров расширяется с каждым годом; и подсчитано, что за последние пять лет он рос значительно быстрее, чем общее население мегаполиса. Этот рост происходит частично за счет того, что все дети костермонгеров следуют отцовскому ремеслу, но главным образом за счет рабочих, таких как слуги зеленщиков или трактирщиков, когда они остаются без работы, «берущихся за тележку костера» ради пропитания; то же самое делают механики и рабочие, оставшиеся без работы. Во время голода в Ирландии, по расчетам, число ирландцев, зарабатывающих на жизнь на улицах Лондона, должно было по меньшей мере удвоиться.

Большое расхождение между правительственными отчетами и отчетами самих костермонгеров относительно числа людей, зарабатывающих на жизнь продажей рыбы, фруктов и овощей на улицах Лондона, заставило меня провести расследование на различных рынках мегаполиса относительно числа уличных торговцев, посещающих их: вот результат:

В летние месяцы и в сезон фруктов среднее число костермонгеров, посещающих рынок Ковент-Гарден, составляет около 2 500 человек в рыночный день. В сезон клубники их почти вдвое больше, так как в это время приходит большое количество евреев, чтобы делать покупки; в этот период, в субботу утром, от начала до закрытия рынка, насчитывалось до 4 000 костеров, делающих покупки в Ковент-Гардене. Однако в зимний сезон число костермонгеров в среднем не превышает 1 000 человек в рыночное утро. Около одной десятой части фруктов и овощей наименее дорогого сорта, продаваемых на этом рынке, покупается костерами. Некоторые из костеров высшего класса, имеющие своих постоянных клиентов, очень разборчивы в качестве покупаемых ими товаров; но другие не столь разборчивы; мне сообщили, что до тех пор, пока они могут получить вещи дешево, их не очень заботит качество. Ирландцы особенно высматривают поврежденные товары, которые они покупают по низкой цене. Один из моих информаторов сказал мне, что костеры — лучшие покупатели для производителей, поскольку, когда рынок затихает из-за погоды, они (костеры) ждут и делают свои покупки. В других случаях, например, в погожие утра, костеры делают покупки так же рано, как и другие. Им не дают в долг — говоря словами одного из моих информаторов, они такие скользкие покупатели; сегодня здесь, завтра там.

На рынке Лиденхолл в зимние месяцы постоянно посещают от 70 до 100 костермонгеров; но летом их появляется не более половины этого числа. Их покупки состоят из кроликов, птицы и дичи, из которых около одной восьмой части всего количества, привозимого на этот рынок, покупается ими. Когда рынок затихает, и летом, когда «нет большого спроса» на дичь и т. д., костеры, посещающие рынок Лиденхолл, переключаются на керамику, фрукты и рыбу.

Костермонгеры, посещающие рынок Спиталфилдс, в среднем круглый год составляют от 700 до 1 000 человек в каждый рыночный день. Они приезжают отовсюду, даже из Эдмонтона, Эджвера и Тоттенхэма; Хайгейта, Хэмпстеда и даже из Гринвича и Льюишема. Полностью одна треть продукции этого рынка покупается ими.

Число костермонгеров, посещающих рынок Боро, составляет около 250 человек в сезон фруктов, после чего их число уменьшается до 200 человек в рыночное утро. Около одной шестой части продукции, поступающей на этот рынок, покупается костермонгерами. Один джентльмен сообщил мне, что продавцы могли бы закрыть свои лавки, если бы не эти люди. «На самом деле, — сказал другой, — я не знаю, что стало бы с фруктами без них».

Костеры на рынке Биллингсгейт ежедневно насчитывают от 3 000 до 4 000 человек зимой и около 2 500 летом. Ведущий продавец сказал мне, что он предпочел бы получить заказ от костермонгера, чем от торговца рыбой; ибо первый платил наличными, в то время как второй требовал кредита. Тот же джентльмен заверил меня, что костермонгеры покупали отличную рыбу и в очень больших количествах. Они сами утверждают, что покупают половину рыбы, привозимой в Биллингсгейт — некоторые виды рыбной торговли полностью находятся в их руках. Однако я выяснил у властей Биллингсгейта и у опытных продавцов, что из количества рыбы, доставляемой на этот великий рынок, костермонгеры покупали одну треть; другая треть отправлялась в страну; а еще одна реализовывалась торговцам рыбой и таким владельцам отелей или другим крупным покупателям, которые обращались в Биллингсгейт.

Продавцы на различных рынках единодушно заявляли, что костермонгерам не дают в долг. «Доверять им!» — воскликнул один, — «О, конечно, настолько, насколько я могу их видеть».

Теперь, сложив вышеуказанные цифры, мы получаем следующую сумму для общего числа

КОСТЕРМОНГЕРОВ, ПОСЕЩАЮЩИХ ЛОНДОНСКИЕ РЫНКИ.

Billingsgate-market3,500
Covent-garden4,000
Spitalfields1,000
Borough250
Leadenhall100
8,850

Помимо них, я достоверно информирован, что можно предположить, что есть полные 1 000 человек, которые не могут посещать рынок из-за разгула предыдущей ночью; еще 1 000 отсутствуют из-за того, что у них есть «товар на руках», и поэтому не требуется новых закупок; и далее, можно оценить, что в Лондоне есть по меньшей мере 2 000 мальчиков, работающих на костеров за половину прибыли, и которые, следовательно, не имеют необходимости посещать рынки. Следовательно, складывая эти числа, мы приходим к выводу, что в Лондоне насчитывается свыше 13 000 уличных торговцев, торгующих только рыбой, фруктами, овощами, дичью и птицей. Чтобы быть в безопасности, однако, давайте предположим, что число лондонских костермонгеров составляет 12 000, и что половина из них женаты и имеют двоих детей (что по всем отчетам, по-видимому, составляет около этой пропорции); и тогда мы получаем 30 000 как общую сумму мужчин, женщин и детей, зависящих от «костермонгеринга» для своего пропитания.

Как бы велико ни казалось это число, все же я убежден, что оно скорее ниже, чем выше истины. Чтобы убедиться в его точности, я заставил проверить его несколькими способами. Во-первых, было проведено обследование числа прилавков на улицах Лондона — было пройдено сорок шесть миль главных дорог и произведен учет «стоянок». Таким образом, было обнаружено, что в среднем на милю приходится свыше четырнадцати прилавков, из которых пять шестых — это прилавки с рыбой и фруктами. Теперь, согласно отчетам столичной полиции, в Лондоне 2 000 миль улиц, и, подсчитывая, что прилавки по всему мегаполису идут в среднем только по четыре на милю, мы таким образом обнаружим, что в Лондоне всего 8 000 прилавков; из них мы можем считать, что по крайней мере 6 000 — это прилавки с рыбой и фруктами. Я информирован из лучших источников, что в два раза больше костеров «ходят по кругу», чем имеют стоянки; следовательно, мы приходим к выводу, что в мегаполисе насчитывается 18 000 странствующих и стационарных уличных торговцев рыбой, овощами и фруктами; и, подсчитывая ту же пропорцию жен и детей, что и раньше, мы получаем 45 000 мужчин, женщин и детей, зарабатывающих на жизнь таким образом. Далее, «чтобы сделать уверенность двойной», уличные рынки по всему Лондону были посещены по отдельности, и число уличных торговцев на каждом было записано на месте. Это дало общую сумму 3 801, из которых две трети были торговцами рыбой, фруктами и овощами; и, подсчитывая, что костеров, ходящих по своим делам, было в два раза больше, мы таким образом получаем общее число лондонских костермонгеров — 11 403, или, подсчитывая мужчин, женщин и детей, 28 506. По-видимому, следовательно, если мы оценим общее число лиц, существующих за счет продажи рыбы, фруктов и овощей на улицах Лондона, в пределах от двадцати пяти до тридцати тысяч, мы не будем очень далеки от истины.

Но, как бы велико ни было это число, все же костермонгеры — это только часть уличного люда. Помимо них, есть, как мы видели, много других больших классов, зарабатывающих себе на жизнь на улицах. Уличные музыканты, например, как говорят, насчитывают 1 000 человек, а старьевщики — столько же. Предполагается, что существует по меньшей мере 500 продавцов водяного кресса; 200 кофейных киосков; 300 продавцов корма для кошек; 250 певцов баллад; 200 продавцов театральных программок; от 800 до 1 000 костоправов и сборщиков на илистых отмелях; 1 000 подметальщиков переходов; еще тысяча трубочистов и такое же число водопроводчиков и фонарщиков; все они, вместе с уличными артистами и владельцами шоу, лудильщиками, ремонтниками стульев, зонтов и часов, продавцами боннетных коробок, игрушек, канцелярских товаров, песен, последних предсмертных речей, кадок, ведер, циновок, керамики, ваксы, люциферов, пластырей от мозолей, прищепок, метел, сладостей, бритв, ошейников для собак, собак, птиц, угля, песка — мусорщики, сборщики пыли и другие, составляют, можно справедливо предположить, полные тридцать тысяч взрослых, так что, подсчитывая мужчин, женщин и детей, мы можем поистине сказать, что на улицах зарабатывают себе на жизнь свыше пятидесяти тысяч человек, или около сороковой части всего населения мегаполиса.

Теперь, из всех способов получения пропитания, способ уличной торговли является самым ненадежным. Продолжительная дождливая погода лишает тех, кто зависит от количества людей, посещающих общественные дороги, всех средств к существованию; и больно думать о сотнях людей, принадлежащих к этому классу в мегаполисе, которые доведены до голода тремя или четырьмя днями непрерывного дождя. Более того, зимой уличные торговцы фруктами и овощами отрезаны от обычных средств получения средств к существованию, и, следовательно, они вынуждены терпеть величайшие лишения в то время, когда суровость сезона требует наибольшего количества физического комфорта. Ожидать, что увеличенные заработки лета должны быть отложены как обеспечение против зимних недостатков, — значит ожидать, что ненадежное занятие должно порождать предусмотрительные привычки, что противно природе вещей, ибо именно в тех профессиях, которые являются наиболее неопределенными, обнаруживается наибольшее количество непредусмотрительности и невоздержанности. Не хорошо накормленный человек, заметьте, а голодающий находится в опасности переедания.

Более того, когда религиозная, моральная и интеллектуальная деградация подавляющего большинства этих пятидесяти тысяч людей запечатлевается в нас, становится поистине ужасающим созерцать огромное количество порока, невежества и нужды, существующих в наши дни в самом сердце нашей страны. Публике остается только прочитать следующий простой, неприкрашенный отчет о привычках, развлечениях, сделках, образовании, политике и религии лондонских костермонгеров в девятнадцатом веке, а затем сказать, считают ли они безопасным — даже если это считается уместным — позволять мужчинам, женщинам и детям оставаться в таком состоянии.

О разновидностях уличного люда в целом и костермонгерах в частности.

Среди уличного люда есть много различных характеров людей — людей, отличающихся друг от друга вкусами, привычками, мыслями и верой так же сильно, как одна нация от другой. Из них костермонгеры составляют, безусловно, самый большой и, конечно, самый четко выраженный класс. Они кажутся отдельной расой — возможно, изначально ирландского происхождения — редко общающейся с кем-либо другим из уличного люда и будучи все известными друг другу. «Паттереры», или люди, которые выкрикивают последние предсмертные речи и т. д. на улице, и те, кто помогает сбывать свои товары длинными речами на общественных дорогах, — это опять же отдельный класс. Это, используя их собственный термин, «аристократия уличных торговцев», презирающая костеров за их невежество и хвастающаяся тем, что они живут своим интеллектом. Публика, говорят они, не ожидает получить от них эквивалент своих денег — они платят, чтобы услышать, как они говорят. По сравнению с костермонгерами, паттереры — это в целом образованный класс, и среди них есть несколько классических ученых, один священнослужитель и много сыновей джентльменов. Они кажутся аналогами старых балаганщиков или уличных врачей. Как группа они кажутся гораздо менее поддающимися улучшению, чем костеры, будучи более «знающими» и менее импульсивными. Уличные артисты опять же отличаются от них; они, кажется, обладают многими характеристиками низшего класса актеров, а именно: сильным желанием вызвать восхищение, нежеланием заниматься каким-либо оседлым занятием, любовью к пивным, хотя и больше ради общества и демонстрации, чем ради напитков, связанных с этим, большой любовью к нарядам и пристрастием к исполнению ловких или опасных трюков. Затем есть уличные механики или ремесленники — тихие, меланхоличные, борющиеся люди, которые, не имея возможности найти какую-либо регулярную работу по своей специальности, сделали несколько вещей и взялись разносить их по улицам, как последний сдвиг независимости. Еще один отдельный класс уличного люда — это слепые люди (в основном музыканты в грубом смысле), которые после потери зрения стремились удержаться от работного дома с помощью какого-то небольшого оправдания для сбора милостыни. Эти, насколько позволяет мой опыт, кажутся гораздо более достойным классом, чем обычно предполагается — их страдание, в большинстве случаев, кажется, очистило их и придало особый религиозный оттенок их мыслям.

Таковы различные разновидности уличного люда, если рассматривать их с интеллектуальной точки зрения; если же взглянуть на них с национальной позиции, то они также включают в себя множество обособленных групп. Среди них можно встретить ирландских продавцов фруктов, евреев-торговцев одеждой, итальянских мальчиков с шарманками, французских певиц, немецкие духовые оркестры, голландских девушек, торгующих метлами, шотландских волынщиков и индийских подметальщиков перекрестков — обо всех них я здесь расскажу по порядку.

Сословие или категория костермонгеров также имеет множество разновидностей. По-видимому, они распределяются в следующих пропорциях: половина всей категории — это костермонгеры в собственном смысле слова, то есть для них это призвание наследственное, возможно, на протяжении многих поколений; в то время как другая половина состоит на три восьмых из ирландцев и на одну восьмую — из ремесленников, торговцев и евреев.

Под термином «костермонгер» здесь подразумеваются только те «уличные торговцы», которые занимаются рыбой, фруктами и овощами, закупая товар на оптовых «зеленых» и рыбных рынках. Некоторые из них ведут торговлю с одного и того же стационарного прилавка или «точки» на улице, в то время как другие ходят по «маршрутам». Странствующие костермонгеры, в отличие от стационарных уличных торговцев рыбой и овощами, во многих случаях имеют постоянные маршруты, по которым они ходят ежедневно и протяженность которых составляет от двух до десяти миль. Самые длинные из них охватывают пригородную часть; самые короткие проходят по улицам, густо заселенным бедняками, где для того, чтобы должным образом «обработать» одну улицу, в некоторых случаях требуется час. Существуют также «случайные» маршруты. Люди, «работающие» на них, несут свой товар в любую часть города, где надеются найти покупателей. Более того, костермонгеры разнообразят свой труд, время от времени отправляясь в загородные поездки, путешествуя в этих вылазках во всех направлениях на расстояние от тридцати до девяноста и даже ста миль от мегаполиса. Некоторые, опять же, ограничивают свою деятельность главным образом соседними скачками и ярмарками.

Обо всех характеристиках, присущих этим разновидностям торговцев, я буду рассказывать отдельно. Здесь я могу заранее заметить, что регулярные или «чистокровные костермонгеры» не признают многочисленных лиц, которые продают на улицах только орехи или апельсины, будь то с фиксированного прилавка, в какой-либо определенной местности или вразнос по улицам или паркам. Они также не признают ряд евреев, которые ограничивают свою уличную торговлю продажей «кокосовых орехов» по воскресеньям, торгуя ими с больших тележек. Также они не ставят себя в один ряд с лицами, которые продают на улицах чай и кофе или такие приправы, как гороховый суп, сладости, пряники и тому подобное; поскольку эти товары не закупаются на рынках. Я часто слышал, как все такие категории называют «незаконнорожденными».

О костермонгерах из числа ремесленников.

«Судя по количеству ремесленников, — сказал мне один бойкий костермонгер, — которых я знаю в своем районе, я бы сказал, что сейчас в Лондоне более 1000 костермонгеров, которые когда-то были ремесленниками или рабочими. Они вынуждены идти на это как на последнее средство, когда не могут найти работу по своей специальности. У них ничего не выходит, по крайней мере у четырех из пяти или у трех из четырех. Они не знают уловок этого бизнеса. Они идут на рынок со страхом и не знают, как рискнуть и заключить сделку, если представится возможность. Они также плохие продавцы, и если у них остается рыба, которая не сохранится, это для них чистый убыток, потому что они не знают трюка продать ее дешево в другом месте, где костермонгера не знают; или сбыть ее кому-то другому для продажи при свечах, дешево, ирландцам или «пьянчугам», у которых нет настоящего вкуса к рыбе. Некоторые из этих бедняг теряют каждый пенни. В основном они среднего возраста, когда начинают заниматься костермонгерингом. Обычно они начинают с апельсинов или сельди. Мы их жалеем. Мы говорим: «Бедняги! Они скоро сами все поймут». Ужасно видеть, как некоторые бедные женщины тоже пытаются заработать на жизнь на улицах, продавая орехи или апельсины. Ужасно видеть их, потому что они не могут взяться за это как следует; кроме того, их слишком много еще до того, как они начинают. Они не находят себе пропитания, это лишь еще один способ голодать».

Древнее призвание костермонгеров.

Самое раннее упоминание лондонских уличных выкриков, по словам мистера Чарльза Найта, содержится в поэме Лидгейта «Лондонский пенни», которая столь же стара, как времена Генриха V, или около 430 лет назад. Среди выкриков Лидгейта перечисляются «Спелая клубника и вишня на веточке»; «веточка» — это прутик, к которому привязывали вишню, как и сейчас. Лидгейт, однако, лишь указывает на костермонгеров, но не упоминает их по имени.

В мои намерения, поскольку мои изыскания направлены на нынешнее состояние костермонгеров, не входит подробно останавливаться на этой части вопроса, но некоторые исторические сведения о столь многочисленной группе необходимы. Поэтому я ограничусь тем, что покажу на примере старых драматургов, как процветали костермонгеры во времена Елизаветы и Якова I.

«Добродетель, — говорит Шекспир, — так мало ценится в эти костермонгерские времена, что истинная доблесть превратилась в вожака медведей». Костермонгерские времена так же стары, как и любые торговые времена, о которых повествует наша история; действительно, стационарный костермонгер наших дней является законным потомком торговцев старого времени, которые стояли у своих лавок с открытыми окнами, громко зазывая покупателей восхвалением своих товаров и прямыми вопросами: «Что покупаете? Чего вам не хватает?»

Бен Джонсон заставляет своего Мороза, который ненавидел все шумы и искал тихую жену, вступить «в различные переговоры с торговками рыбой и апельсинами», чтобы умерить их шум; но Мороз, превыше всех других шумных людей, «не может выносить костермонгера; он падает в обморок, если услышит одного».

В пьесе Форда «Любимец солнца» я нахожу следующее: «Клянусь жизнью, он собирается стать костермонгером и планирует, как перехватить рынок. Я буду кричать о яблоках на славу».

В пьесе Бомонта и Флетчера «Своенравная леди» есть следующее:

“Pray, sister, do not laugh; you’ll anger him,

And then he’ll rail like a rude costermonger.”

Доктор Джонсон дает этимологию слова «костермонгер» (орфография, которую он использует), как происходящего от продажи яблок или «костардов», «круглых и громоздких, как голова»; и он цитирует Бертона в качестве авторитета: «Многие сельские викарии, — пишет Бертон, — вынуждены прибегать к уловкам, и если наши великие покровители будут держать нас в таких условиях, они заставят нас стать костермонгерами, скотоводами или торговать элем».

«Костермонгер, — говорит мистер Чарльз Найт в своем труде «Лондон», — был изначально продавцом яблок, откуда и пошло его название, и, судя по упоминаниям о нем у старых драматургов, он, по-видимому, часто был ирландцем».

В Ирландии слово «костермонгер» почти неизвестно.

Об устаревших выкриках костермонгеров.

Краткий обзор выкриков, некогда распространенных среди уличных торговцев, довольно показательно продемонстрирует изменение в рационе или угощениях тех, кто покупает еду на улице. Некоторые из этих товаров сейчас не продаются на общественных дорогах, в то время как другие продаются до сих пор, но в иных формах.

«Горячие овечьи ножки», например, выкрикивали на улицах во времена Генриха V; сейчас их продают холодными у дверей недорогих театров и в крупных питейных заведениях. Среди уличных выкриков до войны Алой и Белой розы были обычными: «Ребра говядины», — «Горячий горох в стручках» — и «Перец и шафран». Они, безусловно, указывают на иной уличный рацион, нежели в настоящее время.

Следующие выкрики более современные, начиная со времен Елизаветы и вплоть до наших дней. «Яблоки», а во времена Карла II и позже апельсины иногда выкрикивали как «Апельсиновые зернышки», — «Прекрасные лимоны и апельсины; апельсины и цитроны», — «Свежие устрицы из Уолл-флита» [«свежую» рыбу раньше выкрикивали как «новую»], — «Вода из Нью-Ривер» [я могу здесь упомянуть, что водоносы до сих пор занимаются своим ремеслом в некоторых частях Хэмпстеда], — «Розмарин и лаванда», — «Мелкий уголь» [выкрик, ставший почти поэтичным благодаря характеру, карьере и печальному концу из-за розыгрыша Тома Бриттона, «торговца мелким углем»], — «Красивые булавки, красивые женщины», — «Белоснежный уксус», — «Горячие вардены» (груши) — «Горячие яблоки», — и, наконец, жирный на вид напиток, который, как убедился Чарльз Лэм, зная Лондон ранним утром, был из всех приготовлений самым приятным для желудка существовавших тогда трубочистов — а именно, «Са-луп». Я могу сообщить для сведения моих юных читателей, что салеп (также пишется «salep» и «salop») готовился в виде порошка из корня Orchis mascula, или Ятрышника мужского, растения, которое пышно растет на наших лугах и пастбищах, цветет весной, хотя в этой стране никогда не культивировалось в сколько-нибудь значительных масштабах; тот, что требовался для нужд торговли, импортировался из Индии. Лавки с салепом были вытеснены современными кофейными киосками.

Было много других выкриков, ныне устаревших, но те, что я привел, были наиболее распространенными.

О костермонгерах с «экономической» точки зрения.

Политическая экономия учит нас, что между двумя великими классами производителей и потребителей стоят дистрибьюторы — или торговцы, — избавляющие первых от времени, хлопот и неудобств при сбыте, а вторых — при покупке своих товаров.

Но дистрибьютор не всегда был неотъемлемой частью экономических механизмов государства. В старые времена производитель и потребитель вступали в непосредственный контакт на рынках и ярмарках, проводимых через определенные промежутки времени. Однако неудобство такого способа работы вскоре стало ощущаться; и коробейник, или странствующий дистрибьютор, возник как средство доставки товаров тем, кто не мог посещать общественные рынки в назначенное время. Тем не менее, коробейник или странствующий дистрибьютор не был лишен своих недостатков. Он приходил только в определенные периоды, а товары иногда требовались в промежутках. Отсюда возник лавочник, или стационарный дистрибьютор, чтобы потребитель мог получить любой товар от производителя в любое время, когда пожелает. Отсюда мы видим, что коробейник — это примитивный торговец, и что один отличается от другого тем, что коробейник несет товары к потребителю, тогда как в случае с лавочником потребитель идет за товарами. В сельских районах, удаленных от городов и деревень, коробейник еще не полностью вытеснен; «но на торговца, который имеет постоянное место жительства и постоянных клиентов, можно положиться гораздо больше, — говорит мистер Стюарт Милль, — поэтому потребители предпочитают обращаться к нему, если он удобно доступен, и торговцы, следовательно, находят свою выгоду в том, чтобы обосноваться в каждой местности, где поблизости достаточно клиентов, чтобы обеспечить им вознаграждение». Поэтому коробейник сейчас в основном ограничен более бедными районами и, следовательно, отличается от стационарного торговца характером и средствами своих клиентов, а также объемом капитала и масштабом своих сделок. Лавочник снабжает в основном дворян и джентльменов предметами первой необходимости и роскоши, но коробейник или разносчик является поставщиком в целом для бедных. Он приносит зелень, фрукты, рыбу, водяной кресс, креветки, пироги и пудинги, сладости, ананасы, канцелярские товары, полотняные изделия и ювелирные украшения, такие, какие они есть, прямо к дверям рабочего класса; действительно, еда и одежда бедняка в основном поставляются ему таким образом. Поэтому класс странствующих торговцев важен не только как составляющий значительную часть самих бедняков, но и как лица, через которых рабочие люди получают значительную часть своих продуктов и одежды.

Но странствующий торговец или уличный продавец еще больше отличается от обычного фиксированного торговца — владелец прилавка от владельца магазина, уличный торговец от оптовика — искусством, которое они соответственно применяют для привлечения покупателей. Уличный продавец выкрикивает свой товар во весь голос у своей тележки; предприимчивый торговец раздает листовки у дверей своего магазина. Один взывает к слуху, другой — к зрению. Костермонгер-зазывала использует барабан и двух мальчиков, чтобы привлечь внимание к своему товару; энергичный лавочник имеет колонку рекламы в утренних газетах. Это лишь разные средства достижения одной и той же цели.

Лондонские уличные рынки в субботу вечером.

Уличных торговцев можно увидеть в наибольшем количестве на лондонских уличных рынках в субботу вечером. Здесь и в магазинах, непосредственно прилегающих к ним, рабочий класс обычно покупает воскресный обед; и после времени выдачи зарплаты в субботу вечером или рано утром в воскресенье толпа в Нью-Кате и, в частности, в Брилле почти непроходима. Действительно, сцена в этих местах больше похожа на ярмарку, чем на рынок. Там сотни прилавков, и каждый прилавок имеет один или два источника света; либо он освещается интенсивным белым светом новой самогенерирующей газовой лампы, либо он освещен красным дымным пламенем старомодной жировой лампы. Один человек демонстрирует свою желтую пикшу со свечой, воткнутой в связку дров; его сосед делает подсвечник из огромной репы, и сало стекает по ее бокам; в то время как мальчик, кричащий «Восемь за пенни, потрясающие груши!», обернул свою свечу толстым слоем оберточной бумаги, которая вспыхивает вместе со свечой. Некоторые прилавки багровеют от огня, просвечивающего сквозь отверстия под печью для печеных каштанов; другие имеют красивые восьмигранные лампы, в то время как у немногих свеча светит сквозь сито: все это, вместе с искрящимися шарами из матового стекла в магазинах торговцев чаем и газовыми огнями мясников, струящимися и развевающимися на ветру, как флаги пламени, изливает такой поток света, что на расстоянии атмосфера непосредственно над этим местом кажется такой зловещей, как будто улица в огне.

Тротуар и дорога переполнены покупателями и уличными торговцами. Домохозяйка в толстой шали, с рыночной корзиной на руке, идет медленно, останавливаясь то посмотреть на прилавок с чепцами, то поторговаться за пучок зелени. Маленькие мальчики, держа в руке по три-четыре луковицы, пробираются между людьми, извиваясь через каждую щель и прося о покупке ноющими тонами, как будто прося милостыню. Затем шум тысячи различных выкриков жадных торговцев, все кричащие во весь голос в одно и то же время, почти ошеломляет. «Снова продано», — ревет один. «Каштаны горячие, пенни за два десятка», — орет другой. «Полпенни за шкурку, вакса», — пищит мальчик. «Покупайте, покупайте, покупайте, покупайте, покупайте — покупа-а-айте!» — кричит мясник. «Полстопки бумаги за пенни», — ревет уличный торговец канцелярскими товарами. «Полпенни за кучку лука». «Два пенни за фунт винограда». «Три за пенни ярмутская копченая сельдь». «Кто купит чепец за четыре пенни?» «Выбирайте дешево здесь! три пары за полпенни, шнурки для ботинок». «Самое время! прекрасные моллюски, пенни за кучку». «Вот полпенни», — кричит странствующий кондитер. «Приходите и посмотрите на них! вот тостеры!» — ревет один с ярмутской копченой сельдью, насаженной на вилку для тостов. «Пенни за кучку, прекрасные руссеты», — зовет торговка яблоками: и так продолжается этот Вавилон.

Один человек стоит с красными ковриками, свисающими со спины и груди, как гербовая накидка; а девушка с корзиной грецких орехов подносит свои коричневые от пятен пальцы ко рту, выкрикивая: «Прекрасные орехи! шестнадцать за пенни, прекрасные оре-е-ехи». Сапожник, чтобы «обеспечить клиентуру», осветил витрину своего магазина линией газа, и в его ярком свете стоит слепой нищий, его глаза закачены так, что видны только «белки», и он бормочет какие-то нищенские стишки, которые заглушаются пронзительными нотами игрока на бамбуковой флейте рядом с ним. Резкий крик мальчика, треснувший голос женщины, грубый, хриплый крик мужчины — все смешалось вместе. Иногда слышен ирландец с его «прекрасными яблоками для еды»; или же раздается звенящая музыка невидимой шарманки, когда трио уличных певцов отдыхает между куплетами.

Затем зрелища, когда вы пробираетесь сквозь толпу, столь же разнообразны. Вот прилавок, сверкающий новыми жестяными кастрюлями; там другой, яркий своей синей и желтой посудой и сверкающий белым стеклом. Теперь вы подходите к ряду старой обуви, разложенной вдоль тротуара; теперь к стенду с яркими подносами для чая; затем к магазину с красными платками и синими клетчатыми рубашками, развевающимися туда-сюда, и прилавком, построенным снаружи на бордюре, за которым мальчики умоляют о покупке. У дверей чайного магазина, с его сотней белых шаров света, стоит человек, раздающий листовки, благодаря публику за прошлые услуги и «бросая вызов конкуренции». Здесь, вдоль дороги, стоят полдюжины безголовых манекенов портных, одетых в честерфилды и куртки из фустиана, каждый с этикеткой: «Посмотрите на цены» или «Обратите внимание на качество». После этого идет мясная лавка, багровая и белая от мяса, наваленного до второго этажа, перед которой сам мясник в синем фартуке ходит взад-вперед, точа нож о сталь, висящую у него на поясе. Чуть дальше стоит чистая семья, просящая милостыню; отец с опущенной головой, как будто от стыда, и коробкой спичек в руке — мальчики в свежевыстиранных передниках и опрятная мать с ребенком у груди. Этот прилавок зеленый и белый от пучков репы — тот красный от яблок, следующий желтый от лука, а другой фиолетовый от капусты для засолки. Одну минуту вы проходите мимо человека с зонтиком, вывернутым наизнанку и полным гравюр; в следующую вы слышите кого-то с панорамой Мазепы и пирата Пола Джонса, описывающего картинки мальчикам, заглядывающим в маленькие круглые окошки. Затем слышится резкий щелчок капсюля из толпы парней, стреляющих по мишени ради орехов; и мгновение спустя вы видите либо чернокожего человека, полуголого в белом и дрожащего от холода с брошюрами в руках, либо слышите звуки музыки из «Цирка Фрейзера» на другой стороне дороги, и человека снаружи двери концерта за пенни, умоляющего вас: «Успейте — успейте!», так как мистер Кто-то вот-вот споет свою любимую песню «Точильщик ножей». Таковы, действительно, буйство, борьба и схватка за существование, что путаница и шум Нью-Ката в субботу вечером оказывают ошеломляющее и печальное воздействие на вдумчивый ум.

Каждый продавец изо всех сил старается продать свой товар, соблазняя прохожих своими выгодными предложениями. Мальчик со своим запасом трав предлагает «двойную горсть прекрасной петрушки за пенни»; у человека с ослиной тележкой, наполненной репой, есть трое парней, которые кричат за него изо всех сил: «Хо! хо! хи-и-и! Что вы думаете об этом? Пенни за пучок — ура свободной торговле! Вот ваша репа!» Пока это не увидишь и не услышишь, у нас нет представления о той схватке, которая идет по всему Лондону за существование. Та же сцена происходит в Брилле — та же в Летер-лейн — та же на Тоттенхэм-Корт-роуд — та же на Уайткросс-стрит; в какой бы угол мегаполиса вы ни отправились, будь то субботний вечер или воскресное утро, везде тот же крик и та же борьба за пенни прибыли с воскресного обеда бедняка.

С тех пор как было написано вышеописанное, Нью-Кат утратил большую часть своей шумной и блестящей славы. Вследствие нового полицейского постановления «стенды» или «точки» были запрещены, и каждый костермонгер в рыночную ночь теперь обязан под страхом попадания в кутузку нести свой лоток или продолжать движение со своей тележкой. Веселые прилавки были заменены досками, некоторые пропитаны мокрой рыбой, другие окрашены в фиолетовый цвет ежевикой или в коричневый — кожурой грецкого ореха; а яркие лампы почти полностью вытеснены тусклой, оплывающей свечой. Даже если шест под лотком или «неглубокой корзиной» виден лежащим на земле, дежурный полицейский обязан вмешаться.

Толпа покупателей уменьшилась наполовину; и вместо того, чтобы дорога была заполнена покупателями и грузовиками, тротуар и бордюры едва ли переполнены.

Воскресные утренние рынки.

Почти каждый рынок бедняков ведет свою торговлю в воскресенье. В течение нескольких часов субботним утром шум, суета и схватка субботнего вечера повторяются, и если бы не эта возможность, многие бедные семьи проводили бы воскресенье без обеда. Система выплаты зарплаты ремесленнику поздно вечером в субботу — и, в частности, выплаты человеку зарплаты в питейном заведении — когда он устал от дневной работы, заманивает его в таверну, и там часы пролетают достаточно быстро у теплого огня в пивной, так что к тому времени, когда жена приходит за зарплатой мужа, она обнаруживает, что большая ее часть ушла на выпивку, а улицы наполовину опустели, так что воскресный рынок — это единственный шанс получить воскресный обед.

Из всех этих воскресных утренних рынков Брилл, пожалуй, представляет собой самую оживленную сцену; так что его можно считать типичным для всех остальных.

Улицы в округе тихие и пустые. Магазины закрыты своими разноцветными ставнями, а люди вокруг одеты в блестящую ткань праздничного костюма. Нет никаких «кэбов» и лишь немногие омнибусы нарушают покой, и люди ходят по дороге так же безопасно, как и по тротуару.

Когда вы входите в Брилл, рыночные звуки едва слышны. Но с каждым шагом низкий гул постепенно перерастает в шумный крик, пока, наконец, различные выкрики не становятся отчетливыми, и гам, шум и путаница тысячи голосов, ревущих одновременно, снова наполняют воздух. Дорога и тротуар переполнены, как и накануне; мужчины стоят группами, курят и разговаривают; в то время как женщины бегают взад-вперед, некоторые с белой круглой репой, выглядывающей из их наполненных фартуков, другие с капустой под мышками и куском красного мяса, болтающимся в руках. Лишь немногие магазины закрыты, но мясная лавка и угольный склад заполнены покупателями, и из дверей закрытой пекарни женщины выходят потоком с мешками муки в руках, в то время как мужчины выходят из парикмахерской за полпенни, поглаживая свои чисто выбритые подбородки. Грецкие орехи, вакса, яблоки, лук, подтяжки, расчески, репа, сельдь, ручки и пластырь от мозолей — все это выкрикивается одновременно. Рабочие и ремесленники, все еще небритые и не одетые, слоняются с руками в карманах, некоторые со своими любимыми терьерами под мышками. Тротуар зелен от выброшенных листьев овощей, и вокруг тележки с капустой стоят женщины, перебирая пучки, пока человек кричит: «Где хотите, только пенни». Мальчики бегут домой с завтраком из сельди, завернутой в кусок бумаги, а боковой карман пальто торговца яблоками отвисает от тяжести пенсов, хранящихся внутри. Вскоре раздается звон соседних церковных колоколов. Тогда суета удваивается, крики становятся громче, путаница больше. Женщины бегают и проталкиваются сквозь толпу, ругая бездельников, ибо через полчаса рынок закроется. Через некоторое время мясник закрывает свои ставни и оставляет дверь все еще открытой; полицейские в своих чистых перчатках обходят и гонят уличных торговцев перед собой, и когда часы бьют одиннадцать, рынок заканчивается, и начинается воскресный отдых.

Ниже приводится список уличных рынков и количество костермонгеров, обычно посещающих их:—

РЫНКИ НА СУРРЕЙСКОЙ СТОРОНЕ.

New-cut, Lambeth300
Lambeth-walk104
Walworth-road22
Camberwell15
Newington45
Kent-street, Borough38
Bermondsey107
Union-street, Borough29
Great Suffolk-street46
Blackfriars-road58
764

РЫНКИ НА МИДЛСЕКСКОЙ СТОРОНЕ.

Brill and Chapel-st., Somers’ Town300
Camden Town50
Hampstead-rd. and Tottenham-ct.-rd.333
St. George’s Market, Oxford-street177
Marylebone37
Edgeware-road78
Crawford-street145
Knightsbridge46
Pimlico32
Tothill-st. & Broadway, Westminster119
Drury-lane22
Clare-street139
Exmouth-street and Aylesbury-street, Clerkenwell142
Leather-lane150
St. John’s-street47
Old-street (St. Luke’s)46
Whitecross-street, Cripplegate150
Islington79
City-road49
Shoreditch100
Bethnal-green100
Whitechapel258
Mile End105
Commercial-rd. (East)114
Limehouse88
Ratcliffe Highway122
Rosemary-lane119
3147

Мы видим из вышеприведенного списка рынков, проводимых на различных дорогах мегаполиса, что на Суррейской стороне их 10, а на Миддлсекской стороне Темзы — 27. Общее количество коробейников, посещающих эти рынки, составляет 3911, что дает в среднем 105 человек на каждый рынок.

Привычки и развлечения костермонгеров.

Я считаю невозможным разделить эти два заголовка; ибо привычки костермонгера не являются домашними. Его напряженная жизнь проходит на рынках или улицах, и поскольку его досуг посвящен пивной, танцевальному залу или театру, мы должны искать его привычки в его поведении в этих местах. Дом имеет мало привлекательности для человека, чья жизнь — это уличная жизнь. Даже те, на кого влияют семейные узы и привязанности, предпочитают «дому» — действительно, это слово редко упоминается среди них — беседу, тепло и веселье пивной, где они могут отдохнуть среди своих «товарищей». Волнение или развлечение необходимы необразованным людям. Считается, что в Лондоне насчитывается 400 пивных, которые посещают костермонгеры и которые в основном ими поддерживаются.

Те, кто встречается первыми в пивной, обсуждают состояние торговли и рынков, в то время как более поздние посетители сразу же переходят к тому, что можно назвать серьезным делом вечера — развлечению.

Деловые темы обсуждаются в самом своеобразном стиле. Один человек вынимает трубку изо рта и говорит: «Билл сделал сегодня утром догено хит». «Джем», — говорит другой человеку, только что вошедшему, — «ты угостишь кружкой пива?» «Нет», — отвечает Джем, — «у меня был троссено тол, и я делал даб». Для объяснения того, что может быть неясным в этом диалоге, я должен отослать моих читателей к моим замечаниям относительно языка этого класса. Если присутствуют посторонние, разговор еще больше облекается в жаргон, чтобы быть непонятным даже частично посвященным. Очевидное недоумение любого слушателя, конечно, льстит тщеславию костермонгера, ибо он чувствует, что обладает знанием, присущим только ему.

Среди развлечений костермонгера в помещении — карточные игры, в которых многие из них являются знатоками. Обычные игры — это «олл-форс», «олл-файвс», «криббедж» и «пут». Вист известен немногим, но в него никогда не играют, считая его скучным и медленным. О коротком висте они не слышали; «но, — сказал один, которого я расспрашивал на эту тему, — если это вошло в моду, то скоро будет и у нас». Игра обычно идет на пиво, но игра становится захватывающей благодаря ставкам как среди игроков, так и среди наблюдателей. «Я поставлю на Джема янепатин», — говорит один. «Джек на ген», — кричит другой. Пенни — самая низкая сумма, а пять шиллингов — обычно самая высокая, но шиллинг превышается не часто. «Мы играем честно между собой, — сказал мне костермонгер, — да, честнее, чем аристократы, — но мы обыграем любого другого». Там, где известно, что хозяин не предоставит карты, «спортивный костер» носит с собой колоду или две. Карты, которыми играют, редко были с марками; они обычно грязные, а иногда почти нечитаемые от долгого обращения и пролитого пива. Некоторые люди будут часами терпеливо сидеть за этими играми, и они внимательно наблюдают за раздачей грязных карт, не пытаясь — как принято среди более вежливых игроков — казаться безразличными, хотя они хорошо переносят свои проигрыши. В полной комнате карточных игроков группы окутаны табачным дымом, и из них постоянно слышны звуки — в зависимости от игр, в которые они вовлечены, — «Я лоу, а Пед хай». «Тип и я в игре». «Пятнадцать четыре и флеш из пяти». Я могу заметить, что любопытно, что костермонгеры, которые не умеют ни читать, ни писать и не знают таблицы умножения, искусны во всех тонкостях и расчетах криббеджа. Из-за карт не бывает много ссор, если только с ними не играют незнакомцы, и тогда костермонгеры все принимают участие друг за друга, честно или нечестно.

Говорят, что существует близкое сходство между многими характеристиками очень высокого класса, социально, и очень низкого класса. Те, кто помнит разоблачения на суде несколько лет назад о том, как люди ранга и богатства проводили свой досуг за карточными играми — многие из их жизней были одним непрерывным досугом — могут судить, насколько верна аналогия, когда описывается карточная страсть костермонгеров.

«Шов-халфпенни» — еще одна игра, в которую они играют; так же как и «Три вверх». Три полпенни подбрасываются, и когда они падают все «орлами» или все «решками», это отметка; и человек, который получает наибольшее количество отметок из заданного количества — трех, пяти или более — выигрывает. «Три вверх» играется честно среди костермонгеров; но чаще всего к ней прибегают, когда присутствуют незнакомцы, чтобы «сделать ставку», — что, говоря простыми словами, означает обмануть любого незнакомца, который достаточно опрометчив, чтобы делать на них ставки. «Вот как это делается, сэр, — сказал мне знаток; — благослови вас, я могу заставить их падать, как хочу. Если я играю с Джо, а незнакомец делает ставку на Джо, ну, конечно, я заставляю Джо выиграть». Этот знаток проиллюстрировал свое мастерство передо мной, подбросив три полпенни, и пять раз из шести они падали на пол, независимо от того, подбрасывал ли он их почти до потолка или только до плеча, все орлами или все решками. Полпенни были правильными текущими монетами — действительно, они были моими собственными; и результат достигается особым положением монет на пальцах и особым рывком при броске. Было забавное проявление гордости за искусство в том, как мой любезный информатор демонстрировал свое мастерство.

«Кегли» — еще одно любимое развлечение, и костермонгеры причисляют себя к лучшим игрокам в Лондоне. Игра всегда идет на пиво, но ставки делаются.

Любовь к «спаррингу» и «боксу» сохраняется среди грубых членов некоторых классов рабочих, таких как дубильщики. У подавляющего большинства костермонгеров эта любовь все еще так же доминирует, как и среди «высших классов», когда боксеры были любимцами принцев и дворян. Спарринг среди костеров идет не на деньги, а на пиво и «шутку» — удобное слово, покрывающее много озорства. Двое из каждых десяти хозяев, чьи заведения посещаются этими любителями «искусства самообороны», предоставляют перчатки. Некоторые берут 2 пенса за ночь за их использование; другие только 1 пенни. Спарринг редко продолжается долго, иногда не более четверти часа; ибо костермонгеры, хотя и возбужденные на время, устают от спорта, в котором не могут лично участвовать, и в пивных спаррингуют только двое за раз, хотя могут присутствовать пятьдесят или шестьдесят человек. Краткость продолжительности этого времяпрепровождения может быть одной из причин, почему оно редко приводит к ссорам. Ставка обычно — «кружка пива», а победитель — человек, который первым наносит «удар в нос»; однако кровавый нос необходим, чтобы показать, что удар был действительно в нос. Костермонгеры хвастаются своим мастерством в кулачном бою, а также в кеглях. «Мы все ловки со своими кулаками, — сказал один человек, — и являемся соперниками, да, и более чем соперниками, для кого угодно, кроме регулярных боксеров. Мы также придерживались ринга и регулярно ходили на бои, больше, чем любые другие люди».

«Танцы за два пенни» часто посещаются костермонгерами, мужчинами и женщинами, мальчиками и девочками. На этих танцах приличия иногда, но не часто, нарушаются. «Женщины, — сказал мне один человек, — не показывают свои шеи, как я видел, как это делают дамы на тех картинках высшего света в витринах магазинов или на сцене. Их воскресные платья, которые являются их танцевальными платьями, сделаны не так». На этих «танцах» часто танцуют джигу в сабо, и иногда собирают деньги, чтобы обеспечить выступление первоклассного профессора этого танца; иногда, и чаще, это делается добровольно и бесплатно. Другие танцы — это джиги, «флэш-джиги» — джиги в кандалах — танец, ставший популярным благодаря успеху поставленного «Джека Шеппарда» — польки и деревенские танцы, последние из которых обычно требуются женщинами. Вальсы пока им неизвестны. Иногда они исполняют «танец с трубками». Для этого на полу плотно укладывается ряд курительных трубок, около дюжины, и танцор помещает носок своего ботинка между разными трубками, сохраняя такт музыке. Две трубки расположены крест-накрест, и носок должен быть вставлен между каждым из углов, не сломав их. Количество присутствующих на этих «танцах» варьируется от 30 до 100 человек обоих полов, их возраст от 14 до 45 лет, причем женский пол немного преобладает по доле присутствующих. На этих «танцах» нет ничего от неспешного стиля танцев — наполовину скольжение и наполовину прыжок — а энергичные, трудоемкие прыжки. Часы работы — с половины девятого до двенадцати, иногда до часа или двух ночи, и никогда не позже двух, так как костермонгеры рано встают. Иногда бывает много выпивки; некоторые молодые девушки часто вынуждены пить и часто поддаются искушению. От 1 фунта до 7 фунтов тратится на выпивку на танцах; самые молодые мужчины или парни тратят больше всего, особенно в этом акте костермонгерской вежливости — «угощении девчонок». Музыка — всегда скрипка, иногда с добавлением арфы и корнета. Оркестр предоставляется костермонгерами, которыми ограничивается собрание; но в течение этого и прошлого года, когда заработки костеров были меньше среднего, хозяин предоставлял арфу, всякий раз, когда этот инструмент добавлял прелести скрипке. Об одном использовании, для которого предназначены эти «танцы», я дал отчет под заголовком «Брак».

ЛОНДОНСКИЙ КОСТЕРМОНГЕР.

«Вот картошка! Морковь и репа! Прекрасная брокколи-и-и!»

[С дагеротипа Бэрда.]

Другие развлечения этой части общества — театр и концерт за пенни, и их посещения почти полностью ограничиваются галереями театров на Суррейской стороне — Суррей, Виктория, Бауэр Салун и (но реже) Астлейс. Три раза в неделю — средняя посещаемость театров и танцев более процветающими костермонгерами. Самый умный человек, которого я встретил среди них, дал мне следующий отчет. Он причисляет себя к большинству, но его вкусы на самом деле вкусы образованного человека: «Любовь и убийство подходят нам лучше всего, сэр; но за эти несколько лет, я думаю, у нас гораздо больше любви к глубоким трагедиям. Они заставляют людей думать; но тогда мы все считаем их слишком длинными. В «Гамлете» мы не можем разобрать ни конца, ни края; и девять из десяти из нас — да, гораздо больше — хотели бы, чтобы он ограничивался сценами с призраком, похоронами и убийствами в конце. «Макбет» был бы лучше, если бы это были только ведьмы и драки. Высокие слова в трагедии мы называем ломающими челюсть и говорим, что не можем понять этот жаргон. Мы всегда остаемся до конца, потому что мы заплатили за все, или очень немногие костеры досмотрели бы трагедию, если бы деньги возвращались тем, кто уходит после двух или трех актов. Мы любим музыку. Музыка ниггеров была очень популярна среди нас, но сейчас она устарела. Флэш-песни нравятся, и песни моряков, и патриотические песни. Большинство костеров — действительно, я не могу припомнить исключения — слушают очень тихо песни, которые они совсем не понимают. У нас есть переводы патриотических французских песен. «Умереть за родину» очень популярна, как и «Марсельеза». Песня, чтобы захватить нас, должна иметь хороший припев». «Им нравится что-то, сэр, что стоит послушать, — сказал один из моих информаторов, — например, «Сон солдата», «Сон Наполеона» или «У меня был сон — счастливый сон».

Песни, высмеивающие маршала Хайнау и восхваляющие возчиков Барклая и Перкинса, были и остаются очень популярными среди костеров; но ни одна не популярнее, чем Пол Джонс — «Благородный командир, Пола Джонса было его имя». Среди них припев «Британцы никогда не будут рабами» часто исполняется как «Британцы всегда будут рабами». Самая популярная из всех песен в этом классе, однако, «Дак-леггед Дик», первый куплет которой я привожу.

“Duck-legged Dick had a donkey,

And his lush loved much for to swill,

One day he got rather lumpy,

And got sent seven days to the mill.

His donkey was taken to the green-yard,

A fate which he never deserved.

Oh! it was such a regular mean yard,

That alas! the poor moke got starved.

Oh! bad luck can’t be prevented,

Fortune she smiles or she frowns,

He’s best off that’s contented,

To mix, sirs, the ups and the downs.”

Их спортом наслаждаются больше, если он опасен и требует как мужества, так и ловкости, чтобы преуспеть в нем. Они предпочитают, переходя мост, перелезать через парапет и идти по каменному карнизу. Когда строится дом, ряды парней-костеров забираются по длинным лестницам, прислоненным к некрытой крыше, а затем сползают вниз, каждый опираясь на плечи другого. Панорама с батальной сценой гарантированно соберет аудиторию костеров, а любимое времяпрепровождение — драки с дешевыми театральными мечами. Они, однако, верны друг другу, и если костер, который является героем своего двора, заболеет и попадет в больницу, все жители его квартала посетят его в воскресенье и принесут ему подарки различных предметов, чтобы «он мог жить хорошо».

Среди мужчин ловля крыс — любимый спорт. Они входят в старую конюшню, запирают дверь, а затем выпускают крыс. Или они находят какой-нибудь безлюдный двор и ночью строят яму из досок от ящиков из-под яблок и, зажигая свои лампы, наслаждаются спортом. Почти каждый костер любит собак. Некоторые очень увлекаются ими и гордятся тем, что заставляют их драться. Если, работая, они видят красивую бродячую собаку, будь то «игрушечная» или «спортивная» собака, они крадут ее — многие из этого класса не очень разборчивы, являются ли животные бродячими или нет.

Их собачьи бои жестоки и часты. Нередко можно увидеть парня, идущего с дрожащими ногами собаки, дрожащей под окровавленным платком, который покрывает укушенное и раненое тело животного, которое участвовало в каком-то «матче». Эти бои происходят тайком — пивная или задний двор пивной обычно выбираются для этой цели. Несколько человек посвящены в тайну, и они приходят делать ставки на победителя, при этом полиция тщательно держится подальше от этого места.

Голуби «нравятся» в большой степени, и их держат в реечных клетках на крышах домов. Парни считают посещение Ред-хауса, Баттерси, где происходит стрельба по голубям, большим удовольствием. Они стоят за ограждением, которое окружает землю, и наблюдают за тем, как падают раненые голуби, когда среди них происходит яростная схватка, причем каждая птица оценивается в 3 или 4 пенса. Этот спорт стал настолько популярным, что некоторые мальчики берут с собой собак, обученных приносить птиц, и два костера из Ламбета регулярно приходят после своей утренней работы со своими ружьями, чтобы стрелять в тех, кто избежал «выстрелов» внутри.

Хороший кулачный боец пользуется большим восхищением у костеров, и драка считается необходимой частью образования мальчика. Среди них трусость в любой форме презирается как унизительная и отвратительная, действительно, человек, который избегает драки, изгоняется всем двором, в котором он живет. Поэтому важно для парня и даже девушки знать, как «хорошо работать кулаками» — как называют экспертный бокс среди них. Если костер-мужчину или женщину ударили, они обязаны драться. Когда происходит ссора между двумя мальчиками, образуется круг, и мужчины подстрекают их разобраться, ибо они считают, что неправильно останавливать битву, так как это вызывает вражду на всю жизнь; тогда как, если парни дерутся, они пожимают руки и забывают обо всем. Все практикуют драки, и о человеке, у которого самые большие и твердые мышцы, говорят в самых высоких похвалах. Часто говорят в восхищении о таком человеке, что «он мог бы заткнуть полдюжины полицейских до завтрака».

Расправиться с полицейским — самый храбрый поступок, которым может отличиться костермонгер. Некоторые парни были заключены в тюрьму более дюжины раз за это преступление; и поэтому их товарищи смотрят на них как на мучеников. Когда они выходят из тюрьмы за такой поступок, часто организуется подписка в их пользу. В своей постоянной войне с силами правопорядка они напоминают многие дикие народы из-за хитрости и коварства, которые они используют. Парни стараются застать врасплох ничего не подозревающего «полицейского» и часто приседают у входа во двор, пока не пройдет полицейский, когда в него бросают камень или кирпич, и юноша немедленно исчезает. Их любовь к мести также экстремальна — их ненависть нисколько не смягчается временем; они будут ждать месяцами, следуя за полицейским, который обидел или причинил им зло, с нетерпением выискивая возможность отплатить за обиду. Один мальчик, как мне сказали, поклялся отомстить члену сил правопорядка и в течение шести месяцев не позволял этому человеку ускользнуть из своего поля зрения. Наконец, однажды ночью он увидел полицейского в ссоре у пивной и, вбежав в толпу, жестоко ударил его ногой, крича при этом: «Теперь, ты б——, я наконец тебя достал». Когда мальчик услышал, что его преследователь искалечен на всю жизнь, его радость была очень велика, и он объявил двенадцатимесячное тюремное заключение, к которому он был приговорен за это преступление, «грязным делом». Весь двор, где проживал парень, сочувствовал мальчику и поклялся до единого, что если бы он сбежал, они бы собрали пачку или две сушеной сельди, чтобы отправить его в деревню, пока дело не утихнет, ибо он показал себя «смельчаком».

Считается «смелостью» переносить боль, не жалуясь. Уклонение от ожидаемых страданий вызывает презрение, а того, кто так поступает, высмеивают и советуют надеть женское платье, как будто он больше подходит на роль женщины. Чтобы показать свое пренебрежение к боли, парень, оставшись без денег, скажет приятелю: «Дай нам пенни, и можешь ударить меня в нос». Они также любят украшать свою грудь и руки татуировками в виде якорей и различных фигур. Во время всей этой болезненной операции мальчик не дрогнет, а будет смеяться и шутить со своими восхищенными товарищами, как будто чувствует себя совершенно непринужденно.

Азартные игры костермонгеров.

Трудно было бы найти во всем этом многочисленном сословии подростка, который не был бы — можно смело сказать — отчаянным игроком. В возрасте четырнадцати лет эта страсть к игре впервые овладевает юношей, и с тех пор и до тридцати лет или около того не проходит ни одного воскресенья, чтобы он не был на своем месте на площадке для азартных игр. Даже если у него нет денег, чтобы сделать ставку, он будет слоняться без дела все утро, наблюдая за игрой, и таким образом черпать возбуждение из успехов других. Каждая попытка полиции пресечь эту пагубную систему была безуспешной и скорее придавала спорту оттенок дерзкой смелости, что делает его вдвойне привлекательным.

Если у костермонгера есть свободный час, его первая мысль — проиграть это время. Ему все равно, на что играть, лишь бы был шанс что-то выиграть. В ожидании открытия рынка его любимое занятие — найти какого-нибудь продавца пирогов и сыграть с ним на его товар, хотя, делая это, он рискует своими рыночными деньгами и единственным шансом на пропитание, чтобы выиграть то, что он отдаст первому встречному другу. Всю неделю мальчик будет работать без устали, подстегиваемый мыслью о деньгах, которые можно выиграть в воскресенье. Ничто не охладит его пыл к азартным играм, и даже самая затяжная неудача делает его еще более безрассудным, чем если бы он был самым удачливым человеком на свете.

Многие парни, которые приходили на площадку для азартных игр в хорошем теплом пальто на спине и с карманами, набитыми деньгами после субботнего вечернего рынка, уходили вечером без гроша и без пальто, проиграв все свои заработки, деньги на товар и большую часть одежды. Некоторые мальчики, доведенные до отчаяния «неудачей», занимают деньги до предела своего кредита; затем они закладывают свой «кингс-мэн» или шейный платок, и они даже готовы сменить свои вельветовые брюки, если те лучше, чем у победителя, чтобы получить еще один шанс на поворот фортуны. Самый холодный зимний день не остановит воскресное собрание на берегу реки, ибо жар игры согревает их, несмотря на резкий ветер, дующий с Темзы. Если погода дождливая, так что монеты прилипают к земле, они находят какую-нибудь железнодорожную арку или пивную, и, заполнив бар своим количеством, накрывают стол носовыми платками и играют тайно. Когда игра очень захватывающая, они даже забывают о голоде и продолжают играть, пока не станет слишком темно, чтобы видеть, прежде чем они подумают о еде. Один человек рассказал мне, что, когда он работал на скачках с лимонадом, он часто видел в центре группы, состоящей из костеров, наперсточников и шоуменов, до 100 фунтов стерлингов на земле одновременно, в золоте и серебре. Его друг, который пришел вместе с ним с тележкой игрушек, потерял менее чем за час свой заработок, тележку, запас товаров и пальто. Поклявшись отомстить в следующий раз, он посадил своего мальчика на спину и отправился пешком в Лондон, чтобы занять достаточно денег и привезти новую партию товаров на завтра, а затем проиграть свой заработок, как и прежде.

Костермонгеру совершенно безразлично, с кем играть — будь то парень из гончарных мастерских Ламбета или вор из трущоб Вестминстера. Очень часто игроки из одного района костермонгеров посещают другой и проворачивают то, что называется «подставой», следующим образом. Один из визитеров приходит заранее и, присоединившись к группе игроков, начинает подбрасывать монету. Когда проходит достаточно времени, чтобы снять все подозрения в знакомстве, его напарник подходит и начинает делать ставки на каждый бросок своего приятеля против тех, кто стоит вокруг. Благодаря удивительной ловкости рук костер может сделать так, чтобы бросок оказался благоприятным для его друга-игрока, который встречает его после окончания игры вечером и делит добычу.

Места, обычно выбираемые для воскресного спорта, находятся в укромных уголках, полускрытых от глаз прохожих, где дозорный может быстро предупредить о приближении полиции: на полях вокруг Кингс-Кросс или возле любых недостроенных железнодорожных зданий. Мягкий двор, Сент-Джорджес-Филдс, Блэкфрайарс-роуд, Бетнал-Грин и Мэрилебон — все это излюбленные места. Между Ламбетом и Челси галька на левом берегу Темзы усеяна маленькими кружками мальчишек, полускрытых за баржами. Один мальчик (из компании) всегда начеку, и даже если приближается незнакомец, раздается крик «Namous» или «Kool Eslop». Мгновенно деньги подхватываются и прячутся в карманы, а мальчики стоят, болтая и смеясь вместе. Костеру никогда не трудно узнать, где проходят азартные игры, ибо ему достаточно остановить первого встречного парня и спросить его, где идет «erht pu» или «three up», чтобы обнаружить их местонахождение.

Если во время игры дозорный кричит «Полиция!», любой из группы мгновенно бросается к деньгам, причем костеры предпочитают, чтобы деньги достались незнакомцу, а не полицейскому. У них также есть обычай, что разорившемуся игроку помогают снова, давая 2 пенса с каждого потерянного шиллинга, или, если потеря велика, делают подарок в четыре или пять шиллингов; и не считается вовсе бесчестным для победителя уйти, наслаждаясь плодами успеха.

Чтобы описание одной из этих воскресных сцен было более правдивым, был совершен визит к игорному кругу недалеко от ——. Хотя он находился не более чем в двадцати ярдах от пароходного причала, маленькая группа была так скрыта среди угольных барж, что нельзя было увидеть ни одной головы. Выбранное место находилось рядом с небольшим узким двором, ведущим с улицы к берегу, и здесь был размещен мальчик на дозоре. Там было около тридцати молодых парней, некоторые — высокие крепкие юноши в костюмах из кабельной кордовой ткани, другие — просто мальчишки в лохмотях из гончарных мастерских, с одеждой, испачканной глиной. Группа была скрыта от реки черными дноуглубительными лодками на берегу; и все было устроено так, чтобы в случае тревоги они могли прыгнуть в угольные баржи и спрятаться, пока незваный гость не уйдет. Сидя на веслах, растянутых между двумя судами, каменщик в известке следил за рекой и выступал в роли своего рода судьи во всех спорах. Двое, которые подбрасывали монеты, играли вместе с раннего утра; и легко было сказать, кто проигрывает, по тревожному взгляду и сжатым губам. Он был еще и сварлив; и если толпа напирала на него, он свирепо дергал локтем назад, говоря: «Я хочу, чтобы вы, черт возьми, отошли подальше». Победитель, невысокий человек в испачканной грязью парусиновой куртке и с недельной желтой щетиной на подбородке, не произносил ни слова, кроме «орлы» или «решки»; но его щеки были красными, а трубка во рту не была раскурена, хотя он и пыхтел ею.

В руках они держали длинный ряд полупенсовиков, доходящий до запястья, увенчанный шиллингами и полукронами. Почти у каждого вокруг были медные монеты в руках, и ставки делались и принимались так быстро, как только можно было их произнести. «Я потерял соверен прошлой ночью в мгновение ока», — сказал один человек, который, засунув руки в карманы, наблюдал за игрой; — «ничего, в эту неделю обойдусь без выпивки и попробую снова в следующее воскресенье».

Мальчик, который проигрывал, использовал все средства, чтобы «вернуть свою удачу». Перед тем как объявить, он подбрасывал полпенни три раза, чтобы посмотреть, что ему называть. Наконец, с ругательством, он оттолкнул мальчиков вокруг себя и сменил место, чтобы посмотреть, поможет ли это; это возымело хороший эффект, ибо он выигрывал бросок за броском удивительно удачным образом, и тогда было странно наблюдать, как его рот постепенно расслабляется, а брови разглаживаются. Его противник был немного озадачен и, пропуская пальцы через свои пыльные волосы, сказал с глупым смехом: «Ну, я никогда такого не видел». Ставки также начали меняться. «Шесть пенсов, Нед выиграет!» — кричали трое или четверо; «Шесть пенсов, он проиграет!» — ответил другой; «По рукам!» — и полпенни полетели вверх. «Полкроны, Джо проиграет!» — «Вот они», — ответил Джо, но он снова проиграл. «Давай на шиллинг», — сказал костер; «И на четыре пенса», — добавил другой. «Скажем, на шесть пенсов». — «По рукам!» — и ставки продолжались, пока земля не была усеяна серебром и полпенни.

«Это десять шиллингов, которые он выиграл за пять минут», — сказал Джо (проигравший), оглядываясь с натянутой улыбкой; но Нед (победитель) не произнес ни слова, даже когда давал сдачу своему противнику; и если он принимал ставку, то лишь кивал тому, кто ее предлагал, и бросал свои деньги. Однажды, когда он поднял с земли больше соверена, который выиграл одним броском, вымытый трубочист с черным ободком вокруг шеи сказал: «Вот это куш!», но даже улыбки в ответ на шутку не последовало. Наконец Джо начал злиться и, топая ногой так, что вода брызнула с берега, закричал: «Бесполезно; удача на его стороне — он бы и тысячу загреб!», и поэтому он сменил место и начал делать ставки на все вокруг в надежде, что перемена принесет лучшую удачу. Он снова проиграл, и кто-то, подшучивая, сказал: «Ты выиграешь лохмотья, Джо», имея в виду, что он будет «разорен», если продолжит.

Когда пробил час, один парень ушел, сказав, что «идет подкрепиться» (обедать). Трубочист спросил его, что он собирается есть. «Тарелку супа за два с половиной пенса и полпенни за картофельное пюре», — ответил парень, вприпрыжку направляясь во двор. Никто другой, казалось, не заботился об обеде, ибо все оставались смотреть на игроков.

Время от времени кто-нибудь поднимался по двору, чтобы посмотреть, хорошо ли следит мальчик, наблюдающий за полицией; но мальчик никогда не покидал свой пост из страха потерять свои три пенса. Если бы он это сделал, то таково желание защитить игроков, которое испытывает каждый парень, что даже во время обеда один из них, если бы увидел проходящего полицейского, вскочил бы и бросился к игорному кругу, чтобы дать знать.

Когда высокий юноша «Нед» выиграл почти все серебро группы, он внезапно сунул свой выигрыш в карман пальто и, сказав: «Я закончил», ушел и в мгновение ока скрылся из виду. Удивление проигравшего и всех вокруг было огромным. Они посмотрели на двор, где он исчез, затем друг на друга и, наконец, разразились выражением отвращения. «Вот мерзавец!», — сказал один; «Он настоящий паршивец», — крикнул другой; а один костер заявил, что он «прохвост, и без ошибки». Ибо, хотя считается честным для победителя уйти, когда он пожелает, такое поведение никогда не нравится проигравшим.

Тогда было решено, что «они проучат его» в следующий раз, когда он придет играть; ибо каждый будет ставить против него, выиграет его деньги, а затем «свалит», как он это сделал.

Компания затем распалась, игроки разошлись, чтобы ждать новых людей, которые наверняка нахлынут после обеда.

«Вик. Галерея».

В хороший привлекательный вечер наплыв костеров на трехпенсовую галерею Кобурга (более известного как «Вик») своеобразен и почти ужасен.

Длинная зигзагообразная лестница, ведущая к кассе, забита до удушья по крайней мере за час до открытия театра; но по случаю пьесы с хорошим убийством толпа часто собирается уже в три часа дня. Парни стоят на широких деревянных перилах на высоте около 50 футов от земли и прыгают друг другу на спины или используют любую уловку, какую только могут придумать, чтобы получить хорошее место.

Стены лестничного колодца обладают удивительно хорошим эхом, а деревянный пол ступеней служит резонатором, поэтому крики, свист и ссоры нетерпеливых молодых костеров усиливаются в десять раз. Если, как иногда случается, заводится песня с припевом, уши буквально болят от шума, а когда пение заканчивается, кажется, будто на людей внезапно опустилась тишина. В центре дороги и вокруг двери толпа находится в состоянии возбуждения, и как только кассир занимает свой пост, происходит самый страшный напор, каждый давит плечом на спину человека, стоящего непосредственно перед ним. Девушки визжат, мужчины кричат, и чувствуется нервный страх, как бы массивная лестница не рухнула под тяжестью толпы, как это недавно случилось с самыми ужасными последствиями. Если шляпа падает с вершины лестницы, сотни рук хватают ее, пока она летит вниз. Когда ее ловят, голос ревет над шумом: «Все в порядке, Билл, я поймал ее» — ибо они, кажется, все знают друг друга — «Придержи мне место, и я принесу ее».

Тому, кто не привык быть сдавленным в лепешку, невозможно войти с толпой. Чтобы увидеть зрелище на галерее, лучше подождать, пока закончится первое действие. Продавцы сэндвичей с ветчиной и женщины, торгующие свиными ножками, дадут вам знать, когда придет время, ибо с первым грохотом спускающихся шагов они начинают свои крики.

Мало взрослых мужчин ходит на галерею «Вика». В основном посетители — это парни от двенадцати до двадцати трех лет, и хотя среди толпы могут быть несколько чернолицых трубочистов или белесых мусорщиков, аудитория галереи состоит в основном из костермонгеров. Молодых девушек тоже очень много, только треть из них теперь берет с собой детей из-за нового правила взимать полцены за младенцев. У подножия лестницы стоит группа мальчиков, выпрашивающих контрольные талоны, которые они продают снова за 1½ пенса или 1 пенни, в зависимости от позднего часа.

На каждой ступеньке вверх по лестничному колодцу тепло и вонь усиливаются, так что к тому времени, когда добираешься до входа на галерею, через него вырывается жар, как из печи, который, кажется, отталкивает вас назад, в то время как запах буквально мешает дышать. Толпа на площадке, стоя на цыпочках и плотно прижавшись друг к другу, сопротивляется любой вежливой попытке взглянуть на сцену, и все же парень-костер вбежит, проложит себе путь локтями в толпу, затем запрыгнет на плечи тех, кто перед ним, и внезапно исчезнет в глубине галереи.

Галерея в «Вике» — одна из самых больших в Лондоне. Она вмещает от 1500 до 2000 человек и уходит так далеко назад, что ее конец теряется в тени, за исключением тех мест, где маленькие газовые рожки на стене освещают двух-трех человек вокруг них. Когда галерея плотно забита, обычно можно увидеть груды мальчиков на плечах друг у друга в задних рядах, в то время как на перегородках, отделяющих проходы, парни усаживаются, несмотря на шипы.

Когда смотришь вверх на огромную наклонную массу голов из верхних лож, каждая из них кажется в движении. Огромная черная куча, усеянная лицами и пятнами белых рукавов рубашек, почти причиняет боль глазам, и если начинаются хлопки в ладоши, мерцание почти ослепляет. У толпы принято снимать пальто; и перекрещенные подтяжки на спинах одних и голые плечи, выглядывающие из рваных рубашек других, — единственное разнообразие, которое можно найти. Шляпки «дам» развешаны на железных перилах впереди, их количество почти скрывает панели, и одно из развлечений парней на задних сиденьях состоит в том, чтобы бросать в них апельсиновые корки или скорлупу от орехов, причем меткий бросок вознаграждается взрывом смеха.

Когда оркестр начинает играть, прежде чем «боги» усядутся на свои места, невозможно услышать ни ноты музыки. Раздутые щеки трубачей и поднятые барабанные палочки говорят вам, что увертюра началась, но мелодии не слышно. Случайные всплески полного оркестра долетают порывами, как будто бушует сильный ветер. Узнавания происходят каждое мгновение, и «Билла Смита» зовут громким голосом с одной стороны, а крик в ответ с другой спрашивает: «Что случилось?». Или раскрываются семейные тайны, и «Боба Триллера» спрашивают, где «Сэл», и он отвечает под взрыв смеха, что она «учится играть на пианино».

Постепенно юнец, пришедший поздно, запрыгивает на плечи у двери и, свернувшись в клубок, катится по головам впереди, оставляя за собой след суматохи, ибо каждый, мимо кого он проходит, норовит ударить парня. Вскоре обязательно начинается драка, и тогда все встают со своих мест, свистя и крича; три или четыре пары рук вступают в дело, аудитория машет руками, пока движущаяся масса не становится похожа на микроскопических угрей в тесте. Но суматоха внезапно прекращается с поднятием занавеса, и тогда крики «Тише!», «Порядок!», «Порядок!» производят больше шума, чем когда-либо.

Галерею «Вика» не трогают нежные чувства. Они предпочитают энергичное действие любой эмоциональной речи. Заявление «Дитя бури» о том, что она разделит «смерть или тюремное заключение отца как свой долг», не произвело никакого эффекта по сравнению с танцем хорнпайп. Пронзительный свист и «браво», последовавшие за выступлением матроса, показали, как высоко это было оценено, и один «бог» зашел так далеко, что спросил, «как это делается». Комического актера, пинающего дюжину польских крестьян, вызвали на бис, но грандиозный банкет Царя всея Руси вызвал лишь веселье, и просьба «дать им кусочек» была сделана, как только Император взял в руку тарелку с узором «ива». Все трогательные ситуации обязательно прерывались криками «порядок», а даме, умоляющей за жизнь отца, советовали «говорить громче, старая карга»; хотя когда героиня «домашней драмы» (как они ее называют) сказала генералу всех казачьих войск «не быть дураком», шум одобрения стал громче, чем когда-либо — и когда дама закатала свои манжеты из лебяжьего пуха и, схватив четырех русских солдат, потрясла их по очереди за воротник, тогда энтузиазм не знал границ, и крики «Браво, Винсент! Давай, мой тюльпан!» раздавались из каждого горла.

В целом аудитория галереи не кажется мягкой по натуре. Один бедный маленький мальчик закричал плачущим тоном, «что он ничего не видит», и мгновенно дюжина голосов потребовала, «чтобы его выбросили за борт».

Пока идут пьесы, коричневые плоские бутылки часто подносят ко рту, а в антрактах человек с жестяной банкой, сверкающей в газовом свете, ходит вокруг, крича: «Портер! Кто хочет портера?». По мере того как жара усиливалась, лица становились ярко-красными, каждая шляпка была снята, и можно было видеть дам, вытирающих пот со щек программками.

Никаких задержек между пьесами не допускается, и если интервал кажется слишком долгим, кто-нибудь выкрикнет — имея в виду занавес — «Поднимите эту оконную штору!», или они будут кричать оркестру: «Ну же, вы, скрипачи! Давайте немного живости». Также они не потерпят, чтобы пьеса продолжалась, пока у них не будет хорошего обзора сцены, и постоянно кричат «Выше небо», когда небо слишком низко, или «Зажгите луну», когда прозрачная декорация довольно тусклая.

Танцы и комические песни между пьесами нравятся им больше всего остального. Шотландский танец обязательно повторяется, и топот ног сопровождает мелодию, а пронзительный свист держит ритм на протяжении всего выступления.

Но главный успех вечера всегда бывает тогда, когда поется песня, в которой вся галерея может подпевать хором. Тогда глубокая тишина воцаряется на протяжении всех куплетов. Если кто-то врывается раньше времени, поднимается крик «порядок», и нарушитель подавляется тысячей возмущенных возгласов. Однако в нужное время глотки толпы разражаются во всю силу. Самый оглушительный шум внезапно разрывает пространство, в то время как свистки поддерживают мелодию, а имитация дюжины мистеров Панчей выводит слова. Некоторые актеры в малых театрах придают этому большое значение, и в афише в вечер моего визита под названием «Грядут хорошие времена, парни» было напечатано: «при поддержке самого многочисленного и эффективного хора в метрополии» — имея в виду всю галерею. Сам певец заводил толпу, говоря: «Ну же, в стиле Эксетер-холла, если можно, джентльмены», и отбивал такт рукой, пародируя М. Жюльена с его дирижерской палочкой. «На бис» в таких случаях всегда требуется, и, несмотря на несколько ропотов «замените на "Duck-legged Dick"», неизменно настаивают на нем.

Политика костермонгеров. — Полицейские.

Понятие о полиции настолько тесно переплетено с тем, что можно назвать политикой костермонгеров, что я излагаю их вместе.

Политика этих людей излагается в нескольких словах — они почти все чартисты. «Можно сказать, сэр», — заметил один из моих осведомителей, — «что они все были чартистами, но так как лучше быть ниже, чем выше меры, скажите почти все». Их невежество и импульсивность делают их опасным классом. Меня уверяют, что в каждом районе, где собираются костермонгеры, один или два человека из их среды, более умные, чем остальные, имеют на них большое влияние; и эти лидеры — все чартисты, и, будучи трудолюбивыми и не бедствующими людьми, их денежное и интеллектуальное превосходство заставляет считать их оракулами. Один из этих людей сказал мне: «Костеры думают, что рабочие знают лучше, и поэтому они доверяют нам. Мне нравится делать людей недовольными, и я буду делать их недовольными, пока продолжается нынешняя система, потому что она вся для среднего и денежного классов, а для бедных нет никаких прав. Люди воображают, что когда все тихо, то все застаивается. Пропаганда идет, несмотря на это. Именно когда все тихо, семя растет. Республиканцы и социалисты продвигают свои доктрины».

У костермонгеров очень смутные представления об аристократии; они называют «аристократами» более процветающих из своей собственной среды. Их представления об аристократии по рождению или богатству, по-видимому, формируются на основе их мнения о богатых или считающихся богатыми торговцах, с которыми они имеют дело; и результат совсем не благоприятен для знати.

Что касается свободной торговли, то, как мне сказали, ничто не может сдержать пыл костермонгеров к дешевому хлебу. Один чартист-костер сказал мне, что он знает множество костеров, которые были ярыми чартистами, не понимая ничего о шести пунктах.

Костермонгеры часто посещают политические собрания, приходя туда группами от шести до двенадцати человек. Некоторые из них, как я узнал, не могли понять, почему лидеры чартистов призывали их к миру и спокойствию, когда они могли бы сразу разобраться с полицией. Костеры, кроме того, хвастаются, что они держатся вместе в любой «драке» больше, чем любой другой класс. Ими считается отражением характера воров то, что они редко верны друг другу.

Для многих из этого класса является чудом, что люди могут жить, не работая. Невежественные костеры не имеют представления о «собственности» или «доходе» и делают вывод, что все неработающие живут за счет налогов. О налогах в целом они судят по своему знанию того, что табак, который они считают предметом первой необходимости, облагается пошлиной в 3 шиллинга за фунт.

Что касается полиции, то ненависть костермонгера к «легавому» интенсивна, и со своим мнением о полиции все более невежественные объединяют мнение о правящей власти. «Можете ли вы удивляться этому, сэр», — сказал мне костермонгер, — «что я ненавижу полицию? Они гоняют нас, мы должны двигаться дальше, мы не можем стоять здесь, и мы не можем торговать там. Но если мы разорены, то есть если мы вынуждены идти в работный дом (я знал это и в Клеркенвелле, и в лондонских работных домах), почему приход дает нам деньги, чтобы купить тележку, или корзину, или нанять их, и оставить дом и начать самим: и какой в этом смысл, если полиция не дает нам продавать наши товары? — Кто прав, приход или полиция?»

Чтобы помешать полиции в любых мерах, костермонгеры охотно помогают друг другу. Одна очень распространенная процедура, если полицейский конфисковал тележку, — это быстро снять колесо, пока офицеры ушли за помощью; ибо большую и нагруженную тележку должны везти два человека, чтобы доставить ее на штрафную площадку. Это делается с большой ловкостью; а следующий шаг — сбыть товар любому проходящему костеру или на любую «точку» по соседству, и за него честно отчитываются. Полицейские, вернувшись, находят пустую и неспособную ехать тележку, которую они должны унести на руках, под насмешки толпы.

Меня уверяют, что в случае политического бунта каждый «костер» схватил бы своего полицейского.

Брак и сожительство костермонгеров.

Только одна десятая — в крайнем случае одна десятая — пар, живущих вместе и занимающихся торговлей костермонгеров, состоят в браке. В приходе Клеркенвелл, однако, где число супружеских пар составляет около пятой части от общего числа, эта разница легко объяснима, так как в Адвент и Пасху настоятель этого прихода венчает бедные пары без оплаты. О правах «законных» или «незаконных» детей костермонгеры ничего не знают и считают пустой тратой денег и времени проходить церемонию бракосочетания, когда пара может жить вместе и быть так же хорошо принята своими товарищами и без нее. Замужние женщины общаются с незамужними матерями семейств без малейшего смущения. Нет чести, привязанной к состоянию брака, и нет стыда в сожительстве. Также незамужние женщины не менее верны своим «партнерам», чем замужние; но я понимаю, что из двух классов незамужние проявляют больше ревности.

Что касается верности этих женщин, меня уверяли, что «в любые хорошие времена» они были строго верны своим мужьям или любовникам; но что в самый худший момент бедности отступление от этой верности — если оно обеспечивало несколько приемов пищи или огонь — не считалось вовсе предосудительным. Старый костермонгер, который был связан с другими профессиями и чьи предрассудки, конечно, были не в пользу его нынешней торговли, сказал мне: «То, что я называю рабочими девушками, сэр, — это такие трудолюбивые и верные люди, каких только можно найти. Я уверен, что они более верны своим партнерам, чем другие бедные работающие женщины. Я никогда не знал, чтобы одна из этих рабочих девушек поступала неправильно в этом отношении. Они сильные, сердечные, здоровые девушки и содержат комнаты в чистоте. Почему, есть множество мужчин, которые оставляют свои деньги на товар своим женщинам, беря только два или три шиллинга, чтобы играть и напиваться. Они иногда сами выпивают немного, женщины, и получают за это побои от своих мужей, и сильнее всего побиты, если мужчина сам пьян. Их иногда бьют и за другие вещи, или вообще ни за что. Но они, кажется, любят мужчин больше за то, что те их бьют. Я никогда не мог этого понять». Несмотря на эту верность, кажется, что «шутки и забавы» молодых, а иногда и людей среднего возраста, между собой, совсем не деликатны. Незамужние расстаются так же редко, как и замужние. Верность, характеризующая женщин, не принадлежит мужчинам.

Танцевальные залы — это места, где заключаются союзы. Туда парни ходят искать «пару», и иногда союз заключается в первую же ночь встречи, и пара начинает жить вместе немедленно. Девушки на этих танцах — все дочери костермонгеров или лиц, ведущих другой образ уличной жизни. Союзы заключаются, когда парню всего 14 лет. Двое или трое из 100 имеют своих подруг в столь раннем возрасте; но женщина обычно на пару лет старше своего партнера. Почти все костермонгеры образуют такие союзы, как я описал, когда обе стороны моложе двадцати. Одна из причин, почему эти союзы заключаются в раннем возрасте, заключается в том, что когда мальчик помогал своему отцу или кому-либо, нанимающему его, в бизнесе костермонгера, он знает, что может занять деньги и нанять корзину или тележку — или он мог сэкономить 5 шиллингов — «и тогда, если отец досаждает ему или помыкает им», — сказал один из моих осведомителей, — «он пошлет отца к черту, и он со своей девчонкой начнет свое собственное дело».

Большинство костермонгеров имеют многочисленные семьи, но не те, кто заключает союзы очень рано. Женщины продолжают работать до дня своих родов.

«Случайные дети», как их называют, или дети, не признанные ни одним отцом, редки среди молодых женщин костермонгеров.

Религия костермонгеров.

Один умный и заслуживающий доверия человек, до недавнего времени активно занимавшийся торговлей костермонгеров, подсчитал, что не более 3 из 100 костермонгеров когда-либо были внутри церкви или какого-либо места поклонения, или знали, что означает христианство. Тот же человек дал мне следующий отчет, который был подтвержден другими:

«У костеров вообще нет религии, и очень мало представления, или вовсе нет, о том, что такое религия или будущая жизнь. Больше всего они ненавидят трактаты. Они ненавидят их, потому что люди, оставляющие их, никогда ничего им не дают, а так как они не могут прочитать трактат — не один из сорока — они раздражены, что их беспокоят этим. И действительно, какой смысл давать людям чтение, прежде чем вы научили их читать? Теперь они уважают городских миссионеров, потому что те читают им — и костеры будут слушать чтение, даже когда не понимают его — и потому что они посещают больных и иногда дают апельсины и тому подобное им и детям. Я знал городского миссионера, который купил апельсинов на шиллинг у костера и раздал их больным и детям — большинство из которых принадлежали костермонгерам — во дворе, и это сделало его уважаемым там. Я думаю, городские миссионеры сделали добро. Но я уверен, что если бы костеры должны были завтра объявить себя какой-то религии, они все стали бы католиками, каждый из них. Вот причина: лондонские костеры живут очень часто в тех же дворах и на тех же улицах, что и бедные ирландцы, и если ирландцы больны, будьте уверены, к ним придет священник, Сестры Милосердия — они хорошие женщины — и некоторые другие дамы. Многие люди, которые не являются католиками, сгнили и умерли без какого-либо доброго человека рядом. Почему, я жил довольно долго в Ламбете, и не было ни одного костера из 100, я уверен, кто знал бы даже имя ректора — хотя мистер Далтон очень хороший человек. Но причина, о которой я вам говорил, сэр, заключается в том, что костеры считают, что та религия лучшая, которая дает больше всего в благотворительности, и они думают, что католики делают это. Я сам не католик, но я верю каждому слову Библии и имею большую веру в то, что это слово Божье, потому что оно учит демократии. Ирландцев во дворах сильно подкалывают другие по поводу их священников, — но они умрут за священника. Религия — это настоящая загадка для костеров. Они видят, как люди выходят из церкви и часовни, и так как они в основном хорошо одеты, и среди прихожан очень мало их собственного сорта, костеры как-то смешивают быть религиозным с быть респектабельным, и поэтому у них есть странное чувство по этому поводу. Это тайна для них. Это шокирует, когда начинаешь думать об этом. Они будут слушать любого проповедника, который ходит среди них; и тогда некоторые скажут — я часто это слышал — "Чертов дурак, почему он не позволяет людям идти к черту своим путем?". Есть еще одна вещь, которая заставляет костеров так хорошо думать о католиках. Если католический костер — их очень мало — «разорен» (без гроша), его часто запускают снова, и у других есть представление, что это через какой-то церковный фонд. Я не знаю, так ли это или нет, но я знаю, что разоренных людей запускают снова, если они католики. Еще более странно, что обычные костермонгеры, которые почти все лондонцы, должны иметь такое уважение к католикам, когда они имеют такую ненависть к ирландцам, которых они рассматривают как захватчиков и подрывателей». — «Если бы миссионер пришел среди нас с кучей денег», — сказал другой костермонгер, — «он мог бы сделать нас всех христианами или турками, или кем угодно». Ни Святые последних дней, ни какая-либо подобная секта не сделали обращенных среди костермонгеров.

О необразованном состоянии костермонгеров.

Я заявлял в другом месте, что только около одного из десяти обычных костермонгеров умеет читать. Отсутствие образования как среди мужчин, так и среди женщин прискорбно, и я проверял это в нескольких случаях. Следующее заявление, однако, от одного из членов этого сословия, не более может быть принято как представляющее невежество класса в целом, чем ясные и проницательные отчеты, которые я получил от умных костермонгеров, могут быть приняты как представляющие интеллект этого сословия.

Человек, с которым я беседовал и от которого получил следующее заявление, казалось, был около тридцати лет. Он, конечно, не был некрасивым, но с тяжелым выражением лица, его светло-голубые глаза имели мало выражения. Его заявления или мнения, мне едва ли нужно объяснять, были даны как спонтанно в ходе разговора, так и в ответ на мои вопросы. Я привожу их почти дословно, опуская ругательства и сленг:

«Ну, времена плохие, сэр», — сказал он, — «но это мертвое время. Я сейчас не делаю так хорошо, как в средние времена, я думаю. Когда я служил Принцу Неаполитанскому, недалеко отсюда (я полагаю, что он имел в виду Принца Капуанского), я делал лучше, и времена были лучше. Это было пять лет назад, но я не могу сказать точно до года или двух. Он был хорошим клиентом и очень любил персики. Я обычно продавал их ему по 12 шиллингов за корзину, когда они были новыми. Корзина вмещала дюжину и стоила мне 6 шиллингов в Ковент-Гардене — иногда больше; но я не брал с него больше, когда они стоили больше. Его лакей был чернокожим человеком, и человеком совершенно невежественным, а его экономка была англичанкой. Он был Принцем Неаполитанским, был моим клиентом; но я не знаю, на кого он был похож, ибо я никогда не видел его. Я слышал, что он был братом короля Неаполя. Я не могу сказать, где Неаполь, но если бы вы спросили на Юстон-сквер, они скажут вам плату за проезд туда и время, чтобы добраться туда. Это может быть во Франции, насколько я знаю, Неаполь, или в Ирландии. Почему бы вам не спросить на площади? Я ездил в Кройдон однажды по железной дороге и проспал всю дорогу, не шелохнувшись, и так вы можете доехать до Неаполя, насколько я знаю. Я никогда не слышал о Папе, который был бы соседом Короля Неаполя. Вы имеете в виду, живет по соседству с ним? Но я ничего не знаю о Короле Неаполя, только о принце. Я не знаю, что такое Папа. Он какой-то торговец? Это ничего для меня, когда он не мой клиент. У меня нет ничего, чтобы сказать о ком-то, кто не является моим клиентом. Мои крабы пойманы в море, конечно. Я беру их в Биллингсгейте. Я никогда не видел моря, но это соленая вода, я знаю. Я не могу сказать, где оно находится. Я верю, что оно в руках торговцев Биллингсгейта — все оно? Я слышал о кораблекрушениях в море, вызванных утоплением, конечно. Я никогда не слышал, чтобы Принц Неаполитанский был когда-либо в море. Мне нравится говорить о нем, он был таким клиентом, когда жил рядом здесь». (Здесь он повторил свой рассказ о поставке персиков Его Королевскому Высочеству.) «Я никогда не был во Франции, нет, сэр, никогда. Я не знаю пути. Вы думаете, я мог бы делать лучше там? Я никогда не был в Республике там. На что она похожа? Бонапарт? О, да; я слышал о нем. Он был при Ватерлоо. Я не знал, что он жив сейчас и во Франции, как вы спрашиваете меня о нем. Я не думаю, что вы шутите, сэр. Слышал ли я о том, что французы захватили Неаполь, и Бонапарт сделал своего зятя королем? Ну, я не слышал, но это может быть правдой, потому что я служил Принцу Неаполитанскому, который был братом короля. Я никогда не слышал, был ли Принц старшим братом короля или младшим. Я хочу, чтобы он оказался старшим, если ему причитается собственность, так как старший имеет первый ход; по крайней мере, так я слышал — кто первый пришел, того и обслужили. Я работал на улицах и во дворах во все времена. Я работал их при лунном свете, но вы не могли видеть лунный свет там, где было людно. Я не могу сказать, как далеко луна от нас. Это ничего для меня, но я видел ее довольно высоко над собором Святого Павла. Я ничего не знаю о солнце. Почему вы спрашиваете? Оно должно быть ближе, чем луна, потому что оно теплее — и если они оба огонь, это показывает. Это как решетка в баре и тот кусочек газового света; сравнивать их. Что такое собор Святого Павла, над которым была луна? Церковь, сэр; так я слышал. Я никогда не был в церкви. О, да, я слышал о Боге; он создал небо и землю; я никогда не слышал о его создании моря; это другое дело, и вы лучше всего можете узнать об этом в Биллингсгейте. (Он, казалось, думал, что море — это принадлежность Биллингсгейта.) Иисус Христос? Да. Я слышал о нем. Наш Искупитель? Ну, я только хочу, чтобы я мог выкупить свои воскресные вещи у моего дяди».

Другой костермонгер в ответ на вопросы сказал: «Я полагаю, вы считаете нас оригинальными парнями, раз спрашиваете. Мы не похожи на Мафусаила или какое-то такое имя вельможи (я полагаю, имелся в виду Мальтус), который хотел убивать детей до того, как они родятся, о чем я однажды слышал лекцию — мы совсем не такие».

Другой, когда его допрашивали и сказали, что информация нужна для прессы, ответил: «Пресса? Я не буду иметь ничего общего с ней. Мы и так достаточно угнетены».

То, что классу численностью 30 000 человек позволено оставаться в состоянии почти животного невежества, является национальным позором. Если лондонские костеры принадлежат особенно к «опасным классам», то опасность такого сословия, безусловно, является злом нашего собственного создания; ибо благодарность бедных существ любому, кто стремится дать им хоть малейшее знание, почти трогательна.

Язык костермонгеров.

Сленговый язык костермонгеров не очень примечателен оригинальностью построения; в нем нет юмора: но они хвастаются, что он известен только им самим; он далеко за пределами ирландцев, говорят они, и озадачивает евреев. Корень языка костермонгеров, так сказать, заключается в том, чтобы давать слова, написанные задом наперед, или, скорее, произнесенные грубо задом наперед — ибо в моей нынешней главе язык, я полагаю, был впервые сведен к орфографии. С этим обратным произношением, которое очень произвольно, смешаны слова, не сводимые ни к какому правилу и редко относимые к какому-либо происхождению, тем самым усложняя тайну этого неписаного языка; в то время как любой слог добавляется к правильному сленговому слову по усмотрению говорящего.

Сленг усваивается очень быстро, и некоторые костермонгеры будут разговаривать на нем часами. Женщины используют его экономно; девушки больше, чем женщины; мужчины больше, чем девушки; а мальчики больше всех. Самые невежественные из всех этих классов больше всего пользуются сленгом и хвастаются своей ловкостью и мастерством в нем. В их разговорах между собой неизменно используются следующие термины в денежных делах. Грубое обратное написание обычно можно проследить:

FlatchHalfpenny.
YenepPenny.
Owt-yenepTwopence.
Erth-yenepThreepence.
Rouf-yenepFourpence.
Ewif-yenepFivepence.
Exis-yenepSixpence.
Neves-yenepSevenpence.
Teaich-yenepEightpence.
Enine-yenepNinepence.
Net-yenepTenpence.
LevenElevenpence.
GenTwelvepence.
Yenep-flatchThree half-pence.

и так далее, включая полтора пенни.

Один костермонгер, который ввел несколько новых слов в уличный жаргон, объяснил мне, что «leven» (одиннадцать) позволено так сильно походить на настоящее слово, потому что одиннадцать пенсов — почти неизвестная сумма для костермонгеров, так как переход — невзирая на меры веса — происходит сразу от 10 пенсов к 1 шиллингу.

«Gen» — это шиллинг, и нумизматическая последовательность продолжается с «gens» в отношении шиллингов, так же как с «yeneps» в отношении пенсов. Сочетание того и другого также подчиняется той же системе, например «Owt-gen, teaich-yenep» — два шиллинга восемь пенсов. Исключением из единообразия исчисления «gen» является сумма в 8 шиллингов, которая вместо «teaich-gen» звучит как «teaich-guy»: отклонение, имеющее множество прецедентов во всех цивилизованных языках.

Что касается более крупных монет, перевод на уличный жаргон не поддается правилам. Ниже приведены названия монет более высокого достоинства на жаргоне костермонгеров:

CouterSovereign.
Half-Couter, or Net-genHalf-sovereign.
Ewif-genCrown.
Flatch-ynorkHalf-crown.

Костермонгеры еще больше усложняют свой жаргон способом умножения. Они говорят, например, «Erth Ewif-gens», или 3 раза по 5 шиллингов, что, конечно, означает 15 шиллингов.

Говоря об этом языке, один костермонгер сказал мне: «Ирландцы никак не могут в нем разобраться; евреи разбираются лучше, но мы их превосходим. Некоторые молодые продавцы в Биллингсгейте понимают нас — но только в Биллингсгейте; и они думают, что они необычайно умны, но до нужного уровня им далеко. Полиция нас совсем не понимает. Было бы жаль, если бы понимала».

Приведу еще несколько фраз:

A doogheno or dabheno?Is it a good or bad market?
A regular trossenoA regular bad one.
OnNo.
SayYes.
Tumble to your barrikinUnderstand you.
Top o’ reebPot of beer.
Doing dabDoing badly.
Cool himLook at him.

Последняя фраза используется, когда один костермонгер предупреждает другого о приближении полицейского, «который может приказать ему уйти или доставить другие неприятности». «Cool» (смотри) — восклицают они, или «Cool him» (посмотри на него). Один костермонгер рассказал мне как большую шутку, что один очень толстый полицейский, который тогда был новичком на службе, будучи в состоянии сильного потоотделения, был очень оскорблен тем, что костермонгер сказал «Cool him» (охлади его).

Cool the esclopLook at the police.
Cool the namesclopLook at the policeman.
Cool ta the dillo nemoLook at the old woman;

говорится о любой женщине, молодой или старой, которая, по представлениям костермонгеров, «важничает».

Этот язык, по-видимому, ограничен в своем общем употреблении непосредственными предметами забот костермонгера; однако среди наиболее проницательных членов братства он значительно расширен и способен к неограниченному развитию.

Могу добавить, что все ругательства костермонгеров — на обычном языке; и никакие обычные приветствия, такие как «Как дела?» или «Спокойной ночи», в их жаргоне не известны.

KennetseenoStinking;
(applied principally to the quality of fish.)
Flatch kanurdHalf-drunk.
Flash itShow it;
(in cases of bargains offered.)
On doogNo good.
Cross chapA thief.
ShowfullsBad money;
(seldom in the hands of costermongers.)
I’m on to the debI’m going to bed.
Do the tightnerGo to dinner.
NommusBe off.
TolLot, Stock, or Share.

Многие костермонгеры, «но главным образом — возможно, целиком», — сказали мне, — «те, кто не родился и не вырос в этом ремесле, а занялся им, когда разорился в своем собственном», не утруждают себя изучением жаргона. Он не является обязательным для ведения их бизнеса; однако главная цель, по-видимому, состоит в том, чтобы скрыть свои сделки на рынке или разговоры между собой о дневной работе и прибыли от ирландцев или непосвященных коллег-торговцев.

Простой принцип жаргона костермонгеров — произношение слов задом наперед — может показаться образованным людям легким для освоения. Но любопытен тот факт, что подростки, становящиеся мальчиками-помощниками костермонгеров без предварительного общения с этим классом, очень быстро овладевают языком, причем даже в том случае, если они не только не умеют писать, но и «не знают ни одной буквы в книге». Я видел одного парня, чьи родители до пяти-шести месяцев назад жили в деревне. Самому парню было четырнадцать; он сказал мне, что занимается «костермонгерством» не более трех месяцев, и гордился своим мастерством в жаргоне. Чтобы проверить его способности, я спросил его, как на жаргоне будет «гиппопотам»; он ответил с достаточной готовностью: «musatoppop». Затем я попросил его сделать то же самое со словом «equestrian» (всадник) (так как мой взгляд упал на одну из афиш театра Астли). Он ответил, хотя и не так быстро: «nirtseque». Последним испытанием, которому я его подверг, было «good-naturedly» (добродушно); и хотя я заставил его повторить слово дважды, я не смог ни в одном из трех вариантов различить ничего, кроме невнятного бормотания, которое он выразительно закончил словом «doog:» — «good» (хорошо) — слово, с которым знакомы все эти торговцы. Следует помнить, что слова, которые я требовал, были далеки от словарного запаса юного костермонгера, если не от его понимания.

Прежде чем я оставил этого мальчика, он разразился тарабарщиной, длившейся минуту или дольше, в которой из-за быстроты произношения я не смог ничего разобрать; но из его последующего объяснения я понял, что это была просьба сделать еще одну покупку его грецких орехов.

Этот жаргон совершенно лишен какого-либо юмористического применения. Он не дает филологам никаких новых фактов или даже намеков на них. Один выдающийся талант среди костермонгеров, который придумывал для них слова, сказал мне, что у него нет никакой системы для создания терминов. Он добавлял к известным словам какой-нибудь окончательный слог или, как он это называл, «новый оборот, просто», чтобы использовать его собственные слова, «как будто он подпевал им, с каким-нибудь тра-ля-ля». Информация, передаваемая на этом жаргоне, в значительной степени, как и в других жаргонах, передается не столько словами, сколько интонацией голоса, акцентом, тоном, взглядом, пожатием плеч, кивком, подмигиванием.

О прозвищах костермонгеров.

Как и многие грубые и почти все бродячие сообщества, костермонгеры, подобно извозчикам и карманникам, почти никогда не известны под своими настоящими именами; даже честные люди среди них отличаются каким-нибудь странным прозвищем. Действительно, все они знают друг друга по прозвищам, которые получают либо из-за манеры одеваться, либо из-за замечания, заслужившего одобрение костермонгеров, либо из-за какой-то особенности в торговле, либо из-за дефекта или странности во внешности. Людей знают как «Тухлую Селедку», «Спадди» (продавец плохой картошки, пока его не побили ирландцы за плохой товар), «Кудрявого» (человека с кудрявой головой), «Иностранца» (человека, который был в Испанском легионе), «Наглого» (очень дерзкого человека), «Гаффи» (бывшего артиста), «Одноглазого буфера», «Челюстелома», «Ананасового Джека», «Чугунную Пол» (ее голова была ударена горшком без вреда для нее), «Уилки», «Блэкуолл Пол» (женщина, у которой обычно два фингала под глазами), «Пьяную Бет», «Грязную Сэл» (костермонгеры обычно возражают против грязных женщин) и «Танцующую Сью».

Об образовании детей костермонгеров.

Я использовал заголовок «Образование», но, возможно, «необразованность» было бы более подходящим. Очень немногие дети костермонгеров посылаются даже в «школы для оборванцев»; и если это происходит, насколько я мог узнать, это делается скорее для того, чтобы избавить мать от хлопот по присмотру за ними дома, чем из какого-либо желания, чтобы дети приобрели полезные знания. И мальчики, и девочки посылаются родителями вечером продавать орехи, апельсины и т. д. у дверей театров, или в любом общественном месте, или «вокруг домов» (установленный маршрут от места их проживания). Этим ремеслом они занимаются с рвением ради «карманных денег», хотя некоторые очень честно приносят домой вырученные деньги. Костермонгеры добры к своим детям, «возможно, по-своему, грубо, и женщины очень часто делают из них настоящих любимцев». Один опытный человек рассказал мне, что видел жену бедного костермонгера — одну из немногих, кто умел читать, — обучающую своих детей чтению; но такие случаи были очень редки. Образование этих детей — только то, что дают улицы; а улицы учат их, по большей части — и в большей или меньшей степени, — проницательности — преждевременной проницательности — во всем, что касается их насущных потребностей, бизнеса или удовольствий; терпеливому перенесению холода и голода; желанию получить деньги, не работая; тяге к азарту азартных игр; чрезмерной любви к развлечениям; и непреодолимому отвращению к любому оседлому труду в помещении.

Литература костермонгеров.

Мы уже получили представление о взглядах лондонского костермонгера на политику и религию. Мы увидели то огрубевшее состояние, в котором ему позволяет оставаться общество, хотя он обладает теми же способностями и восприимчивостью, что и мы, — той же способностью воспринимать и восхищаться формами истины, красоты и добра, что и самые высокопоставленные лица в государстве. Мы стали свидетелями того, как, будучи наделенным всеми элементами человечности и звериности, качества зверя в нем развиваются преимущественно, в то время как человеческие качества задерживаются в своем росте. Теперь нам остается рассмотреть некоторые другие вопросы, касающиеся этого любопытного класса людей, и, прежде всего, их литературу:

Может показаться странным говорить о литературе необразованной группы людей, но даже у костермонгеров есть вкус к книгам. Они очень любят слушать, когда кто-нибудь читает им вслух, и слушают очень внимательно. Один человек часто читает им воскресную газету из пивной, а в прекрасный летний вечер костермонгер или любой сосед, имеющий преимущество быть «ученым», читает им вслух в дворах, где они живут. Что они больше всего любят слушать — и, действительно, чего они больше всего жаждут — это периодические издания Рейнольдса, особенно «Тайны двора». «Они устали от кровавых историй Ллойда», — сказал один человек, который имел обыкновение читать им, — «и я убежден, что из всего Лондона Рейнольдс — самый популярный человек среди них. Они поддерживали его на Трафальгарской площади и поддержат снова. Они все говорят, что он «козырь», а Фергус О'Коннор — еще один козырь для них».

Один умный человек считал, что дух любопытства, проявляемый костермонгерами в отношении информации или волнения, получаемого от прослушивания историй, является хорошим предзнаменованием для возможности улучшения этого класса.

Другой умный костермонгер, который недавно читал некоторые дешевые периодические издания десяти или двенадцати мужчинам, женщинам и мальчикам, все костермонгерам, рассказал мне о комментариях, сделанных его слушателями. Они собрались после дневной работы или своих обходов с целью послушать, как мой информатор читает последний номер какого-нибудь пенсового издания.

«Костермонгеры», — сказал мой информатор, — «очень любят иллюстрации. Я знал человека, который не умел читать, но покупал периодическое издание с иллюстрацией, может быть, немного необычной, только для того, чтобы узнать у кого-нибудь, кто умеет читать, о чем там речь. Они все слышали о Крукшенке и думают, что все смешное — это его рук дело — смешные сцены в пьесе и все такое. Его «Бутылка» была очень популярна. Я слышал, как один человек сказал, что это очень здорово и показывает, до чего доводит «выпивка», но я видел того же человека», — добавил мой информатор, — «пьяным три часа спустя. Посмотрите сюда, сэр», — продолжал он, перелистывая периодическое издание, ибо номер был у него с собой, — «вот портрет «Екатерины Российской». «Расскажи нам все о ней», — сказал мне вчера вечером один человек; «прочитай; кто она была?». Когда я прочитал», — продолжал мой информатор, — «другой человек, которому я показал это, сказал: «Разве тот парень, который это сделал, не знает многого?», ибо они воображают — по крайней мере, многие из них, — что один человек пишет целое периодическое издание или целую газету. А вот здесь», — продолжал мой друг, — «вы видите гравюру человека, повешенного, горящего на огне, и некоторые костеры сошли бы с ума, если бы не могли узнать, что он сделал, кто он такой и все о нем. «А что насчет картинки?», — говорили они, и это очень распространенный вопрос, который они задают всякий раз, когда видят гравюру».

«Вот один из отрывков, который удивительно пришелся им по душе», — заметил мой информатор:

«С пылающими щеками, сверкающими глазами и трепещущей грудью Вениция Трелони бросилась обратно в буфетную, где бросилась в одно из уже замеченных кресел. Но едва она опустилась на мягкую подушку, как резкий щелчок, словно сработал какой-то механизм, достиг ее ушей; и в то же мгновение ее запястья были схвачены наручниками, которые выскочили из подлокотников коварного кресла, в то время как две стальные полосы вырвались из богато украшенной спинки и обхватили ее плечи. Крик вырвался из ее уст — она яростно боролась, но все было напрасно: ибо она была пленницей — и бессильна!»

«Мы должны заметить, что наручники и стальные полосы, которые таким образом закрепились на ней, были покрыты бархатом, так что они не нанесли ей никакого реального вреда и даже не вызвали ни малейшей царапины на ее светлой и гладкой коже».

«Здесь вся моя аудитория», — сказал мне человек, — «разразилась: «Ай! Вот так аристократы и ловят. У нас ничего такого нет; у богатых вся эта чепуха только для них самих». «Да, вот так, черт возьми, уходят налоги», — крикнула женщина».

«Все, что касается полиции, заставляет их сразу же говорить. Так было, когда я прочитал это:

«Эбенезеры все еще продолжали свою яростную борьбу, и, судя по шуму, который они производили, казалось, что они разрывают друг друга на куски под дикий рев хора нецензурной брани. Тревога, как и предсказывал Блумфилд, была быстро поднята, и два или три полицейских со своими фонарями и еще более эффективными дубинками быстро восстановили порядок».

«Проклятые копы повсюду», — крикнул один. «Хотел бы я быть там, чтобы дать отпор этим фараонам», — сказал другой. А потом человек запел: «О, разве я не люблю Бобби?»

«Если есть какой-нибудь иностранный язык, который нельзя объяснить, я видел, как костеры», — продолжал мой информатор, — «раздражались из-за этого — очень раздражались. В другой раз я читал им часть одного из номеров Ллойда — но им нравится что-нибудь поострее. Одна статья в них — вот она — заканчивается так:

«Социальные привычки и костюмы венгерской знати имеют почти все характеристики соответствующего класса в Ирландии. Это слово «noblesse» (знать) имеет широкое значение в Венгрии; и можно с большой долей истины сказать об этой странной нации, что «qui n’est point noble n’est rien» (кто не благороден, тот ничто)».

«Я не могу разобраться в этой чепухе», — сказал молодой парень; «это язык сломаешь. Но если это — как вы называете то, о чем вы говорите — было похоже на ирландцев, то они были странной компанией». «Noblesse», — сказал человек, который считается умным парнем, потому что когда-то выучил буквы, хотя не умеет читать или писать. «Noblesse! Черт возьми, если я знаю, что он имеет в виду». Тут раздался дружный смех».

Из других источников я узнал, что некоторые костермонгеры, которые умели читать или любили слушать чтение, покупали свою литературу в очень коммерческом духе, часто покупая периодическое издание, которое больше по размеру, потому что, когда «они вычитали из него все», как они говорят, «оно стоит полпенни для тележки».

Трактаты они будут слушать редко, но если какой-нибудь настойчивый человек будет читать трактаты и заявит, что делает это для их пользы и улучшения, они слушают без грубости, хотя часто с явным нежеланием. «Проповеди или трактаты», — сказал мне один из них, — «наводят на них ужас». Костермонгеры покупают, и нередко, первый номер пенсового периодического издания, «чтобы посмотреть, что это такое».

Истории о грабежах и кровопролитиях, о героических, красноречивых и благородных разбойниках с большой дороги или о цыганах, оказавшихся дворянами, теперь мало интересуют костермонгеров, хотя несколько лет назад они находили большое удовольствие в таких историях. Работы, касающиеся дворов, властителей или «аристократов», больше всего нравятся этим грубым людям.

О честности костермонгеров.

Я слышал со всех сторон, что костеры никогда не воруют друг у друга и никогда не закрывают глаза на то, что кто-то ворует с соседнего прилавка. Любой владелец прилавка оставит свой прилавок без присмотра, чтобы пообедать, а сосед присмотрит за ним; иногда он оставляет его, чтобы поиграть в кегли. Для меня подсчитали, что имущество стоимостью 10 000 фунтов стерлингов, принадлежащее костерам, ежедневно остается на улицах или на рынках почти полностью без присмотра, полицейский или смотритель рынка проходит лишь изредка. И все же о кражах слышат редко, а когда слышат, то приписывают их не костермонгерам, а обычным ворам. То, как была получена сумма в 10 000 фунтов стерлингов, заключается в следующем: «На Хупер-стрит, Ламбет», — сказал мой информатор, — «вечером остается тридцать тележек и повозок, оставленных на улице, без присмотра; оставлены там на всю ночь. Это только одна улица. Каждая тележка и доска стоят в среднем 2 фунта 5 шиллингов, и это составило бы 67 фунтов 10 шиллингов. На других боковых улицах и во дворах от Нью-Кат их в шесть раз больше, на Хупер-стрит их больше всего. Это дало бы 405 фунтов стерлингов в общей сложности, оставленных без присмотра на ночь. По всему Лондону есть еще двенадцать районов, помимо Нью-Кат — по крайней мере двенадцать районов — и, подсчитывая такую же сумму в них, мы имеем в общей сложности тележек на 4860 фунтов стерлингов. Включая другие боковые улицы, мы можем смело считать их 4000 тележек; ибо количество, которое я привел в тринадцати местах, составляет 2520, а 1480 добавленных — это умеренно. По крайней мере половина тех, что используются на следующий день, остаются без присмотра; больше, я не сомневаюсь, но скажем половина. Запас этих 2000 будет стоить в среднем 10 шиллингов каждая, или 1000 фунтов стерлингов; а тележки будут стоить 4500 фунтов стерлингов; всего 5500 фунтов стерлингов, а имущество, выставленное на прилавках и рынках, будет вдвое больше, или 10 000 фунтов стерлингов по стоимости каждый день, но скажем 10 000 фунтов стерлингов».

«Кроме того, сэр», — сказали мне, — «воры не будут грабить костеров так часто, как лавочников. Легче украсть из открытого окна мясника или продавца бекона, чем с прилавка или тележки костермонгера, потому что глаз лавочника не может быть всегда на его товарах. Но всегда есть кто-то, кто присмотрит за имуществом костера. В Биллингсгейте воры будут грабить продавцов гораздо охотнее, чем нас. Они знают, что мы быстрее с них спросим, если их поймают. У нас суд Линча. Мы никогда не сдаем их в полицию».

Мальчики костермонгеров, как я информирован, будут обманывать своих работодателей, но они не воруют у них. В ослиных конюшнях костеров редко есть замок или защелка, и иногда устрицы и другие вещи, которые осел не тронет, оставляют там, но их никогда не воруют.

О средствах передвижения костермонгеров и других уличных торговцев.

Теперь мы переходим к рассмотрению вопросов, касающихся более конкретно коммерческой жизни костермонгера.

Все, кто проходит по улицам Метрополии, бросая более чем беглый взгляд на многие фазы ее оживленной уличной жизни, должны быть поражены, наблюдая различные способы передвижения, используемые теми, кто прибегает к общественным улицам для заработка. От пони и ослиной повозки более предусмотрительного костермонгера до старого ржавого железного подноса, перекинутого через шею продавцом ваксы, и до маленького сероглазого ирландского мальчика с его люциферовыми спичками в последних остатках ивовой ручной корзины — форма и разнообразие средств, к которым прибегают костермонгеры и другие уличные торговцы для перевозки своих товаров, почти так же многообразны, как и товары, которые они продают.

Пони- или ослиные повозки (а последние являются гораздо более обычным тягловым животным) процветающих костермонгеров бывают трех видов: первая — продолговатой формы, с перилами сзади, на которых помещается поднос, наполненный пучками зелени, репы, сельдерея и т. д., в то время как другие товары укладываются в кузов повозки. Другой вид — обычная квадратная повозка без рессор, которая сконструирована так, что борта, а также передняя и задняя части могут опускаться и образовывать полки, на которых можно выгодно расположить товар. Третий вид пони-повозки — это повозка домашнего производства, состоящая из каркаса кузова без бортов, передней или задней части. Иногда тележка костера превращается в ослиную повозку просто путем привязывания веревкой двух грубых шестов к ручкам. Все эти различные виды повозок используются для перевозки фруктов, овощей или рыбы; но, кроме них, есть повозка продавца соли и горчицы, с тентом или покрытием и без него, и квадратный кусок жести (воткнутый в блок соли), на котором написано «соль 3 фунта за пенни» и «горчица пенни за унцию». Затем есть повозка для птицы, с дикими утками и кроликами, свисающими по бокам, и с двумя стойками и поперечной палкой, на которой подвешены птицы и т. д., перекинутые парами.

Вышеупомянутые средства передвижения все небольших размеров, тележки обычно около пяти футов в длину и трех в ширину, в то время как повозки в основном около четырех футов в квадрате.

Используется любой вид упряжи; некоторая хорошо вычищена и смазана и блестит латунью, другие почти такие же серые от пыли, как и сам осел. Некоторые ослы ярко украшены старой каретной упряжью, которая сидит на нем, как мужское пальто на спине мальчика, в то время как посеребренные украшения розовые, с проглядывающей медью; у других веревочные постромки и подбрюшники, и немало тех, кто балуется старыми хлопчатобумажными платками в качестве подкладок.

Следующее средство передвижения (которое, действительно, является самым распространенным) — это ручная тележка костермонгера. Они очень легкие по своей конструкции, с рессорами, заканчивающимися у оси. У некоторых есть перила сзади для размещения товаров; у других нет. У некоторых есть боковые перила, в то время как у других только каркас. Форма этих тележек продолговатая и наклонена от задней части к передней; дно кузова не забито досками, а состоит из узких полосок дерева, прибитых поперек. Когда костер торгует своей рыбой или продает свою зелень, он снабжает себя деревянным подносом, который кладется на его тележку. Те, кто не может позволить себе поднос, берут несколько кусков доски и скрепляют их вместе, они служат им так же хорошо. Тележки с ананасами и ананасовым леденцом нередко можно увидеть с маленькими ярко окрашенными флажками по четырем углам, развевающимися на ветру.

Тележку чистильщика ножей, которая недавно появилась на улицах, нельзя здесь обойти вниманием. Она состоит из огромной будки часового с дверью и закреплена на двух маленьких колесах, передвигаясь так же, как тачка. Внутри находится одна из машин для чистки ножей Кента, работающая при повороте ручки. Затем есть тележки с мясом для кошек и собак. Однако это просто обычные тачки с доской спереди и выступом или полкой, образованной куском доски, прибитой поперек верха тележки, чтобы служить разделочной доской. Наконец, есть тележка для очажного камня, наваленная очажным камнем, батским кирпичом и кусками мела.

Другой способ перевозки товаров по улицам — это корзины различных видов; такие как сито или головная корзина; квадратный и овальный «неглубокий лоток», прикрепленный спереди к фруктовщице ремнем вокруг талии; ручная корзина; и «колючка». Сито, или головная корзина, — это круглая ивовая корзина, вмещающая около трети бушеля. Квадратные и овальные лотки — это ивовые корзины глубиной около четырех дюймов и длиной тридцать дюймов на восемнадцать в ширину. Ручная корзина — это обычная овальная корзина с ручкой поперек, чтобы вешать на руку; последние обычно используются ирландцами для лука и яблок. «Колючка» — это коричневая ивовая корзина, в которой грецкие орехи импортируются в эту страну с континента; они глубиной около тридцати дюймов и по объему немного больше галлонной меры; они используются только продавцами грецких орехов.

Таковы основные формы средств передвижения костермонгеров; но помимо повозок, тележек и корзин, есть много других средств, принятых лондонскими уличными торговцами для перевозки своих товаров из одной части метрополии в другую. Основными из них являются банки, подносы, ящики и шесты.

Банки для печеного картофеля иногда квадратные, а иногда овальные; они сделаны с ножками и без них, с крышкой, прикрепленной на петлях, и имеют небольшой угольный огонь, закрепленный на дне банки, чтобы картофель оставался горячим, в то время как сверху есть труба для выпуска пара. На одной стороне банки есть небольшое отделение для соли, а на другой — для масла. Банка для горячих пирогов — это квадратная жестяная банка, стоящая на четырех ножках, с дверцей спереди и тремя перегородками внутри; огонь поддерживается внизу, а пироги расставлены по порядку на железных пластинах или полках. Когда пироги внизу достаточно горячие, их вынимают и ставят на верхнюю полку, в то время как те, что сверху, перемещают в нижние отделения, благодаря чему все пироги остаются «горячими и горячими».

Мальчик, продающий маффины и крампеты, носит свои товары в корзине, покрытой снаружи клеенкой, а внутри зеленым сукном, либо за спиной, либо перекинутой через руку, и звонит в колокольчик, пока идет.

Мальчик, продающий ваксу, спички и кресс-салат, использует ржавый поднос, на котором разложены его «товары», и подвешенный к шее на куске веревки.

Продавцы мази от мозолей, шариков для чистки металла, мыла для удаления жирных пятен, бумаги, стальных перьев, конвертов и т. д. носят свои товары перед собой в ящиках, подвешенных вокруг шеи на узком кожаном ремне.

Кроликов и дичь иногда носят в корзинах, а иногда связывают вместе и перекидывают через шест на плече. Коробки для шляп и капоров также перевозят на шесте.

Дверные коврики, корзины и тюки «дуфферов», деревянные ведра, щетки, метлы, подпорки для одежды, бельевые веревки и шпагат, а также решетки для жарки, голландские печи, вертела и лопатки для огня носят через плечо.

О «Смитфилдских скачках».

Изложив обычный способ перевозки костермонгером своих товаров по улицам Лондона, я теперь дам читателю описание места и сцены, где и когда он покупает своих ослов.

Когда костермонгер хочет продать или купить осла, он идет на Смитфилдский рынок в пятницу днем. В этот день, между часом и пятью, проводится своего рода ярмарка, которую посещают только костермонгеры, для удобства которых был выделен длинный мощеный участок земли длиной около восьмидесяти футов. Животные, выставленные на продажу, рысью прогоняются по нему — «ипподрому», как его называют, — а по обе стороны от него стоят зрители и покупатели, толпясь среди прилавков с гороховым супом, горячими угрями и другими уличными деликатесами.

Все необходимое для начала работы с тележкой костермонгера можно приобрести в Смитфилде в пятницу — от самой тележки до гирь — от осла до кнута. Животных можно купить по ценам от 5 шиллингов до 3 фунтов. В оживленный рыночный день продавалось до двухсот ослов. Тележки для продажи держат отдельно от скакунов, но упряжь в любом количестве можно найти повсюду, во всех степенях совершенства, от яркого лакированного седельного седла с новыми красными подушечками до старой заплесневелой постромки, покрытой следами от пряжек. Колеса всех размеров и цветов, и рессоры на всех стадиях ржавчины, предлагаются повсюду. К обычному шуму и крикам субботнего вечернего рынка добавляется пронзительный визг далеких свиней, мычание проходящих волов, блеяние овец и рев ослов. Мощеная дорога вдоль всего «ипподрома» ровная и мягкая, с грязью, втоптанной между камнями. Полицейский, дежурящий там, носит огромные рыбацкие или канализационные сапоги, доходящие до бедер; а концы брюк из вельвета костеров черные и пропитанные влажной грязью. Воздух наполнен всякими запахами; вы переходите от запаха конюшни, который висит вокруг ослов, в атмосферу яблок и жареной рыбы возле закусочных, в то время как в нескольких шагах дальше вас почти душит вонь коз. Толпа в черных шляпах, густо усеянная красными и желтыми плюшевыми кепками, шатается вокруг; и «хи-хи-и-и» погонщиков ослов звучит со всех сторон. Иногда кудрявый бык с яростным красным глазом, по пути на соседний скотный рынок или с него, рысью пробегает по дороге, заставляя всех посетителей внезапно бросаться к перилам из страха — как сказал костер рядом со мной — «быть наученным танцевать хорнпайп».

Ослы, стоящие на продажу, выстроены в длинную линию по обе стороны «ипподрома», их белые бархатистые носы покоятся на деревянных перилах, к которым они привязаны. Многие из них носят свои шоры и головную упряжь, а другие украшены лентами, прикрепленными к их недоуздкам. Зрители опираются на эти перила и болтают с мальчиками у голов ослов или с мужчинами, которые стоят позади них и постоянно бьют и кричат на бедных неподвижных животных, чтобы заставить их гарцевать. Иногда можно увидеть группу из двух или трех человек, внимательно осматривающих одного из этих «иерусалимских пони», проводя руками по его ногам или спокойно наблюдая, пока ясеневая палка владельца опускается на спину терпеливого животного, издавая глухой полый звук. Когда вы идете перед длинной линией ослов, мальчишки хватают животных за ноздри и показывают их большие зубы, спрашивая, «не хотите ли вы осла, сэр», и все гарантируют, что животному «пять лет исполнится в следующий день рождения». Торговцы ссорятся между собой, принижая товары друг друга. «Здоровый человек», — крикнул один владелец, указывая на товар своего соперника, — «мог бы съесть трех таких ослов, как ваш, за один присест».

Один парень, стоя позади своего скакуна, кричит, ударяя: «Вот настоящий британский металл»; в то время как другой спрашивает: «Кто за «Гордость рынка»?», а затем начинает щелкать «гордость» своим кнутом, пока она не расчистит толпу своими ударами ног. Здесь, стоя рядом со своей матерью, будет лохматый маленький жеребенок, с группой оборванных мальчишек, ласкающих его и поднимающих его на руки с земли.

Во время всего этого крики погонщиков и бегунов наполняют воздух, когда они проносятся мимо друг друга на ипподроме. Вот высокий парень, волоча за собой осла, пробегает мимо, крича, когда он врезается в толпу: «Эй! Эй! хи! хи!», его напарник, с длинными фалдами пальто, развевающимися на ветру, спешит следом и ревет между ударами: «Keem-up!» (Вперед!)

Почти на каждом столбе висят постромки или уздечки; и в одном месте, во время моего визита, стоял старый хомут, а осел грыз солому, которая вылезла из него. Некоторые из парней в рабочих блузах ходят с седельными седлами на головах, и толпы собираются вокруг тележек, наваленных черной кучей упряжи, усеянной латунью. Те, у кого нет подносов, расстелили на земле старые мешки, на которых разложены оси, связанные рессоры и побитые каретные фонари. Есть много ржавых гвоздей и железных болтов, если тележку нужно починить; а если ручки сломаны, можно дешево купить старое дышло от кэба, чтобы починить их.

На другом «ипподроме», напротив ослов, продаются пони. Они представляют собой любопытную коллекцию, каждый из которых показывает, какова была прихоть его последнего хозяина. У одного ноги и живот острижены от шерсти, у другого грива и хвост коротко подстрижены, а у некоторых хвосты-метлы, грязные на конце из-за своей длины. У черногривого коня с большими бедрами и красными пятнами, похожими на мишуру, на спине были коротко обрезаны уши, а у другого кудрявого животного, которое было мокрым и дымилось оттого, что его показывали, были выжжены две огромные буквы на задних частях. Здесь стук копыт и хлопанье кнутов добавлялись к шуму; и одно бедное животное с красными пустыми глазницами, высоко поднявшее голову — как это делает слепой, — испускало снопы искр из-под копыт, когда оно спотыкалось о камни при каждом ударе, который получало. Иногда в одной части рынка пони можно увидеть толпу, собравшуюся вокруг клячи, которую кто-то клянется, что у него украли.

Над головами толпы подняты связки кнутов, и люди проталкиваются мимо с руками, полными желтых гребней для чистки лошадей; в то время как среди других криков слышится: «Палки по полпенни каждая! палки — настоящие хлесткие». На одном конце рынка тележки для продажи сложены одна на другую или наполнены старыми колесами, а некоторые — белым неокрашенным деревом, показывающим, где они были отремонтированы. Здесь можно увидеть людей, стучащих по деревянным подносам и проверяющих прочность рессор, опираясь на них; и здесь же, во время моего визита, стоял оборванный парень-костер, пытающийся продать свои весы, теперь, когда сезон вишни прошел.

Со всех сторон тележки с закусками окружены покупателями. Продавец моллюсков перчит свои порции и кричит: «Огромная порция за полпенни»; а парень в рабочей блузе несет два полных ведра молока, расплескивая его, пока идет, и кричит: «Полпенни за кружку, свежее молоко от ко-ровы!» Единственные тихие люди, которых можно увидеть, — это вокруг прилавка с гороховым супом, с чашками в руках; и огромная толпа покрывает прилавок с горячими угрями, с паром, поднимающимся в центре. Корзины с нарезанным пирогом, яблоками, орехами и ананасовым леденцом загораживают путь; и длинные плетеные корзины с живыми курами окружают вас, вокруг которых сгруппировались костеры, ощупывая и раздувая перья на груди.

Об ослах костермонгеров.

Костермонгеры почти повсеместно относятся к своим ослам с добротой. Многие костермонгеры будут возмущаться жестоким обращением с ослом, как личным оскорблением. Эти животные часто являются не только любимцами, но и домашними питомцами, получая свою долю обеда костермонгера, когда хлеб является его частью, или пудинг, или что-либо подходящее для вкуса животного. Те, с которыми хорошо обращаются, проявляют привязанность к своим хозяевам и легко управляемы; однако трудно заставить осла, чей хозяин совершает регулярные обходы, уйти из конюшни для какой-либо второй работы в течение дня, если он не поел и не поспал в промежутке. Обычный рацион осла — это мешок мякины, который стоит 1 пенни, кварта овса и кварта бобов, каждая в среднем по 1,5 пенни, и иногда пенни на сено, что составляет расходы в 4 или 5 пенсов в день; но некоторые дают вдвое больше этого количества в процветающее время. Дается только один прием пищи в день. Многие костермонгеры говорили мне, что их ослы жили хорошо, когда они сами жили хорошо.

«Это полная ерунда — называть ослов глупыми», — сказал мне один костермонгер; «глупы те, кто их так называет: они разумны. Не так давно я работал в Гилфорде со своей ослиной повозкой и мальчиком. Джек (осел) был медленным и тяжелым на обратном пути, пока мы не увидели огни у Воксхолл-гейт, а потом он порысил, как в час пик, правда! как будто он почуял, что это Лондон, кроме того, что видел его, и знал, что он дома. У него был знаменитый аппетит в деревне, и свежая трава пошла ему на пользу. Я дал деревенскому парню 2 пенни, чтобы он присмотрел за ним в зеленом переулке там. Я хотел, чтобы мой собственный мальчик сделал это, но он сказал: «Я сначала посмотрю, как ты уйдешь дальше». Лондонский мальчик ненавидит быть один в одинокой сельской местности. Он боится, что его задушат; правда. Нельзя ссориться с парнем, когда он в отъезде с тобой в деревне; он очень полезен. Я хорошо кормлю своего осла. Иногда я даю ему морковь как роскошь, но морковь сейчас дорогая. Он любит картофельное пюре и часто получает хорошее пюре, когда я могу купить его по 4 фунта за пенни».

«У меня был друг», — сказал другой человек, — «у которого было много хлопот со своим ослом несколько месяцев назад. Я видел часть этого и знал все об этом. Он немного поработал в воскресенье утром в Уондсворте, и бедное животное упало замертво. Он очень любил своего осла и был добр к нему, и осел очень любил его. Он подумал, что не оставит бедное существо, которое у него было довольно долго и с которым он был в любую погоду, на обочине дороги; поэтому он отбросил всякую мысль о ведении бизнеса и с помощью погрузил бедное мертвое существо в свою тележку; его голова свешивалась через край тележки, а его бедные глаза смотрели в никуда. Он подумал, что потащит его домой и похоронит где-нибудь. Он тащил его не из-за ценности, ибо чего стоит мертвый осел? Вокруг него было несколько человек, и они все были тихи и, казалось, сочувствовали бедняге и его ослу; но зазвонили церковные колокола, и подошел «коп» и забрал человека, и на следующий день его оштрафовали на 10 шиллингов, я не могу точно сказать за что. Он больше не видел животного и потерял свой товар, так же как и своего осла».

О капитале костермонгеров.

Костермонгеры, хотя и живут покупкой и продажей, редко или никогда не являются капиталистами. По оценкам, не более одной четверти всей группы торгуют на свою собственную собственность. Некоторые занимают деньги на товар, другие занимают сам товар, третьи снова занимают ослиные повозки, тележки или корзины, в которых их товар развозится, в то время как другие занимают даже гири и меры, которыми он отмеряется.

Читателю, однако, как бы он ни был неосведомлен о цене, которую бедняки обычно должны платить за любые кредиты, которые им могут потребоваться, несомненно, не нужно говорить, что вознаграждение, требуемое за использование вышеупомянутых товаров, не ограничивается лишь законными 5 процентами годовых; все же многие из самых «знающих» вряд ли смогут поверить в тот факт, что обычная процентная ставка на денежном рынке костермонгеров составляет 20 процентов в неделю, или не менее 1040 фунтов стерлингов в год за каждые 100 фунтов стерлингов аванса.

Но несправедливость этого ростовщичества в данном случае ощущается не столько самими костермонгерами, сколько бедными людьми, которых они обслуживают; ибо, конечно, огромная процентная ставка должна быть выплачена из прибыли от товаров, которые они продают, и, следовательно, добавлена к цене, так что, связывая эту переплату с обычным коротким отпуском — в весе или мере, в зависимости от обстоятельств, — мы можем легко понять, как жестоко обманывают бедных и как они не только часто получают слишком мало за то, что делают, но и так же часто должны платить слишком много за то, что покупают.

Сделав это предварительное замечание, я теперь перейду к описанию условий, на которых тележка, повозка, корзина, гири, меры, деньги на товар или сам товар обычно выдаются нуждающимся костермонгерам их более экономными собратьями.

Аренда тележки стоит 3 пенса в день или 1 шиллинг в неделю в течение шести зимних месяцев; и 4 пенса в день или 1 шиллинг 6 пенсов в неделю в течение шести летних месяцев. Летом некоторые тележки можно достать немного дешевле, но никогда не дешевле 4 пенсов, а иногда не дешевле 6 пенсов по субботам, когда нередко сдаются в аренду все тележки в Лондоне. Никакого залога или обеспечения не требуется, но арендодатель убеждается, что заемщик действительно тот, за кого себя выдает. Мне сообщили, что в руках лондонских костермонгеров сейчас находится 5000 арендованных тележек со средней арендной платой 3 фунта 5 шиллингов за каждую, или 16 250 фунтов в год. Один человек сдает в аренду 120 тележек ежегодно, получая доход (отбрасывая 5 шиллингов) в 360 фунтов; в то время как стоимость хорошей новой тележки составляет 2 фунта 12 шиллингов, а осенью и зимой их можно купить новыми или «как новые» по 30 шиллингов за штуку. Таким образом, если считать, что каждая тележка обходится этому арендодателю в 2 фунта, он получает 360 фунтов ренты или процентов — ровно 150 процентов годовых за имущество, которое изначально стоило всего 240 фунтов и которое на следующий год будет так же пригодно для дела, как и в прошлом. Один человек арендовал тележку в течение восьми лет, за которые он выплатил 26 фунтов за то, что в первый раз стоило не более чем вдвое меньше шиллингов, и что он должен вернуть, если прекратит использование. «Я знаю состоятельных людей, — сказал один смышленый костермонгер, — которые платили по 1 шиллингу и 1 шиллингу 6 пенсов в неделю за тележку в течение трех, четырех и пяти лет; и им невозможно объяснить, что это довольно высокая арендная плата за то, что могло бы стоить 40 шиллингов изначально. Они не видят, что остаются в убытке. Один арендодатель тележек посылает своего сына, в основном по воскресеньям, собирать арендную плату (за тележки), но он не жестокий человек». Некоторые арендодатели жалуются, что их клиенты платят нерегулярно и часто обманывают их, и что вследствие этого они вынуждены назначать высокую цену; в то время как «заемщики» заявляют, что очень редко бывает, чтобы человек «уклонялся» от арендной платы за свою тележку, обычно полагая, что заключил выгодную сделку, и чувствуя нехватку своего транспортного средства, если временно его лишается. Однако, пусть арендодатели и бывают обмануты многими, все же очевидно, что арендная плата за тележки является крайне завышенной, судя по тому факту, что все, кто берется за этот бизнес, через несколько лет становятся людьми с немалым достатком.

Тележки, запряженные ослами, арендуют редко. «Если в Лондоне есть 2000 ослиных и пони-тележек, больше или меньше, то не более 200 из них взяты в аренду; но из обычных тележек пять из двух — арендованные». Ослиная тележка стоит от 2 до 10 фунтов; 3 фунта 10 шиллингов — средняя цена. Аренда составляет 2 или 2 шиллинга 6 пенсов в неделю. Упряжь стоит 2 фунта 10 шиллингов новой, но девятнадцать раз из двадцати ее покупают подержанной, по цене от 2 шиллингов 6 пенсов до 20 шиллингов. Самих ослов в аренду не сдают, хотя костермонгер может сдать своего осла другому торговцу, когда сам не нуждается в его услугах; обычная сумма, выплачиваемая за аренду осла, составляет 2 шиллинга 6 пенсов или 3 шиллинга в неделю. Цена пони варьируется от 5 до 13 фунтов; осла — от 1 до 3 фунтов. На одного пони в использовании у костермонгеров приходится шесть или более ослов. Некоторые торгуют этими животными почти еженедельно, находя удовольствие в азарте такого бизнеса.

Ремонт тележек, повозок и упряжи почти всегда выполняется самими костермонгерами.

«Шеллоу» (корзины), которые стоят 1 шиллинг и 1 шиллинг 6 пенсов, сдаются в аренду по 1 пенсу в день; но не более пяти из 100 используемых корзин являются арендованными, так как их низкая цена делает их доступными для костермонгера. Оловянная кварта для измерения лука и т. д. сдается в аренду по 2 пенса в день, при ее стоимости в 2 шиллинга. Весы стоят 2 пенса, а набор гирь — 1 пенс в день.

Другой распространенный способ ростовщичества — это ссуда оборотных средств. Деньги одалживают костермонгеры, которые накопили средства для такого использования своих капиталов, а также владельцы пивных. Костермонгеры-ростовщики наиболее методичны в своем ростовщичестве — 1040 процентов годовых, как было сказано ранее, является обычно взимаемой процентной ставкой. Редко когда одалживается сумма меньше 10 шиллингов и никогда не одалживается сумма более 2 фунтов. Когда незнакомец обращается за ссудой, ростовщик убеждается в его надежности так же, как я описывал в случае с арендодателем тележек. Он взимает 2 пенса в день за ссуду в 2 шиллинга 6 пенсов; 3 пенса в день за 5 шиллингов; 6 пенсов в день за 10 шиллингов; и 1 шиллинг в день за 1 фунт. Если ежедневные платежи вносятся регулярно, то по истечении месяца условия снижаются до 6 пенсов в неделю за 5 шиллингов; 1 шиллинга за 10 шиллингов; и 2 шиллингов за 1 фунт. «Это считается чрезвычайно низким процентом, — сказали мне, — всего 4 пенса в день за фунт». Средний показатель может составлять 3 шиллинга в неделю за ссуду в 20 шиллингов; лишь немногим одалживают сумму, превышающую 20 шиллингов. «Я платил 2 шиллинга в неделю за 1 фунт в течение целого года, — сказал один человек, — или 5 фунтов 4 шиллинга за пользование фунтом, и при этом я был обязан вернуть сам 1 фунт». Основная сумма, однако, возвращается редко; ростовщик, по-видимому, и не ожидает этого, хотя иногда может потребовать. Считается, что один ростовщик имеет оборотный капитал в 150 фунтов, вложенный в ссуды костермонгерам. Если он получает 2 шиллинга в неделю с каждого фунта хотя бы в течение двадцати шести недель в году (а часто он получает их все пятьдесят две недели), его 150 фунтов приносят ему 390 фунтов в год.

Иногда ссуда выдается только на день, обычно на субботу, причем иногда за пользование 5 шиллингами отдают целых 2 шиллинга 6 пенсов; сами 5 шиллингов, конечно, возвращаются вечером.

Ростовщики подвержены по меньшей мере вдвое большим убыткам, чем арендодатели тележек, поскольку деньги гораздо чаще проматываются (с чего, конечно, нельзя получить никаких процентов), чем тележки теряются безвозвратно.

Ростовщики (согласно следующему заявлению, сделанному мне тем, кто имел обыкновение занимать деньги) ведут свои дела не очень-то иначе, чем те, кто дает в долг более крупные суммы: «Если мне нужно срочно занять, — сказал мой собеседник, — так как я могу услышать о выгодной сделке, я бегу к своему соседу Л., а он сначала говорит, что у него нет 20 шиллингов, чтобы одолжить, а его жена стоит рядом и говорит, что у нее в кармане нет и 2 шиллингов, так что мне не могут помочь. Затем он говорит, что если мне позарез нужны деньги, ему придется заложить свои часы или занять их у мистера — (трактирщика), который потребует кучу процентов, ведь ему не заплатили все, что он одолжил два месяца назад, и еще ожидается, что 1 шиллинг будет потрачен на выпивку — хотя Л. не пьет — или ему придется попытаться узнать, не доверится ли ему сестра, но она больна и ей нужны все ее деньги — или, может быть, его торговец тележками одолжил бы ему 10 шиллингов, если бы он обязался вернуть 15 шиллингов вечером; и заканчивается все тем, что я считаю, что неплохо устроился, если могу получить 1 фунт за 5 шиллингов процентов за один день пользования».

Владельцы пивных одалживают на гораздо более легких условиях, возможно, под половину процентов, взимаемых другими, и без какой-либо регулярной системы начислений; но они строго следят за возвратом и ожидают значительных трат на пиво, и одалживают только хорошим клиентам; впрочем, они даже одалживали деньги без процентов.

«В разгар прошлой зимы, — сказал мне человек с хорошей репутацией, — я занял 5 шиллингов. Владелец пивной не хотел одалживать; он скорее одолжит тем, кто хорошо зарабатывает и пьет. Но я занял их под 6 пенсов в день процентов, и эти 6 пенсов в день я платил ровно четыре недели, включая воскресенья; и это составило 15 шиллингов за тридцать дней за пользование 5 шиллингами. Все это время я полуголодал, а потом мне улыбнулась удача, и я сразу вернул 5 шиллингов и выпутался из этого».

Многие владельцы лавок одалживают деньги владельцам торговых точек, которых они знают, так как те стоят рядом с их заведениями, причем без процентов. Однако они обычно одалживают женщинам, так как считают, что мужчины хотят пропить эти деньги. «Действительно, если бы не женщины, — сказал мне один костермонгер, — половина из нас могла бы отправиться в работный дом».

Другой способ ростовщического кредитования или торговли, как я уже говорил, — это снабжение костермонгера не оборотными деньгами, а самим товаром. Этот способ также весьма выгоден для ростовщика, который обычно является костермонгером, но иногда и торговцем овощами. Запас фруктов, рыбы или овощей вместе с тележкой для их перевозки доверяется уличному торговцу, причем обычный способ — это «дать ему товара на фунт». Стоимость этого, однако, по рыночной цене редко превышает 14 шиллингов, но все же человек, которому это доверено, должен принести своему кредитору 20 шиллингов, иначе ему вряд ли доверят во второй раз. Человек, который торгует этим товаром, не обязан платить 20 шиллингов в первый же день сделки, так как он может не выручить столько, но он должен заплатить часть, обычно 10 шиллингов, и должен выплатить остаток на следующий день, иначе ростовщик откажется от любых последующих сделок.

Можно подумать, поскольку никакого обеспечения не дается и поскольку костермонгерский ростовщик, дающий тележки, товар или деньги, никогда не обращается в суд для взыскания долга или имущества, что процент не так уж и завышен. Но я выяснил, что не чаще одного раза из двадцати ростовщик подвергался каким-либо убыткам из-за невыплаты его ростовщических процентов, в то время как его прибыли огромны. Заемщик знает, что если он не выполнит платеж, кредитор сообщит другим членам его братства, так что будущая ссуда станет недоступной, и бизнес костермонгера может быть окончен. Один заемщик рассказал мне, что выплата его ссуды в 2 фунта, взятой два года назад под 4 шиллинга в неделю, этой осенью была снижена до 2 шиллингов 6 пенсов в неделю: «Теперь я плачу порядочному человеку, — сказал он; — он дважды прощал мне по месяцу, когда погода была очень плохой, а времена — такими же плохими, как погода. До того как я занял у него, я имел дело с —. Он был мерзавцем. Если я пропускал неделю и говорил ему, что возмещу на следующей неделе, "Это не пойдет, — говорил он, — я тебя выкину. Я позабочусь о том, чтобы тебя остановить. Я с тобой разберусь". Если бы я не расплатился с ним, как сделал это в конце концов, я бы никогда больше не получил кредит; никогда». Мне сообщили, что большинство ростовщиков, если человек платил год или около того, теперь «прощают платеж на месяц или около того в очень тяжелые времена и продолжают снова». Ростовщику не дается ни долговых расписок, ни каких-либо меморандумов. «Никаких бумажек об этом нет, сэр», — сказали мне.

Могу добавить, что один очень умный человек, от которого я получил информацию, сказал мне по поводу того, что костермонгеры никогда не обращаются в суд для взыскания причитающихся им денег, да и вообще ни по какому поводу: «Если кто-то крадет что-то у меня — а это, насколько я знаю, случалось лишь однажды за десять лет — и я ловлю его, я разбираюсь с ним на месте. Я задаю ему хорошую трепку, и на этом все заканчивается. Я очень хорошо знаю, сэр, что костеры — люди невежественные, но, по моему мнению» (смеясь), «то, что мы никогда не обращаемся в суд, показывает, что в этом отношении мы опережаем аристократов. Я никогда не слышал о костере в суде, если только он не был в беде (обвинялся в каком-либо правонарушении) — за нападение на полицейского или кого-то, с кем он поссорился, или что-то в этом роде».

Арендодатель тележки, если ему не платят регулярно, посылает кого-нибудь или идет сам и забирает тележку.

Мой личный опыт общения с этим своеобразным классом дает мне право сказать, что они гораздо менее нечестны, чем принято считать, и гораздо честнее, чем их бродячий образ жизни, отсутствие образования и «принципов» позволили бы предположить даже самым милосердным. С тех пор как я проявил интерес к страданиям и лишениям этих забытых людей, я, как легко может представить читатель, получил много просьб о помощи, и, без ложной скромности, я полагаю, могу сказать, что, насколько позволяли мои ограниченные ресурсы, я стремился вырвать уличных торговцев из лап ростовщика. Некоторые, кому я одолжил небольшие суммы (ибо подарки лишь превращают борющихся за жизнь честных людей в апатичных попрошаек), брали деньги с многочисленными заверениями, что вернут их определенными еженедельными взносами, которые они сами предлагали, но так и не появлялись передо мной во второй раз — возможно, из-за нечестности, а возможно, из-за неспособности и стыда. Другие же, и их немало, свято хранили верность мне, пунктуально приходя, чтобы вернуть шесть пенсов или шиллинг, как позволяла ненадежность их заработка, и делали это, хотя знали, что я не предъявляю к ним никаких требований, кроме как к их чести, и, по правде говоря, в большинстве случаев не знал, где их найти, даже если бы у меня возникло желание искать или принуждать к возврату ссуды. Один случай такого рода демонстрирует столь высокое чувство чести среди класса, который обычно считается одним из самых бесчестных, что, даже рискуя показаться эгоцентричным, я упомяну его здесь: «Двое молодых людей, уличных торговцев, пришли ко мне и настойчиво просили одолжить немного денег на товар. Они делали игольницы и продавали их вразнос от двери к двери в восточной части города, и у них не было средств на покупку дерева. Я согласился дать им десять шиллингов на двоих; они обещали вернуть их по шиллингу в неделю. Они были для меня совершенно чужими людьми; тем не менее, в конце первой недели один шиллинг из этой суммы был должным образом возвращен. Вторая неделя, однако, не принесла шиллинга, как и третья, и четвертая, к тому времени я уже начал считать деньги потерянными; но в конце пятой недели один из мужчин пришел со своими шестью пенсами и рассказал мне, что должен был прийти раньше, но его товарищ обещал каждую неделю встречаться с ним, чтобы отдать свои шесть пенсов, и каждую неделю подводил его; поэтому он пришел один. Я поблагодарил его, и на следующей неделе он пришел снова; так же он поступил и на следующей, и на следующей после этого. В последний раз он сказал мне, что через пять недель он выплатит свою половину авансированной суммы, и что тогда, так как он пришел с другим человеком, он начнет выплачивать и его долю тоже!»

Те, кто не знаком с характером этих людей, могут быть склонны сомневаться в надежности этого класса, но поразительным фактом является то, что лишь немногие костермонгеры не возвращают авансированные им деньги, даже при нынешней разорительной процентной ставке. Бедняки, я убежден, еще не были достаточно испытаны в этом отношении; ломбарды, ссудные кассы, магазины, торгующие в рассрочку, и скупки — единственные, кто им доверяет, но, как поразительное доказательство добросовестности низших классов в целом, можно привести тот факт, что миссис Чизхолм (дама, которая так благожелательно трудилась на благо эмиграции) одолжила в разное время до 160 000 фунтов, которые были доверены ей для использования «низшими слоями», и что вся эта огромная сумма была возвращена — за исключением 12 фунтов!

Я сам часто давал фунт стерлингов профессиональным ворам, чтобы они «разменяли» его, и никогда не знал ни одного случая, чтобы кто-то сбежал с деньгами. Поверьте, если мы действительно хотим улучшений, мы должны начать с возвышения, а не с унижения.

О «сленговых» мерах веса и объема.

Все фальшивые меры веса и объема костермонгеры называют подходящим словом «сленг». «Сленговых мер сейчас не в половину так много, как было восемнадцать месяцев назад, — сказал мне один "разноторговец". — Видите ли, сэр, статьи в Morning Chronicle заставили людей говорить, и некоторые изменили свой способ ведения дел. Некоторые были очень рассержены тем, что было сказано в статьях об уличных торговцах, и клялись, что костеры — джентльмены, и что они разобьют носы тем, кто рассказал вам, сэр, если узнают, кто они такие. Есть много костеров, которые вообще не использовали бы сленговые меры, если бы люди давали справедливую цену; но вы понимаете, мальчишки будут пытаться схитрить ради своей выгоды, и как человеку продать хорошую вишню по 4 пенса за фунт, которая обошлась ему в 3,5 пенса, когда рядом с ним стоит пацан, продающий свой товар по 2 пенса за фунт и выкрикивающий это так нагло? Вот люди и используют сленг, кричат "2 пенса за фунт", а дают полфунта, как и мальчишка; что сводит все к тому же. Мы не фальсифицируем наши товары, как лавочники — то есть, обычные торговцы не фальсифицируют. Было бы нелегко, как вы говорите, фальсифицировать капусту или устриц; но мы ведем себя честно со всеми, кто честен с нами, — и это больше, чем делают многие лавочники, несмотря на все их суды присяжных».

Сленговая кварта — это полторы пинты. Она сделана точно так же, как настоящая кварта; и изготовитель, как мне сказали, «хорошо знает, для чего она, так как она стоит новой на 6 пенсов дороже, чем настоящая кварта; но ему, как он говорит, все равно, для чего она, лишь бы получить свою цену». Сленговая кварта сдается в аренду по 2 пенса в день — 1 пенс берется дополнительно «за риск». Сленговая пинта в некоторых случаях вмещает три четверти положенного количества, имея очень толстое дно; другие вмещают только полпинты, имея фальшивое дно на полпути. Они используются в основном при измерении орехов, правильное количество которых покупателю почти никогда не дают; «но, в конце концов, — часто говорили мне или давали понять, — цена и так ниже, и люди сами навлекают это на себя, желая получить вещи почти даром; так что все правильно; это вина самих людей». Аренда сленговой пинты составляет 2 пенса в день.

Используемые весы почти все настоящие, но гири часто расплющивают, чтобы они выглядели большими, и они на 4, 5, 6 или даже 7 унций меньше фунта, и в той же относительной пропорции с другими весами. Плата составляет 2, 3 и 4 пенса в день за пару весов и набор сленговых гирь.

Деревянные меры — такие как пеки, полупеки и четверть пека — не сдаются в аренду как сленговые, но костеры вынимают дно и вставляют его снова на полдюйма или около того выше. «Я называю это, — сказал мне один шутливый торговец, — халтурой или системой урезания».

Один откровенный костермонгер выразил полное презрение к сленговым мерам, как подходящим только для неумех, поскольку он всегда мог «работать со сленгом» с помощью настоящей меры. «Да я могу обмануть любого, — сказал он. — Я могу так измерить мидии, что вы подумаете, будто получили больше, но там на самом деле меньше меры, потому что я придерживаю их пальцами и продолжаю кричать: "Мидии! Полная мера, живые мидии!" Я могу делать то же самое с горохом. Я обожаю проделывать это со скупыми аристократами. Мы не используем сленг в Сити. Люди там знают, что покупают. Многие из нас заплатили бы за инспектора по весам; я бы заплатил. Мы могли бы торговать честно и без инспектора и зарабатывать столько же, если бы только договорились друг с другом».

В заключение, справедливо будет добавить, что среди наиболее просвещенной части этого класса наблюдается сильное стремление к использованию честных мер веса и объема; и что даже среди менее щепетильной части этого сообщества недовес, по-видимому, дается главным образом из желания «квитаться» со «скупым покупателем». Костер берет за правило никогда не отказываться от предложения, и если люди хотят дать ему меньше того, что он считает своей надлежащей ценой, что ж — он дает им меньше их надлежащего количества. В качестве доказательства растущей честности среди этого класса, многие из наиболее благонамеренных недавно объединились в общество, члены которого (все до одного) обязались не только торговать честно со своими покупателями, но и заставлять всех остальных уличных торговцев делать то же самое. С целью выделения себя перед публикой они приняли решение носить медаль, на которой будет выгравирован определенный номер, так что если кто-либо из их членов совершит обман, у публики будет возможность пожаловаться в Комитет Ассоциации и добиться немедленного исключения этого лица (если оно виновно) из общества.

О половинной прибыли.

Помимо описанных выше способов торговли на заемный капитал, существует еще один распространенный среди лондонских костермонгеров способ получения товара. У некоторых более предусмотрительных костермонгеров, которые закупают товар в больших объемах — ради того, чтобы покупать дешевле, — чем требуется для снабжения их собственных клиентов, существует обычная практика передавать товары молодым людям, которые не могут покупать товары на свои собственные средства, «на половинную прибыль», как это называется. Человек, применяющий этот способ ведения более масштабного бизнеса, говорит любому бедняге, желающему работать на таких условиях: «Вот тележка овощей, чтобы развезти их, и прибыль от них составит 2 шиллинга; ты продаешь их, и половина — твоя». Человек продает их соответствующим образом; если, однако, он не сможет реализовать ожидаемую прибыль в 2 шиллинга, его работодателю все равно должны быть выплачены 1 шиллинг, даже если «продавец» докажет, что было выручено только 13 пенсов; так что костермонгер-капиталист, как его можно описать, всегда, говоря словами одного из моих информаторов, «на выгодной стороне изгороди».

Мальчиков нанимают на половинную прибыль реже, чем молодых людей; и меня уверяют, что случаи, когда эти молодые люди обманывали своих работодателей, практически неизвестны.

О мальчиках костермонгеров и их «бантсах».

Но среди костермонгеров есть и другие «агенты», и это «мальчики», которым поручено продавать товары человека за определенную сумму, а все, что сверх этой суммы, является прибылью мальчиков или «бантсом». Почти каждого костермонгера, который торгует на улицах со своей тележкой, сопровождает мальчик. Возраст этих подростков варьируется от десяти до шестнадцати лет, старше шестнадцати их мало, ибо подростки считают, что тогда уже самое время начинать работать на свой страх и риск. Эти мальчики полезны человеку при «зазывании», их пронзительные голоса часто слышнее, чем самый громкий крик взрослого. Более того, меня уверяют, что многие предпочитают покупать у мальчика, полагая, что если подросток не преуспеет в продаже своих товаров, его будут бить дома; другие думают, что они в большей безопасности в руках мальчика и их вряд ли обманут; однако это одинаково ошибочные представления. Мальчики также полезны при толкании тележки или при ее буксировке, потянув за веревку спереди. Некоторые из них — сыновья костермонгеров; некоторые ходят по домам костермонгеров и говорят: «Я вам завтра понадоблюсь?» «Прийти помочь?» Родители подростков, таким образом предоставленных самим себе, если у них есть родители, либо не могут их содержать, либо, если могут, предпочитают тратить свои деньги на другие нужды (например, на выпивку); и поэтому подросткам приходится заботиться о себе самим, или, как они говорят, «собирать несколько пенсов и кусок еды, как получится». Такие подростки, однако, составляют наименьшую часть молодежи костермонгеров, и их иногда называют «случайными мальчиками» или «нипперами».

Мальчики — и почти все они — быстро становятся очень сообразительными и овладевают сленгом за срок от шести недель до двух-трех месяцев. «Я полагаю, — сказал один человек, знакомый с их характером, — они выучили бы французский так же быстро, если бы оказались в соответствующей среде. Им приходится учить сленг, чтобы выжить, и поскольку им приходится ждать на рынках время от времени, от часа до шести, они общаются друг с другом и ведут разговоры на сленге о "пенни-гэфах" (театрах), критикуя актеров; или, может быть, они играют в орлянку с пирожником, если у них есть хоть какие-то гроши, или же подшучивают над прохожими. Те, что постарше, могут говорить о своих возлюбленных; но они всегда называют их словом "наммоу" (девушки)».

«Мальчики также являются строгими критиками танцев (продолжил мой информатор). Я слышал, как один сказал другому: "Что ты думаешь о новом па Джонни Миллисента?" — ибо они всегда узнают новое па, или они обсуждают ноги танцовщиц, причем не очень пристойно. В другое время мальчики обсуждают достоинства или недостатки своих хозяев, в том числе и то, кто их лучше кормит. Я слышал, как один сказал: "О, разве Боб не жадный? У нас хлеб да сыр!" Другой добавил: "А у нас стейк и пиво, и я пользуюсь табакеркой Билла (хозяина)"».

Некоторым из этих подростков платят поденно, обычно от 2 или 3 пенсов, плюс еда и столько фруктов, сколько они сочтут нужным съесть, так как от этого они быстро ими наедаются. Обычно они приносят домой фрукты в карманах для своих товарищей по играм, братьев или сестер; костермонгеры позволяют это, если уверены, что карманы набиваются не для продажи. Некоторые подростки нанимаются на неделю, получая от 1 шиллинга до 1 шиллинга 6 пенсов и еду, когда находятся вне дома с работодателем. Жилье предоставляется лишь в редких случаях, и тогда они спят в одной комнате с хозяином и хозяйкой. Однако о хозяине или хозяйке они никогда не говорят, только о Джеке и Бет. Они ведут себя уважительно по отношению к женщинам, которые обычно добры к ним. Они быстро бросают очень угрюмого или жадного хозяина; хотя такой парень мог бы набрать пятьдесят мальчиков на следующий день, если бы захотел, но не подростков, привыкших к этому ремеслу, ибо таким он хорошо известен по их разговорам друг с другом, и они быстро высказывают человеку его характер очень прямо — «очень прямо, сэр, и прямо в лицо», — сказал один.

Некоторых из этих мальчиков работодатели сильно бьют; они мирятся с этим довольно легко, если чувствуют доброту со стороны жены хозяина; ибо, как я уже говорил, люди, которые никогда не думали о браке, если живут вместе, называют друг друга мужьями и женами.

При «работе в сельской местности» этих подростков ставят на один уровень с их хозяевами, с которыми они едят, пьют и спят; но они не играют с ними в азартные игры. Некоторые, однако, выходят и соблазняют деревенских мальчиков играть в азартные игры и — как почти неизбежное следствие — проигрывать. «Некоторые мальчики, — сказал тот, кто часто это видел, — могут держать толпу деревенских жителей в пивной в восторге часами, пока те угощают их пивом, а некоторые уличные мальчишки могут выпить немало. Я знал троих мальчишек, которые заказывали по кружке пива каждый, одну за другой, каждый платил свою долю, а после этого — по четверти джина каждый, выпитого в чистом виде; они не понимают, что такое вода. Выпивка, кажется, не действует на них так, как на мужчин. Не знаю почему». «Некоторые костермонгеры, — сказал другой информатор, — как известно, когда они привязывались к мальчику — я знаю двоих — одевали его как себя, шелковые платки и все такое; ибо если бы они не обеспечили их шелковыми платками, мальчики вскоре сами достали бы их из своего "бантса". Им нравятся шелковые платки, потому что, если они проигрывают все свои деньги в азартные игры, они могут заложить свои платки».

Я упоминал термин «бантс». Бантс — это деньги, заработанные мальчиками таким образом: если костермонгер, продав достаточно, имеет остаток товара на 2 или 3 шиллинга и хочет поскорее домой, он говорит мальчику: «Обойди эти улицы и принеси мне 2 шиллинга 6 пенсов за товар» (лот), который костермонгер знает на глаз — ибо он редко взвешивает или считает — и который легко стоит этих денег. Подросток затем приступает к продаже доверенных ему вещей и часто проявляет большую изобретательность в этом деле. Если, например, репа связана в пучки по пенни, подросток развяжет некоторые из них, чтобы разложить их так, что они станут почти вдвое больше прежнего размера, и если кто-то спросит, стоит ли это пенни, он скажет: «Вот побольше за 1,5 пенса, мэм», и таким образом сбудет пучок за пенни по цене 1,5 пенса. Из каждого пучка лука он вынимает одну или две луковицы и делает дополнительный пучок. Все, что подросток может заработать таким образом сверх полукроны, принадлежит ему и называется «бантс». Мальчики зарабатывали от 6 пенсов до 1 шиллинга 6 пенсов «бантса» день за днем. Многие из них в ходе своей торговли будут выпрашивать старые ботинки или туфли, если встретят людей получше, и таким образом «улаживать дела», как они называют это между собой; слуги часто отдают им свою поношенную одежду. Редко бывает, чтобы мальчик приносил домой меньше оговоренной суммы.

Вышесказанное — это то, что понимается под «честным бантсом».

«Нечестный бантс» — это то, что подросток может заработать без ведома своего хозяина; например, если покупатель зовет из подвального помещения за товаром, который выкрикивался по 2 пенса, подросток может получить 2,5 пенса, притворившись, что то, что он нес, было лучшего сорта, чем то, что выкрикивалось по 2 пенса, — или с помощью любого подобного трюка.

«Я знал некоторых вежливых и трудолюбивых мальчиков, — сказал мне костермонгер, — которые начинали копить по несколько шиллингов и через шесть месяцев заводили корзину, а затем дорастали до ослиной тележки. Самое большое препятствие для борющихся за жизнь мальчиков — это сон в дешевых ночлежках, где их часто грабят, или обманом заставляют расстаться с деньгами, или же они развращаются».

Некоторые люди нанимают от четырех до двенадцати мальчиков, посылая их с корзинами и тележками, а мальчики приносят домой выручку. Люди, которые посылают подростков таким образом, пересчитывают вещи и могут до пенни сказать, что можно выручить за них. Они, как мне говорят, не платят и не обращаются с мальчиками хорошо, и другие костермонгеры смотрят на них как на вымогателей или нечестных торговцев, зарабатывающих деньги на нуждах бедных подростков, которые служат им, чтобы избежать голодной смерти. Таких людей называют «мерзавцами». Если мальчики, работающие на них, делают бантс или их подозревают в этом, обычно из-за этого возникает «скандал».

Бантс по большей части — это деньги на азартные игры, а также деньги на «пенни-гэф», «двухпенсовые танцы», табак и пудинг для мальчиков. «Больше мальчиков сберегали бы свою зарплату и свой бантс, — сказали мне из надежного источника, — но им негде хранить свои деньги, и они ничего не понимают в сберегательных кассах. Многие из этих подростков рассматриваются полицией с подозрением и к ним относятся как к подозрительным лицам; но, по моему мнению, они не воры, иначе они не работали бы так тяжело; ибо жизнь вора гораздо легче, чем жизнь костермонгера».

Когда мальчик начинает бизнес на свой страх и риск, или «обустраивается», как они говорят, он покупает корзину, которая стоит не менее 1 шиллинга, и полсотни сельдей за 1 шиллинг 6 пенсов. Продажей сельдей он выручит 1 шиллинг, обходя привычный ему маршрут, а затем будет торговать на 2 шиллинга 6 пенсов. Или, если это фруктовое время, он будет торговать яблоками, пока не накопит 5 шиллингов, а затем «возьмет тележку» за 3 пенса в день аренды. Благодаря этой системе ряды костермонгеров не только пополняются, но и увеличиваются. Есть одна великая характеристика этих подростков; я слышал со всех сторон, что они, каждый из них, — то, что костеры называют «начеку».

Меня уверяют, что есть от 200 до 300 костеров, которые в более загруженные времена года посылают в среднем по четыре подростка или мальчика каждый. Молодые люди, которых посылают таким образом, обычно живут с костермонгером, платя 7 шиллингов в неделю за питание, проживание и стирку. Эти подростки, как мне сказал один, кто хорошо их знал, были людьми, которые «не хотели работать на себя, потому что не могли удержать свои деньги; они бы быстро ушли; а они должны держать их вместе для своих хозяев. Их кормят неплохо, но они иногда делают "бантс", и он уходит на еду, когда они вне дома, так что дома они едят меньше».

О детской торговле костермонгеров.

Мои расспросы среди костермонгеров побудили одного из них обратиться ко мне с письмом. Мой корреспондент — хорошо информированный и хорошо образованный человек — описывает себя как «одного из тех, кто был, к сожалению, вынужден встать на этот ненадежный путь добывания средств к существованию, не по выбору, а по обстоятельствам». Затем автор продолжает: «Никто, кроме тех, кто непосредственно связан с улицами, не может знать, какие усилия, тревоги и трудности нам приходится переносить; и я знаю наверняка, что это побуждает очень многих пить, кто не делал бы этого, только чтобы получить стимул выдержать те беды, с которыми им приходится бороться; и так это в конечном итоге становится привычкой. Я мог бы указать на многие подобные случаи. Моя главная цель при обращении к вам — дать мое скромное предложение относительно наилучших способов облегчения нашего нынешнего положения в обществе и утверждения нас в глазах публики как уважаемого сообщества людей, честно пытающихся содержать свои семьи, не становясь обузой для прихода, и показать, что мы не все тот деградировавший класс, за который нас сейчас принимают, подвергаясь насмешкам каждого прохожего, и все мы рассматриваемся как вымогатели и сообщники воров. Прискорбно видеть детей, как только они начинают говорить, брошенными на улицы торговать, и во многих случаях, я с сожалением должен констатировать, содержать своих родителей. Добрый сэр, представьте себе группу этих детей, смешивающихся без разбора — хороших с плохими — все необразованные — и без той родительской заботы, которая так важна для молодежи — и судите сами о результате: подростки в некоторых случаях начинают воровать (это легче для выживания), а девочки — заниматься проституцией; и так они проводят большую часть своего времени в тюрьме или их ссылают. Даже те, кто честно настроен, не могут иметь шанса улучшить свое положение из-за того, что они необразованны, так что они часто становятся жестокими мужьями и плохими отцами. Неужели, сэр, правительство не могло бы в некоторой мере упразднить эту детскую торговлю, столь способствующую преступности и столь вредную для лавочника, который платит высокие налоги? Как возможно, если дети собираются вокруг его двери с теми же товарами, которыми он может торговать, чтобы он мог удовлетворить требования по сборам и налогам; тогда как образованный человек, доведенный нуждой до торговли на улицах, не делал бы этого, а держался бы отдельно от лавочника и не заслуживал бы его вражды и вмешательства полиции, которое он неизбежно требует. Я добывал существование (за исключением нескольких лет) на улицах последние двадцать пять лет как разноторговец скоропортящихся и нескоропортящихся товаров и был бы очень счастлив увидеть, что что-то делается на благо моего класса. Эту детскую торговлю я считаю корнем зла; после устранения этого костермонгеры могли бы, путем классификации и кооперации, сделать себя сравнительно счастливыми в своем положении и стать признанными членами общества».

Другой костермонгер, беседуя со мной об этих юных торговцах, сказал, что многие из них обезьянничают, подражая порокам взрослых: сущие мальчишки симулируют пьянство или хвастаются, с большим преувеличением, своими подвигами в пьянстве. Они могут получить столько, сколько захотят, в питейных заведениях; и это, я могу добавить, несмотря на 43-ю статью Закона о полиции, которая гласит, что «каждое лицо, имеющее лицензию на торговлю подакцизными спиртными напитками в пределах указанного (Столичного полицейского) округа, которое сознательно поставляет любой вид дистиллированного подакцизного спиртного напитка для употребления на месте любому мальчику или девочке, по-видимому, моложе шестнадцати лет, подлежит штрафу в размере не более 20 шиллингов;» и при повторном осуждении — штрафу в 40 шиллингов; а при третьем — 5 фунтов.

Об образовании «костер-подростков».

Среди костеров термин «образование» (как я уже намекал) понимается просто как полное знание искусства «покупать на самом дешевом рынке и продавать на самом дорогом». Мало найдется подростков, чье обучение выходит за рамки этого. Отец — наставник, который берет мальчика на разные рынки, обучает его искусству покупки, и когда подросток совершенствуется в этом вопросе, считается, что долг родителя выполнен. Почти все эти мальчики примечательны своей преждевременной остротой ума. Используя слова одного из представителей этого класса, «эти малыши остры, как терьеры, и изучают каждую уловку бизнеса меньше чем за пол-времени. Есть один, которого я знаю, около трех футов ростом, который разбирается в бизнесе так же ловко, как человек тридцати лет. Хотя ему всего двенадцать лет, он может подшутить над полицейским так необычайно сурово, что единственный способ остановить его — это взять его под стражу!»

Бессмысленно воображать, что эти подростки, обладающие почти удивительной умственной остротой, не будут обучаться пороку, если мы пренебрежем обучением их добродетели. В их юном возрасте способность к приобретению знаний наиболее сильна, и какой-то вид образования постоянно продолжается. Если их не учат другие, они сформируют свои характеры сами — развивая привычки к распутству и вызывая к жизни все самые грубые страсти своей натуры, и учась потакать удовлетворению любого аппетита без малейшего сдерживания.

Как только мальчик становится достаточно взрослым, чтобы хорошо и громко кричать, отец берет его на улицы. Некоторым из этих подростков не больше семи лет, и подсчитано, что не более одного из ста когда-либо был в школе какого-либо рода. Мальчик идет с тележкой или ведет осла, выкрикивая по очереди с отцом, который, когда товары проданы, в качестве награды позволит ему доехать домой на подносе. Подросток посещает все рынки с отцом, который учит его бизнесу и показывает свои торговые трюки; «ибо, — сказал костер, — главарь в нашем деле оставляет знание всех своих уловок своему сыну, точно так же, как богатые хлыщи оставляют свои деньги».

Жизнь костер-мальчика очень тяжелая. Летом ему приходится вставать к четырем часам утра, а зимой он никогда не остается в постели после шести. Когда он возвращается с рынка, в его обязанности обычно входит мытье товаров и помощь в подготовке тележки. Около девяти он начинает свою дневную работу, выкрикивая, пока отец толкает; и так как очень часто человек теряет голос, эта часть труда полностью ложится на него. Когда у костера есть постоянные клиенты, овощи или рыба распродаются к двенадцати часам, и во многих семьях костеров подростка затем отправляют с фруктами торговать вразнос на улицах. Когда работа закончена, отец, возможно, возьмет мальчика с собой в питейное заведение и даст ему часть своего пива. Иногда ребенка четырех или пяти лет берут в пивную, особенно если он симпатичный и отец гордится им. «Я видел, — сказал мне костер, — пятилетнего ребенка, шатающегося от пьянства в пивной. Его главарь сделал это ради шутки, чтобы посмотреть, как он будет дергаться — по-дурацки».

Любовь к азартным играм быстро захватывает костер-мальчика. Подростки лет двенадцати или около того, как только могут уйти с работы, идут в питейное заведение и играют в криббедж на пинты пива или на пинту за партию. Они обычно продолжают играть до полуночи и редко — за исключением воскресенья — играют всю ночь.

Обычно случается, что когда подростку исполняется около тринадцати лет, он ссорится с отцом и его выгоняют из дома. Тогда он вынужден начинать самостоятельно. Он знает, где можно занять оборотные средства и получить тележку, ибо он так же хорошо знаком с рынками, как и самый старый мастер в этом деле, и детей часто можно увидеть на улицах, продающих товары дешевле своих родителей. «Как возможно, — сказала одна женщина, — людям жить, когда их собственный сын в конце двора выкрикивает свои товары в два раза дешевле, чем мы можем позволить себе продавать свои».

Если парню везет в торговле, его следующим желанием становится найти девушку, с которой можно было бы вести общее хозяйство. Меня уверяли, что для пятнадцатилетнего подростка жить с девушкой того же возраста как муж и жена — явление совсем не редкое. В его среде это не вызывает осуждения, а, напротив, кажется, придает ему определенный статус в глазах окружающих. Ухаживания длятся недолго, как только выбор сделан. Девушку приглашают на «лотереи», угощают на «двухпенсовых танцульках» и полупинтами пива. В качестве подарка иногда преподносят шелковый шейный платок — так называемый «Кингс-мэн», хотя некоторые парни, как только договоренность достигнута, забирают подарок обратно и носят его сами. Парни очень ревнивы, и если их разозлить, они ведут себя крайне жестоко по отношению к провинившейся девушке. Один молодой человек лет шестнадцати рассказывал мне, и при одной мысли об этом он, казалось, начинал злиться: «Если бы я увидел, что моя девчонка болтает с другим парнем, я бы врезал ей по носу так, что это очень быстро положило бы конец всему делу». Другой парень с многозначительным видом сообщил мне, «что девчонки — вот ведь странное дело, если подумать — на самом деле любят парня за то, что он их поколачивает. Пока синяки болят, она все время думает о том, кто ей их поставил». Спустя какое-то время, если девушка остается верной, молодой костермонгер может на ней жениться; но это случается редко, и многие живут со своими девушками, пока не повзрослеют, а бывает, что они ссорятся в первый же год, дерутся и расстаются.

Эти мальчишки ненавидят любую постоянную работу. Настолько сильна эта неприязнь к постоянству, что они не могут даже торговать одним и тем же товаром дольше недели подряд. Более того, никого из них невозможно заставить стоять за прилавком. Они должны постоянно находиться в движении — или, говоря их собственными словами, «они любят бродячую жизнь». Все они обожают одеваться «флэш», как они это называют. Если бы «хозяин» попытался «всучить» свою старую вельветовую куртку парню, который с ним работал, тот бы ее не взял. «Она для меня слишком велика и обтрепана, — сказал бы он, — и я не собираюсь донашивать твое тряпье». Они стараются одеваться как взрослые мужчины, с большими карманами на вельветовых куртках, причем в большом количестве. Брюки у них тоже должны плотно облегать колено, а ботинки они любят как можно лучше. Хороший «Кингс-мэн», плюшевая шапочка и шов вдоль брюк — вот главные предметы честолюбивых мечтаний костермонгеров-подростков.

ДЕВУШКА-КОСТЕРМОНГЕР.

«Яблоки! Полпенни за кучку, яблоки!»

[С дагеротипа работы Бирда.]

Один паренек лет четырнадцати сообщил мне, что «медные пуговицы, как у охотника, с лисьими головами, выглядят потрясающе модно, и девчонкам они нравятся». Что касается волос, то, по их словам, они должны быть длинными спереди и уложены в локоны «цифра шесть» или закручены назад к уху в «стиле дверного молотка Ньюгейтской тюрьмы». «Но самое плохое в волосах, — добавляют они, — это то, что их вечно состригают в кутузке, когда приходится давать отпор копам».

Все мальчишки-костермонгеры любят хорошо поесть. Мне рассказывали, что когда парень начинал работать на себя, он первую неделю или около того питался почти исключительно пирожными и орехами. Освоившись в деле, они всегда умудряются иметь то, что называют «закуской» к завтраку и чаю: «пару селедок, кусочек бекона или еще что-нибудь». Многие из них никогда не обедают, кроме воскресенья — владельцы пони и ослов — единственные костермонгеры, чей доход позволяет им побаловать себя «четырехпенсовой порцией мяса в закусочной». Все мальчишки также очень любят пудинг, и если в «сливовом пудинге» в закусочной оказывается необычно много изюма, весть об этом быстро разносится, и мальчишки стараются работать в том районе, чтобы получить кусочек. В ожидании рынка парни очень часто тратят шиллинг на пирожные и треугольные слойки, которые продают евреи. Владельцы играют с ними в орлянку, позволяя юному костермонгеру удовлетворить две свои любимые страсти одновременно — любовь к выпечке и любовь к азартным играм. Хрустящие масляные галеты евреев также очень ценятся мальчишками, которые заявляют, что они «проскакивают внутрь, как мыльная пена в водосточную трубу». На самом деле любопытно заметить, насколько совершенно не сдерживаемы страсти и аппетиты этих юношей. Единственные мысли, которые их беспокоят, — это их девушки, еда и азартные игры; кроме любви к самому себе, у них нет никаких уз, связывающих их с жизнью.

Жизнь костермонгера-подростка.

Один парень, с которым я разговаривал, рассказал мне свою историю, насколько мог ее припомнить. Это был высокий, крепкий юноша лет шестнадцати с совершенно пустым лицом. Его тяжелые, свинцового цвета глаза смотрели на меня бессмысленно, и, кроме постоянного беспокойства о том, чтобы передний локон был завит на щеке, он не выказывал ни малейшего следа чувств. Он тяжело, обмякнув, опустился на стул и, усевшись, оставался неподвижным, с открытым ртом и руками на коленях — почти как парализованный. Он был одет по всей жаргонной моде своего класса, с ярко-красным платком и безупречными ботинками.

«Мой отец, — сказал он мне густым, бесстрастным голосом, — был возчиком и работал на проселочных дорогах. Нас было двое дома с матерью, и мы обычно играли с мальчишками из нашего двора в Голдинг-лейн в пуговицы и шарики. Я ничего больше не помню — только то, что старшие мальчишки вечно жульничали и колотили нас, если мы ворчали, — вот и все, что я помню о своем младенчестве, как вы это называете. Отец, я слышал, умер, когда мне было три года, а брату всего год. Это была большая беда для нас! Мать была с нами такой мягкой. Я однажды ходил в школу пару недель, но учитель вечно охаживал меня палкой по костяшкам пальцев, а так как я не собирался этого терпеть, ну, вы понимаете, я не великий ученый. Мы делали с матерью что хотели, она была такой ужасно мягкой, и я ничему не научился, кроме как играть в пуговицы и делать свинцовые шарики, вот и все», (тут юноша слегка рассмеялся). «Мать вставала и уходила очень рано стирать в домах — что угодно ради куска хлеба. Она была хорошей матерью для нас. Мы оставались дома с ключом от комнаты и хлебом с маслом на обед. Прежде чем она нашла работу — а это заняло довольно много времени — мы ужасно бедствовали, и она заложила почти все. Иногда, когда у нас совсем не было еды, другие ребята, может быть, давали нам немного своего хлеба с маслом, но часто наши животы ныли от голода, и мы плакали, когда совсем доходили до ручки. Она работала с шести утра до десяти вечера, что было слишком долго для детского желудка, чтобы выдержать, и когда темнело, мы ложились на кровать и пытались уснуть, пока она не вернется с едой. Мне тогда было восемь лет».

«Один человек, который знал мать, сказал ей: «Твой парень без дела, пусть идет со мной, заработает несколько пенсов», и так я стал костермонгером. Он давал мне 4 пенса в день и завтрак. Я проработал с ним около трех лет, пока не изучил рынки, а потом мы с братом завели собственные корзины и стали содержать мать. День на день не приходился, но вместе мы могли заработать 2 шиллинга 6 пенсов, продавая зелень по утрам и обходя пабы с орехами по вечерам, примерно до десяти часов ночи. Мать обычно готовила нам жареное мясо или рагу к нашему приходу, и, используя товар, который мы не могли продать, мы жили довольно сносно. Когда мне было четырнадцать, я сошелся с девушкой. Она жила в том же доме, что и мы, и я гулял с ней по вечерам и угощал ее полупинтами пива в пабах. Ей было около тринадцати, и она одевалась очень мило, хотя была не то чтобы очень хорошенькой. Сейчас я работаю на другого человека, который дает мне шиллинг в неделю, еду, стирку и жилье, прямо как будто я один из семьи».

«В воскресенье я выхожу торговать, и все, что заработаю, оставляю себе. Что касается походов в церковь, ну, я не могу себе этого позволить, к тому же, по правде говоря, мне это не очень нравится. Спектакли тоже не по мне; я бы лучше пошел на танцы — это веселее. «Пенсовые гаффы» больше в моем стиле; песни там — высший класс, и заставляют наших девчонок смеяться. Чем пошлее, тем лучше, я считаю; боже мой! девчонкам это нравится так же, как и нам. Если мы, парни, когда-нибудь ссоримся, ну, мы деремся за это. Если бы я хоть раз спустил парню, он бы сделал это снова; но я никогда не даю парню шанса, если могу до него добраться. Я никогда не слышал о христианстве; но если бы кто-то врезал мне по голове, я бы ответил ему тем же, будь он большой или маленький. Я бы с радостью увидел, как моего врага пристрелят, прежде чем я его прощу, — какой в этом толк? Понимаю ли я, что значит хорошо относиться к ближнему? — Конечно, понимаю. Если бы парень, который живет рядом со мной, захотел мою корзину, которой я не пользуюсь, ну, он мог бы ее взять; но если бы я работал с ней, я бы послал его подальше! Я могу понять, что все, кто живет во дворе, — соседи; но что касается полицейских, то они для меня пустое место, и я хотел бы с ними со всеми расправиться. Нет, я никогда не слышал об этом самом сотворении, о котором вы говорите. Конечно, Господь Бог создал мир, а бедные каменщики потом построили дома — это мое мнение; но я не могу сказать точно, потому что никогда не ходил в школы, только всегда тяжело работал и ничего об этом не знаю. Я слышал немного о нашем Спасителе, — кажется, говорят, что он был довольно хорошим человеком; но если он говорит, что парень должен прощать того, кто его ударил, я бы сказал, что он ничего в этом не смыслит. Конечно, девчонки, с которыми живут парни, думают, что наши побои — это очень жестоко с нашей стороны, но мы так не считаем. Почему не считаем? — да потому что не считаем. До того как отец умер, я иногда читал молитвы, но после этого мать была слишком занята добыванием средств к существованию, чтобы заботиться о моих молитвах. Да, я знаю! — в молитве Господней говорится: «Прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим». Это очень хорошая вещь, конечно, но костермонгеры не могут этого делать».

О «Пенсовом гаффе».

На многих улицах Лондона есть лавки, превращенные в своего рода временные театры (вход один пенни), где каждый вечер проходят танцы и пение. Снаружи развешаны грубые изображения артистов, чтобы придать фасаду яркий и привлекательный вид, а по вечерам выставляются цветные лампы и транспаранты, чтобы привлечь публику. Эти места костермонгеры называют «пенсовыми гаффами»; и в понедельник вечером там может пройти до шести представлений, каждое из которых собирает по двести зрителей.

Невозможно размышлять о невежестве и безнравственности столь многочисленного класса, как костермонгеры, не желая выяснить причину их деградации. Пусть любой, кто интересуется этим вопросом, посетит одно из таких пенсовых представлений, и он удивится, что в этих людях вообще сохранились хоть какие-то следы добродетели и честности. Здесь сцена, вместо того чтобы служить средством иллюстрации моральных принципов, превращена в платформу для обучения самому жестокому разврату. Аудитория обычно состоит из детей настолько юных, что эти притоны становятся школами, где усваиваются руководящие принципы жизни; и настолько развиты эти малыши, что девятилетняя девочка, благодаря постоянному посещению таких мест, научится понимать самые грязные выражения и смеяться над ними так же громко, как и окружающие ее взрослые парни. Какие представления о браке и целомудрии могут сформироваться у юной девушки, когда пенсовый театр сотрясается от аплодисментов при исполнении сцены, весь смысл которой сводится к пантомимической имитации необузданного потакания самым порочным аппетитам нашей природы? Как может парень научиться сдерживать свои горячие страсти и считать честность и добродетель достойными восхищения, когда крики вокруг него придают славу описательной песне, настолько болезненно порочной, что она могла стать терпимой только благодаря самому привычному излишеству? Люди, которые руководят этими позорными местами, слишком хорошо знают недостатки своей аудитории. Они знают, что этим бедным детям не нужны тонко подмеченные шутки, чтобы вечер прошел весело, и что грязь, которую они произносят, не нуждается в двойном смысле, чтобы скрыть свою непристойность. Шоу, которое обеспечит самый необузданный разврат, будет иметь самые переполненные скамьи; и чтобы добиться этого, разыгрываются и произносятся вещи, о которых даже упоминать преступно.

Не желая верить описаниям, которые дали некоторые из более интеллигентных костермонгеров об этих местах, было решено посетить одно из них, чтобы избежать всякого преувеличения. Было выбрано одно из наименее оскорбительных представлений.

Выбранный «пенсовый гафф» располагался на широкой улице недалеко от Смитфилда; и на большом расстоянии был слышен дребезжащий звук музыки, а газовый свет лился в густой ночной воздух, как из темного фонаря, сверкая на окнах домов напротив и освещая лица толпы на дороге, как в ночь иллюминации. Фасад большой лавки был полностью убран, а вход украшен картинами «комических певцов» в их самых «юмористических» позах. На столе у стены примостился оркестр, играющий то, что костермонгеры называют «танцевальными мелодиями», с большим эффектом, ибо отверстие в кассе было заблокировано руками, протягивающими пенни. Толпа снаружи была настолько многочисленна, что полицейский присутствовал, чтобы поддерживать порядок и оттеснять мальчишек с тротуара — музыка имела эффект, незаметно притягивая их к украшенной гирляндами занавеске из зеленого сукна.

Сама лавка была превращена в зал ожидания и была переполнена даже до самой верхней ступеньки лестницы, ведущей на галерею на втором этаже. Потолок этого «вестибюля» был выкрашен в синий цвет и испещрен побеленными облаками, чтобы изображать небеса; доски люка и планки, видневшиеся сквозь дыры в штукатурке, были того же цвета. Здесь, над брезентовой дверью, ведущей в театр, было вывешено объявление о том, что «Дамы и господа, желающие занять передние места, должны платить два пенса».

Посетителями, за немногими исключениями, были сплошь мальчики и девочки, возраст которых, казалось, варьировался от восьми до двадцати лет. Некоторые из девушек — хотя их фигуры показывали, что они еще сущие дети — были одеты в броские хлопчатобумажные бархатные польки и носили безвкусные перья на своих помятых чепчиках. Они стояли, смеясь и шутя с парнями, с беззаботной, наглой манерой, которая была почти ужасающей. Некоторые из них, устав ждать, выбирали себе партнеров и начинали танцевать гротескно, к восхищению зрителей, которые выражали свое одобрение непристойными выражениями, которые, отнюдь не вызывая отвращения у бедных маленьких женщин, принимались как комплименты и сопровождались улыбками и грубыми остротами. Мальчики сбивались в кучки, покуривая трубки и смеясь над анекдотами друг друга, или же позвякивали медяками в такт мелодии, насвистывая ей аккомпанемент. Вскоре один из исполнителей, с позолоченной короной на своих хорошо смазанных волосах, спустился по лестнице, его трико было прикрыто грязным халатом, и смешался с толпой, пожимая руки старым знакомым. «Комический певец» также появился среди толпы — огромный бант на его галстуке, который почти закрывал жилет, и красный кончик носа не вызывали ни веселья, ни удивления.

Чтобы узнать характер развлечения, у парня рядом со мной и моим спутником спросили, «есть ли там флэш-танцы». С многозначительным подмигиванием мальчик ответил: «Полно! показывают ножки и все такое, высший класс!» и тут же мальчик сопроводил свою информацию просьбой о «йеннепе», чтобы купить «тиб окакбота». После довольно долгого ожидания в вестибюле представление внутри закончилось, и публика хлынула через брезентовую дверь. Поскольку им приходилось проходить по одному, я внимательно их разглядел. Более трех четвертей из них составляли женщины и девушки, остальные состояли в основном из мальчишек — ибо из примерно двухсот человек я насчитал только восемнадцать мужчин. Они выходили вперед, принося с собой ошеломляющую вонь, смеясь и вопя, проталкиваясь через зал ожидания. Одна женщина, несущая болезненного ребенка с выпуклым лбом, была пьяна в стельку, слюна стекала у нее изо рта, пока она озиралась тяжелым, застывшим взглядом. Двое мальчишек толкали ее из стороны в сторону, в то время как бедный младенец спал, тяжело дыша, словно одурманенный, сквозь шум. Парни, прыгающие на плечи девушкам, и девушки, истерически смеющиеся оттого, что их щекочут юноши позади них, — все кричали и прыгали, представляя собой безумную сцену пугающего наслаждения.

Когда они ушли, начался такой натиск за места со стороны ожидающих, что он не обращал внимания на удары и борьбу дамы в блестках, которая пыталась поддерживать порядок и собирать чеки. Поскольку время было очень важно для владельца, представление внутри началось, как только было занято первое место, так что мальчишки снаружи, приведенные в ярость грохотом пианино внутри, заставляли брезентовую перегородку выгибаться туда-сюда, под напором тех, кто стремился попасть внутрь, словно парус при слабом ветре.

Чтобы устроить театр, второй этаж был убран; побеленные балки, однако, все еще тянулись от стены до стены. Нижняя комната, очевидно, была складом, в то время как верхнее помещение было гостиной, ибо обои все еще оставались на стенах. Галерея с брезентовым фасадом была построена наспех, и она была настолько хрупкой, что доски прогибались под весом тех, кто находился наверху. Кирпичи на складе были вымазаны красной краской, и на них было наляпано несколько черных занавесок. Костермонгерам-юношам не требуется особого сценического украшения, и, действительно, сцена, которая была около восьми футов в квадрате, не могла его вместить. Две газовые струи, как снаружи мясной лавки, были помещены по обе стороны просцениума и оказались очень удобными для джентльменов, чьим трубкам требовалось прикуривание. Оркестр внутри «театра» не мог сравниться с оркестром снаружи. Старое рояль, чей покрытый брезентом верх простирался на всю длину сцены, издавало свои дребезжащие ноты под пальцами «профессора Уилкинсини», в то время как другой профессионал, положив голову на свою скрипку, энергично играл, безразлично глядя на шумную аудиторию.

Пение и танцы составляли все часовое представление, и из двух предпочтение отдавалось пению. Молодая девушка лет четырнадцати танцевала с большей энергией, чем грацией, и, казалось, была хорошо известна зрителям, которые подбадривали ее, выкрикивая ее имя. Когда танец закончился, владелец заведения бросил пенни с галереи в надежде, что другие последуют примеру щедрости; но никто не последовал за этим подношением, поэтому юная леди подобрала деньги и ушла. «Комический певец» в помятой шляпе и с огромным бантом на галстуке был встречен оглушительными криками. Костермонгеры называли несколько песен, но «веселый джентльмен» лишь попросил их «заткнуть пасти» и, сделав «многозначительный» вид, спел песню, весь смысл которой заключался в простом произнесении какого-нибудь грязного слова в конце каждой строфы. Ничто, однако, не могло быть более успешным. Парни топали ногами от восторга; девушки визжали от удовольствия. Раз или два молодой пронзительный смех предвосхищал шутку — как будто слова были хорошо известны — или мальчишки опережали кульминацию, выкрикивая ее раньше времени. Когда песня закончилась, зал был в бреду от аплодисментов. Брезентовый фасад галереи били палками, как барабаны, и он осыпал головы в партере дождем белой пыли. Последовала еще одна песня, и актер, зная, от чего зависит его успех, не упустил возможности приумножить свои лавры. Самые непристойные мысли, самые отвратительные сцены описывались хладнокровно, заставляя бедную девочку рядом со мной вытирать слезы, которые катились из ее глаз от наслаждения ядом. В течение вечера было спето три или четыре таких песни, каждая из которых исполнялась на бис, а затем менялась. Одна, написанная про «ананасовый леденец», была главным угощением вечера и предлагала автору большие возможности для рифмования, чем любая другая. В ней не был упущен ни один шанс; изобретательность была напряжена до предела, чтобы ни одна непристойная мысль не была пропущена, и было совершенно ужасно наблюдать, с каким наслаждением малыши вникали в отвратительный смысл стихов.

Оставалась еще одна сцена, которая была совершенна в своей порочности. Начался балет между мужчиной, переодетым женщиной, и деревенским клоуном. Исполнялись самые отвратительные позы, изображались самые аморальные действия, и не было ни одного голоса протеста. Если бы был какой-то подвиг ловкости, какое-то кривляние или, по сути, что-то, с чем обычно ассоциируется смех необразованных классов, аплодисменты можно было бы объяснить; но здесь были два негодяя, деградирующие каждый раз, когда они шевелили конечностью, и вбивающие в мозги детской аудитории перед ними мысли, которые должны отравить всю жизнь и передаваться от отца к сыну, как какая-то телесная немощь.

Когда я ушел, я поговорил с костермонгером из более приличного класса на эту печальную тему. «Ну, сэр, это ужасно, — сказал он, — но мальчишкам нужны развлечения. Если их развлечения плохие, им все равно; они просто хотят смеяться, и такого рода работа это дает. Дайте им лучшее пение и лучшие танцы, и они пойдут, если цена будет такой же дешевой, как эта. Я видел, когда давали приличный концерт за пенни, присутствовало до четырех тысяч костермонгеров, ведущих себя как можно тише и приличнее. Их жены и дети были с ними, и ни одна аудитория не вела себя лучше. Это все ерунда, что они предпочитают такого рода вещи. Дайте им хорошие вещи по той же цене, и я знаю, что им понравится хорошее больше, чем плохое».

Мой собственный опыт общения с этим заброшенным классом доказывает, что если мы действительно хотим вытащить их из моральной трясины, в которой они барахтаются, первым шагом должно быть предоставление им здоровых развлечений. Несчастье, однако, заключается в том, что когда мы стремимся возвысить характер народа, мы даем им такие сухие абстрактные истины и догмы для переваривания, что необразованный ум отворачивается от них с отвращением. Мы забываем, как мы сами были изначально привлечены нашими эмоциями к рассмотрению таких предметов. Мы не помним, как формировались наши собственные вкусы, и мы, в своем рвении, не останавливаемся, чтобы поразмыслить, как создаются вкусы народа в целом; и, следовательно, мы не можем понять, что привычка наслаждаться чем-либо вообще может быть вызвана в уме только путем связывания с этим какого-то эстетического чувства. Сердце — это главная пружина интеллекта, а чувства — настоящие воспитатели и образователи мыслей. Как игры с молодыми разрушают усталость от мышечных упражнений, так и симпатии побуждают ум к действию без всякого чувства усилия. Именно потому, что «серьезные» люди обычно возражают против привлечения эмоций к воспитанию бедных и смотрят на восторг, который возникает в уме от простого восприятия красоты звука, движения, формы и цвета — или от удачной ассоциации гармоничных или несочетаемых идей — или от симпатического действия привязанностей; именно потому, что, я говорю, ревностная часть общества смотрит на эти вопросы как на «суету», развлечения рабочего класса оставлены на усмотрение корыстных торговцев. Следовательно, в недорогих развлечениях, которые неизбежно привлекают более бедных, а значит, и наименее образованных людей, владельцы, вместо того чтобы пытаться развивать в них более чистые источники восторга, стремятся только удовлетворить свою аудиторию самым грубым образом, взывая к их самым животным аппетитам. И таким образом эмоции, которые великий Архитектор человеческого разума дал нам как средство для оживления нашего воображения и облагораживания наших чувств, становятся инструментами подавления всякой деятельности интеллекта и принижения нашей природы. Праздно и бесчувственно полагать, что подавляющее большинство людей, чьи дни проходят в чрезмерном труде, а чьи дома по большей части непривлекательны, откажутся от всех развлечений и согласятся проводить свои вечера у своих очагов, читая трактаты или распевая гимны. Глупо воображать, что ум, истощенный тяготами принудительного труда и подавленный, возможно, борьбой за жизнь этим трудом, не будет, когда работа закончена, искать какое-то место, где по крайней мере он сможет забыть свои беды или усталость во временном удовольствии, порожденном каким-то умственным или физическим стимулом. Именно потому, что мы требуем слишком многого от бедных — потому что мы, так сказать, стремимся сделать истинное знание и истинную красоту как можно более отталкивающими для необразованных и невоспитанных, они летят в свои пенсовые гаффы, свои двухпенсовые танцульки, свои пивные и свои игорные притоны за удовольствиями, которые мы им отказываем, и без которых мы, в своем высокомерии, верим, что они могут обойтись.

Эксперимент, столь успешно проведенный в Ливерпуле по предоставлению музыки оживляющего и в то же время возвышающего характера по той же цене, что и концерты низшего разряда, показывает, что людей можно привлечь к наслаждению красотой вместо скотства, и учит нас снова, что это наша вина, что мы позволяем им оставаться такими, какие они есть, а не их вина, что они остаются таковыми. Все люди — сложные животные, со многими входами удовольствия в их мозги, и если один путь закрыт для них, почему это лишь заставляет их искать восторг через другой. Так далеко от того, что восприятие красоты вызывает привычки грубого наслаждения, как обычно воображают «серьезные» люди, момент размышления скажет нам, что эти самые привычки являются лишь необходимыми последствиями неразвитости эстетической способности; ибо эти две вещи, безусловно, не могут сосуществовать. Культивировать чувство прекрасного — значит неизбежно прививать отвращение к чувственному. Более того, невозможно, чтобы ум привык к созерцанию того, что достойно восхищения, не поднимаясь постоянно к все более и более высоким формам этого — от красоты природы к красоте мысли — от мысли к чувству, от чувства к действию, и, наконец, к источнику всякого добра — великому щедрому Творцу моря, гор и цветов — звезд, солнечного света и радуги — воображения, разума, любви и героизма мужчин и женщин — инстинктов зверей — славы ангелов — и милосердия Христа.

О девушках-костермонгерах.

Костермонгеры, взятые как группа, имеют самое несовершенное представление о святости брака. Для их неразвитых умов он состоит лишь в том, что мужчина и женщина живут вместе и делят доходы, которые каждый из них может заработать, торгуя на улице. Отец и мать девушки смотрят на это как на удобный способ переложить содержание своего ребенка на плечи другого; и они настолько твердо верят, что это и есть цель и смысл супружества, что расходы на церковную церемонию считаются бесполезной тратой денег, и новая пара принимается их товарищами так же сердечно, как если бы были соблюдены все формы закона и религии.

Представления о морали среди этих людей странным образом совпадают, как я уже говорил, с представлениями многих диких племен — на самом деле, было бы странно, если бы это было иначе. Они — часть кочевников Англии, не знающие и не заботящиеся о радостях дома. Очаг, который является столь священным символом для всех цивилизованных рас как место, где преподаются и поощряются добродетели каждого последующего поколения, не имеет для них никакого очарования. Пивная — главное местопребывание отца; в то время как для матери дом — это лишь лучший вид палатки. Она у прилавка или разносит свой товар с утра до ночи, в то время как дети предоставлены сами себе, чтобы играть весь день во дворе или переулке и набираться морали из сточной канавы. Пока конечности набираются сил, родитель ни о чем другом не заботится. По мере того как малыши растут, их единственные представления о неправильном формируются тем, что им позволяет делать полицейский. Если мы, знавшие с младенчества добрые влияния дома, требуем, прежде чем нас выбросят в мир, чтобы мы сами зарабатывали себе на жизнь, чтобы наши представления о добре и зле были оживлены и прояснены (так же, как наши представления об истине и лжи) опытом и советом тех, кто мудрее и лучше нас, — если, действительно, потребовалось особое творение и пример, чтобы научить лучших и сильнейших из нас закону права, как горько должны дети уличного люда нуждаться в обучении, подготовке и совете, когда с самых колыбелей (если они вообще знали такие роскоши) они обречены наблюдать в своих родителях, которых они естественно считают своими превосходящими, привычки жизни, в которых страсть является единственным правилом действия и где каждый аппетит нашей животной природы удовлетворяется без малейшего сдержания.

Я говорю так много, потому что я стремлюсь заставить других почувствовать, как я сам, что мы являемся виновными сторонами в этих делах. То, что они, бедняжки, поступают так, как поступают, — это лишь человеческая природа, но то, что мы должны позволить им оставаться такими лишенными всякого благословения, дарованного нам самим, — то, что мы охотно делимся тем, чем наслаждаемся, с нашими братьями на Антиподах, и все же оставляем тех, кто ближе и, следовательно, должен быть дороже нам, нуждаться даже в самых обычных моральных потребностях, — это парадокс, который придает рвению нашего христианства сильный привкус мошенничества ханжества.

Костермонгеры сильно напоминают североамериканских индейцев в своем поведении по отношению к своим женам. Они могут понять, что долг женщины — способствовать счастью мужчины, но не могут почувствовать, что существует взаимный долг мужчины перед женщиной. Жена считается недорогим слугой, и непослушание желанию наказывается ударами. Она должна работать с раннего утра до поздней ночи, и мужу должны быть отданы доходы от ее труда. Часто, когда мужчина находится в одном из своих пьяных приступов — которые иногда длятся два или три дня непрерывно, — она должна своими собственными усилиями добывать еду для себя и для него тоже. Чтобы жить с ним в мире, не должно быть никакого ропота, никакой усталости от работы, никакой надуманной причины для ревности — ибо если она есть, ее либо избивают до покорности, либо выбрасывают на произвол судьбы, чтобы начать жизнь снова — как чужие объедки.

Историю жизни одной девушки-костермонгера можно принять за тип многих. Когда она совсем маленькая, ее отдают на попечение какой-нибудь соседке, а мать — если она любящая — навещает ребенка в определенные периоды дня с целью покормить его или иногда, зная маршрут, который она должна проделать, просит принести младенца к ней в определенные места, чтобы «покормить грудью». Как только ребенок становится достаточно взрослым, чтобы ходить самостоятельно, двор становится его игровой площадкой, сточная канава — школой, и под присмотром старшей сестры малыш проводит день среди детей, чьи матери, как и ее собственная, слишком заняты на улицах, помогая добывать еду, чтобы иметь возможность присматривать за семьей дома. Когда девушка становится достаточно сильной, ее, в свою очередь, заставляют помогать матери, охраняя младших детей, или, если их нет, ее отдают внаем, чтобы она носила ребенка, и таким образом заставляют увеличивать семейный доход, зарабатывая свои шесть пенсов в неделю. Ее время с самых ранних лет полностью занято; действительно, ее родители не могут позволить себе содержать ее, не делая и не получая чего-то. Очень немногие из детей получают хоть какое-то образование. «Родители, — говорят мне, — никогда не думают об учебе, ибо они говорят: «Какой от нее толк? Это не заработает девушке на жизнь». Все приносится в жертву — как, действительно, при данных обстоятельствах и должно быть — в борьбе за жизнь — да! и за жизнь просто. Разум, сердце, душа — все поглощено животом. Грубейшая форма животной жизни, говорят нам физиологи, — это просто локомотивный желудок. Поистине, казалось бы, наше социальное состояние имеет тенденцию заставлять высшее животное опускаться до низшего.

Примерно в семь лет девочки впервые выходят на улицы торговать. Им дают неглубокую корзину с примерно двумя шиллингами на товар, и они торгуют, в зависимости от времени года, либо апельсинами, либо яблоками, либо фиалками; некоторые начинают свое уличное образование с продажи водяного кресса. Деньги, заработанные таким образом, строго отдаются родителям. Иногда — хотя редко — девушка, которой не повезло в течение дня, не осмелится вернуться домой ночью, и тогда она будет спать под какой-нибудь сухой аркой или около какого-нибудь рынка, пока завтрашние заработки не обеспечат ей безопасный прием и кров в комнате ее отца.

Жизнь девушек-костермонгеров так же сурова, как и жизнь мальчиков. Между четырьмя и пятью часами утра они должны уходить из дома на рынки и торговать на улицах примерно до девяти. Те, у кого более добрые родители, возвращаются тогда на завтрак, но многие вынуждены зарабатывать утреннюю еду сами. После завтрака они обычно остаются на улицах примерно до десяти часов вечера; многие не имеют за все это время ничего, кроме одного приема пищи из хлеба с маслом и кофе, чтобы иметь возможность выдержать усталость от ходьбы из улицы в улицу с тяжелой корзиной на голове. В течение дня некоторые девушки съедают до фунта хлеба и очень редко получают какое-либо мясо, если только это не воскресенье.

Есть много бедных семей, которые без помощи этих девушек были бы вынуждены отправиться в работный дом. Они, как правило, обладают привязчивым характером, и некоторые совершают акты удивительного героизма, чтобы сохранить вместе маленький дом. Совсем не редкость, когда сущие дети пятнадцати лет проходят по восемь или десять миль в день, неся на голове корзину весом почти в два центнера. Поездка в Вулидж и обратно, или в города недалеко от Лондона, часто предпринимается, чтобы заработать 1 шиллинг 6 пенсов, которых их родители с нетерпением ждут дома.

Очень немногие из этих девушек выходят замуж за мужчин, с которыми потом живут. Их ухаживания обычно очень короткие; ибо, как сказала мне одна, «жизнь такая тяжелая, что девушка готова избавиться от части труда любой ценой». Парни-костермонгеры видят девушек на рынке, и если одна из них хорошенькая, и мальчик положил на нее глаз, он будет заключать за нее сделки и носить ее корзину домой. Иногда костермонгер, работающий на своем маршруте, почувствует симпатию к девчонке, продающей свой товар на улице, и оставит свою тележку, чтобы пойти поговорить с ней. Девушка редко сходится с парнем до того, как ей исполнится шестнадцать, хотя некоторые из них, когда им едва исполнилось пятнадцать или даже четырнадцать, уже начинают жить вместе. Они ухаживают некоторое время, ходят вместе на лотереи и «гаффы», а затем дело устраивается. Девушка говорит родителям, «что она собирается сойтись с таким-то», упаковывает свои вещи и уходит сразу же, без единого слова возражения со стороны отца или матери. Снимается меблированная комната примерно за 4 шиллинга в неделю, и молодая пара начинает жизнь. Парень выходит, как обычно, со своей тележкой, а девушка выходит со своей корзиной, часто работая на своего возлюбленного тяжелее, чем она делала для своих родителей. Они ходят на рынок вместе, и примерно в девять часов начинается ее дневная торговля. Очень часто она берет с собой утром еду, которая ей нужна в течение дня, и никогда не возвращается домой до одиннадцати часов вечера.

Мужчины обычно ведут себя очень жестоко по отношению к девушкам, с которыми живут. Они так же верны им, как если бы они были женаты, но они ревнивы до крайности. Увидеть мужчину, разговаривающего с их девушкой, достаточно, чтобы обеспечить бедняжке избиение. Они иногда обращаются с ними ужасно — самым немилосердным образом, действительно, — тем не менее, девушки говорят, что не могут не любить их до сих пор, и продолжают работать на них, как если бы они испытывали только доброту с их стороны. Некоторые из мужчин более мягкие и более внимательные в своем обращении с ними, но подавляющая часть — суровые и безжалостные. Часто, когда заработки двух человек в субботу вечером были большими, мужчина забирает все деньги, и как только воскресный обед закончен, начинает сильно пить и продолжает быть пьяным два или три дня подряд, пока средства не будут полностью исчерпаны. Женщины никогда не играют в азартные игры; они говорят: «это не дает им никакого возбуждения». Они предпочитают, если у них есть свободная минутка вечером, сидеть у огня, переделывая и латая свою одежду. «Ах, сэр, — сказала мне девушка, — опрятное платье много значит для мужчины; он всегда больше любит девушку, когда все остальные тоже любят ее». В воскресенье они убирают свою комнату на неделю и идут на угощение, если могут убедить своего молодого человека взять их погулять днем, либо в Чок-Фарм, либо на Баттерси-Филдс — «где полно жизни».

После того как девушка однажды привыкла к уличной жизни, почти невозможно отучить ее от нее. Мышечная раздражительность, порожденная постоянным бродяжничеством, делает ее неспособной отдыхать какое-то время в одном месте, и она вскоре, если ее поместить на какую-то оседлую работу, начинает жаждать тяжелых упражнений, которыми она наслаждалась раньше. Малейшее ограничение заставит ее вздыхать по полной свободе «бродячей жизни» костермонгера. В качестве примера этого я могу рассказать факт, который произошел в течение последних шести месяцев. Джентльмен с высокой литературной репутацией, пораженный героической борьбой ирландской девушки-костермонгера за содержание своей матери, взял ее к себе в дом с целью обучения ее обязанностям служанки. Сначала переход был болезненным для бедняжки. Путешествуя босиком по улицам с самого детства, давление обуви было невыносимым для нее, и вечером или всякий раз, когда можно было получить несколько минут отдыха, ботинки снимались, ибо в них она не могла наслаждаться никаким покоем. Полная перемена жизни и новизна пребывания в новом месте примирили ее на некоторое время с потерей свободы. Но как только она услышала от своих друзей, что килька снова на рынке, она, как будто в рыбе была какая-то магическая сила, сразу же попросила освободить ее от заточения и позволить вернуться к своему старому призванию.

Такова история низшего класса девушек, хотя этот низший класс, я с сожалением должен сказать, составляет подавляющую часть всего целого. Тем не менее, я бы ни на минуту не хотел, чтобы из этого делали вывод, что все они плохие. Есть много молодых девушек, зарабатывающих себе на жизнь, или, скорее, помогающих зарабатывать на жизнь другим на улицах, чья доброта, учитывая искушения и трудности, сопутствующие такому занятию, приближается к удивительному. В качестве типа более благоразумного класса девушек-костермонгеров я бы привел следующее повествование, полученное из уст молодой женщины в ответ на ряд вопросов.

Жизнь девушки-костермонгера.

Я хотел получить заявление от девушки, чей портрет здесь приведен, но она боялась дать малейшую информацию о привычках своих товарищей, чтобы они не узнали ее по гравюре и не преследовали за откровения, которые она могла сделать. После того как она разочаровала меня с дюжину раз, я был вынужден искать другую девушку-костермонгера.

Та, на которой я остановился, была хорошо сложенной молодой женщиной восемнадцати лет. У нее была привычка делать реверанс на каждый вопрос, который ей задавали. Ее клетчатая шаль была завязана на груди, а ее хлопчатобумажный бархатный чепчик был помят от ношения корзины. Она казалась ужасно озадаченной, куда деть свои руки, то засовывая их под шаль, грея их у огня, или измеряя длину своего фартука, и когда она отвечала на вопрос, она неизменно обращалась к камину. Ее голос был хриплым от выкрикивания яблок.

«Моя мать всю свою жизнь торговала на улицах. Ее дядя научил ее рынкам, а она научила меня. Когда дела пошли плохо, она сказала мне: «Теперь ты будешь присматривать за прилавком, а я пойду работать на поденщину». Способ, которым она научила меня рынкам, заключался в том, чтобы судить о весе корзин с яблоками, а потом, говорила она, «всегда сбивай цену, почти наполовину». Мне всегда очень нравилась уличная жизнь, это если я торговала. Я в основном сама держала прилавок, но я знала девчонок, которые ходят с яблоками, которые говорили мне, что вес корзин такой, что шея хрустит, и когда груз снят, это как будто у тебя затекла шея, а голова кажется легкой, как перышко. Девчонки начинают работать очень рано на нашей работе; родители заставляют их выходить, когда они почти младенцы. Есть маленькая девочка, я уверена, ей не больше семи с половиной лет, которая стоит, продавая водяной кресс рядом с моим прилавком, и мать говорила: «Только посмотри, как эта малышка должна добывать себе на жизнь, прежде чем она почти знает, что значит пенсовая монета».

«Нас шестеро в семье, а отец и мать — восемь. Отец раньше делал случайную работу с газовыми трубами на улицах, и когда работы было мало, у нас были очень тяжелые времена. Мать всегда любила быть с нами дома и умудрялась занимать нас, чтобы мы не проказничали — она давала нам старое платье, чтобы мы делали из него передники для детей, и тому подобное! Она была очень добра к нам, мать, и отец тоже. Она всегда любила слышать, как мы читаем ей, пока она стирала или что-то в этом роде! а потом мы, старшие, должны были учить младших. Но когда у отца работы становилось мало, если у нее не было работы на поденщине, она говорила: «Теперь я пойду и куплю бушель яблок», а потом она выходила и зарабатывала пенни таким образом. Я полагаю, сидя у прилавка с девяти утра до закрытия лавок — скажем, десять часов вечера, я могу заработать около 1 шиллинга 6 пенсов в день. Все зависит от яблок — хорошие они или нет — что мы зарабатываем. Если мне не везет, мать скажет: «Ну, я пойду завтра и посмотрю, что я могу сделать»; а если я хорошо поработала, она скажет: «Ну, ты молодец в этом; ты сделала отлично». Да, мать очень справедлива в этом отношении. Ах! есть много девчонок, которых я знаю, чья спина должна страдать, если она не продаст свой товар хорошо; но, слава Богу! я никогда не получаю больше, чем нагоняй. Мои родители очень справедливы ко мне».

«Смею сказать, и десяти из сотни девиц, живущих с мужчинами, не наберется, кто был бы обвенчан по обряду англиканской церкви. Я сама знаю многих таких, но, право, не считаю это правильным. Мне кажется, девицы — дуры, что дают себя сманить, но, конечно, никто их не заставляет, если сами не хотят. Вот почему я считаю, что это неправильно. Бывает, мужчина поссорится со своей девицей и скажет: “О! Я не обязан ее содержать!” — и выставит ее вон: и куда тогда этой бедной девице идти? Вот, к примеру, одна девица, которую я знаю, приходила ко мне на этой неделе, а у нее лицо ужасно распухло и под глазом огромный синяк; я спрашиваю: “Кто это сделал?”, а она говорит: “Да Джек”, — вот так и говорит; а потом добавляет: “Завтра пойду возьму ордер на его арест”. Ну, ордер-то она в тот же вечер получила, да только так и не явилась в суд, побоялась, что еще больше побьет. По-моему, это совсем не похоже на то, как должны жить супруги. К тому же, если люди женаты, они должны уступать друг другу; а они, уж конечно, не будут, если просто сожительствуют. Женатый мужчина обязан содержать жену, ссорятся они или нет; и он говорит себе: “Ну, лучше уж жить по-хорошему”. А если он может выгнать бедную девицу, как только она ему надоест, он начинает с ней скандалить, а потом и вовсе бросает. Опять же, мужчины забирают у девиц деньги и, конечно, должны хорошо с ними обращаться — чего они не делают. Вот еще причина: когда девица в положении, парни чаще всего отправляют их рожать в работный дом, а сами заходят только иногда принести немного чаю да сахару; но, конечно, женатые мужчины так с бедными женами не поступают. Да и после ссоры парень идет и заводит себе другую девицу, а первой это не очень-то приятно. Первый шаг к погибели — эти “пенсовые гаффы”, ведь там они слышат такое, чего молодым девицам говорить не следует. К тому же парни очень вкрадчивы и, выйдя оттуда, угостят девицу пивом, напоят до полупьяна, а потом и устраивают свои дела. Я часто слышала, как парни хвастались тем, что погубили девиц, точно они были первыми вельможами в стране».

«Хорошо бы положить конец таким делам. Наполовину виноваты родители; ведь если девица не может заработать на жизнь, они выставляют ее на улицу, и что тогда с ней будет? Уверена, если бы девицы были замужем, они были бы счастливее, потому что сильнее их бы не били. И если бы они были замужем, у них был бы приличный дом; а если они просто сожительствуют, то снимают меблированную комнату. Я также уверена, что это плохой путь; ведь я сама слышала, как девицы говорили: “Ах! Лучше бы я никогда не видела Джека” (или Тома, или кого еще); “Уверена, я бы никогда не стала такой пропащей, если бы не он”».

«Только вчера вечером отец говорил о религии. Мы часто беседуем о религии. Отец рассказывал мне, что Бог создал мир, и я слышала, как он говорил о первом мужчине и женщине, которые были созданы и жили — это должно быть больше ста лет назад, — но я не люблю говорить о том, чего не знаю. Отец также рассказывал мне о нашем Спасителе, которого пригвоздили к кресту, чтобы он страдал за таких бедных людей, как мы. Отец рассказывал нам и о том, как он дал многим беднякам по пенсовой булке и кусочку рыбы каждому, что доказывает, что он был очень добрым джентльменом. Десять заповедей были даны им, я слышала, и он совершил их, среди прочих чудес. Да! Это часть того, что говорит нам наш Спаситель. Мы должны прощать всех и никому не причинять зла. Не думаю, что я могла бы простить врага, если бы она причинила мне много зла; уверена, я не знаю, почему не могла бы, разве что я бедна и никогда не училась этому. Если бы девица украла мою шаль и не вернула ее или не отдала мне ее стоимость, я не смогла бы ее простить; но если бы она сказала мне, что потеряла ее, я не была бы к ней так строга. Мы, бедные девицы, не очень религиозны, но мы лучше мужчин. Мы все благодарим Бога за все — даже за погожий день; что же до кильки, мы всегда говорим, что это Божье благословение для бедных, и считаем, что лорд-мэр поступает жестоко, не разрешая продавать ее до девятого ноября только потому, что сам хочет пообедать ею — что он всегда и делает. Да, мы точно знаем, что они едят много кильки на “одеяле” лорда-мэра. В Библии сказано, что мир был создан за шесть дней: звери, птицы, рыбы и все остальное — и килька, конечно, была среди них. В то время был только один дом, который был построен, и это был Ковчег для Адама, Евы и их семьи. Кажется очень удивительным, что весь этот мир был сделан так быстро. Я бы подумала, что на одну Англию ушло бы вдвое больше времени; разве нет, сэр? Но ведь в Библии сказано, что Господь Бог — справедливый и истинный Бог, и, конечно, время для него ничего не значит. Когда умирает хороший человек, мы говорим: “Господь призвал его, и он должен идти”, но я не могу понять, что это значит, если только не то, что приходит ангел — как когда мы видим сны — и говорит человеку, что он нужен на небесах. Я знаю, где находятся небеса; они над облаками, а облака помещены там, чтобы мы не могли заглянуть внутрь. Туда попадают все хорошие люди, но я боюсь, — продолжала она торжественно, — среди ангелов очень мало костермонгеров, особенно тех, кто обманывает бедных девиц».

«Нет, я не думаю, что этот мир может существовать вечно. В нем, конечно, много земли, и сейчас он кажется очень прочным; но говорят, что на земле будет потоп и землетрясения, и это уничтожит ее. Землетрясение должно было произойти некоторое время назад, как мне говорят люди, но я больше ничего об этом не слышала. Если мы обманываем на улицах, я знаю, что мы не попадем на Небеса; но это очень тяжело для нас, ведь если бы мы не обманывали, мы не смогли бы жить, прибыли такие низкие. То же самое и с лавками, и я полагаю, что молодые люди там тоже не попадут на Небеса; но если люди не хотят давать деньги, и костермонгерам, и торговцам приходится обманывать, а это очень тяжело. Ну, посмотрите на яблоки! Покупатели хотят их дешевле, чем они нам обходятся, и поэтому мы вынуждены подсовывать плохие наряду с хорошими; и если мы должны страдать за это, то мне это кажется ужасно жестоким».

Как бы странно и экстравагантно ни показалось это заявление непосвященному, тем не менее оно приведено здесь так, как было произнесено; и произнесено оно было с такой искренностью, которая доказывала, что бедная девушка видела в этом предмет, торжественность которого заставляла ее говорить правду.

О костермонгерах и ворах.

О связи этих двух классов я получил следующее сообщение от одного костермонгера: «Я знаю костермонгерскую торговлю двенадцать лет и никогда не слышал, чтобы воры ходили торговать в качестве прикрытия; может, они так и делали, но я очень сомневаюсь. Воры выбирают праздную жизнь, а костермонгерство им не подходит. Нашим парням плевать, с кем они общаются, — если это воры, они встречаются с ними так же, как и с любыми другими. Но костермонгеры покупают то, что называют “подарком”, — может, это часы или пальто, которые были украдены, — у любого, кому нужно их продать. Человек скажет: “Если у тебя есть несколько шиллингов, ты можешь на этом хорошо заработать. Да вот эти самые часы стоят всего двадцать шиллингов, а они стоят пятьдесят”; так что, если у костермонгера есть деньги, он покупает. Воры получат 3 пенса там, где механик или костермонгер заработает полпенни, и самые невежественные из наших людей питают странное уважение к ворам из-за денег, которые те делают. Бедность презирается среди костермонгеров так же, как и среди других людей. Людей, которые находятся в плохом положении среди нас, называют “проклятыми”. В плохую погоду костермонгеры часто “проклинают себя”, как они называют отсутствие торговли. “Ну, я проклят”, — говорят они, когда не могут заработать денег. Среди них принято кричать вслед любому, кто им не нравится и кто опустился: “Ну что, ты не проклят?”». Костермонгеры, как я достоверно узнал, много играют в азартные игры с более состоятельными ворами и выигрывают у них большую часть денег, которые те получают.

О более бережливых костермонгерах.

По этому вопросу я привожу заявление человека, чьи сведения я нашел полностью подтвержденными: «Мы не такой опустившийся народ, как некоторые полагают, сэр, но в наши дни кусок хлеба сам в рот не падает. Многие из нас, костермонгеров, выбиваются в зеленщики и торговцы углем, но все равно продолжают свои обходы как костермонгеры. Да вот в Локс-Филдс я мог бы показать вам двадцать таких, и вы нашли бы их очень приличными людьми, сэр — очень. Есть один человек, которого я знаю, который поднялся таким образом, стоит сотни фунтов и держит свою лошадь и тележку, как джентльмен. Они дорастают до избирателей и все голосуют за либералов. Некоторые женятся на служанках получше — таких, которые не вышли бы замуж за владельца лавки старья, но не возражают против угольного склада. В основном это удается молодым мужчинам. Насколько я заметил, эти костермонгеры, обосновавшись и став домовладельцами, не поворачиваются спиной к своим старым товарищам. Им бы несладко пришлось, если бы они это сделали — да! очень несладко».

О домах костермонгеров.

Костермонгеров обычно проживают в дворах и переулках по соседству с различными уличными рынками. Они сами обозначают местность, где, так сказать, обосновалась колония их народа, как “костермонгерский район”, и весь мегаполис таким образом поделен, почти так же систематически, как если бы это было для целей регистрации. Эти костермонгерские районы следующие и расположены здесь в порядке численной значимости жителей:

Нью-Кат (Ламбет).

Уайткросс-стрит.

Лезер-лейн.

Брилл, Сомерс-Таун.

Уайтчепел.

Камберуэлл.

Уолворт.

Пекхэм.

Бермондси.

Бродвей, Вестминстер.

Шордич.

Паддингтон и Эджвер-роуд.

Тоттенхэм-Корт-роуд.

Друри-лейн.

Олд-стрит-роуд.

Клэр-Маркет.

Рэтклифф-Хайвей.

Лиссон-Гроув.

Петтикоут-лейн и Розмари-лейн.

Мэрилебон-лейн.

Оксфорд-стрит.

Ротерхит.

Дептфорд.

Докхед.

Гринвич.

Коммершиал-роуд (Восток).

Поплар.

Лаймхаус.

Бетнал-Грин.

Хакни-роуд.

Кингсленд.

Кэмден-Таун.

Дома костермонгеров в этих местах можно разделить на три класса: во-первых, те, кто благодаря регулярной торговле или разумной экономии могут жить в сравнительном достатке и сытости; во-вторых, те, кто из-за большой семьи или неразумных трат, так сказать, борются за существование; и в-третьих, те, кто из-за отсутствия оборотных средств или неудач в торговле почти нищенствуют.

Первым домом, который я посетил, был дом старой женщины, которая с помощью сына и дочерей умудрялась жить весьма похвально и комфортно. Она и вся ее семья были трезвенниками и могут считаться хорошим примером преуспевающего костермонгера.

Когда я поднимался по темной лестнице, аппетитный запах рагу становился сильнее с каждой ступенькой. Женщина жила в большой просторной комнате на втором этаже (“гостиная”, как она сказала мне, смеясь над собственной шуткой), хорошо освещенной чистым окном, и я застал ее за накрыванием аппетитно пахнущего обеда, выглядевшего очень чисто и заманчиво. Пол был таким белым, как будто его только что выстругали, кокс в очаге горел ярко и тепло, заставляя крышку жестяной кастрюли на нем дребезжать, когда вырывался пар. Стена над камином была заклеена до самого потолка маленькими квадратными картинками святых, а на каминной полке, между рядом блестящих стаканов и бокалов, наполненных всякой всячиной, стояли глазурованные керамические фигурки принца Альберта и М. Жюльена. У стен, оклеенных “обоями” четырех разных рисунков и цветов, висело несколько теплых шалей, а в картонке, стоявшей на окрашенном комоде, можно было догадаться, что воскресный чепец надежно спрятан от пыли. Откидная кровать, застеленная разноцветным лоскутным одеялом, стояла напротив длинного буфета с кружками и чашками, свисающими с крючков, и чистыми синими тарелками и блюдами, расставленными в порядке на заднем плане. В углу была сложена пара корзин-бушелей, “но яблоки так пахли, — сказала она, — что они оставляли их на ночь в конюшне”.

У огня сидела дочь женщины, миловидная кроткая девушка с серыми глазами шестнадцати лет, которая “сидела дома, лечила простуду”. “Стив” (ее сын), как мне сообщили, был на работе. С его помощью, заверила меня женщина, она могла бы жить очень комфортно — “Слава Богу!”, и когда он получит обещанную тележку, дала она мне понять, их богатство должно было возрасти неимоверно. Ее дочь тоже должна была выйти на работу, как только пойдет килька. “Она появляется в день лорда-мэра, — сказала соседка, прибежавшая посмотреть на странного джентльмена, — говорят, у него она на столе, но я ее никогда не видела. Они никогда не дают нам кусочков, нет, даже голов”, — и все рассмеялись от души. Добрая старушка была в приподнятом настроении, ее темные глаза сверкали, когда она говорила о своем “Стиве”. Дочь через некоторое время перестала стесняться и сообщила мне, “что один из польских беженцев ухаживает за миссис М——, которая поставила ему пару фингалов”.

Уходя, я услышал от матери, что их позолоченные голландские часы — со стеклянным циферблатом и гирями, покрытыми графитом, — “были лучшими в Лондоне, и на них можно было положиться с полной уверенностью”.

В качестве примера жилищ костермонгеров, борющихся за существование, можно привести следующее:

Мужчина, высокий, плотный, почти симпатичный парень в большой меховой шапке, жил с семьей в передней кухне, и так как их было пять человек, включая тещу, а кровать была только одна, я был несколько озадачен, где они все могут спать. Тележка, стоявшая на перилах над окном, наполовину загораживала свет, и когда кто-то проходил мимо, по комнате пробегала минутная тень, а железные решетки сверху громко дребезжали, что полностью исключало всякий разговор. Когда я вошел, теща читала вслух своему сыну одну из трехпенсовых газет; он развалился на кровати, которая своими занавесками почти заполняла комнату. Была предпринята обычная попытка сделать место у очага уютным. Каменные бока были хорошо побелены, а каминная полка украшена маленькими жестяными подносами, стаканами и кусочком зеркала. Кошка с котенком сидели на коврике перед камином. “Они отпугивают вредителей, — сказала женщина, поглаживая “киску”, — и придают дому вид жилья”. У комода были сложены четыре корзины-бушеля, а в темном углу возле кровати стояла высокая мера, полная яблок, которые наполняли комнату ароматом. Над головой, на веревке, натянутой от стены до стены, болталась пара свежевыстиранных рубашек, а у окна стояли два каменных бочонка для лимонада, которые костермонгер брал на ярмарки и скачки.

Пока мы разговаривали, домой пришла маленькая девочка этого мужчины. Для ребенка бедняка она была одета безупречно; ее передник был чист, лицо сияло от мыла, а аккуратное ситцевое платье явно было надето только сегодня утром. Она принесла новость, что “Джейни” возвращается от тетушки, и мать тут же положила розовое хлопковое платье перед огнем, чтобы оно просохло. (Оказалось, что Джейни была в услужении и приходила домой раз в неделю повидаться с родителями и забрать чистое платье.) Хотя эти люди жили, так сказать, в подвале, все же были предприняты все усилия, чтобы придать дому вид комфорта. Окно с заклеенными бумагой стеклами имело чистую ситцевую занавеску. Столик был украшен желтыми кувшинами, чашками и блюдцами, а картонки были убраны на плоский верх кровати. Все стулья, которые были старинными красного дерева, имели прочные спинки и сиденья.

Из третьего класса, или очень бедных, я выбрал следующий “тип” из многих других, которые мне встретились. Семья здесь жила в маленьком доме с наклонной крышей, частично лишенной черепицы. Более половины маленьких свинцовых квадратов окна второго этажа были заклеены коричневой бумагой, которая раздувалась и трещала на ветру, в то время как в большую часть остальных были вставлены шарообразные пучки тряпья, чтобы не дуло. Те стекла, что остались, были всех форм и размеров и издалека казались желтым стеклом, такими они были грязными. Я открыл дверь с написанным на ней мелом номером и на ощупь пробрался вверх по сломанной шаткой лестнице.

Мне потребовалось некоторое время после того, как я вошел в квартиру, чтобы привыкнуть к дыму, который валил в комнату из дымохода. Помещение было наполнено им, он клубился в свете, делая все настолько неясным, что я с трудом мог разглядеть белые кружки, расставленные в угловом шкафу, не более чем в трех ярдах от меня. Когда ветер дул с севера или когда шел дождь, так было всегда, как мне сказали, “но в остальном, — сказала старушка лет шестидесяти с длинными седыми волосами, рассыпавшимися по черной шали, — здесь довольно неплохо”.

На матрасе на полу лежала бледнолицая девушка — “восемнадцать лет исполнилось в день праздничного пирога” — ее согнутая фигура проступала под лоскутным одеялом, которым она была укрыта. Она только что родила, и ребенок умер! Немного соломы, набитой в старый тюфяк, — вот и все, на чем ей приходилось лежать, и даже это было отдано ей матерью, пока она не поправится настолько, чтобы снова работать. Чтобы защитить ее от света из окна, к стеклам наискосок был прикреплен плащ; а на веревке, которая тянулась вдоль стены, среди чепцов был привязан чистый ночной колпак — “на случай прихода доктора”, как сообщила мне мать, делая реверанс. Рядом с кроватью, почти скрытая в темной тени, лежала стопка сит, увенчанная плоской корзиной, с которой “работала” мать.

Комната была около девяти футов в квадрате и служила домом для трех женщин. Потолок был скошен, как на чердаке, и имел цвет старой кожи, за исключением нескольких грубых белых пятен, где жильцы кое-как его заделали. Белый свет легко проникал сквозь планки, а в одном углу большой кусок обоев свисал со стены. Однажды ночью семья была разбужена от сна падением большой массы раствора — как раз там, где крыша выгнулась внутрь — в комнату. “Нам никогда не нужна дождевая вода, — сказала мне женщина, — потому что мы можем набрать ее вдоволь прямо над камином”.

Они сделали ковер из трех или четырех старых циновок. Они были “вынуждены сделать это, чтобы не уронить что-нибудь через щели в полу в конюшню для ослов, которая находилась внизу. Но мы платим всего девять пенсов в неделю за аренду, — сказала старушка, — и не должны жаловаться”.

Единственным украшением в этом месте была каминная полка — старая фаянсовая сахарница, хорошо посеребренная, которую подарила старшая дочь перед смертью в память о себе матери. Две треснувшие чайные чашки на перевернутых блюдцах стояли по бокам и придавали очагу подобие опрятности. Стул, на котором я сидел, был самым лучшим из трех в комнате, и у него не было спинки, а соломы было лишь наполовину.

Приход, как сказала мне старушка, выделял ей 1 шиллинг в неделю и две буханки хлеба. Но доктор прописал ее дочери саго и молоко, и она часто была в большом затруднении, чтобы достать их. Соседи помогали ей довольно много и часто присылали часть своей непроданной зелени; даже если это были только внешние листья капусты, она была благодарна за них. Ее другая дочь — крупная девица с красной шалью, перекрещенной на груди, и черными волосами, разделенными на пробор, — делала все, что могла, так они и жили. “Пока они держатся подальше от “большого дома” (работного дома), она не будет жаловаться”.

УСТРИЧНЫЙ ЛАРЕК.

“Пенни за порцию, устрицы! Пенни за порцию!”

[С дагерротипа работы Бирда.]

Я еще никогда не видел столько нищеты, переносимой с таким довольством. Поистине, практическая философия бедных — это то, что заставляет тех, кто пишет и проповедует об этом, прятать головы.

Об одежде костермонгеров.

От домов костермонгеров мы переходим к рассмотрению их одежды.

Обычный костюм костермонгера сочетает в себе долговечность одежды складского рабочего со своеобразием одежды конюха. Состоятельный “костер”, когда он одет для дневной работы, обычно носит маленькую суконную кепку, сдвинутую набок. Плотно прилегающая шерстяная шапочка-черепник сейчас очень модна среди этого класса, а локоны у висков считаются верхом элегантности. Шляпы они никогда не носят — за исключением воскресенья — из-за того, что их корзины часто носят на головах. Пальто они редко себе позволяют; их жилеты, которые сделаны из вельвета в широкую рубчик, с задней частью и рукавами из бумазеи, делаются такими же длинными, как у конюха, и застегиваются почти до самого горла. Если вельвет светло-песочного цвета, то спереди их украшают простые латунные или спортивные пуговицы с рельефными головами лисиц или оленей — или же черные костяные пуговицы с цветочным узором; но если вельвет цвета крысиной шкурки, то предпочтительнее перламутровые пуговицы. Обычно носят два больших кармана — иногда четыре — с огромными клапанами или лацканами, как у охотничьей куртки. Если костермонгер ведет хорошую торговлю и имеет круг постоянных клиентов, он щеголяет в синей суконной куртке, похожей по покрою на описанные выше вельветовые; но это считается расточительством высшего порядка, так как слизь и чешуя рыбы прилипают к рукавам и плечам одежды, быстро портя ее вид. Модный материал для брюк в настоящее время — темный “кабельный корд”, и их делают плотно облегающими в колене, постепенно расширяющимися до самого ботинка, который они почти закрывают. Вельветин сейчас носят редко, а бриджи до колен совсем вышли из моды. Те, кто торгует только рыбой, носят синий саржевый фартук, либо свисающий вниз, либо подоткнутый вокруг талии. Однако больше всего костермонгер гордится своим шейным платком и ботинками. Мужчины, женщины, мальчики и девочки — все питают страсть к этим предметам. Человек, который не носит свой шелковый шейный платок — свой “королевский” (King’s-man), как его называют, — считается находящимся в отчаянном положении; подразумевается, что он ушел на покупку утреннего товара. Желтый цветок на зеленом фоне или красно-синий узор сейчас очень в моде. Женщины носят свои платки, заправленные под платья, а мужчины обматывают их вокруг шеи, концы свисают поверх жилетов. Даже если у костермонгера уже есть два или три шелковых платка, он редко колеблется купить еще один, когда его соблазняет яркий эффектный узор, висящий на дверном косяке в Филд-лейн.

Любовь костермонгера к хорошим крепким ботинкам — это своеобразный предрассудок, который прослеживается во всем классе. От отца до самого младшего ребенка — все будут хорошо обуты. Настолько сильна их склонность в этом отношении, что костермонгера можно сразу узнать, взглянув на его ноги. Он расстанется со всем, чем угодно, но только не со своими ботинками, и носить пару подержанных, или “переделанных” (как их называют), считается для них всех горьким унижением. Среди мужчин эта гордость дошла до такой степени, что многие украшают свои верхние части ботинок со вкусом, и нередко можно увидеть молодых людей этого класса с сердцем или чертополохом, окруженным венком из роз, вышитым под подъемом на их ботинках. Обычный костюм женщин или девушек — черный вельветовый или соломенный чепец с несколькими лентами или цветами, и почти всегда сетчатый чепец, плотно прилегающий к щекам. Шелковый “королевский” платок, покрывающий их плечи, иногда заправляется в вырез ситцевого платья, а иногда концы опускаются снаружи до завязок фартука. Шелковые платья они никогда не носят — они скорее презирают такие вещи. Юбки носят короткие, заканчивающиеся у лодыжек, как раз настолько высоко, чтобы показать все столь обожаемые ботинки. Цветные, или “иллюстрированные рубашки”, как их называют, особенно не нравятся мужчинам.

В воскресенье ни один костермонгер, если только может этого избежать, не повезет тележку. Если шиллинг для него является особой целью, он может, пожалуй, взять свою корзину и головной лоток до Чок-Фарм или какого-нибудь соседнего места отдыха; но даже тогда он решительно возражает против воскресной торговли. Они оставляют это евреям и ирландцам, которые всегда готовы заработать пенни — как они говорят.

Преуспевающий костермонгер будет отдыхать в воскресенье, и, если возможно, иметь свой воскресный костюм — который обычно состоит из грубой бобровой шляпы, коричневого пальто Петершам с бархатными отворотами того же цвета и суконных брюк с полосками по бокам. Женщины, как правило, умудряются держать при себе ситцевое платье яркого эффектного рисунка и новую шаль. Как сказал мне один из этого ремесла: “Костеры любят, чтобы их девицы и жены выглядели по-дамски, когда они выводят их в свет”. Те из костермонгеров, чьи дела идут не блестяще, редко делают какие-либо изменения в своей одежде в воскресенье.

В Лондоне всего пять портных, которые шьют одежду, подходящую для костермонгеров; один из них считается чем-то вроде “дешевки”, или, как назвал его один костер, “выскочкой”.

Этого выскочку осуждают некоторые костермонгеры, которые порицают его за использование женского труда при сниженной оплате. Целый двор костермонгеров, как меня заверили, отказался бы от услуг торговца, если бы один из их круга, имеющий среди них влияние, показал, что торговец несправедлив к своим работникам. Упомянутый портной выпускает объявления следующего вида. Я привожу одно дословно, лишь скрыв адрес по понятным причинам:

“ПОПРОБУЕТЕ РАЗ — ПРИДЕТЕ СНОВА.

Мастер по пошиву шикарных шмоток и первоклассных штанов.

Мистер —— пользуется случаем, чтобы просветить своих клиентов, что он только что сбежал из России, не забыв приложить свои лапы к кое-каким первоклассным тканям, чтобы сделать одинарные и двойные рабочие куртки для джентльменов в черном, когда по возвращении домой он был ошеломлен, узнав, что один из ведущих производителей Манчестера смылся и отправился к Лебединому потоку, оставив после себя ценный запас молескина, корда, вельветина, плюша, лебяжьего пуха и т.д., а я, имея немного наличности в кармане, ухватился за шанс и отправился домой со своей добычей, и теперь благополучно приземлился в своей берлоге. Я могу изготовить одежду любого описания очень шикарно, по следующим низким ценам за

Наличные — в долг не даю.

Верхние пальто, сшитые по хитрому плану, от монарха до половины пятифунтовой банкноты. Шикарные вельветовые куртки, на подкладке из того же материала, 1 фунт 1 четверть и шиллинг. Молескиновые такие же, любого цвета, на подкладке из того же материала, 1 гинея. Пара брюк из кашемира, любого цвета, сшитых очень шикарно, с хитрой уловкой, канареечного цвета. Пара прочных кордовых брюк, сшитых в стиле “Мелтон Моубрей”, полсоверена. Пара очень хороших широких кордовых брюк, сделанных очень дерзко, 9 шиллингов и 6 пенсов. Пара молескиновых брюк с длинными рукавами, всех цветов, сшитых по-хитрому, с двойной отделкой по бокам и хитрыми пуговицами внизу, полмонарха. Пара прочных таких же, сшитых очень серьезно, 9 шиллингов. Пара первоклассных модных брюк с рукавами, обрезанных так, чтобы падать на ботинки, 2 фунта. Жилеты, скроенные длинными, с молескиновой спинкой и рукавами, 10 шиллингов. Синие суконные такие же, скроенные шикарно, с перламутровыми пуговицами, 14 шиллингов. Грязевики, наколенники и чехлы для ботинок, сшитые очень дешево.

“Приличная скидка предоставляется оборванным франтам, чистильщикам чайников, главным ворам и лакеям без места.

“N.B. Джентльмены, предоставляющие свою ткань, могут быть обслужены”.

О еде и питье костермонгеров.

Труднее описать рацион костермонгеров, чем рацион многих других рабочих классов, ибо их рацион, так сказать, — это “уличный рацион”. Они завтракают в кофейном ларьке, и (если все их средства были потрачены на покупку товара, а ничего еще не продано) они тратят на еду только 1 пенни, отложенный для этой цели. За эту сумму они могут получить маленькую чашку кофе и два “тонких” (то есть два тонких ломтика хлеба с маслом). На обед — который в будний день почти никогда не едят дома у костермонгера — они покупают “блочные украшения”, как они называют маленькие темные кусочки мяса, выставленные на дешевых мясницких прилавках. Они готовят их в пивной; полфунта стоят 2 пенса. Если время дорого, костер покупает горячий пирог или два; предпочитая фруктовые пироги в сезон, а после них — мясные. “Мы никогда не едим пироги с угрями, — сказал мне один человек, — потому что знаем, что их часто делают из больших дохлых угрей. Мы, из всех людей, не дадимся так провести. Но аристократы едят их и никогда не знают разницы”. Я не слышал, чтобы эти люди испытывали отвращение к мясным пирогам; но использование дохлого угря становится непосредственно известным костермонгерам, которые, по сути, являются его поставщиками. Савелои с пинтой пива или стаканом “короткого” (чистого джина) — это для них еще один обычный будничный обед. Костеры делают все возможные покупки у уличных торговцев и гордятся тем, что таким образом “держатся своих”. В воскресенье костермонгер, когда он не “разорен”, наслаждается хорошим обедом у себя дома. Это всегда кусок мяса — чаще всего лопатка или пол-лопатки баранины — и неизменно с “кучей хорошей картошки, запеченной вместе с ним”. В качестве своего картофеля эти люди обычно разборчивы.

Обычный напиток костермонгера — пиво, и многие из них сильно пьют, не имея другого способа провести досуг, кроме как в пьянстве и азартных играх. Нередко в “хорошие времена” костермонгер тратит 12 шиллингов из каждых 20 на пиво и развлечения.

Я должен добавить, что “одинокие парни”, вместо того чтобы жить на “блочные украшения” и тому подобное, живут, когда дела идут хорошо, на лучшую еду в “самых пикантных” закусочных на своих маршрутах или по соседству с местом своего проживания.

Есть некоторые семьи костермонгеров, которые упорно придерживаются принципов трезвости. Один человек полагал, что может быть 200 человек, включая мужчин, женщин и детей, которые практикуют полное воздержание от спиртных напитков. Эти люди почти все несколько состоятельнее своих пьющих товарищей. Число трезвенников среди костеров, однако, было больше три или четыре года назад.

О криках, обходах и днях костермонгеров.

Теперь я перейду к рассмотрению способа ведения дел лондонскими костермонгерами.

Во-первых, все товары, которые они продают, выкрикиваются или “развозятся”, и крики костермонгеров в настоящее время так же разнообразны, как и товары, которые они продают. Основные из них, произносимые в своего рода каденции, сейчас такие: “Свежая скумбрия, 6 за шиллинг”. (“Мне не раз доставалось по воскресеньям, — сказал один торговец, — за то, что будил людей криками о скумбрии, но я говорил: “Я должен жить, пока вы спите”). “Купите пару живых подошв, 3 пары за 6 пенсов” — или, с тележкой, “Подошвы, 1 пенни за пару, 1 пенни за пару”; “Камбала живая, живая, дешево”; “Купите фунтового краба, дешево”; “Ананасы, полпенни за ломтик”; “Мидии пенни за кварту”; “Устрицы, пенни за порцию”; “Лосось живой, 6 пенсов за фунт”; “Треска живая, 2 пенса за фунт”; “Настоящая ярмутская копченая сельдь, 2 за пенни”; “Новая сельдь живая, 16 за гроут” (это самый громкий крик из всех); “Пенни за пучок репы” (то же самое с зеленью, капустой и т.д.); “Все новые орехи, 1 пенни за полпинты”; “Апельсины, 2 за пенни”; “Все большие и живые, новая килька, О, 1 пенни за тарелку”; “Дикие хэмпширские кролики, 2 за шиллинг”; “Вишня спелая, 2 пенса за фунт”; “Хорошие спелые сливы, 1 пенни за пинту”; “Лук, пенни за кварту”; “Угри, 3 фунта за шиллинг — большие живые угри 3 фунта за шиллинг”.

Постоянные выкрики на улицах очень утомляют голос. Один человек сказал мне, что это сорвало его, и что очень часто во время работы он терял голос совсем. “Кажется, у них нет дыхания, — говорят мужчины, — после того, как покричат некоторое время”. Повторяющиеся выкрики вызывают охриплость, которая является одной из характерных черт уличных торговцев в целом. Костеры в основном ходят с мальчиком, чтобы тот выкрикивал товар за них. Если двое или трое кричат вместе, это создает больше шума, чем один, а мальчики могут кричать лучше и громче, чем мужчины. Чем больше шума они могут создать в месте, тем лучше, как они находят, идет их торговля. Уличная торговля в последнее время идет так плохо, что многим пришлось завести барабан для своей сельди, “чтобы выбарабанить рыбу”, как они это называют.

Во-вторых, у костермонгеров, как я уже говорил, в основном есть свой маленький “обход”; то есть они ходят только в определенные места; и если они не продают свой товар, они “возвращаются” тем же путем обратно. Если они посещают респектабельный квартал, они ограничиваются конюшнями рядом с домами джентльменов. Они обычно предпочитают более бедные районы. Они проходят вниз или через почти все дворы и переулки — и избегают улиц получше, если только не с лобстерами, кроликами или луком. Если у них есть что-то низкого качества, они посещают бедные ирландские районы — ибо ирландцы, говорят они, хотят только количества и не заботятся о качестве — они не изучают его. Но если у них есть что-то, на что они хотят назначить цену, они ищут конюшни и пытаются сбыть это среди кучеров джентльменов, ибо они хотят того, что хорошо; или же они ходят среди жилищ механиков — ибо их жены, говорят они, любят хорошо поесть так же, как и кучера. Некоторые костеры, с другой стороны, ходят случайными маршрутами.

Что касается самых оживленных дней недели для торговли костеров, они говорят, что среда и пятница — лучшие, потому что это регулярные рыбные дни. Эти два дня считаются теми, в которые у бедных классов обычно заканчиваются деньги. Вечер среды называется “днем выдачи” среди некоторых механиков и рабочих — то есть они получают часть своей зарплаты авансом, а в пятницу у них заканчиваются деньги так же, как и в среду, и им приходится выкручиваться с обедами. С теми немногими медяками, что у них остаются, они рады купить что-нибудь дешевое, и уличный торговец рыбой никогда не отказывается от предложения. Кроме того, он может обеспечить их более дешевым обедом, чем кто-либо другой. В сезон бедные обычно обедают сельдью. Бедные классы живут в основном рыбой, а “бросовая” и “грубая” рыба покупается главным образом для бедных. Уличный торговец рыбой, однако, не уважает лиц; один заверил меня, что если бы принц Альберт остановил его на улице, чтобы купить у него пару подошв, он бы так же легко продал ему “грубую пару, как и любому другому человеку — на самом деле, я бы обманул собственного отца, — добавил он, — если бы он хотел иметь со мной дело”. Суббота — худший день для рыбы, ибо тогда у бедных людей почти совсем нет денег, чтобы тратить; субботний вечер, однако, уличный торговец получает больше денег, чем в любое другое время недели.

О костермонгерах на их загородных обходах.

Некоторые костермонгеров совершают то, что они называют “загородными обходами”, и они говорят о своих загородных экспедициях так, как если бы это были летние экскурсии ради удовольствия. Они, как правило, являются разнообразием в жизни, становящейся монотонной. Для меня было подсчитано, что в настоящее время трое из каждых двадцати костермонгеров “совершают вылазку в деревню” по крайней мере раз в год. До распространения железных дорог вдвое больше этих людей возили свои спекуляции рыбой, фруктами или овощами на сельский рынок. Некоторые делали это так успешно, что никогда не возвращались в Лондон. Двое, например, после загородного обхода обосновались в Солсбери; они теперь регулярные лавочники, “и очень респектабельные тоже, — сказали мне, — ибо я верю, что они оба довольно прилично обеспечены деньгами; и богатеют”. Железнодорожное сообщение снабжает местного торговца рыбой, овощами или любым скоропортящимся товаром с такой быстротой и дешевизной, что занятие лондонского странствующего торговца в городах и деревнях вокруг мегаполиса теперь наполовину ушло.

В следующем заявлении костермонгера образ жизни во время загородного обхода подробно описан с некоторым принятием столичного превосходства.

“Это были хорошие времена, сэр, десять лет назад, да, и пять лет назад, в деревне, и сейчас не так уж плохо, если человека знают. Это зависит от этого сейчас гораздо больше, чем раньше, и от того, знает ли человек, как работать с деревней. Ну, я могу сказать вам, если бы не такие, как я, многие люди, работающие на ферме, никогда бы не попробовали такой приятной вещи, как свежая сельдь — никогда, сэр. Это праздник в доме бедного сельского рабочего, когда он тратит шесть пенсов на свежую сельдь, немного на ужин, а немного в соль на следующий день. Я приносил на шиллинг к двери фермера темным вечером холодной осенью, и у них был теплый и хороший ужин, и они смотрели на меня как на своего рода друга. Мы привозим им деликатесы из Лондона; и им нравятся лондонские деликатесы, потому что мы знаем, как их преподнести. Я снабжал свежей сельдью целую деревню недалеко от Гилфорда, первым делом утром. Я барабанил по Гилфорду тоже, и делал это хорошо. Я будил Кингстон сельдью. Я был желанным гостем для солдат в казармах в Брентвуде, Ромфорде и Мейдстоне со своей свежей сельдью; ибо они хорошие покупатели. За два дня я сделал 2 фунта из 10 шиллингов, потраченных на свежую сельдь, купленную на Биллингсгейте. Я всегда останавливаюсь в трактире в деревне; так делают все мы, ибо трактирщики — покупатели. Нас хорошо принимают в трактирах; некоторые из нас ходят туда из-за доступности “выпивки”. Я неплохо справлялся с копченой сельдью в деревне. Бочка вмещает (скажем) 800 штук. Мы продаем бочки по 6 пенсов за штуку, и старухи дерутся за них. Они смолят и дегтярят их, чтобы сделать бочки для воды. Больше из нас осело бы в деревне, только там нет жизни”.

Самый популярный маршрут пролегает от Ламбета до Уондсворта, Кингстона, Ричмонда, Гилфорда и Фарнема. Затем костермонгер, как он сам выражается, «распродается» — сбывает весь свой товар и возвращается тем путем, где меньше дорожных пошлин, даже если экономия в 1 или 2 пенса влечет за собой лишние мили пути. «Мне пришлось заплатить 15 пенсов пошлин за пустую тележку и осла на обратном пути из Гилфорда», — пожаловался костермонгер, только что вернувшийся из сельской местности.

Другой маршрут идет до Кройдона, Рейгейта и окрестностей; еще один — до Эджвера, Килберна, Уотфорда и Барнета; есть маршрут до Мейдстона. Однако если костермонгер начинает торговать в отдалении, как он часто делает сейчас, он отправляет свою тележку и товар по железной дороге в такие города, как Мейдстон, чтобы сэкономить время и деньги на содержании ослика. «Напарник» следит за отправкой товара из Лондона, а сам владелец идет в Мейдстон пешком, чтобы быть готовым «работать» с товаром, как только его получит. «Железная дорога — это удобство и экономия, — сказали мне. — Я отправляю партию товара за 2 шиллинга, а содержание осла за то время, пока он будет в пути, обошлось бы в ту же сумму. Думаю, нас наберется тысяч пять, кто мог бы прокормиться в сельской местности, если бы мы занимались только этим».

Если сельское предприятие терпит неудачу, люди иногда бросают его «в сердцах», продают товар за бесценок и идут домой, как правило, напиваясь в первый же день возвращения. Известны случаи, когда они закладывали свою тележку по дороге ради выпивки. Это они называют «чудить».

Летом костермонгеры возят в сельскую местность сливы, горох, молодой картофель, огурцы и много овощей для засолки, особенно зеленые грецкие орехи. Зимой их товар — это лук, свежая и соленая сельдь, а также килька. «Не знаю, как так получается, — сказал мне один человек, — но мы продаем лук и всякие фрукты и овощи дешевле, чем их можно купить там, где они растут; и зеленые грецкие орехи тоже, хотя, казалось бы, их нужно просто сбить с дерева».

Другой костермонгер рассказал мне, что в сельской местности он с напарниками посещает все танцы и другие развлечения, «если они не слишком респектабельные». Другой добавил: «Если я бездельничаю в деревне в воскресенье, я никогда не хожу в церковь. Я никогда не был в церкви; не знаю почему, ведь мой шелковый платок стоит дороже, чем одна из их блуз, и выглядит вполне прилично».

Некоторые костермонгеры ограничивают свою деятельность ярмарками и скачками, и многие из них связаны с цыганами, которые, как говорят, обычно скупают краденые платки в таких местах.

О заработках костермонгеров.

Заработки костермонгера — следующий предмет нашего исследования — варьируются так же сильно, как и в более модных профессиях, поскольку он сильно зависит от сезона, хотя на него мало влияет то, полон Лондон или пуст.

Согласующиеся свидетельства позволили мне составить следующую оценку их заработков. Я привожу средний доход (за вычетом любых расходов или потерь) от продажи основных товаров:

В январе и феврале костермонгеры обычно торгуют рыбой. В эти месяцы более состоятельные уличные торговцы рыбой или те, у кого всегда есть «деньги на закупку», пользуются своего рода монополией. Зимний сезон делает поставки рыбы дороже и менее регулярными, поэтому более бедные торговцы не могут покупать товар «из первых рук», а иногда и вовсе остаются без него; в то время как другие монополизируют рыбу и не продают ее другим уличным торговцам, пока не получат прибыль со своих постоянных клиентов и частично не удовлетворят спрос. «Знаете, я знал одного человека, который продал рыбы на 10 фунтов — в основном скумбрии — со своего лотка на Уайткросс-стрит, — сказал мне костермонгер, — и все это за один снежный день в прошлом январе. В то время было очень штормово, рыба поступала нерегулярно, и он сорвал куш. Я видел, как он продал рыбы на 2 фунта за час, а однажды на 2 фунта 10 шиллингов, потому что я тогда помогал ему на лотке. Если у людей званые обеды, им нужна рыба, и слуги джентльменов приходили покупать». Средний заработок тех, кто «ходит по маршрутам» в эти месяцы, оценивается не более чем в 8 шиллингов в неделю; понедельник и суббота — дни слабой торговли рыбой.

«Март — это ужас, — сказал мне странствующий торговец рыбой, — мы, я уверен, зарабатываем в среднем не больше 4 шиллингов в неделю. Бывало, моя тележка простаивала целую неделю — каждый день дома, хотя платить за нее все равно приходилось. В конце марта, если погода хорошая, заработок на шиллинг выше, потому что появляются корни цветов — "все растет", знаете, сэр. И это длится до апреля, а потом мы зарабатываем больше 6 шиллингов в неделю. Я слышал, как люди говорили, когда я выкрикивал "все растет" в погожий день: "А, теперь лето идет". "Хорошо бы, да не верится", — говорю я про себя; ведь я изучил сезоны».

В мае прибыль костермонгера выше. Он торгует свежей рыбой — которой больше и на которую выше спрос, а хорошая и зачастую не слишком жаркая погода гарантирует ее свежесть, — а также продает сушеную сельдь и «корни» (как их называют), такие как левкои и желтофиоли. Средний заработок в это время составляет от 10 до 12 шиллингов в неделю.

В июне молодой картофель, горох и бобы привлекают покупателей костермонгеров, и тогда его заработок возрастает до 1 фунта в неделю. В дополнение к этому фунту, если сезон позволяет, костермонгер в конце недели, как мне сказал опытный торговец, «заработает лишние 10 шиллингов, если у него есть хоть какой-то маршрут». «Знаете, я сам выручал тридцать шиллингов, — добавил он, — в субботу вечером».

В июле вишня — основной предмет торговли, и тогда прибыль варьируется от 4 до 8 шиллингов в день, если позволяет погода, или 30 шиллингов в неделю в среднем. На мой вопрос, не продают ли они рыбу в этом месяце, ответ был: «Нет, сэр; мы на рыбу плюем; мы держимся за вишню, клубнику, малину, спелую смородину и крыжовник. Картофель тогда становится хорошим и дешевым, как и горох. Многие маршруты приносят по кроне каждый день недели».

В августе основная торговля идет орлеанскими сливами, ренклодами, яблоками и грушами, и в этом месяце заработок составляет от 5 до 6 шиллингов в день. [Здесь я могу заметить, что костермонгеры не очень любят торговать овощами или рыбой, «когда поспевают фрукты», но обычно они возят определенный запас овощей круглый год для тех клиентов, которым они нужны.]

В сентябре продаются яблоки, и выходит около 2 шиллингов 6 пенсов в день.

В октябре «погода становится холодной, — сказали мне, — яблок становится меньше, и рабочий день заканчивается в четыре; тогда мы больше торгуем рыбой, например, морским языком; неплохо идут устрицы, и мы можем заработать 1 или 1 шиллинг 6 пенсов в день, но это не наверняка».

В ноябре основными товарами являются рыба и овощи, и тогда выходит от 1 до 1 шиллинга 6 пенсов в день; но во второй половине месяца можно заработать лишние 6 пенсов или шиллинг, так как появляется килька, которая хорошо продается, когда только поступает в продажу.

В декабре торговля по-прежнему идет в основном рыбой, и заработок костермонгера составляет 12 или 18 пенсов в день. К концу месяца он зарабатывает немного больше, так как торгует свежими апельсинами и лимонами, падубом, плющом и т. д., а на рождественской неделе он зарабатывает 3 или 4 шиллинга в день.

Эти расчеты дают средний показатель около 14 шиллингов 6 пенсов в неделю, если человек занимается своим делом регулярно. Один человек подсчитал для меня средний заработок в 15 шиллингов в год — это, конечно, при условии, что более высокие летние доходы бережно откладываются, чтобы поддержать бюджет зимой. Это, едва ли стоит говорить, никогда не делается. Благоразумие — добродетель, сравнительно неизвестная лондонским костермонгерам. Они не знают о сберегательных банках; и ожидать, что они сами будут хранить свои деньги нетронутыми месяцами (даже если бы у них была такая возможность), — это просто ожидать невозможного, искать постоянную стойкость перед искушением среди класса, который не привык ни к малейшим моральным или разумным ограничениям.

Некоторые костеры, как мне говорят, зарабатывают более 30 шиллингов в неделю круглый год; но если учесть перерывы в уличной торговле из-за плохой погоды, небрежности, плохого здоровья или любых других случайностей, и усреднить более успешных костеров с менее успешными — англичан с ирландцами — мужчин с женщинами — возможно, 10 шиллингов в неделю могут быть справедливым средним заработком всей группы в течение года.

Эти заработки, как меня уверяют, пять лет назад были как минимум на 25 процентов выше; некоторые говорили, что зарабатывали в полтора раза больше: «Не могу понять, как так, — сказал один человек, — но помню, что мог выйти и продать двенадцать бушелей фруктов за день, когда сахар был дорогим, а теперь, когда сахар дешевый, я не могу продать и трех бушелей на том же маршруте. Возможно, нам нужно прореживание».

Таково положение рабочего класса; все костеры говорят, что у них мало или совсем нет денег на расходы. «Знаете, я могу вас заверить, — заявил один из тех, от кого я получил много важной информации, — вот моя жена — она сидит на углу улицы с фруктами. Восемь лет назад она выручала 8 шиллингов на этой улице в субботу, а в прошлую субботу у нее был бушель яблок, который стоил 1 шиллинг 6 пенсов. Она была на улице с десяти утра до десяти вечера, и все, что она выручила в тот день, — это 1 шиллинг 7,5 пенсов. К кому бы вы ни обратились, вы услышите примерно то же самое». Другой сказал мне: «Костеры часто вынуждены продавать вещи за ту же цену, за которую их купили. У людей нет денег, чтобы тратить их у нас — они сами нам так говорят; и если они бедны, мы тоже должны быть бедны. Если мы не можем получить прибыль с товаров, которые покупаем на наши оборотные средства, будь то наши собственные или чьи-то еще, мы вынуждены жить на них, а когда они начинают расходоваться, нам остается либо идти в работный дом, либо голодать. Если мы пойдем в работный дом, нам дадут кусок сухого хлеба и будут обращаться с нами хуже, чем с собаками». Действительно, весь ход моих рассказов показывает, как костеры в целом — хотя далеко не повсеместно — жалуются на подавленное состояние своей торговли. Следующее заявление было сделано мне человеком, который двенадцать лет был владельцем лотка на уличном рынке. Оно показывает, к каким причинам он (и я обнаружил, что другие выражают схожие мнения) относит этот упадок:

«Я никогда не знал, чтобы дела шли так плохо, как сейчас — никогда! Вчера и позавчера у меня было шесть первоклассных тресок весом от 15 до 20 фунтов каждая, и вчера вечером мне пришлось забрать две домой, а на остальных я потерял деньги — не говоря уже о времени, хлопотах и расходах. У меня было 100 сельдей, которые стоили 3 шиллинга — первоклассного качества, и я продал только десять из них за целый день. У меня было два ящика морского языка, сэр, и я потерял 4 шиллинга — то есть на одном ящике — из-за них. Я выручил всего 4 шиллинга в первый день, когда закупил этот товар, и только 2 шиллинга 6 пенсов на следующий; потом мне пришлось продавать за все, что дадут, и часть выбросить. И все же люди говорят, что у меня ленивая, легкая жизнь. Я думаю, что спад связан с тем, что мясо такое дешевое, потому что люди покупают его, а не мой товар, так как думают, что оно сытнее. Боюсь, дела станут еще хуже». (Затем он добавил в качестве вывода, хотя трудно проследить логику): «Если это и есть свободная торговля, то к черту ее, я говорю!»

О капитале и доходе костермонгеров.

Теперь я перейду от рассмотрения индивидуальных заработков к доходу и капиталу всей группы. Были приложены большие усилия для обеспечения точности в этих вопросах, и следующие расчеты, безусловно, занижены. Чтобы оставаться в разумных пределах, я возьму количество костермонгеров, исключая их жен и детей, за 10 000, тогда как, по-видимому, их число превышает 11 000.

1,000 carts, at 3l. 3s. each£3,150
[Donkeys, and occasionally ponies, are harnessed to barrows.]
5,000 barrows, at 2l. each10,000
1,500 donkeys, at 1l. 5s. each1,875
[One intelligent man thought there were 2,000 donkeys, but I account that in excess.]
200 ponies, at 5l. each1,000
[Some of these ponies, among the very first-class men, are worth 20l.: one was sold by a coster for 30l.]
1,700 sets of harness, at 5s. each425
[All calculated as worn and second-hand.]
4,000 baskets (or shallows), at 1s. each200
3,500 stalls or standings, at 5s. each875
[The stall and barrow men have generally baskets to be used when required.]
10,000 weights, scales, and measures, at 2s. 6d. each1,250
[It is difficult to estimate this item with exactitude. Many averaged the value at 3s. 4d.]
Stock-money for 10,000 costers, at 10s. each5,000
Total capital£23,775

По самой скромной оценке, почти 24 000 фунтов представляют собой стоимость животных, транспортных средств и товаров, принадлежащих костермонгерам на улицах Лондона.

Содержание ослов здесь не смешивается с их стоимостью, и я говорил об этом в другом месте.

Весь ход моего повествования показывает, что основная часть собственности на уличные товары и приспособления для их продажи находится в руках ростовщиков, а не только костеров. Следующий отчет показывает сумму, выплачиваемую ежегодно лондонскими костермонгерами за наем, аренду или проценты (я слышал, как каждое из этих слов применялось) за их тележки, весы, корзины и товар:

Hire of 3,000 barrows, at 1s. 3d. a week£9,750
Hire of 600 weights, scales, &c., at 1s. 6d. a week for 2, and 6d. a week for 10 months1,020
Hire of 100 baskets, &c., at 6d. a week130
Interest on 2,500l. stock-money, at 125l. per week6,500
[Calculating at 1s. interest weekly for 20s.]
Total paid for hire and interest£17,400

Что касается дохода всей группы костермонгеров в мегаполисе, я оцениваю заработок 10 000 костермонгеров, беря средний показатель за год, в 10 шиллингов в неделю. Мои собственные наблюдения, результат моих запросов, подтвержденный мнением некоторых из наиболее умных костермонгеров, побуждают меня принять эту сумму. Следует помнить, что если некоторые костермонгеры действительно зарабатывают 30 шиллингов в неделю в течение года, другие не заработают и четверти этого, отсюда и многие жалобы и страдания этого класса. Затем есть вычеты из суммы, выплачиваемой за «наем», «проценты» и т. д. многими из этих людей; так что мне кажется, что если мы предположим, что доход всей группы — включая ирландцев и англичан — составляет 15 шиллингов в неделю на человека летом и 5 шиллингов в неделю зимой, как две крайности, или в среднем 10 шиллингов в неделю круглый год, мы не сильно ошибемся ни в ту, ни в другую сторону. Совокупный заработок лондонских костермонгеров при такой ставке составляет 5000 фунтов в неделю, или 260 000 фунтов в год. Считая, что 30 000 человек должны содержаться на эту сумму, это дает в среднем 3 шиллинга 4 пенса в неделю на человека.

Но важно установить не только заработки или совокупную сумму прибыли, полученную лондонскими костермонгерами в течение года, но также их поступления, или совокупную сумму «выручки», и таким образом прийти к валовой сумме денег, ежегодно расходуемой беднейшими классами мегаполиса только на рыбу, фрукты и овощи. Предполагая, что средняя прибыль костермонгеров составляет 25 процентов (и это, я уверен, высокая оценка — ибо мы должны помнить, что, хотя сто процентов прибыли часто могут быть получены, все же их «товары», будучи «скоропортящимися», так же часто теряются или продаются с «огромной потерей»); предполагая, таким образом, что средняя прибыль всех 10 000 человек составляет 25 процентов от себестоимости их товара, и что совокупная сумма их прибыли или заработков превышает 260 000 фунтов, следует, что валовая сумма денег, потраченная у лондонских костеров в течение двенадцати месяцев, составляет 1 040 000 фунтов стерлингов — сумма настолько огромная, что почти заставляет нас поверить, что рассказы об индивидуальной нужде являются чистой выдумкой. Однако, какой бы большой ни казалась эта сумма в массе, все же, если распределить ее между семьями рабочих и беднейшим классом лондонцев, обнаружится, что она оставляет лишь жалкие гроши на человека в неделю на потребление тех продуктов, которые можно справедливо назвать основными товарами для обедов и «десертов!» бедняков.

О предусмотрительности и непредусмотрительности костермонгеров.

Костермонгеры, как и все кочевые племена, как правило, не имеют дальновидности; лишь исключительное меньшинство предусмотрительны — и это в основном наиболее умные представители класса, — хотя некоторые из очень невежественных иногда все же делают сбережения. Предусмотрительность более умного костермонгера позволяет ему в некоторых редких случаях стать «оседлым человеком», как я уже отмечал ранее. Он, возможно, становится владельцем угольного сарая с примыкающим к нему овощным и картофельным бизнесом; и с обычной торговлей устрицами и имбирным пивом. Он может также иногда иметь сумму денег в сберегательном банке, или он может вложить ее в покупку аренды помещения, которое занимает, или потратить ее на обстановку комнат своего дома, чтобы сдавать их одиноким жильцам; или он может стать ростовщиком и ссужать свои деньги своим менее предусмотрительным собратьям под 1040 процентов годовых; или он может закупать товары в больших количествах на рынках и нанимать молодых людей для продажи своего излишка товара за половину прибыли.

Предусмотрительный костермонгер, который таким образом «преуспел в жизни», редко бывает склонен к спекуляциям. Его трудно убедить стать членом, например, «строительного» или «земельного» общества. Он привык к почти немедленному возврату своих затрат и не доверяет никакой отдаленной или условной прибыли. Обычный костермонгер — или любой, кто был обычным костермонгером, в какой бы торговле он впоследствии ни был занят, — обычно умирает, не оставив завещания, каково бы ни было его имущество; но редко возникают споры по поводу распоряжения его имуществом: вдова вступает во владение им как нечто само собой разумеющееся. Если есть взрослые дети, они могут быть отчуждены от дома и не ломать голову над этим вопросом; или, если не отчуждены, обычно достигается полюбовное соглашение. Страх костермонгеров перед всеми судами или чем-либо, связанным с законом, уступает только их ненависти к полиции.

Более невежественный костермонгер, с другой стороны, если он склонен к экономии и не имеет большой страсти к крепким напиткам или азартным играм, часто боится прибегать к простым способам инвестирования, которые я упомянул. Он скорее будет держать деньги в кармане; ибо, хотя они там не приумножаются, по крайней мере, они в безопасности. Но это только когда он обеспечен ослом или пони, «который подходит»; когда он не так обеспечен, он «подберет себе» подходящего немедленно. Если, однако, он сэкономил немного денег и имеет тягу к азартным играм или развлечениям, он обязательно в конце концов растратит их таким образом. Такой человек, не имея тяги к выпивке или азартным играм, часто будет продолжать платить ростовщические проценты за наем своей тележки, не подозревая, что он покупает ее снова и снова в своих еженедельных платежах. Предложить ему, что он мог бы положить свои деньги в банк, — значит убедить его, что его «обдурят» тем или иным способом, так как он считает, что все банки и государственные учреждения связаны с правительством, налогами и полицией. Если бы кто-то посоветовал человеку этого класса — а следует помнить, что я говорю о невежественных костерах — вложить лишние 50 фунтов (предполагая, что он ими владеет) в «трехпроцентные бумаги», это вызвало бы лишь резкое замечание, что он ничего о них не знает и не хочет иметь с ними ничего общего; ибо он был бы уверен, что «в основе лежит какое-то мошенничество». Если бы его можно было заставить понять, что означает 3 фунта процентов годовых, он наверняка возмутился бы грабежом, состоящим в том, что дают только 7,5 пенсов за использование 1 фунта в течение целого года!

Я могу заявить в заключение, что костермонгер того класса, который я описывал, в основном возражает против того, чтобы давать сдачу с пятифунтовой банкноты; он скорее даст в кредит — когда он знает «клиента», — чем сдачу, даже если она у него есть. Если, однако, он чувствует себя вынужденным, чтобы не обидеть постоянного клиента, принять банкноту, он не успокоится, пока не получит за нее соверены у соседнего трактирщика или у какого-нибудь торговца, которому он известен. «Соверены, — сказал мне один человек, и не очень невежественный, — это то, что можно подержать в руках; банкнота — нет».

Более того, если кто-то из более невежественных, имеющий вкус к пивным и т. д., «сорвет куш» или сэкономит 5 фунтов благодаря какому-то непрерывному усердию (что он, скорее всего, спишет на «удачу»), он потратит их бездумно или безрассудно на кутежи и развлечения, не заботясь о грядущей зиме, что бы он ни перенес в прошлом. И хотя они знают из самого горького опыта, что их заработки зимой не составляют и половины заработков остальной части года и что они не в состоянии заниматься своей торговлей в плохую погоду, они не пытаются сделать так, чтобы дополнительные доходы их лучшего времени смягчили нужду худшего.

О костермонгерах в плохую погоду и во время холеры.

«Три дождливых дня, — сказал мне священник, который сейчас занимается продажей стенографических карточек на улицах, — приведут большую часть из 30 000 уличных жителей на грань голодной смерти». Это утверждение, каким бы ужасным оно ни было, не преувеличено. Среднее количество дождливых дней каждый год в Лондоне, согласно записям Королевского общества, составляет 161 — то есть дождь идет в мегаполисе более трех дней в неделю и почти каждый второй день в течение года. Каким же ненадежным средством к существованию должна быть уличная торговля!

Когда костермонгер не может заниматься своей работой на открытом воздухе, он оставляет это женщинам и детям, чтобы они «обслуживали пивные», пока он проводит время в пивной. Здесь он довольно часто проигрывает в азартные игры свои оборотные средства, «если карты или удача идут против него»; или же ему приходится залезать в свои оборотные средства, чтобы прокормить себя и свою семью. Затем он должен занимать новый капитал под любой процент, чтобы начать снова, и он начинает в малом масштабе. Если это происходит в дешевые и оживленные сезоны, он может купить ящик морского языка за 2 шиллинга 6 пенсов и выручить на них 5 шиллингов, и это «снова ставит его на ноги, а затем он выкупает свой шелковый платок из ломбарда и идет, как обычно, на рынок».

Страдания костермонгеров во время эпидемии холеры в 1849 году были огромными. Их клиенты в основном отказывались от потребления картофеля, зелени, фруктов и рыбы; действительно, почти от каждого продукта, от потребления которого костермонгер зависит в своем хлебе насущном. Многие были вынуждены обратиться к приходу; «многие получили помощь, а многие нет», — сказали мне. Двое молодых людей, известных одному из моих информаторов, стали профессиональными ворами, перенеся много лишений. Не похоже, чтобы костермонгеры проявляли какой-либо личный страх перед посещением холеры или думали, что их жизни угрожает опасность: «Мы ни капельки не боялись, — сказал один из них, — и, возможно, это причина, по которой так мало костеров умерло от холеры. Я знал их всех в Ламбете, думаю, и я знал только одного, кто умер от нее, и он сильно пил. Бедняга Уэкси! Он был довольно хорошим парнем и был хорошо известен в Кате. Но это было ужасное время для нас, сэр. Мне сейчас это кажется шокирующим сном. Рыбу я не мог продать ни кусочка; у людей был настоящий страх перед ней — все, кроме бедных ирландцев, и из них нельзя было выжать ни гроша. У них, однако, не было страха перед рыбой; действительно, они считают это религиозным образом жизни — жить на рыбе, — но они хотят ее за бесценок. Мы были в ужасном бедственном положении все это время».

О лотереях костермонгеров.

В своей помощи больным, если это можно назвать помощью, костермонгеры прибегают к захватывающему средству; что-то разыгрывается в лотерею, а вырученные средства отдаются пострадавшему. Этот способ обычен для других рабочих классов; он разделяет азарт игры и поощряется владельцами домов, в которые приходят люди. Владелец выставляет условия лотереи в своем баре за несколько дней до события, которое всегда происходит вечером. Лотерея не ограничивается больными, но когда кто-то из класса находится в бедственном положении — то есть без оборотных средств и не может их занять, — в соседнем трактире устраивается лотерея для какого-либо его предмета. Карточки печатаются и распространяются среди его товарищей. Предмет, каким бы он ни был — возможно, платок, — выставляется по 6 пенсов с участника, и набирается от двадцати до сорока участников, в зависимости от того, как человека любят его «товарищи» или как он помогал другим в подобной ситуации. Бумага каждой лотереи хранится у того, кто ее устраивает, и прежде чем он поставит свое имя в лотерею для другого человека, он обращается к списку подписчиков своей лотереи, чтобы увидеть, помогал ли ему когда-нибудь этот человек. Лотереи — это очень «критические вещи, пивные кружки летают удивительно иногда» — если использовать слова одного из моих информаторов. Ожидается, что сторона, устраивающая лотерею, займет место председателя, если он может записать имена подписчиков. Один из тех, кто был председателем на одной из этих встреч, заверил меня, что в одном конкретном случае, призвав «торговца общего профиля» к порядку, тот чуть не расколол ему голову квартовой мерой. Если торговцы знают, что человек, устраивающий лотерею, «на мели» и что именно необходимость заставила его ее устроить, они не позволят разыгрывать выставленную собственность. «Если бы вы пришли на лотерею сегодня вечером, сэр, — сказал мне один из них много месяцев назад, прежде чем я стал известен этому классу, — они бы сказали друг другу, как только вы вошли: "Кто этот франт? Что ему нужно?" И они бы подумали, что вы "кад" или шпион, пришедший из полиции. Но они бы обращались с вами вежливо, я уверен. Некоторые, скорее всего, подумали бы, что вы какой-то беспутный джентльмен, пришедший туда ради шутки. Но вам не нужно бояться, хотя пивные кружки иногда и летают».

О рынках и торговых правах костермонгеров и о законах, затрагивающих их.

Следующий пункт рассмотрения — каковы правовые нормы, в соответствии с которыми различные виды разносчиков и коробейников могут заниматься своими занятиями.

Законы о разносчиках и коробейниках (50 Geo. III., c. 41 и 6 Geo. IV., c. 80) рассматривают их как идентичные профессии. «Разносчик», однако, строго говоря, — это тот, кто продает товары, выкрикивая их на улицах городов, в то время как «коробейник» путешествует пешком по стране со своими товарами, не провозглашая их публично, а посещая дома на своем пути, чтобы привлечь частных покупателей. До начала нынешнего века — до появления расширенных возможностей для перевозки — коробейники были многочисленной группой в стране. Большинство из них были шотландцами, и некоторые накопили значительное богатство. Железные дороги, однако, теперь свели их число к незначительному.

Разносчики и коробейники обязаны платить 4 фунта ежегодно за лицензию и дополнительные 4 фунта за каждую лошадь или осла, используемых при перевозке товаров. Разнос или выставление на продажу рыбы, фруктов или съестных припасов не требует лицензии; и, кроме того, законно для любого, «являющегося изготовителем какого-либо домашнего изделия», выставлять его на продажу на любой ярмарке или рынке без ордера. Ничто в любом из двух рассматриваемых актов не запрещает «любому лудильщику, бондарю, стекольщику, водопроводчику, ремонтнику упряжи или другому лицу ходить и носить материалы, надлежащие для их бизнеса».

Право костермонгеров, таким образом, «разносить» свои товары по улицам прямо вытекает из вышеуказанных актов; то есть ничто в них не распространяется на запрет лицам «ходить вокруг», без лицензии и по своему усмотрению, и продавать рыбу, овощи, фрукты или провизию в целом.

Закон не признает ни одного из уличных «рынков». Эти сборища, действительно, находятся в противоречии с муниципальными законами Лондона, которые предусматривают, что никакой рынок или общественное место, где продаются продовольственные товары, не должно проводиться в пределах семи миль от города. Закон, хотя он разрешает мясникам и другим торговцам продовольствием нанимать лотки и места на мясных и других рынках, признанных обычаем или использованием, не дает такого разрешения в отношении уличной торговли.

Право продавать продовольствие с лотков на улицах мегаполиса, по-видимому, является лишь разрешительным. Соблюдаемое правило таково: там, где костермонгеры или другие уличные торговцы привыкли стоять для продажи своих товаров, их не должна беспокоить полиция, если только не поступит жалоба от соседнего лавочника или другого жителя. Если такое лицо показывает, что костермонгер, чей лоток находится рядом с его помещениями, своим ненадлежащим поведением является помехой, или что своим шумом или какой-либо особенностью в способе ведения бизнеса он вызывает скопление толпы и препятствует проходу, обязанность полицейского — удалить его. Если жалоба от жителей на уличных торговцев носит хоть сколько-нибудь общий характер, полицейские на участке сообщают об этом властям, не предпринимая никаких шагов до получения инструкций.

Несколько аномально, однако, что закон теперь признает — косвенно, это правда, — право костермонгеров носить с собой товары для продажи. Раньше лотки иногда допускались, но не странствование.

Постановления городского совета со времен Елизаветы строги в отношении странствующих торговцев всех видов, но строги без всякой цели предотвращения. В 1607 году постановление городского совета гласит, что «многие люди дурного и развратного поведения ежедневно стекаются из большей части этого королевства в упомянутый город, пригороды и прилегающие места, добывая себе небольшие жилища, а именно одну комнатку для бедного иностранца и его семьи в небольшом коттедже с кем-то другим, таким же бедным, как он сам, в городе, пригородах или прилегающих местах, к великому увеличению и переполнению этого города бедными людьми; многие из них оказываются мошенниками, живущими обманом, воровством и присвоением чужого имущества, когда представляется возможность, перемещаясь с места на место соответственно; часто убегая, бросая своих жен и детей, оставляя их на попечение упомянутого города и больниц того же самого».

Именно на этот класс людей, которые своим притоком в столицу пополняли ряды уличных торговцев, общественных носильщиков и других, была направлена ревность Корпорации. Городские лавочники три столетия назад яростно и постоянно жаловались на ущерб, наносимый их торговле странствующими торговцами, жалобы, которые привели к бесполезным постановлениям. В правление Елизаветы Суд городского совета объявил, что улицы города должны использоваться, как в древние времена, для общего шоссе, а не для торговли коробейников, разносчиков и торгашей. Но эта торговля увеличивалась, и в 1632 году другое постановление было признано необходимым. Устричницам, травницам, торговцам потрохами и всем таким «неуправляемым людям» угрожали полными муками и наказаниями оскорбленного закона, если они будут упорствовать в преследовании своих занятий, которые клеймятся как «способ жить более легкой жизнью, чем трудом». В 1694 году уличным торговцам угрожали наказаниями, которые тогда считались подходящими для отъявленных мошенников и упорных нищих, — поркой; и это средство должно было применяться одинаково к мужчинам и женщинам!

Поскольку содержание этих законов о бродяжничестве не является общеизвестным, я переписываю их здесь как еще одно доказательство «мудрости» и милосердия наших «предков» в «добрые старые времена»!

В 1530 году английский парламент постановил, что, хотя немощные бедняки должны получать лицензии от мировых судей на попрошайничество в определенных пределах, все мужчины и женщины, «будучи здоровыми и сильными телом и способными к труду», если они будут найдены бродяжничающими и неспособными дать отчет о том, как они добывают себе средства к существованию, должны быть схвачены констеблями, привязаны к хвосту телеги нагишом и биты кнутами через ближайший рыночный город или деревню, «пока их тела не станут кровавыми по причине такой порки!» Пять лет спустя было добавлено, что если человек уже был однажды выпорот, он или она должны быть не только выпороты снова, но «также должны иметь верхнюю часть хряща уха чисто отрезанной, чтобы это могло служить вечным знаком в будущем, что он был нарушителем доброго порядка в государстве». И наконец, в 1562 году было предписано, что любой нищий, признанный виновным в бродяжничестве, должен после жестокой порки быть клеймен через хрящ правого уха «горячим железом размером в дюйм», если только какое-либо лицо не согласится взять его в качестве слуги — конечно, без жалованья — на год; затем, что если он дважды убежит от такого хозяина, он должен быть признан преступником; и что если он убежит в третий раз, он должен «претерпеть муки смерти и потерю земли и имущества как преступник, без права на церковное или иное убежище».

Единственные акты, действующие в настоящее время, которые регулируют управление улицами, так сказать, — это те, которые наиболее известны как Акт Майкла Анджело Тейлора, и 2 & 3 Vic., наиболее известный как Акт о полиции.

Об удалениях костермонгеров с улиц.

Таковы законы, касающиеся уличной торговли: давайте теперь посмотрим на их эффект.

В течение этих трех месяцев, или чуть больше, было много удалений костермонгеров с их привычных мест на улицах. Это, как я уже заявлял, никогда не делается, если только лавочники не представят полиции, что костермонгеры являются ущербом и помехой для них в ведении их соответствующих торгов. Костермонгеры, по большей части, ничего не знают о представлении лавочников, так что, возможно, первое известие о том, что они должны «уйти», исходит от полицейских, которые таким образом принимают на себя всю ненависть этой меры, так как большинство уличных людей считают это просто произвольным актом со стороны членов полиции.

Первое удаление, недавно, произошло на Лезер-лейн, Холборн, три или четыре месяца назад. Оно было осуществлено вследствие представлений от лавочников окрестностей. Но удаление было недолгим. «Лезер-лейн, — сказали мне, — выглядела как пустыня по сравнению с тем, что было. Люди, которые жили там годами, едва узнавали свою собственную улицу; и те, кто жаловался, могли крутить большие пальцы в своих магазинах за неимением чего-то лучшего, чем заняться».

Причина, или одна из причин, почему торговля лавочников сосуществует с торговлей уличных продавцов, была объяснена мне таким образом торговцем, прекрасно знакомым с предметом. «Более бедные женщины, жены механиков или мелких торговцев, которым нужно готовить обеды для своих мужей, любят, как они это называют, "делать одно дело за один раз". Если жена покупает рыбу или овощи на улице, как это обычно делается, она в то же время купит свой кусок бекона или сыра у сыровара, свое небольшое количество чая и сахара у бакалейщика, свои дрова для растопки у торговца маслом или свой фунт говядины или печени у мясника. На всех уличных рынках полно таких торговцев, поставляющих предметы первой необходимости, не продаваемые на улицах, и поэтому одного дела достаточно, чтобы обеспечить потребности семьи. Такие клиенты — то есть те, кто привык покупать на улицах, — не будут вынуждены покупать в магазинах. Их нельзя убедить, что они могут купить так же дешево в магазинах; и, кроме того, они склонны думать, что лавочники богаты, а уличные продавцы бедны, и что они могут так же хорошо поддержать бедных. Поэтому, если один уличный рынок упраздняется, они пойдут на другой или купят у странствующих костермонгеров, и они получат свои кусочки бакалеи и тому подобное в магазинах в окрестностях другого уличного рынка, даже если им придется пройтись за этим; и таким образом все страдают от удаления рынков, за исключением немногих, и это те, кто на ближайших рынках, которые не потревожены».

На Лезер-лейн лавочники быстро исправили то, что многие вскоре стали считать ложным шагом (в отношении их интересов), который они предприняли, и через две недели или около того им удалось, путем дальнейших представлений полицейским властям и по соглашению с уличными торговцами, добиться возвращения людей с уличного рынка. Чуть более чем через две недели с того времени Лезер-лейн, Холборн, возобновила свой привычный оживленный вид.

В Ламбете дело сейчас обстоит иначе. Мужчин, женщин и детей, между двумя и тремя месяцами назад, всех выгнали полицейские с их мест. Эти удаления были сделаны, я уверяю, вследствие представлений полиции от прихожан, не Ламбета, а соседнего прихода Крайстчерч, Блэкфрайарс-роуд, которые описали рынок как ущерб и помеху для их бизнеса. Костермонгеры и т. д. были, следовательно, изгнаны с этого места.

Весьма уважаемый торговец в «Кате» сказал мне, что он и все его братья-лавочники обнаружили, что их выручка уменьшилась на четверть или по крайней мере на восьмую часть из-за удаления; и так как во всех густонаселенных районах прибыль была невелика, это падение было очень серьезным делом для них.

В «Кате» и его непосредственной близости есть торговцы, которые снабжают уличных торговцев товарами, которыми они торгуют, — такими как дешевые канцелярские товары, кружева, детская обувь, подтяжки и игрушки. Они, конечно, серьезно пострадали от удаления; но удар пришелся сильнее всего на самих уличных торговцев. Эти люди сильно зависят друг от друга, так как они совершают взаимные покупки; теперь, поскольку у них нет ни лотков, ни средств, такой источник прибыли упразднен.

«Тяжело таким, как я, — сказал мне торговец фруктами, — быть изгнанным, ни за что, что я сделал не так, насколько я знаю, и не давать мне зарабатывать на жизнь, к чему я был приучен. Я не могу получить никакой работы ни на одном из рынков. Я пробовал Биллингсгейт и Боро, но там так много бедных людей, пытающихся заработать на корку хлеба, что они готовы сбить голову новичку, хотя, если бы они это сделали, это было бы не так уж важно. У меня было 9 шиллингов 6 пенсов оборотных средств, и я продал яблоки и несколько груш, которые у меня были, за 3 шиллинга 9 пенсов, и эти 13 шиллингов 3 пенса я растягивал с тех пор, как потерял свое место. Но теперь все кончено, и у меня не было двух приемов пищи в день уже неделю и больше — и их нельзя назвать приемами пищи — только хлеб и кофе, или хлеб и глоток пива. Я пытался получить маршрут клиентов, но все маршруты были полны, а я очень плохой ходок, да и слабый человек. Моя жена уехала попытать счастья в деревне — я не знаю, где она сейчас. Полагаю, я потеряю свое жилье на этой неделе, и тогда мне придется посмотреть, что скажет мне "большой дом". Возможно, они не дадут мне ничего, но примут меня, а это тяжело для человека, который не хочет быть нищим».

Другой человек сказал мне, что он теперь платит 3 шиллинга в неделю за привилегию стоять с двумя лотками на пространстве напротив входа в Национальные бани, Нью-Кат; и что он и его жена, которые стояли одиннадцать лет в этом районе без единой жалобы на них, едва могли заработать на корку хлеба.

Один человек с фруктовым лотком заверил меня, что девять месяцев назад он не взял бы и 20 фунтов за свое место, а теперь он «настоящий банкрот». Я спросил девушку, которая стояла у бордюра со своим грузом спереди, пристегнутым вокруг поясницы, тяжел ли ее лоток для переноски. «После восьми часов работы, — ответила она, — он шатает меня, как от выпивки». Человек, с которым я был, привел ко мне двух девушек, которые, как он сообщил мне, были вынуждены выйти на улицу, чтобы заработать на жизнь. Их лоток в субботу вечером обычно имел товара на 4 фунта; но торговля стала настолько плохой после приказа Новой полиции, что после жизни на свои товары они занялись проституцией ради заработка, вместо того чтобы идти в «дом». Земля перед магазинами была скуплена костермонгерами по любой цене. Многие теперь дают лавочникам шесть шиллингов в неделю за место, а один человек платит целых восемь за право торговать спереди.

Число обращений за приходской помощью вследствие этих выселений оказалось меньше, чем ожидалось. Однако в приходе Ламбет около тридцати семей получили пособие на сумму 50 фунтов стерлингов. Как ни странно, четверть, а то и больше, самих просителей получили от прихода деньги на начало торговли, изгнание из которой и привело их к нищете.

Следовательно, возникает вопрос, требующий серьезного рассмотрения: должны ли какие-либо группы домовладельцев ради собственной выгоды, удобства или удовольствия иметь право лишать столь многих бедняков их единственного средства к существованию, тем самым либо вынуждая налогоплательщиков содержать их как пауперов, либо толкая женщин, которые противятся заключению в работный дом, на проституцию, а мужчин — на воровство? Особенно если само занятие, которым им не позволяют заниматься, не только не причиняет вреда району, но, напротив, привлекает значительное число покупателей в местные лавки и, более того, было предоставлено им приходскими властями как способ заработать себе на жизнь.

Об уловках костермонгеров.

Теперь я перейду к торговым уловкам, практикуемым лондонскими костермонгерами. О них костеры говорят с такой же легкостью и без тени стыда, как светский джентльмен о своих мелких прегрешениях. «Я варил кучу апельсинов, — посмеивался один человек, — и продавал их ирландским разносчикам, которые были не слишком расторопны, как потрясающе крупные. Варка раздувает апельсины, и они выглядят крупнее, но это портит их, так как вытягивает сок. Впрочем, люди не могут этого обнаружить, пока не станет слишком поздно. Я варил апельсины всего несколько минут, по три-четыре дюжины за раз». Апельсины, приготовленные таким образом, долго не хранятся, и любая несчастная ирландка, обманутая, как и клиенты моего собеседника, с изумлением обнаруживает, что ее товар потемнел и стал никчемным через сорок восемь часов. Фрукты «готовят» таким образом для продажи в субботу вечером и в воскресенье — в периоды самого высокого спроса. Некоторые накалывают апельсины и выдавливают сок, который продают производителям британских вин.

С яблоками нельзя поступать так же, как с апельсинами, но их смешивают. Дешевые краснокожие фрукты, известные костерам как «гауфы», сильно натирают, чтобы они выглядели яркими и казались мягкими, и смешивают с яблоками высшего сорта. «Гауфы одновременно и сладкие, и кислые, — сказали мне, — и годятся только для смешивания». Некоторые иностранные яблоки из Голландии и Бельгии в марте прошлого года покупались очень дешево, не более чем по 16 пенсов за бушель, и в погожее утро можно было увидеть до пятидесяти мальчишек, натирающих эти яблоки на Хупер-стрит в Ламбете. «В хороший день я делал крону на бушеле таких», — сказал один пронырливый юноша. Яблоки покрупнее иногда натирают куском шерстяной ткани или о полу пиджака, если этот предмет одежды является частью костюма того, кто натирает, но чаще всего их катают в ладонях. Яблоки поменьше перебрасывают из стороны в сторону в мешке, который держат двое парней за концы. «Хотел бы я знать, как лавочники управляются со своими фруктами, — сказал мне один юноша, — я бы хотел быть в курсе их приемов; они так ловко со всем справляются».

Вишня — отличный товар для смешивания, заверили меня практики. Они покупают три сита посредственной голландской вишни и одно сито хорошей английской, рассыпают английские ягоды поверх низкосортных и продают их как лучшие. Корзинки с клубникой часто наполовину заполнены капустными листьями, а сверху выложено несколько соблазнительных ягод. «Верхушка» — сказал мне торговец фруктами, — это главное, и мы вполне оправданы в этом. Спросите любого костера, который знает жизнь, и он скажет вам, что все продавцы на рынках делают «верхушку». Это просто способ представить товар в лучшем виде». Фундук они обжаривают, чтобы он выглядел коричневым и спелым. Чернослив они варят, чтобы придать ему более пухлый и привлекательный вид. Последняя уловка, впрочем, нередко встречается и в лавках.

Более честные костермонгеры выбрасывают рыбу, когда она непригодна для употребления, однако менее щепетильные торговцы выбрасывают только то, что совершенно невозможно продать; но никто из них не выбрасывает дохлых угрей, хотя их предубеждение против такой рыбы не позволяет им самим лакомиться пирогами с угрями. Дохлых угрей смешивают с живыми, часто в пропорции 20 фунтов дохлых на 5 фунтов живых, причем равные количества того и другого считаются вполне честной сделкой. «И в конце концов, — сказал мне уличный торговец рыбой, — я не знаю, почему против дохлых угрей должны быть возражения; аристократы не возражают против них. Почти вся рыба мертва до того, как ее приготовят, так почему бы не угри? Почему бы не есть их, пока они свежие, пусть даже они совсем дохлые, точно так же, как вы едите свежую сельдь? Я думаю, это предубеждение существует только среди бедняков и наших ребят. Угри быстро дохнут, если их оставить на солнце».

Сельди придают свежий и яркий вид при свете свечей, располагая их так, «чтобы дать им, — как мне сказали, — хороший отблеск. Да я могу сделать так, что они будут выглядеть великолепно; просто картинка. Я могу сделать то же самое со скумбрией, но не так здорово, как с сельдью».

В ходе моего повествования будет подробно описано множество других подобных уловок. Однако нам следует помнить, что лавочники в этом отношении тоже не безупречны.

ОБ УЛИЧНЫХ ТОРГОВЦАХ РЫБОЙ.

О видах и количествах рыбы, продаваемой лондонскими костермонгерами.

Представив читателю общий обзор численности, характеров, привычек, вкусов, развлечений, языка, мнений, заработков и превратностей судьбы лондонских костермонгеров, описав их обычный стиль одежды, рацион, жилища, средства передвижения и уличные рынки, объяснив, где покупаются их ослы или на каких условиях они их арендуют, их тележки, их оборотный капитал и иногда сам товар, показав их обычный способ ведения дел, лично или через заместителей, за половину прибыли или с помощью мальчишек, куда они ходят и как справляются во время своих обходов в городе и в сельской местности, каковы законы, затрагивающие их, а также действие этих законов на остальную часть общества, — проделав все это, чтобы дать читателю общее представление об уличных торговцах рыбой, фруктами и овощами, я теперь перехожу к более подробному рассмотрению каждого из этих классов по порядку. Начав с уличных торговцев рыбой, я опишу в должном порядке сезон, рынок и классы людей, которыми по отдельности продается и покупается свежая, сушеная и моллюсковая рыба на улицах Лондона, вместе со всеми другими сопутствующими обстоятельствами.

Возможности железнодорожных перевозок, благодаря которым рыба может доставляться с побережья в столицу гораздо быстрее и, следовательно, поступать гораздо более свежей, чем это было раньше, привели к увеличению поставок в Лондон из мест, которые прежде не вносили никакого вклада в рынок, и, как я слышал повсюду в Биллингсгейте, вызвали необычайное снижение цен на этот вид продовольствия. Эта дешевая пища через посредничество костермонгеров доставляется к дверям каждого бедняка, как в густонаселенных улицах, где живут бедняки — по крайней мере по семье в комнате — в окрестностях Друри-Лейн и Уайтчепела, в Вестминстере, Бетнал-Грин и Сент-Джайлсе, так и на протяжении многих миль пригородов. Для всей недорогой рыбы бедняки являются лучшими покупателями костермонгеров, и рыбная диета, кажется, становится почти такой же обычной среди низкооплачиваемых классов Лондона, как картофельная диета среди крестьян Ирландии. Действительно, теперь рыбный сезон для бедняков никогда, или почти никогда, не прерывается. Если на рынке нет свежей сельди, есть килька; а если нет кильки, есть камбала, или мерланг, или скумбрия, или морская камбала.

Комнаты самых нуждающихся из нашего столичного населения всегда пахнут рыбой; чаще всего сельдью. Настолько, что для тех, кто, подобно мне, привык посещать их жилища, запах сельди даже в комфортабельных домах из-за ассоциаций так сильно отдает нищетой и убожеством, что часто становится крайне гнетущим. Летучее рыбное масло, кажется, навсегда въедается в стены и балки комнат. Те, кто ощущал запах рыбы только на благоустроенной кухне, не могут составить адекватного представления об этой вони, возможно, в ветхом и плохо дренированном доме, в редко убираемой комнате; и я много раз слышал, как и муж, и жена — особенно одна пара, которая «вкалывала» на роскошный магазин одежды, — говорили, что у них нет времени на чистоту.

Костермонгер снабжает бедняков всеми видами рыбы, ибо обычно торгует всем, что дешево. Некоторые ограничивают свою торговлю такими вещами, как креветки или барвинки, но приверженность одному конкретному товару — это исключение, а не правило; в то время как креветки, омары и т. д. редко покупаются самыми бедными. Можно сказать, что из общего количества рыбы, отправляемой на рынок Биллингсгейт, костермонгеры, как стационарные, так и странствующие, продают одну треть, если брать все виды вместе.

Рыба, отправляемая в Лондон, известна продавцам Биллингсгейта как «красная» и «белая». Красная рыба, что касается столичного рынка, ограничивается лососем. Остальные виды известны как «белая». Костермонгеры классифицируют рыбу, которой торгуют, как «мокрую» и «сухую». Вся свежая рыба — «мокрая»; вся вяленая или соленая рыба — «сухая». Рыба, которая продается «маринованной», известна под этим названием, но ее уличная продажа незначительна. Основной рыбный продукт, так сказать, уличного торговца рыбой — это камбала, которая поставляется весь год или почти весь год. Далее идут сельдь, скумбрия, мерланг, голландские угри и морская камбала. Торговля морской камбалой и килькой почти полностью находится в руках костермонгеров; их продажа креветок составляет скорее половину, чем треть от общего количества, отправляемого в Биллингсгейт; но их закупки трески или лучших омаров или крабов значительно ниже трети. Костермонгер редко покупает тюрбо, или палтус, или даже лосося, если не может продать его в розницу по 6 пенсов за фунт. Когда цена была такой, уличный торговец лососем сказал мне, что желание купить его было огромным. Он знал людей, которые казались ему очень бедными, покупавших фунт лосося «просто ради угощения, раз в жизни». Его лучшими, или, скорее, самыми готовыми покупателями — ибо по 6 пенсов за фунт покупателями можно назвать все слои общества — были лавочники из более оживленных районов и обитатели небольших частных домов в пригородах. В прошлом году лосось был дефицитным и дорогим, и костермонгеры его практически не покупали. В относительно дешевый сезон они продают не более чем от пятнадцатой до двадцатой части количества, поступающего в Биллингсгейт.

Чтобы иметь возможность определить количество или вес различных видов рыбы, продаваемой костермонгерами на улицах Лондона, необходимо знать общее количество, отправляемое на рынок Биллингсгейт, ибо только оценив долю, которую уличная продажа составляет от общего объема, мы можем достичь хотя бы приближения к истине. Следующая таблица дает результаты определенных сведений, собранных мной впервые, как я полагаю, в этой стране. Факты, а также оценочные пропорции каждого вида рыбы, продаваемой костермонгерами, были предоставлены мне самыми выдающимися продавцами Биллингсгейта — джентльменами, которым я обязан многим за их доброту, внимание и помощь во все времена и сезоны.

ТАБЛИЦА, ПОКАЗЫВАЮЩАЯ КОЛИЧЕСТВО, ВЕС ИЛИ МЕРУ СЛЕДУЮЩИХ ВИДОВ РЫБЫ, ПРОДАННЫХ НА РЫНКЕ БИЛЛИНГСГЕЙТ В ТЕЧЕНИЕ ГОДА:

Description of Fish.Number of Fish.Weight or Measure of Fish.Proportion sold by Costermongers.
Wet Fish.lbs.
Salmon and Salmon Trout (29,000 boxes, 14 fish per box)406,0003,480,000One-twentieth.
Live Cod (averaging 10 lbs. each)400,0004,000,000One-fourth.
Soles (averaging ¼ lb. each)97,520,00026,880,000One-fifteenth.
Whiting (averaging 6 oz. each)17,920,0006,720,000One-fourth.
Haddock (averaging 2 lbs. each)2,470,0004,940,000One-tenth.
Plaice (averaging 1 lb. each)33,600,00033,600,000Seven-eighths.
Mackarel (averaging 1 lb. each)23,520,00023,520,000Two-thirds.
Fresh Herrings (250,000 bars., 700 fish per bar.)175,000,00042,000,000One-half.
            „     (in bulk)1,050,000,000252,000,000Three-fourths.
Sprats4,000,000Three-fourths.
Eels from Holland} (6 fish per 1 lb.)9,797,7601,505,280One-fourth.
            „      England and Ireland127,680One-fourth.
Flounders (7,200 quarterns, 36 fish per quartern)259,20043,200All.
Dabs (7,500 quarterns, 36 fish per quartern)270,00048,750All.
Dry Fish.
Barrelled Cod (15,000 barrels, 50 fish per barrel)750,0004,200,000One-eighth.
Dried Salt Cod (5 lbs. each)1,600,0008,000,000One-tenth.
Smoked Haddock (65,000 bars., 300 fish per bar.)19,500,00010,920,000One-eighth.
Bloaters (265,000 baskets, 150 fish per basket)49,750,00010,600,000One-fourth.
Red Herrings (100,000 bars., 500 fish per bar.)50,000,00014,000,000One-half.
Dried Sprats (9,600 large bundles, 30 fish per bundle)[1]288,00096,000None.
Shell Fish.
Oysters (309,935 bars., 1,600 fish per bar.)495,896,000One-fourth.
Lobsters (averaging 1 lb. each fish)1,200,0001,200,000One-twentieth.
Crabs (averaging 1 lb. each fish)600,000600,000One-twelfth.
Shrimps (324 to the pint)498,428,648192,295 gals.One-half.
Whelks (224 to the ½ bus.)4,943,20022,067 ½ bus.[2]All.
Mussels (1000 to the ½ bus.)50,400,00050,400    „    Two-thirds.
Cockles (2,000 to the ½ bus.)67,392,00033,696    „    Three-fourths.
Periwinkles (4,000 to the ½ bus.)304,000,00076,000    „    Three-fourths.

О рыбном сезоне костермонгеров.

Сезон для уличных торговцев рыбой начинается примерно в октябре и заканчивается в мае.

В октябре, или, может быть, на месяц-два раньше, они обычно торгуют свежей сельдью, поставки которой длятся примерно до середины или конца ноября. Это примерно лучший сезон. Сельдь продается беднякам в среднем по двенадцать штук за гроут, или от 3 до 4 шиллингов за сотню. После или во время ноября начинается сезон кильки и морской камбалы. Однако обычный уличный торговец рыбой редко торгует килькой. Он «работает» с ней только тогда, когда другой рыбы достать невозможно. Он обычно считает эту торговлю ниже своего достоинства и более подходящей для женщин, чем для мужчин. Те костеры, которые все же продают ее, сбывают ее теперь на вес по цене от 1 до 2 пенсов за фунт — бушель в среднем весит от 40 до 50 фунтов. Сезон морской камбалы продолжается до первой или второй недели мая. В течение мая наступает сезон случайных уловов, и с этого времени до появления лосося, а это примерно конец месяца, никакой определенной рыбы нет. Сезон лосося длится примерно до середины июля. Продажа лосося — плохая торговля в бедных районах, но очень хорошая в более благополучных улицах или пригородах. На этой работе уличный торговец рыбой иногда может заработать в погожий день от 5 до 12 шиллингов. Однако потери в этом товаре очень велики, если погода оказывается плохой. Если его хоть немного «передержать», он теряет цвет и становится бледно-красным, что видно сразу, как только нож входит в рыбу. Пока я собирал эту информацию несколько месяцев назад, мимо окна дома, в котором я сидел, прошел человек с тележкой, запряженной ослом. Он кричал: «Свежая треска, о! 1,5 пенса за фунт, треска живая, о!». Мой собеседник позвал меня к окну, сказав: «Вот, это то, что мы называем грубой треской». Он сказал мне, что ей три дня. Он думал, что она съедобна тогда, сказал он. Глаза были тусклыми, тяжелыми и запавшими, а вялые хвосты рыбы свисали с концов тележки. Он сказал, что в тот день рынок был «висячим» — то есть товары были дорогими, и костеры не могли платить за них цену. Он полагал, сказал он мне, что человек заплатил за рыбу от 9 пенсов до 1 шиллинга за штуку, что составляло 1 пенс за фунт. Он продавал их по 1,5 пенса. Он не взял бы меньше, пока не «вернул бы свои деньги»; а потом, вероятно, если бы у него осталось одна или две рыбины, он согласился бы и на 1 пенс за фунт. Вес, с которым он «работал», составлял 12 унций на фунт. Мой собеседник заверил меня, что знает это, потому что утром одолжил его 12-унцевую гирю. Это, вместе с вычетом 2 унций на весах и унцией, выигранной за счет размещения рыбы на краю чаши, довело бы фактический вес до 9 унций на фунт, и, вероятно, сказал он, у человека в тележке была даже более легкая гиря на случай «чешуйчатого» (подозрительного) покупателя.

После того как уличный торговец рыбой закончил свою утреннюю работу, он иногда выходит со своей кадкой маринованного лосося на тележке или лотке и продает его в блюдцах по 1 пенсу за штуку или по кусочкам. Он называет это «превосходным ньюкаслским лососем». Обычно на скачках на него большой спрос; и если деревенские жители начинают с покупки на пенни, то заканчивают покупкой на шиллинг — пенни, говорят костеры, только дразнит рот. Если у них что-то остается, и товар немного залежался к концу недели, они продают его в пивных «любителям выпить», и им, с большим количеством уксуса, он идет на ура. Обычно его покупают по 7 шиллингов за набор, немного «с душком»; но если он хороший, цена составляет от 12 до 18 шиллингов. «Мы ни в коем случае не привередничаем по этому поводу, — сказал мне один откровенный костер. — Мы сами его не едим, а у людей не всегда есть вкус, особенно когда они выпили, и мы продаем много товара таким людям. Мы не считаем грехом обмануть их на 1 пенс, пока трактирщики берут 1 шиллинг».

К середине июня уличный торговец рыбой начинает ждать скумбрию, и обычно занят продажей этой рыбы до конца июля. После июля сезон в Биллингсгейте считается законченным. С этого времени до середины октября, когда возвращается сельдь, он в основном занят продажей сушеной пикши и копченой сельди, а также другой «случайной рыбы, которая может ему попасться». Многие уличные торговцы рыбой возражают против торговли барвинками, или тушеными мидиями, или вареными трубачами, потому что, привыкнув получать деньги по шесть пенсов за раз, они, по их словам, не любят торговать товаром по полпенни. Торговцев этими товарами обычно считают низшим классом.

В течение дня есть два периода для уличной продажи рыбы — один (утренняя торговля), начинающийся около десяти и длящийся до часа дня, и другой (ночная торговля), длящийся с шести вечера до десяти ночи. То, что остается до полудня, обычно дешево распродается ночью. Рыба, проданная в это последнее время, обычно используется рабочим классом на ужин или хранится ими с небольшим количеством соли в прохладном месте для обеда на следующий день, если она продержится так долго. Несколько видов товаров продаются уличным торговцем рыбой преимущественно ночью. Это устрицы, омары, маринованный лосось, тушеные мидии и тому подобное. Причина, по которой последние товары лучше продаются ночью, говорит мой собеседник, заключается в том, что «люди высокомерны и не любят, чтобы их видели поедающими их на улице в дневное время». Креветки и барвинки — основные товары дневной торговли, которая длится с трех до половины шестого вечера. Эти товары обычно покупаются рабочим классом к чаю.

Биллингсгейт.

Чтобы увидеть этот рынок в самое оживленное для костермонгеров время, посетителю следует быть там около семи часов утра в пятницу. Рынок открывается в четыре, но в первые два-три часа его посещают только постоянные торговцы рыбой и «буммери», у которых есть право выбора лучшего товара. Как только они уходят, начинается продажа для костеров.

Многие костеры, которые обычно торгуют овощами, покупают немного рыбы в пятницу. Это постный день у ирландцев, а у жен механиков к концу недели заканчиваются деньги, и они дополняют свои обеды рыбой; по этой причине присутствие тележек костеров в Биллингсгейте в пятницу утром всегда очень велико. Как только вы доходите до Монумента, вы видите их вереницу, с одной или двумя высокими тележками торговцев рыбой, нарушающими однообразие, и гул криков и суматоха отдаленного рынка начинают проникать в уши, как жужжание осиного гнезда. Вся округа покрыта ручными тележками, некоторые нагружены корзинами, другие — мешками. И все же, пока вы идете, новая вереница тележек костеров вползает или заезжает задом в почти невозможные проемы; пока на каждом повороте не видно ничего, кроме ослов и перил. Утренний воздух наполнен своего рода запахом морских водорослей, напоминающим морской берег; а при входе на рынок запах рыбы, трубачей, копченой сельди, кильки и сотни других видов становится почти невыносимым.

Деревянная, похожая на сарай площадь, где продается рыба, вскоре после шести часов утра заполняется блестящими вельветовыми куртками и засаленными кепками. Все приходят в Биллингсгейт в своей худшей одежде, и никто не знает, как долго можно носить пиджак, пока не побывает на рыбной распродаже. Через светлый проем в конце видны запутанные снасти устричных лодок и красные шерстяные шапки матросов. Поверх гула голосов слышны крики продавцов, которые в своих белых фартуках, возвышаясь над головами толпы, стоят на своих столах, выкрикивая цены.

Все кричат одновременно — продавцы и разносчики провизии, накидок, скобяных изделий и газет — пока место не превращается в настоящий Вавилон конкуренции. «Прекрасная треска! Лучшая на рынке! Вся живая! Живая! Живая, о!» «Йо-о! Йо-о! Вот ваша прекрасная ярмутская копченая сельдь! Кто покупатель?» «Вот вы где, губернатор, великолепный мерланг! Из тех, что надо!» «Тюрбо! Тюрбо! Вся живая! Тюрбо!» «Стаканчик мятной воды! В это холодное утро — полпенни за стакан!» «Вот вы где, по вашей собственной цене! Прекрасная камбала, о!» «Ой! Ой! Ой! Сейчас самое время! Прекрасная килька! Вся крупная, никакой мелкой!» «Алло! Алло здесь! Прекрасные омары! Хорошие и дешевые! Прекрасные крабы, все живые, о!» «Пять палтусов и один тюрбо — забирайте эту партию за фунт! Подойдите и посмотрите на них, губернатор; вы не увидите лучшего образца на рынке». «Сюда, этим путем! Сюда за великолепным скатом! Скат, о! Скат, о!» «Пик-пик-пик-пик-пикша! Вся свежая и хорошая!» «Пудинги с смородиной и мясом! Полпенни за штуку!» «Ну, вы, покупатели мидий, подходите! Подходите! Подходите! Сейчас самое время для прекрасных жирных мидий!» «Вот еда для живота и одежда для спины, но я продаю пищу для ума» (кричит газетчик). «Вот корюшка, о!» «Вот вы где, прекрасная финни-пикша!» «Горячий суп! Хороший гороховый суп! Все горячий! Горячий!» «Ахой! Ахой здесь! Живая морская камбала! Вся живая, о!» «Сейчас или никогда! Трубач! Трубач! Трубач!» «Кто купит палтус, о! Палтус, о!» «Накидки! Водонепроницаемые накидки! Обязательно защитят от влаги! Шиллинг за штуку!» «Угри, о! Угри, о! Живые! Живые, о!» «Прекрасная камбала, шиллинг за партию! Кто возьмет эту первоклассную партию камбалы?» «Креветки! Креветки! Прекрасные креветки!» «Барвинки! Барвинки! Барвинки!» «Хай! Хай-и! Вот вы где, осталось всего восемь угрей, всего восемь!» «О хо! О хо! Сюда — сюда — сюда! Рыба живая! Живая! Живая, о!»

В темноте навеса белые брюшки тюрбо, натянутые дугой, сияют, как перламутр, в то время как лежащие на них омары кажутся интенсивно алыми из-за контраста. Коричневые корзины, наваленные друг на друга, с чешуей сельди, сверкающей, как блестки, повсюду, перегораживают узкие проходы. Мужчины в грубых парусиновых куртках, сгибающиеся под огромными корзинами, проталкиваются мимо, крича: «Проходите! Проходите там!», а женщины с длинными вялыми хвостами трески, свисающими с их фартуков, прокладывают себе путь локтями сквозь толпу. Вокруг аукционных столов стоят группы мужчин, переворачивающих кучи камбалы и бросающих их вниз, пока они не начинают скользить в своей слизи; некоторые нюхают их, в то время как другие считают партии. «Вот, эта партия камбалы стоит ваших денег», — кричит продавец одному из толпы, когда тот неспешно проходит мимо; «лучше на рынке нет. Вы получите их за фунт и полкроны». «О!» — кричит другой продавец, — «нет смысла беспокоить его — он не купит». Вскоре высокий носильщик с черным устричным мешком проходит мимо, шатаясь под тяжестью своего груза, его спина и плечи мокрые от капель из мешка. «Подвинься в сторону!» — бормочет он сквозь сжатые зубы, пробиваясь сквозь толпу. Вот лоток с красновато-коричневыми креветками, наваленными высоко, и владелец занят тем, что просеивает свою мелкую рыбу в другой лоток, в то время как сомневающийся покупатель стоит впереди, пробуя вкус товара и советуясь со своим компаньоном по спекуляции. Маленькие девочки, несущие матовые сумки, которые они принесли из Спиталфилдса, подходят и умоляющим голосом просят купить их корзины; а женщины с пучками веток для нанизывания сельди кричат со всех сторон: «Полпенни за пучок!». Затем есть сине-черные кучи мелких живых омаров, шевелящих своими связанными клешнями и длинными «усиками», одного из которых время от времени берет зевака и снова бросает вниз, как камень. Повсюду каждый спрашивает: «Какая цена, хозяин?», в то время как взрывы смеха вокруг прилавков продавцов, подшучивающих друг над другом, время от времени прорываются сквозь рокочущий шум толпы. На прозрачную корюшку на мраморных плитах и яркую сельдь, чьи глаза увеличиваются, как линзой, куском прозрачного льда, редко смотрят, пока рынок не закончится, хотя корзины и кучи огромных скатов, с которых капает слизь, жадно осматриваются и обмениваются.

Одна сторона рынка отведена под трубачей. Там они стоят мешками, с желтыми раковинами, наваленными у горловины, и одна-две рыбины, скрученные, как штопор, положены в качестве образца. Костер вытаскивает одну из них из раковины, осматривает, заталкивает обратно, а затем проходит мимо, чтобы хорошо осмотреть рынок. В одной части камни покрыты бочками из-под сельди, плотно набитыми сушеной рыбой, и желтые кучи жесткой пикши возвышаются со всех сторон. Здесь проходит человек со своим узлом на плече, ожидая работы по переноске рыбы к грузовикам. Мальчишки в рваной одежде, которые спали ночью под железнодорожной аркой, требуют работы; в то время как головы тех, кто возвращается с устричных лодок, медленно поднимаются над каменными бортами пристани.

Костермонгеры прозвали длинный ряд устричных лодок, пришвартованных вплотную к пристани, «Устричной улицей». Если посмотреть вниз на линию запутанных веревок и мачт, кажется, что маленькие лодки утонули бы под толпами мужчин и женщин, собравшихся на их палубах. Это такое же оживленное зрелище, какое только можно увидеть. У каждой лодки есть своя черная вывеска и продавец в белом фартуке, расхаживающий взад-вперед по «своему магазину», а на каждой палубе стоит яркая оловянная кружка и тарелка, покрытая оловом — остатки завтрака продавца. «Кто к Бейкеру?», «Кто к Арчеру?», «Кто возьмет у Алстона?», — кричат устричные торговцы, и красная шапка человека в трюме подпрыгивает вверх-вниз, когда он грохочет раковинами своей лопатой. Эти трюмы заполнены устрицами — серой массой песка и ракушек, — на которой в центре стоит хорошо наполненная бушелевая мера, в то время как у некоторых из них есть синяя илистая куча мидий, отделенная от «местных». Матросы в полосатых фуфайках сидят на бортах лодок, покуривая свою утреннюю трубку, позволяя соблазнить себя еврейским мальчишкам с суконными кепками, старыми ботинками и шелковыми платками. Парни с пучками кнутов перепрыгивают с одной лодки на другую, и побитые жизнью механики с горстями жестяных безделушек крутятся вокруг продавцов, которые являются главными сторонниками этой торговли. Место имеет некоторое сходство с маленькой Холивелл-стрит; ибо торговля старой одеждой полностью находится в руках еврейских мальчишек, и крики о продаже пальто, кепок, шляп, зонтов и старых ботинок раздаются с богатым носовым акцентом со всех сторон.

Проходя мимо мужа и жены, которые завтракали на каменном парапете, я подошел к берегу, где лодочники ждут пассажиров до лодок с угрями. Здесь я обнаружил толпу плоскодонок, наполовину заполненных камбалой, и небольшие плотно упакованные корзины с ней, расставленные вдоль сидений. Парни, которые работают «джеками в воде», были заняты тем, что нащупывали в иле рыбу, выпавшую за борт, мало заботясь о воде, которая плескалась на их красные опухшие ноги. Вскоре лодка, нагруженная корзинами, влетела, задев дно, и мужчины и женщины, посиневшие от холодного утреннего воздуха, вышли на берег.

Голландские лодки для угрей с их выпуклыми полированными дубовыми бортами были наполовину скрыты в речном тумане. Они были окружены яликами, которые курсируют от берегов Суррея и Мидлсекса и ждут, пока пассажиры купят рыбу. Трюмы этих лодок для угрей оборудованы длинными резервуарами с мутной водой, и видны головы угрей, дышащих на поверхности — густой коричневый пузырь медленно поднимается и всплывает к бортам. Деревянные сабо и большие фарфоровые трубки расставлены вдоль выступов, и мужчины в высоких меховых шапках с высокими скулами и кольцами в ушах ходят по палубам. На корме одной лодки была пришвартована баржа в форме гроба, пробитая отверстиями, а в воде висели корзины, похожие на оливковые кувшины — и то, и другое для того, чтобы сохранить запас рыбы живым и свежим. В центре лодки стояли весы — высокий тяжелый аппарат, одна сторона которого была оснащена коническим сетчатым мешком для угрей, а другая — гирями и кусками камня, чтобы компенсировать дополнительный вес воды, стекающей с рыбы. Когда прибывает лодка с покупателями, голландец-хозяин вынимает руки из карманов, откладывает трубку и, схватив своего рода сачок с длинной ручкой, вычерпывает из резервуара партию угрей. Покупатели осматривают их и пытаются сбить цену. «Ты называешь их угрями, да?» — сказал человек с уже открытым мешком. «Да», — ответил голландец без всякого признака возмущения. «Конечно, их там несколько штук», — продолжал покупатель; и после еще немного такого торга сделка заключается.

Посетители лодок с угрями были всех сортов; одна была аккуратно одетая девушка, которой костеры выказывали величайшую галантность, называя ее «моя дорогая» и помогая ей подняться по блестящим бортам лодки; и многие мужчины были в своих синих саржевых фартуках, но это было только там, где цены были высокими. Самая большая толпа покупателей находится на тяжелой барже рядом с голландским судном. Здесь крепкий матрос в своей красной шерстяной рубашке и парусиновой юбке окружен самыми жалкими и бедными покупателями рыбы — мужчины в помятых шляпах, рваных пальто и с небритыми подбородками, и женщины с подкладками на чепцах и коричневыми рваными платьями, развевающимися на ветру. Одна, в шали из старой скатерти, хлопала ладонями перед невозмутимым голландцем, борясь за скидку и показывая свой запас медных монет. Другие сидели вокруг баржи, сортируя свои партии в своих неглубоких корзинах и посыпая рыбу песком, пока она не становилась совсем желтой. Другие, опять же, толпились вокруг весов, пристально наблюдая за балансом, а затем умоляя дать несколько дохлых угрей, чтобы восполнить любой сомнительный вес.

Когда вы идете обратно от берега к рынку, вы видите небольшие группы мужчин и женщин, делящих партию рыбы, которую они купили вместе. У одной корзины костер, когда вы проходите мимо, зовет вас и говорит: «Вот, хозяин, просто положи эти три полпенни на эти три трески и окажи услугу компании». Монеты кладутся, и каждый берет рыбу, на которой лежит его монета; и так нет никакого спора.

Наконец, почти вся оживленная торговля заканчивается, и костеры спешат завтракать. В одном заведении, известном как «Кофейня Родуэя», человек может поесть за 1 пенс — кружка горячего кофе и два ломтика хлеба с маслом, в то время как за два пенса можно получить то, что элегантно называется «набиватель», то есть самый обильный завтрак. Здесь была большая комната со столами по всему периметру, и настолько тихая, что слышны были только чавканье губ и прихлебывание кофе. Более 1500 человек завтракают здесь в течение утра, многие из них принимают до трех таких порций. На прилавке была куча белых кружек, а яркие жестяные банки стояли рядом с пылающим огнем, в то время как сам Родуэй сидел за своего рода буфетом, нарезая и намазывая хлеб маслом с поразительной быстротой. Это было чистое, упорядоченное и отличное заведение, содержащееся, как мне сказали, человеком, который поднялся с лотка с салупом.

Напротив Угольной биржи были расставлены лотки и тележки с уличной едой, и толпы вокруг каждой показывали последствия острого утреннего воздуха. Одна — еврейская — имела горячие пироги с крышками, которые поднимались, когда соус наливали из масленки; другая несла каменный кувшин с мятной водой по полпенни за стакан; а прилавок с гороховым супом был окружен мальчиками и мужчинами, сдувающими пар со своих чашек. Рядом с ними были евреи с суконными кепками и ножами, и квадратными желтыми пирожными; один старик в углу стоял, осматривая потертый шарф, который протянул ему костер без галстука. Кофейных киосков было в изобилии; и мужчины оставляли свои тележки, чтобы подбежать и съесть «устрицу» или «горячего угря». Один человек здесь зарабатывает на жизнь продажей листов старых газет по полпенни за штуку, чтобы костеры могли застилать ими свои лотки. Хотя это казалось несколько неуместным, был лоток с мозаичными украшениями; старые зонты тоже были далеко не редкостью; и один принес для продажи табурет из конского волоса.

Все вскоре были заняты раскладкой своего товара. Морщинистая тусклоглазая треска была освежена, красноголовая тригла разложена рядами, угри, чтобы не извивались через края корзины, были прикрыты капустными листьями, а камбала подобрана парами, как перчатки. Затем маленькие грузовики начали отъезжать, ползая, так сказать, между ногами лошадей в фургонах, заполнивших Темз-стрит, и ныряя между огромными повозками, но все же благополучно появляясь с другой стороны; и 4000 костеров, которые посещают Биллингсгейт в пятницу утром, вскоре были рассеяны по всему мегаполису.

О скупке товаров на корню и биллингсгейтских буммери.

«Скупка на корню (forestalling), — пишет Адам Смит, — это покупка или заключение контракта на любой скот, провизию или товары по пути на рынок (или на рынке), или отговаривание лиц от покупки их товаров там, или убеждение их поднять цену, или распространение любого ложного слуха с намерением повысить стоимость любого товара. В более отдаленные периоды нашей истории было принято несколько законов, запрещающих скупку на корню под суровыми наказаниями; но по мере того, как на такие предметы стали преобладать более широкие взгляды, их неразумность стала очевидной, и они были, следовательно, отменены в 1772 году. Но скупка на корню все еще наказуема штрафом и тюремным заключением; хотя сомнительно, чтобы какое-либо присяжное заседание теперь осудило лицо, обвиняемое в такой практике».

В Биллингсгейте «скупщики на корню» или посредники известны как «буммери», которые, с точки зрения средств, являются гораздо более высоким классом, чем «хагглеры» (скупщики на корню «зеленых» рынков). Буммери — это джоббер или спекулянт на рыбной бирже. Возможно, каждое оживленное утро 100 человек покупают количество рыбы, которое они считают прибыльным, и продают его в розницу или сбывают партиями торговцам рыбой или костермонгерам. Немногие, если вообще кто-либо из этих торговцев, однако, являются просто буммери. Продавец, если он сбыл рыбу, переданную ему на комиссию, станет буммери, если его соблазнит какая-либо сделка. Или торговец рыбой может купить вдвое большее количество, чем ему требуется для собственной торговли, чтобы получить более дешевый запас, и «забуммерить» то, что ему не нужно. Эти спекуляции рыбой гораздо более рискованны, чем спекуляции фруктами или овощами, ибо позднее в тот же день крупная партия по железной дороге может достичь Биллингсгейта и, будучи выброшенной на рынок, может снизить цену вдвое. На рынках овощей и фруктов бывает только одно прибытие товара. Костермонгеры — одни из лучших клиентов буммери.

Я спрашивал нескольких лиц о происхождении слова «буммери» и о том, как долго оно используется. «Да благословит вас бог, сэр, — сказал один биллингсгейтский рабочий, — буммери были всегда, и они всегда будут; точно так же, как Джек вон там — «грубиян», а я — благословенный «боббер»». Один человек заверил меня, что это французское название; другой — что голландское. Торговец рыбой, которому я был обязан информацией, сказал мне, что, по его мнению, буммери изначально был человеком с «бам-бота» (торговой лодки), который покупал товар у застрявших из-за ветра судов в Грейвсенде или Норе и быстро отправлял рыбу на рынок по суше.

Я могу добавить, в качестве примера вероятных доходов скупщиков на корню в старые времена, что торговец, чья семья была давно связана с Биллингсгейтом, показал мне по книгам и записям своих предшественников, что в разгар зимы, когда Темза была, возможно, забита льдом и никаких поставок рыбы в Лондон не было, любая рыба, которая могла, благодаря ухищрениям, достичь Биллингсгейта, стоила непомерных денег. Говоря только о нынешнем столетии: 11 марта 1802 года треска (8 фунтов) была куплена господами Филлипсом и Робертсоном, торговцами рыбой с Бонд-стрит, за 1 фунт 8 шиллингов. В феврале 1809 года лосось (19 фунтов) был куплен мистером Филлипсом по гинее за фунт, 19 фунтов 19 шиллингов за рыбу! 24 марта 1824 года три омара были проданы по гинее за каждого.

«Хагглер», могу я здесь заметить, — это буммери, или скупщик на корню, или посредник на «зеленых» рынках; что касается торговли костермонгера, он торгует фруктами и овощами. Таких торговцев насчитывается не менее 200 на рынке Ковент-Гарден; от 60 до 70 в Фаррингдоне; от 40 до 50 в Боро; от 50 до 60 в Спиталфилдсе; и ни одного на Портман-маркете; таковы единственные оптовые «зеленые» рынки для целей костермонгеров. Хагглер — это посредник, который делает свои закупки у производителей, когда день уже в разгаре, а вся продукция, доставленная на рынок, еще не была распродана. Производитель тогда, чтобы не задерживаться в городе, продаст всю партию, оставшуюся в его телеге или фургоне, хагглеру, который перепродает ее костерам или любому другому покупателю с прилавка, который он арендует на день. Костермонгеры, которые наиболее предусмотрительны и либо имеют средства, либо объединяют свои ресурсы для крупной покупки, часто покупают рано утром и, таким образом, имеют преимущество перед своими собратьями по уличной торговле, имея в запасе весь день. Те, кто покупает позже, являются клиентами хагглеров и представляют собой уличных торговцев, чьи средства не позволяют совершить обширную покупку или которые не хотят рисковать, если только товар не очень дешев. Эти люди очень горько отзываются о хагглерах, называя их «разорившимися лавочниками» и «подонками» и заявляя, что если бы не они, производители были бы вынуждены оставаться и распродавать свою продукцию дешево костермонгерам.

Разновидность скупки на корню сейчас не является редкостью и растет среди самих костермонгеров. Есть четыре человека, имеющих доступ к деньгам, которые посещают рынки и покупают рыбу или овощи в больших количествах. Один человек, в частности, почти ежедневно покупает столько фруктов и овощей, сколько хватит на тридцать уличных торговцев. Он добавляет 3 пенса к оптовой рыночной цене бушеля яблок; 6 пенсов — к цене груш; 9 пенсов — к сливам; и 1 шиллинг — к вишне. Покупатель может таким образом получить меньшее количество, чем он всегда может купить на рынке, и пользуется этой возможностью.

Более того, многие из более интеллигентных уличных торговцев теперь объединяются — шестеро из них, например, — внося по 15 шиллингов каждый, и таким образом количество рыбы покупается одним из членов их группы (меньшего взноса достаточно для покупки овощей). Возможно, при равном разделе каждый человек таким образом получает за свои 15 шиллингов столько, сколько могло бы стоить ему 20 шиллингов, если бы он покупал «в одиночку». Этот способ покупки также растет.

О продавцах «мокрой» рыбы на улицах.

Относительно продажи «мокрой» или свежей рыбы я получил следующий отчет от заслуживающего доверия человека, обладающего значительным опытом и превосходным образованием:

«Я продаю «мокрую рыбу» на улицах уже больше четырнадцати лет, — сказал он. — А до этого я был джентльменом и воспитывался как джентльмен, пусть теперь я и нищий. Когда-то я закупал рыбу в больших количествах на севере Англии, а теперь вынужден продавать её на улицах Лондона. Не стоит об этом говорить, сэр; есть вещи, о которых лучше молчать. Улицы сильно изменились с тех пор, как я узнал их впервые; тогда я мог заработать фунт там, где сейчас едва наскребу крону. У людей тогда было больше денег и меньше скупости. Я считаю, что железные дороги нанесли огромный ущерб мне и всем торговцам мокрой рыбой. Видите ли, сэр, теперь рыба поступает в любое время, так что никто не может рассчитать, сколько её будет — никто. В этом-то и беда; мы боимся закупать, и из-за этого упускаем много возможностей заработать лишний пенни. На моей памяти, с тех пор как появились железные дороги, я видел, как треску продавали по гинее утром, а в полдень она стоила шиллинг; либо ветер и прилив благоприятствовали, либо в местах рыбного промысла, связанных железной дорогой, был избыток, и в Лондон поступало слишком много рыбы. Ни один промысел не требует такого здравого суждения, как мой — решительно никакой. До железных дорог — а я никогда не видел от них пользы — рыба приходила с приливом, и мы знали, как покупать, потому что до следующего прилива её больше не было. Теперь мы не знаем. Я хожу закупать рыбу на Биллингсгейт, и меня очень хорошо знают мистер —— и мистер —— (называя имена некоторых известных торговцев). Теперь меня там разоряют евреи. Когда я прихожу на Биллингсгейт, мистер —— скажет, или, вернее, я скажу ему: «Сколько за эту корзину морского языка?» Он ответит: «Четырнадцать шиллингов». «Четырнадцать шиллингов! — говорю я. — Я дам вам семь шиллингов — это справедливая цена». Тогда еврейские мальчишки — ни одному из них нет двадцати, кто там стоит — начнут суетиться вокруг; и один говорит, когда я предлагаю 7 шиллингов: «Я дам 8 шиллингов»; «Девять», — говорит другой, стоящий слева от меня; «Десять», — кричит третий справа, и так они продолжают набивать цену; наконец, мистер —— говорит одному из них, с важностью судьи: «Ваше, сэр, за 13 шиллингов», но это всё обман. Покупатель за 13 шиллингов вовсе не покупатель, от него не требуется платить ни фартинга, и он никогда не прикасается к товару. Всё это делается, чтобы поддерживать цену для бедных торговцев рыбой, а значит, и для бедных покупателей, которые являются нашими клиентами на улицах. Деньги делают деньги, и неважно как. Этим еврейским мальчишкам — смею предположить, они того же сорта, что когда-то продавали апельсины на улицах — платят, я знаю, по 1 шиллингу за то, что они проводят три или четыре часа таким образом на холоде и под дождём. Моему промыслу также повредил значительный приток ирландских костермонгеров, ибо ирландец в любой день заморит голодом англичанина; к тому же, если портной не может прокормиться своим ремеслом, он возьмётся за рыбу, или фрукты и капусту. Май — прекрасный сезон для камбалы, которую очень охотно покупают мои клиенты. Камбалу продают по полпенни и по пенни за штуку. Это сложная в обращении рыба, и в бедных кварталах важно уметь с ней обращаться. Старые торговцы получают с неё прибыль, новички — убыток. Пока есть камбала, бедняки почти не покупают треску или другую мокрую рыбу. Мои клиенты — жёны бедняков, думаю, рабочих. Они хотят рыбу по совершенно неразумным ценам. Если бы я мог пойти и наловить её на леску с моста Ватерлоо без всяких других расходов, я всё равно не смог бы поставлять её так дёшево, как они ожидают. Торговцы, продающие очень дешёвую рыбу, теряют клиентов из-за биллингсгейтских буммери, потому что те используют трубки, надувают треску, особенно её, и раздувают им брюхо, пока оно не станет вдвое больше, но когда она попадает на стол, рыбы там почти не остаётся. Биллингсгейтские власти быстро бы это пресекли, если бы знали всё, что знаю я. Они не допустят никакого мошенничества или трюкачества, если только узнают о них. Эти буммери заставили многих порядочных людей избегать уличных покупок, и поэтому честные торговцы, такие как я, несут убытки. На полицию мне жаловаться не на что. Довольно часто, если бы мне разрешили постоять лишние десять минут в субботу вечером, я мог бы распродать весь свой запас без убытка. Около без четверти двенадцать я начинаю кричать изо всех сил, и находится полно покупателей, которые до этого времени не тратят ни фартинга, а потом их невозможно обслужить достаточно быстро, так что они получают рыбу дешевле, чем я сам. Если кто-то начинает кричать так раньше, мы все должны делать то же самое. Что угодно, лишь бы не держать рыбу в тёплую погоду в воскресенье. Я держал свою на льду; сейчас у меня нет такой возможности, но в это время года она сохранится в прохладном месте. Я думаю, что на улицах продавцов столько же, сколько покупателей, и полно тех, кто не даёт точного веса или меры. Я хотел бы, чтобы действовали хорошие моральные правила и все давали правильный вес. Я часто говорю об этом с уличными торговцами. Я читал им много нотаций, но они говорят, что делают лишь то, что делают многие лавочники, — просто платят штраф и продолжают работать дальше, не теряя при этом в глазах окружающих ни на йоту. Иногда они ещё и ругаются; я имею в виду уличных торговцев, потому что они невежественны. У меня нет детей, слава Богу, и жена помогает мне в деле. Если взять год целиком, я зарабатываю от 10 до 12 шиллингов в неделю. Это немного, чтобы прокормить двоих. В некоторые недели я зарабатываю всего 4 шиллинга — например, в дождливую мартовскую погоду. В другие я зарабатываю 18 шиллингов или 1 фунт. Ноябрь, декабрь и январь — хорошие месяцы для меня. Я был бы не против, если бы они длились весь год. Мне часто бывает очень плохо, очень плохо; и мучение от нехватки денег, сэр, — это не когда вы изо всех сил пытаетесь выбраться из беды; нет, и не когда вы пытаетесь приготовить еду из сельди, которую уже один раз отдали, а когда вы с женой сидите у решётки камина без огня и гасите свечу, чтобы сэкономить её, планируя, где достать денег. «Можем ли мы занять там?» «Сможем ли мы справиться с продажей, если займём?» «Не дойдём ли мы от совсем плохого состояния до приходской помощи?» Тогда, может быть, день потерян, и мы сидим без крошки во рту, пытаясь занять. Не говоря уже о капле спиртного, чтобы придать человеку мужества, что, пожалуй, является единственным полезным применением спиртного в конце концов. Вот в чём прижим, сэр. Когда дождь, который вы слышите снаружи, напоминает вам об утопленниках!»

Ниже приведено количество (в круглых числах) мокрой рыбы, ежегодно реализуемой в метрополии уличными торговцами:

No. of Fish.lbs. weight.
Salmon20,000175,000
Live-cod100,0001,000,000
Soles6,500,0001,650,000
Whiting4,440,0001,680,000
Haddock250,000500,000
Plaice29,400,00029,400,000
Mackarel15,700,00015,700,000
Herrings875,000,000210,000,000
Sprats„3,000,000
Eels, from Holland400,00065,000
Flounders260,00043,000
Dabs270,00048,000
Total quantity of wet fish sold in the streets of London932,340,000263,261,000

Из вышеприведённой таблицы мы видим, что рыба, которую бедняки потребляют в наибольшем количестве, — это сельдь; её потребляется более чем в тридцать раз больше по сравнению с камбалой. После камбалы идёт скумбрия, потребление которой по количеству примерно вдвое меньше, чем камбалы, в то время как количество морского языка, продаваемого на улицах, составляет половину от количества скумбрии. Затем идёт мерланг, который составляет около двух третей от количества морского языка, в то время как потребление пикши, трески, угря и лосося бедняками сравнительно незначительно. Шпрот, которые оцениваются по весу, потребляется лишь одна пятая часть от веса скумбрии. Вес сельди в фунтах, продаваемой на улицах в течение года, более чем в семь раз превышает вес камбалы и в четырнадцать раз — вес скумбрии. Всего более 260 000 000 фунтов, или 116 000 тонн мокрой рыбы ежегодно покупается на улицах Лондона для потребления низшими классами. Из этого совокупного количества не менее пяти шестых приходится на сельдь, которая, по сути, составляет основной рацион метрополии.

О продаже шпрот на улицах.

Шпроты — одно из самых дешёвых и приятных лакомств бедняков — обычно появляются около 9 ноября. Действительно, «День лорд-мэра» иногда называют «шпротным днём». Они продаются около десяти недель. На Биллингсгейте их продают «тоссами» или «чаками», что составляет около половины бушеля и весит от 40 до 50 фунтов. Цена варьируется от 1 до 5 шиллингов. В этом сезоне шпроты признаны удивительно хорошими. «Посмотрите на мой товар, сэр, — сказал мне уличный торговец, — это куча нового серебра», и яркий блестящий вид сверкающей маленькой рыбки делал это сравнение вполне уместным. В очень редких случаях, если они вообще есть, костермонгер ограничивается продажей только шпрот, если только его средства не ограничивают его этой единственной отраслью бизнеса. Более процветающий уличный торговец рыбой иногда отделяет шпроты от своего прилавка, и его жена или один из детей берут на себя заботу о них. Лишь немногие продавцы шпрот являются странствующими, так как рыбу обычно продают стационарные уличные торговцы на «торговых местах». Один из тех, кто носил шпроты по улицам или продавал их с лотка, как считал нужным, дал мне следующий отчёт. Он был одет в довольно новую куртку из бумазеи, застёгнутую до самой груди, но показывающую часть чистой хлопчатобумажной рубашки у шеи, с ярко окрашенным грубым платком вокруг неё; остальная часть его одежды была прикрыта белым фартуком. Его волосы, насколько я мог видеть под его суконной кепкой, были тщательно причёсаны и (как казалось) так же тщательно смазаны маслом. С первого взгляда я принял его за бывшего слугу джентльмена. У него были несколько почтительные, хотя и далёкие от подобострастия манеры, и ему казалось около двадцати пяти или двадцати шести лет — он думал, что он старше, сказал он, но точно своего возраста не знал.

«Ах! сэр, — начал он тоном, соответствующим его виду, — шпроты — это благословение для бедных. Свежая сельдь — тоже благословение, а шпроты — это молодая сельдь, и они являются благословением в «пропорции» [ибо так он произносил то, что, казалось, было его любимым словом «пропорция»]. — Прошло всего четыре года — да, четыре, я уверен в этом, — с тех пор как я бродил по улицам, голодая, в разгар зимы, смотрел на шпроты и говорил: «Хотел бы я набить вами своё брюхо». Сэр, надеюсь, это не было большим грехом, но я едва мог удержать руки от того, чтобы не украсть несколько и не съесть их сырыми. Если от них мне станет плохо, думал я, полиция позаботится обо мне, и это будет хоть что-то. Пока эти мысли проносились у меня в голове, я встретил человека, который был кучером у джентльмена; я немного знал его раньше, поэтому остановил его и рассказал, кто я такой и что не ел уже два дня. «Ну, клянусь Богом, — сказал кучер, — ты выглядишь соответственно, почему я бы тебя не узнал. Вот шиллинг». А потом он прошёл немного вперёд, остановился, повернулся назад, сунул мне в руку ещё 3,5 пенни и умчался. С тех пор я его не видел. Но я благодарен ему в той же «пропорции», как если бы я его видел. После того как я съел пенни хлеба, пенни сыра и выпил полпинты пива, я почувствовал себя новым человеком и пошёл к тому самому человеку, у которого хотел украсть шпроты, и рассказал ему, о чём думал. Не могу сказать, что заставило меня рассказать ему, но всё обернулось к лучшему. Я мало что знаю о религии, хотя немного умею читать, но, может быть, это имело к этому какое-то отношение». Остальная часть рассказа этого человека была — вкратце — такова. Он был единственным ребёнком кучера джентльмена. Его отец бросил мать и его и уехал за границу, как он полагал, с какой-то семьёй. Его мать, однако, заботилась о нём до самой смерти, которая случилась, «когда ему было чуть больше тринадцати, он слышал, но не мог вспомнить год». После этого он был «помощником и подёнщиком в разных конюшнях» и «мальчиком на побегушках» в течение нескольких лет, пока не получил место лакея, или, скорее, мальчика-лакея, которое занимал больше года. После этого он был на службе, переходя с одного места на другое, до того времени, которое он указал, когда он был без места почти пять недель и голодал. Его хозяин попал в затруднительное положение и уехал за границу; так что он остался без рекомендаций. «Ну, сэр, — продолжал он, — человек, у которого я хотел украсть шпроты, говорит мне: «Бедняга; я сам знаю, что такое пустое брюхо — пойдём, выпьем по пинте». И за этой пинтой он сказал мне, что если я смогу раздобыть 10 шиллингов, у меня может появиться шанс на улицах, и он покажет мне, как это делается. Он умер не очень долго после этого, бедняга. Ну, через некоторое время мне удалось занять 10 шиллингов у мистера —— (я вспомнил о нём внезапно). Он был дворецким в семье, в которой я жил, и имел репутацию благотворителя, хотя его считали очень гордым. Но я набрался духу и рассказал ему, в каком я положении, и он сказал: «Ну, я попробую помочь тебе», и одолжил мне 10 шиллингов, которые я вернул ему понемногу за шесть или восемь недель; и так я начал дело костермонгера с совета моего друга, и с тех пор зарабатываю на этом от 5 до 10 шиллингов, иногда больше, в неделю. Полиция меня не очень беспокоит. Они вежливы со мной в «пропорции», в какой я вежлив с ними. Я никогда не общался с костерами, кроме как когда встречал их на рынке. Я живу в ночлежке, но она очень приличная и чистая, и у меня есть отдельная кровать за 1 шиллинг в неделю, ибо я человек постоянный. Сейчас я на шпротах, видите ли, сэр, и вы бы удивились, иногда, видя, как жадно люди смотрят на них, когда они свежие. Они — благословение для бедных, в «пропорции», конечно. Не прошло и двадцати минут, как вы заговорили со мной, подошли две бедные женщины — они выглядели болезненно, но я не знаю, кто они — может быть, швеи — и говорят мне: «Покажите нам, что такое тарелка за пенни». «Конечно, леди», — говорю я. Потом они пошептались, и наконец одна говорит: «Мы возьмём две тарелки». Я говорил вам, что они — благословение для бедных, сэр, — особенно для таких, как они, которые живут круглый год на хлебе и чае. Но покупают не только бедные; другие — в «пропорции». Когда они свежие, это лакомство для всех. Я продавал их бедным рабочим, которые говорили: «Возьму лакомство домой старухе и детям; они обожают шпроты». Слуги джентльменов очень их любят, и приходят рабочие — такие как сапожники в своих кожаных фартуках, и кричат: «Эй, старый шпротник, дай нам на два пенни». Они такое лакомство. Я продаю больше мужчинам, чем женщинам, пожалуй, но разница невелика. Лучше всего они тушёные, сэр, я думаю — если вы любите шпроты — с уксусом и щепоткой душистого перца; это моё мнение, и только вчера старый повар сказал, что я прав. Я делаю от 1 шиллинга 6 пенсов до 2 шиллингов 6 пенсов в день, а иногда и немного больше, на своих шпротах, и держусь их, сколько могу. Я продаю около своего «тосса» в день, редко меньше. Конечно, я могу сделать из него столько порций за пенни, сколько захочу, но нет торговли, если не давать средние порции за пенни. Если тосс стоит мне 3 шиллинга, я могу сделать из него шестьдесят порций за пенни иногда — иногда семьдесят или больше — и иногда меньше шестидесяти. Многие оборачивают столько же, сколько я, и больше. Я думаю, что поеду поработать в деревню с партией; они продержатся до второго дня, когда они свежие, особенно если погода морозная, и тогда они лучше, чем когда-либо — да, и большее лакомство — обжигающе горячие с огня, они самые дешёвые и лучшие из всех ужинов в зимнее время. Я почти не знаю, куда я поеду. Если я смогу найти что-нибудь сделать с лошадьми в деревне, я никогда не вернусь. У меня нет привязанности к Лондону».

Чтобы показать, какой небольшой суммы денег достаточно, чтобы борющиеся за выживание бедняки могли получить средства к существованию, я могу здесь упомянуть, что в ходе моих расспросов среди «мадларков» (собирателей мусора в иле) я случайно дал бедному мальчишке без обуви, о котором один из городских миссионеров отзывался как о благонравном юноше, 1 шиллинг из средств, которые были доверены мне для распределения. Несмотря на то, что сумма кажется ничтожной, она стала средством прокормить его мать, сестру и его самого в течение зимы. Она была вложена в шпроты и оборачивалась снова и снова.

Меня информируют из лучших источников, что в Лондоне ежедневно продаётся около 1000 «тоссов» шпрот, пока длится сезон. Это, проданное в розницу по пенни за порцию, почти по 5 шиллингов за тосс, даёт около 150 фунтов в день, или, скажем, 1000 фунтов в неделю, потраченных на шпроты беднейшими классами метрополии; так что, подсчитывая, что сезон шпрот длится десять недель, костермонгеры за это время выручили бы около 10 000 фунтов от продажи одной только этой рыбы.

Другой отчёт, предоставленный мне видным торговцем на Биллингсгейте, оценивает валовое количество шпрот, проданных лондонскими костерами в течение сезона, в три миллиона фунтов веса, и это, реализованное по цене 1 пенни за фунт, даёт более 12 000 фунтов в качестве суммы денег, потраченной на этот один вид рыбы.

О продавцах моллюсков на улицах.

Я получил следующий отчёт от опытного человека. Он жил со своей матерью, женой и четырьмя детьми в одной из улиц недалеко от Грейс-Инн-Лейн. Улица была населена исключительно людьми его класса, женщины зорко следили, когда незнакомец посещал это место. Во время моего первого визита в комнату этого человека его жена, которая была на сносях, обедала с детьми. Время было без четверти двенадцать. Едой был чай и хлеб с очень тонко намазанным маслом. На хлебе жены был маленький кусочек маринованной свинины, покрывавший около одной восьмой ломтика четверти буханки. В одном углу комнаты, которая находится на первом этаже, стояла скудно покрытая кровать. Несколько тусклых лохмотьев висели сушиться посреди комнаты, которая была завалена корзинами и ящиками вперемешку со старой мебелью, так что было трудно пошевелиться. Комната (хотя бумага, закрывающая разбитые стёкла в окне, была порвана и полна дыр) была очень душной и жаркой, и стоял зловонный запах, который трудно было выносить, хотя при последующем посещении он был менее заметен. У меня часто был повод заметить, что бедняки, особенно те, кто сильно подвержен холоду на открытом воздухе, многим пожертвуют ради тепла. Соседняя комната, в которой не было двери, казалась такой же заваленной, как и та, где была семья. Стены комнаты, в которой я находился, были обесцвечены и испачканы непогодой. Единственной попыткой украшения была стена над каминной полкой, оклеенная красными и другими яркими обоями, которые когда-то были образцами обивщика.

Во время моего второго визита муж обедал с семьёй хорошей варёной говядиной с картофелем. Он был человеком с мелкими чертами лица, с головой очень кудрявых и длинных чёрных волос, и как по виду, так и по манерам и одежде гораздо больше напоминал рабочего, чем костермонгера. Он сказал:—

«Я уже двадцать лет и больше, может быть, двадцать четыре, продаю моллюсков на улицах. В молодости я был сапожником-затяжчиком и зарабатывал свои 20 и 30 шиллингов, а иногда и 40 шиллингов, а иногда и не 10 шиллингов в неделю; но у меня был приступ ревматической лихорадки, и я потерял способность работать руками по своей специальности. Улицы тогда не имели большой славы, насколько я знал, но так как я не мог работать, это был просто выбор между уличной торговлей и голодной смертью, поэтому я не предпочёл последнее. Считалось унизительным идти на улицы, но я не мог с этим поделать. Я был поражён своим успехом, когда впервые начал и втянулся в дело — то есть в понимание его — через неделю, или две, или три. Ну, я заработал 3 фунта в первую неделю, когда узнал своё дело как следует; да, я выручил 3 фунта! Вскоре после этого я зарабатывал 5 фунтов в неделю — но не часто. Я был легкомысленным и расточительным. Действительно, я был дураком и тратил свои деньги как дурак. Я мог бы вырастить семью тогда, как джентльмен — я и сейчас посылаю их в школу — но у меня тогда не было жены и семьи, а может, было бы и лучше; это большое сдерживающее средство для человека — семья. Я начал с моллюсков и продаю их до сих пор; очень редко что-то другое. Спрос на ракушки, без сомнения, больше, потому что они гораздо дешевле, но зато и продавцов гораздо больше. Я не знаю точно почему. Полагаю, потому что бедные люди идут на улицы, когда не могут жить иначе, а некоторые делают это, потому что думают, что это праздная жизнь; но это не так. Где я выручал 35 шиллингов в день на своём прилавке — и почти половина из этого была прибылью — я теперь выручаю 5 или 6 шиллингов, или, может быть, 7 шиллингов в день, и меньше прибыли с этих меньших денег. Я не зарабатываю 3 шиллинга в день сейчас, если взять год целиком. Я не веду счетов, но достаточно уверен, что в среднем зарабатываю около 15 шиллингов в неделю в течение года, и моя жена должна помогать мне, чтобы заработать это. Она присмотрит за прилавком, пока я иногда делаю обход. Я продаю все виды моллюсков, но моя главная надежда — на винкли (барвинки). Я не очень занимаюсь омарами. Очень немногие спекулируют ими. Цена варьируется очень сильно. Что стоит 10 шиллингов за скор (двадцать штук) в один день, может быть 25 шиллингов на следующий. Иногда я получаю скор за 5 или 6 шиллингов, но это плохая торговля, ибо 6 пенсов — это предел для меня как цена для продавца. Я никогда не получаю больше. Я продаю их рабочим и ремесленникам. Я больше занимаюсь фунтовыми крабами. Дети очень часто спрашивают омаров или крабов по полпенни и по пенни; это их клешни. Я варю их сам и покупаю живыми. Я могу сварить двадцать штук за полчаса и делаю это над решёткой на заднем дворе. Омары не дерутся и не сопротивляются сильно в горячей воде, если они правильно упакованы. Очень немногие знают, как варить омара, как он должен быть сварен. Я хотел бы знать какой-нибудь способ убивать омаров перед варкой. Я не могу убить их, не разбив вдребезги, а это совсем не годится. Я убиваю своих крабов перед тем, как варить их. Я вонзаю им нож в горло, и они умирают в одно мгновение. Некоторые колют их вертелом, но они дрыгаются довольно долго с вертелом внутри. Это позор — мучить что-либо, когда этого можно избежать. Если бы я не убивал крабов, они бы сбросили каждую ногу в горячей воде; они вышли бы такими же голыми от клешней, как эта тарелка. Я знал это достаточно часто, как оно есть; хотя я убиваю их необычайно быстро, краб будет быстрее и сбросит каждую ногу — отбросит их в тот момент, когда я убиваю их, но это не случается и одного раза из пятидесяти. Устрицы в этом сезоне отличные, я имею в виду качество, но они плохо продаются. Я зарабатывал 3 фунта в неделю на устрицах, не считая ничего другого, восемнадцать или двадцать лет назад. Тогда было легко делать деньги; как положить один соверен и поднять два. Я продавал устрицы тогда довольно часто по 1 пенни за штуку. Теперь я продаю гораздо более мелкие по три за пенни и пять за 2 пенни. Люди не могут тратить деньги на моллюсков, когда у них их нет. Говорят, что удача стучится в дверь каждого человека один раз. Жаль, что я не открыл свою дверь, когда она стучала в неё».

Жена этого человека рассказала мне позже, что прошлой зимой, после приступа ревматизма, все их оборотные средства были исчерпаны, и её муж сидел день за днём дома, почти лишившись рассудка; ибо ничто не могло заставить его обратиться в приход, и «он никогда не упомянул бы о своих страданиях мне», сказала она; «у него было слишком много гордости». Заём нескольких шиллингов у бедного костермонгера позволил человеку снова выйти на рынок, иначе он и его семья сейчас были бы в работном доме.

Что касается количества моллюсков, продаваемых на улицах Лондона, то вышеприведённые данные дают следующие результаты:

Oysters124,000,000
Lobsters60,000
Crabs50,000
Shrimps770,000pts.
Whelks4,950,000
Mussels1,000,000qts.
Cockles750,000qts.
Periwinkles3,640,000pts.

О продаже креветок на улицах.

Продажа креветок, как я уже заявлял, является одним из промыслов, которым уличный торговец часто ограничивается в течение всего года. Продажа примерно поровну разделена между двумя полами, но мужчины делают больше бизнеса, проходя некоторые из них от пятнадцати до двадцати миль в день в «обходе» «десять миль туда и десять обратно».

Креветки, продаваемые на улицах, — это ярмутские креветки, продаваемые на Биллингсгейте по цене от 6 до 10 пенсов за галлон, в то время как лучшие креветки (главным образом из Ли, в Эссексе) варьируются в цене от 10 пенсов до 2 шиллингов 6 пенсов за галлон; 2 шиллинга — обычная цена. Креветки обычно смешиваются уличными торговцами, и их выкрикивают с прилавков или во время обходов: «пенни за полпинты, прекрасные свежие креветки». (Я слышал, как их называли не иначе как «креветки» уличными торговцами.) Полпинты, однако, в действительности составляют лишь половину этого количества. «Это та же мера, что была тридцать лет назад», — сказали мне тоном, как будто её древность снимает всякое обвинение в нечестной торговле. Некоторые молодые люди «хорошо делают на креветках», иногда выручая 5 шиллингов за час в субботу вечером, «когда люди получают свои деньги и хотят чего-то вкусненького». Женщины в креветочном деле — это жёны, вдовы или дочери костермонгеров. Подсчитано, что они в среднем получают 1 шиллинг 6 пенсов прибыли в день в хорошую погоду и от 9 пенсов до 1 шиллинга в плохую; а в снежную или очень суровую погоду иногда и вовсе ничего.

Одна продавщица креветок, женщина средних лет, закутанная в гибридное подобие плаща, который был наполовину мужской, наполовину женской одеждой, дала мне следующий отчёт. В её языке или манерах было мало вульгарности.

«Я в креветочном деле с тех пор, как была девочкой. Не знаю, как долго. Не знаю, сколько мне лет. Никогда не знала; но у меня двое детей, одной шесть, а другой почти восемь, обе девочки; я следила за этим, как могла. Мой муж продаёт рыбу на улице; так делал и отец, но он умер. Мы похоронили его без помощи прихода, как многие получают — это что-то да значит. Я знала торговлю со всех сторон. Она никогда не была хороша в пивных. Там хотят такие большие порции за полпенни. Они смирятся с тем, что не очень свежее, конечно, иногда; и достаточно хорошо для них тоже, говорю я, кто портит свой вкус выпивкой». [Это было сказано очень горько.] «Если бы не пьянство моего мужа по целому дню время от времени, мы бы жили лучше. Его ни удержать, ни сдержать, когда он под хмельком; и это хуже с ним, ибо он тихий человек, когда он в своём уме. Может быть, я делаю 9 пенсов в день, может быть, 1 шиллинг или больше. Иногда мой муж встаёт на моё место, а я иду в обход. Иногда, если он заканчивает со своей рыбой, он идёт в мой обход. Я даю хорошую меру, и моя пинта — это обычная креветочная пинта». [Это была та самая пол-пинта, которую я описал.] «Торговля не так хороша, как была. У людей нет денег, они говорят мне об этом. Хлеб прежде креветок, говорят они. Я слышала, как они говорили это очень сердито, если я очень хотела продать. В некоторые дни я не могу продать ничего. Мои дети остаются с моей сестрой, когда мы с моим стариком уходим. Они не ходят в школу, но Джейн (сестра) учит их шить. Она делает кальсоны для торговцев дешёвой одеждой, но у неё очень мало работы, и она получает очень мало за то немногое, что делает; она бы учила их читать, если бы знала как. Она замужем за мостоукладчиком, который уходит на весь день. Это тяжёлая жизнь, моя, сэр. Зима приближается, и я теперь иногда онемеваю, сидя на своём прилавке на холоде. Мои ноги чувствуют себя как куски льда зимой; и они начинают сейчас, как будто они не мои собственные. Стоять — это гораздо более тяжёлая работа, чем ходить в обход. Я продаю лучшие креветки. Мои клиенты — знатоки. Если у меня остаются креветки на ночь, как часто бывает одну или две ночи в неделю, я продаю их за полцены ирландке, и она относит их в пивные и кофейни. Она моет их, чтобы выглядели свежими. Я не против сказать это, потому что люди должны покупать у постоянных людей. Очень немногие люди знают, как чистить креветку правильно. Вы должны взять её за голову и хвост и сжать их, и тогда панцирь отделяется, и креветка выходит прекрасно. Это правильный способ».

Иногда продажи во время обходов могут быть такими же, как на прилавках, или на 10 или 20 процентов больше или меньше, в зависимости от погоды, так как креветки могут быть проданы странствующими торговцами лучше, чем владельцами прилавков в дождливую погоду, когда люди предпочитают покупать у своих дверей. Но в жаркую погоду торговля с прилавка лучше, «ибо люди часто воображают, что креветки вынесены на продажу, потому что они больше не продержатся. Только среди клиентов, которые знают вас, вы можете сделать что-то хорошее во время обхода тогда».

Костермонгеры продают ежегодно, по-видимому, около 770 000 пинт креветок. По 2 пенса за пинту (очень низкий расчёт) уличная продажа креветок составляет более 6400 фунтов ежегодно.

АПЕЛЬСИНОВЫЙ РЫНОК, ДЬЮКС-ПЛЕЙС. — [С дагеротипа Бэрда.]

О продаже устриц на улицах.

Торговля устрицами, несомненно, является одной из старейших, с которыми связаны лондонские — или, скорее, английские — рынки; ибо устрицы из Британии были роскошью в Древнем Риме.

Устрицы сейчас продаются с баркасов на Биллингсгейте и немного на Хангерфорде. Более дорогие виды, такие как настоящий Милтон, никогда не покупаются костермонгерами, но они покупают устрицы «хорошего среднего качества». В начале сезона эти устрицы стоят 14 шиллингов за «бушель», но мера содержит от полутора до двух бушелей, так как она более или менее насыпана с верхом. Общая цена, однако, составляет 9 или 10 шиллингов, но бывало и 16, и 18 шиллингов. «Большая торговля» была неизвестна до 1848 года, когда очень крупные устрицы в раковинах, с очень маленьким моллюском внутри, были завезены с побережья Сассекса. Они продавались на Темз-стрит и на Боро-маркете. Их продажа поначалу была огромной. Костермонгеры отличали их названием «скуттл-маус» (черпак-рот). Один информатор-костер рассказал мне, что по субботам он нередко, с помощью мальчика и девочки, выручал 10 шиллингов, продавая эти устрицы на улицах, сбывая четыре мешка. Таким образом он продавал, считая двадцать одну дюжину на мешок, 2016 устриц; и так как цена была две за пенни, он выручал ровно 4 фунта 4 шиллинга от продажи устриц на улицах за одну ночь. Со «скуттл-маусами» костермонгер не берёт на себя никаких хлопот: он бросает их во двор, плескает на них несколько вёдер воды, а затем помещает их на свою тележку или перевозит к своему прилавку. Некоторые из костермонгеров лучшего класса, однако, укладывают своих устриц аккуратно, давая им овсянку, «чтобы откормить».

В апреле прошлого года некоторые из уличных торговцев этим товаром впервые установили «устричные обходы». Они проводились костермонгерами, чья работа заканчивалась в двенадцать дня или немного позже; они покупали бушель «скуттл-маусов» (никогда не другие) и днём совершали обход с ними по бедным кварталам до шести часов, когда занимали место на какой-нибудь оживлённой улице. Ходить по этим устричным обходам — тяжёлая работа, как мне сказали, и обычно берут мальчика для помощи. Понедельник после обеда — лучшее время для этой торговли, когда иногда выручается 10 шиллингов и делается 4 или 5 шиллингов прибыли. В другие вечера выручается только от 1 до 5 шиллингов — очень редко большая сумма — так как чем позже день в неделе, тем меньше выручка из-за того, что заработки рабочих классов постепенно истощаются.

Женщины, которые продают устрицы на улице и чьи сделки ограничены, покупают либо у костермонгеров, либо в угольных лавках. Но почти все мужчины покупают на Биллингсгейте, где можно приобрести даже такое небольшое количество, как пек (четверть бушеля).

Старая женщина, которая «видела лучшие дни», но была вынуждена держать устричный прилавок, дала мне следующий отчёт о своих клиентах. Она проявила большую проницательность в своём разговоре, но, зная лучшие дни, отказалась вступать в какой-либо разговор о своей прежней жизни:—

«Что касается моих клиентов, сэр, — сказала она, — ну, право, они всякие. Не так уж редко джентльмены (я называю их так, потому что они по большей части такие вежливые) останавливаются — как раз когда начинает темнеть, может быть, — и оглядываются по сторонам, а потом подходят ко мне и говорят очень быстро: «На два пенни для аппетита». Ах! некоторые из них будут выглядеть, может быть, как бедные священники, которым не везёт, и проглатывают своих устриц, как будто принимают яд в спешке. Они не притронутся к хлебу или маслу один раз из двадцати, но будут вольны с перцем и уксусом, или, может быть, скажут быстро и коротко: «Корку от этого». Я часто думаю, что эти два пенни — это обед бедного джентльмена. То же самое часто — но только вдвое реже, или не вдвое — с бедной леди, с вуалью, которая когда-то была чёрной, поверх шляпки в тон, и дрожащей под своей шалью. Она возьмёт то же самое. Около двух пенни — это всё ещё отметка; это по большей части два пенни. Мой сын говорит, что это потому, что такова цена стакана джина, и некоторые люди покупают устрицы вместо этого — но это только его шутка, сэр. Не вульгарные бедняки — наши главные клиенты. Есть много таких, кто не притронется к устрицам, и я слышала, как некоторые из них говорили: «Вид их вызывает у меня тошноту; это как есть улиток». Бедные девушки, которые ходят по улицам, часто покупают; некоторые наглые и вульгарные, и часто самые нарядно одетые — самые вульгарные; по крайней мере, я так думаю; и из тех, кто приходит к устричным прилавкам, я уверена, что это так. Некоторые стесняются таких, как я, которые могут, возможно, напомнить им их собственных матерей, хотя не многие из них такие. Одна из них всегда говорит, что должна оставить по крайней мере пенни на джин после своих устриц. Одна молодая женщина убежала от моего прилавка однажды, проглотив одну устрицу из шести, за которые она заплатила. Я не знаю почему. Ах! есть много вещей, которые человек вроде меня видит, на которые можно сказать: «Я не знаю почему»; это так. Мои самые сердечные клиенты, которых я обслуживаю с наибольшим удовольствием, — это рабочие люди в субботу вечером. Одна пара — я думаю, жена всегда ходит встречать мужа в субботу вечером — берёт на два, или три, или четыре пенни, как получится, и приятно слышать, как они говорят: «Не хочешь ли ещё одну, Джон?» или: «Возьми ещё одну или две, Мэри Энн». Я обслуживаю их так уже два или три года. У них нет детей, я почти уверена, ибо если я говорю: «Возьмите немного домой малышам», жена вскидывает голову и говорит, наполовину сердясь, наполовину смеясь: «Такая чепуха». Я отправляю много устриц, открытых, для ужинов людей, а иногда и для званых ужинов — по крайней мере, я так полагаю, ибо часто заказывают пять или шесть дюжин. Служанки приходят за ними тогда, и я даю им две или три для них самих и говорю, шутливо: «Нет смысла предлагать вам какие-либо, может быть, потому что у вас будет полно тех, что остались». У них по большей части один ответ: «Неужели мы не хотим их получить?» Самые бедные никогда не покупают у меня, как я вам говорила. Пенни покупает буханку, видите ли, или полпенни хлеба и полпенни сыра, или полпинты пива, с фартингом сдачи. Мои клиенты — по большей части рабочие люди и ремесленники. Ах! сэр, я хотела бы, чтобы священник прихода, или любой священник, посидел со мной две недели; он увидел бы тогда, что такое жизнь. «Это отличается, — говорил мне один учёный человек — это было давно, — от того, что замечается с церковной скамьи или с кафедры». Я скучаю по джентльмену, который говорил это, уже много лет — не знаю сколько. Я никогда не знала его имени. Он был пьян время от времени и говорил мне, что он писатель. Я сочувствовала ему. Дюжина устриц была для него немного. Мы видим много мира, сэр — да, много. Некоторые, по большей части рабочие люди, берут много перца со своими устрицами в холодную погоду и говорят, что это чтобы согреться, и без сомнения, это так; но морозная погода — очень плохая устричная погода. Устрицы раскрываются и умирают, и тогда они не годятся даже как удобрение. Они очень хороши в этом году. Я выручаю 1 шиллинг в день, я думаю, в течение сезона — по крайней мере 1 шиллинг, беря хорошие дни вместе с дождливыми, и будни вместе с воскресеньями, хотя я не выхожу тогда; но, видите ли, меня здесь знают».

Количество устриц, продаваемых костермонгерами, составляет 124 000 000 в год. Это, по четыре за пенни, составило бы большую сумму в 129 650 фунтов. Мы можем поэтому с уверенностью предположить, что 125 000 фунтов ежегодно тратится на устрицы на улицах Лондона.

О продаже барвинков на улицах.

Есть некоторые уличные люди, которые почти весь год продают только барвинки и ходят по регулярным обходам, где их хорошо знают. «Винк-мены», как называют этих продавцов барвинков, обычно живут в самых низших районах, и многие — в ночлежках. Они вынуждены жить в низких районах, говорят они, из-за запаха рыбы, на который жалуются. Городской район обычно лучший для продавцов барвинков, ибо там нет так много дешёвых магазинов, как в других частях. Лето — лучший сезон, и продавцы тогда получают в среднем 12 шиллингов в неделю чистой прибыли; зимой они получают в среднем 5 шиллингов в неделю чистыми, продавая мидии и трубачи — ибо, так как барвинки живут только с марта по октябрь, они вынуждены тогда делать, что могут, в плане трубачей и мидий. «Я покупаю свои барвинки, — сказал один, — на Биллингсгейте, по 3 и 4 шиллинга за «вош» (меру). Вош — это около бушеля. Есть по 2 шиллинга, и некоторые иногда доходят до 1 шиллинга за вош, но они бы не подошли мне, так как я обслуживаю очень респектабельных людей. Если мы хотим, мы можем варить наши барвинки на Биллингсгейте, платя 4 пенса в неделю за варку и полпенни за соль, чтобы посолить их после того, как они сварены. Семьи ремесленников покупают их как приправу к чаю. Считается хорошим подарком от молодого человека своей возлюбленной — барвинки. Служанки — довольно хорошие клиенты и хотят их дешевле, когда говорят, что это для себя; но у меня только одна цена».

Один человек сказал мне, что может зарабатывать до 12 шиллингов в неделю — иногда больше, а иногда меньше.

Он не произносил речей, а пел: «Винкетти-винкетти-винк-винк-винк — винк-винк — винкетти-винкетти-винк — прекрасные свежие винкетти-винки — винк-винк». Он часто был так болен в желудке и охрип от криков, что едва мог говорить. У него не было детей, только он сам и жена, которых нужно было содержать на его заработки. Его комната стоила 2 шиллинга в неделю. Он умудрялся доставать кусочек мяса каждый день, сказал он, «так или иначе».

Другой, более общительный и гораздо более умный человек, сказал мне относительно характера своих клиентов: «Они люди, я думаю, которые любят «даддлить» (медлить, я полагаю) над своим чаем или чем-то подобным; или когда молодой человек молодой женщины пьёт чай с ней и её матерью, тогда у них барвинки; и тогда шутки, и помощь в чистке барвинков между Томасом и Бетси, пока мать занята своим чаем или протирает свои очки, потому что она не может видеть. Ну, сэр, я знал это! Я сам был таким Томасом, когда был ремесленником. Я был когда-то мастером по изготовлению деревянных подошв (паттенов), но паттены сейчас не идут, и не шли уже лет пятнадцать или больше. Старые люди, я думаю, которые живут одни и имеют, может быть, аннуитет или что-то в этом роде, и нечего делать особенного, любят барвинки, ибо они любят приятный способ затягивать время за едой. Это те люди, которые читают газету, когда она недельной давности, всю целиком. Другие покупатели, я думаю, — это ремесленники или рабочие люди, которым нужна приправа. Но барвинки — плохая торговля сейчас, как и многие, которые зависят от приправ».

Один человек, который «работает» на Нью-Кат, имеет «самый лучший бизнес по продаже винков из всех». Он продает со своими винками только немного сушеной рыбы, никогда — свежую, и «заработал себе имя» благодаря превосходному качеству этих моллюсков — качеству, которое он старается поддерживать. Он платит 8 шиллингов в неделю за торговое место у витрины бакалейной лавки. В обычный день после обеда он продает барвинк (морских улиток) на сумму от 7 до 10 шиллингов. В понедельник после обеда он часто выручает 20 шиллингов, а в воскресенье после обеда — от 3 до 4 фунтов. У него есть два помощника из числа костермонгеров, и иногда в воскресенье вокруг него собирается от двадцати до тридцати покупателей. Он заворачивает каждый проданный товар в аккуратный бумажный пакет из коричневой бумаги, что, как меня заверили, само по себе является стимулом покупать именно у него. «Несчастные» женщины, живущие на улицах, прилегающих к Ватерлоо, Блэкфрайарс и Боро-роуд, входят в число его лучших покупателей, особенно по воскресеньям. Он довольно известная личность, устраивает танцы и тому подобное. «Его не беспокоят — ничуть — полупенсовые или пенсовые покупки по воскресеньям, — сказал человек, который помогал ему. — У его клиентов запросы повыше: 3 или 6 пенсов за раз». Выручка наполовину состоит из прибыли. От нескольких человек я слышал, что он «лучший продавец винков из всех существующих».

Количество барвинк, реализуемых уличными торговцами Лондона, составляет 3 600 000 пинт, что при цене 1 пенни за пинту дает внушительную сумму в 15 000 фунтов стерлингов, ежегодно расходуемую на это уличное лакомство. Следует помнить, что очень большое количество барвинк потребляется в пивных и пригородных чайных садах.

О торговле «сушеной» рыбой на улицах.

Торговля «сушеной» или соленой рыбой никогда не ведется на улицах как совершенно отдельный промысел, но некоторые делают ее основной частью своего бизнеса; и многие торговцы свежей рыбой, чья «свежая рыба» распродается к полудню, во второй половине дня продают сушеную. Сушеная рыба в собственном смысле слова состоит из сушеной скумбрии, соленой трески — сушеной или бочковой — копченой или сушеной пикши (часто называемой «финни хэдди»), сушеного или маринованного лосося (но лосось для уличной торговли солится или маринуется только тогда, когда его можно продать дешево) и соленой сельди.

Проницательный, опрятно одетый мужчина, который одно время был преимущественно продавцом сушеной рыбы, дал мне следующий отчет. Последние два месяца он ограничился другой отраслью бизнеса и, казалось, испытывал своего рода удовольствие, рассказывая об «уловках», к которым он когда-то прибегал:

«Есть шотландская пикша, которая никогда не знала ничего о Шотландии, — сказал он, — потому что я сам сделал ее немало возле Тауэр-стрит, всего в паре прыжков от полицейского участка Ламбета. Я обычно делал ее по воскресеньям. Тогда я был продавцом свежей рыбы, и когда я не мог распродать свою пикшу или мерланга в субботу вечером, я не собирался отдавать их даром людям, которые не потрудились бы вытащить меня из канавы, если бы я там упал, поэтому я их консервировал. Я делал пикшу из мерланга, и хорошую, а Джо делал ее еще и из мелкой трески. У меня был небольшой задний двор при двух комнатах, одна над другой, которые у меня тогда были, и по воскресеньям я поджигал сырые дрова и ставил их под большую кадку. Мои дети обычно потрошили и мыли рыбу, а я развешивал ее на крючках по бокам кадки, делал небольшую дымовую трубу в углу сверху кадки и таким образом давал им хорошенько прокоптиться. Моя жена держала ларек с сушеной рыбой и продавала их, и обычно выкрикивала: "Настоящая шотландская пикша", и рассказывала людям, как они из Абердина; я часто был готов рассмеяться, так ловко она это делала. У меня был способ придавать им желтый цвет, как у настоящей шотландской, но это секрет. После того как они хорошо прокоптились, их развешивали сушиться по всем комнатам, в которых мы жили, и у нас часто были потрясающие костры, которые также годились для варки крабов и омаров, когда они были достаточно дешевы для улиц. Я варил крабов и омаров приятеля за 2½ пенса; это было две варки и больше, а 2½ пенса считались ценой за полчетверти сотни угля и пользование кастрюлей. Есть больше способов заработать 6 пенсов, если у человека есть глаза в голове и он держит их открытыми. Пикшу, которая не принесла бы и 1 пенни за штуку, да и вообще никаких денег в субботу вечером, я продавал — по крайней мере, она продавала (указывая большим пальцем на жену) — по 2, 3 и 4 пенса. Я покупал рыбу у костермонгеров, которая оставалась в субботу вечером, чтобы делать из нее шотландскую пикшу. Я пробовал экспериментировать. Плющ, сожженный под ними, придавал им, как мне казалось, приятный вкус, довольно перечный, потому что я всегда пробовал их; но я ненавижу питаться рыбой. Плющ с коричневыми ягодами, как бывает в это время года, мне нравился больше всего. Падуб не годился. Куст черной смородины был хорош, но он слишком дорогой; да его и нельзя было достать. Я в основном раскладывал влажные дрова, такие зеленые, какие только можно было найти, или сырые палки любого вида поверх стружки и продолжал подпитывать огонь. Иногда я жег опилки. Почему-то торговля сушеной рыбой пришла в упадок. Люди становятся такими любопытными и такими знающими, что теперь ничего нельзя сделать ни на какое время, поэтому я бросил торговлю сушеной рыбой. Мало кто умеет коптить их как следует; они коптят их до черноты, как будто они висели в дымоходе».

Другой костермонгер дал мне следующий отчет:

«Я солил сельдь, но самый распространенный способ засолки — это тот, что используют евреи в Уайтчепеле. Они делают настоящую ярмутскую копченую сельдь и все виды рыбы. Когда я солил сельдь, я покупал ее с лодок в Биллингсгейте сотнями, то есть по 120 штук. Мы их немного чистим — едва-едва — потом бросаем в кадку с солью, продолжаем посыпать их солью и даем им полежать несколько минут, а иногда полчаса, а затем развешиваем сушиться. Они вполне съедобны, если их съесть вовремя, потому что долго они не хранятся. Я знал трехдневную соленую сельдь, просто потому, что на нее не было спроса. Один еврей посылает шестерых мальчишек кричать: "Настоящая ярмутская копченая сельдь". Люди покупают их в предпочтении, они выглядят такими приятными, чистыми и свежими. Это совсем новая торговля среди евреев. Они не делали много в этом направлении до двух лет назад. Я иногда жалею, что я не еврей, потому что они помогают друг другу и начинают дело с деньгами, и поэтому они процветают там, где христиане разоряются. Я также коптил скумбрию тысячами; это новая торговля, и делается она так же, как пикша. Скумбрия, которая не принесет и 1 пенни за штуку свежей, приносит 2 пенса копченой; они очень приятные на вкус. Я зарабатываю около 10 или 11 шиллингов в неделю на сушеной рыбе в зимние месяцы и примерно столько же на свежей — но у меня неплохие связи. Возможно, я зарабатываю 17 или 18 шиллингов в неделю круглый год».

Совокупное количество сушеной рыбы, продаваемой лондонскими костермонгерами в течение года, выглядит следующим образом — результаты выведены из приведенной выше таблицы:

Wet salt cod93,750
Dry   do.1,000,000
Smoked Haddocks4,875,000
Bloaters36,750,000
Red-herrings25,000,000

Валовая стоимость различных видов рыбы, ежегодно продаваемой на улицах Лондона.

Теперь мне остается только, чтобы завершить этот отчет об «уличных торговцах рыбой», оценить сумму денег, ежегодно расходуемую рабочими и беднейшими классами Лондона на различные виды свежей, сушеной и моллюсков. Это, по мнению лучших авторитетов, выглядит следующим образом:

Wet Fish.£
175,000lbs. of salmon, at 6d. per lb.4,000
1,000,000lbs. of live cod, at 1½d. per lb.5,000
3,250,000pairs of soles, at 1½d. per pair20,000
4,400,000whiting, at ½d. each9,000
29,400,000plaice, at ¾d.90,000
15,700,000mackarel, at 6 for 1s.130,000
875,000,000herrings, at 16 a groat900,000
3,000,000lbs. of sprats, at 1d. per lb.12,000
400,000lbs. of eels, at 3 lb. for 1s.6,000
260,000flounders, at 1d. per dozen100
270,000dabs, at 1d. per dozen100
Sum total expended yearly in wet fish1,177,000
Dry Fish.
525,000lbs. barrelled cod, at 1½d.3,000
500,000lbs. dried salt cod, at 2d.4,000
4,875,000smoked haddock, at 1d.20,000
36,750,000bloaters, at 2 for 1d.75,000
25,000,000red herrings, at 4 for 1d.25,000
Sum total expended yearly in dry fish127,000
Shell Fish.
124,000,000oysters, at 4 a penny125,000
60,000lobsters, at 3d.750
50,000crabs, at 2d.400
770,000pints of shrimps, at 2d.6,000
1,000,000quarts of mussels, at 1d.4,000
750,000quarts of cockles, at 1d.3,000
4,950,000whelks, at 8 for 1d.2,500
3,600,000pints of periwinkles, at 1d.15,000
Sum total expended yearly in shell-fish156,650

Сложив вышеуказанные итоги, мы получаем следующий результат в отношении валовой денежной стоимости рыбы, ежегодно покупаемой на лондонских улицах:

£
Wet fish1,177,200
Dry fish127,000
Shell fish156,650
Total£1,460,850

Отсюда мы видим, что беднейшие классы мегаполиса ежегодно тратят на рыбу почти полтора миллиона фунтов стерлингов; сумма настолько колоссальная, что почти дискредитирует любое заявление о нужде, даже если поверить в сумму, которая, как говорят, так расходуется. Однако данные, из которых составлен вышеприведенный отчет, были получены из таких неоспоримых источников — не только от одного продавца, но проверены и исправлены многими джентльменами, у которых не может быть никакой мыслимой причины для преувеличения в ту или иную сторону, — что, какими бы скептичными нас ни делало наше полное невежество в этом вопросе, все же, если мы сами проведем проверку, мы обнаружим, что факты неоспоримы.

Более того, что касается огромности суммы, развеивающей все представления о лишениях среди трудолюбивой части общества, мы также обнаружим при рассмотрении, что, если предположить, что число рабочих мегаполиса составляет 500 000 человек (в «Отчете о занятиях» 1841 года указано 773 560 человек, имеющих какую-либо работу в Лондоне, но сюда входят купцы, работодатели, владельцы магазинов, государственные служащие и другие), и что они вместе со своими женами и детьми составляют один миллион человек, то получается, что сумма на душу населения, расходуемая беднейшими классами на рыбу каждую неделю, составляет чуть больше 6¾ пенсов, или, другими словами, не совсем один пенни в день.

Если рацион народа является критерием, как утверждалось, их характера, можно опасаться, что нынешнее широкое потребление рыбы рабочими Лондона так же свидетельствует о вырождении характера, как Коббет настаивал, что должно произойти в результате потребления чая и «проклятого корня» — картофеля. «Мясо рыбы, — говорит Перейра в труде о диете, — менее сытное, чем мясо четвероногих или птиц. Поскольку оно содержит большую долю воды (около 80 процентов), оно, очевидно, менее питательно». Галлер говорит нам, что обнаружил, что ослаблен рыбной диетой; и он утверждает, что католики обычно слабеют во время Великого поста. Пехлин также утверждает, что механик, питающийся только рыбой, обладает меньшей мышечной силой, чем тот, кто живет на мясе теплокровных животных. Жокеи, которые изнуряют себя, чтобы уменьшить свой вес, живут преимущественно на рыбе.

Вышеперечисленные виды рыбы, если рассматривать их с «диетологической точки зрения», относятся к двум различным типам: а именно к тем, которые составляют основной продукт обедов и ужинов бедняков, и к тем, которые являются лишь приправой или стимулом для ослабленного, а не подспорьем для жадного аппетита. К первой категории я отношу красную сельдь, копченую сельдь и копченую пикшу; такие вещи для бедняков — не просто возбудители аппетита, как они могут быть на столе для завтрака у многих переевших или невоздержанных людей. У менее состоятельных эта соленая рыба — не «приправа», а полноценная еда.

Моллюсков, однако, можно считать только роскошью. 150 000 фунтов стерлингов, ежегодно расходуемых таким образом на улицах, представляют собой сумму, затраченную на простые приправы или стимулы для вялого аппетита. Очень большая часть этой суммы, я склонен полагать, тратится людьми, чьи желудки были расстроены алкоголем. Значительная часть торговли второстепенными товарами, такими как барвинки, креветки и т. д., ведется в пивных, в то время как излюбленное место для ларька с устрицами — снаружи двери таверны. Если, таким образом, столь большая сумма тратится на попытку восстановить аппетит после выпивки, сколько же денег должно быть растрачено на его разрушение теми же средствами?

ОБ УЛИЧНЫХ ТОРГОВЦАХ ФРУКТАМИ И ОВОЩАМИ.

О видах и количестве фруктов и овощей, продаваемых на улицах.

Существует два вида фруктов, продаваемых на улицах — «зеленые фрукты» и «сухофрукты».

В торговле все фрукты, которые съедобны в том виде, в каком их снимают с дерева или земли, известны как «зеленые». Подразделение этих зеленых фруктов — на «свежие» или «нежные» фрукты, к которым относятся смородина, крыжовник, клубника и, действительно, все фрукты, требующие немедленного потребления, в отличие от таких продуктов, как орехи, которые могут храниться без порчи в течение сезона. Все фрукты, которые «консервированы», известны как «сухие» фрукты. Летом костермонгеры продают «зеленые фрукты», а в зимние месяцы или ранней весной, когда дороговизна или недостаточность предложения зеленых фруктов делает их непригодными для их торговли, они прибегают, но не в больших масштабах, к «сухофруктам». Однако в основном именно тогда, когда обильный сезон или невозможность дольше хранить сухофрукты способствовали снижению цены на них, более дорогие товары можно найти на тележке костермонгера.

Фрукты по большей части выставляются на тележках уличными торговцами. Некоторые, кто снабжает лучшие дома — особенно в пригородах — носят такие вещи, как яблоки и сливы, в чистых круглых плетеных корзинах, вмещающих пеки или полпека.

Более обычные «зеленые» фрукты домашнего производства покупаются костермонгером на рынках. Иностранные зеленые фрукты, такие как ананасы, дыни, виноград, каштаны, кокосовые орехи, бразильские орехи, фундук и апельсины, приобретаются ими на публичных торгах брокеров и у евреев в Дьюкс-Плейс. Более умные и экономные костермонгеры покупают на публичных торгах по принципу ассоциации, как я описал в другом месте. Некоторые костермонгеры тратят до 20 фунтов стерлингов за раз на такие зеленые или сухие фрукты, которые не портятся немедленно, на публичных торгах или на фруктовом складе, и снабжают других костермонгеров.

Постоянные костермонгеры редко торгуют апельсинами и каштанами. Если они продают грецкие орехи, то приберегают их, говорят они, для своего воскресного послеобеденного времяпрепровождения. Людей, которые носят по городу апельсины, каштаны, грецкие орехи или испанские орехи, не считают костермонгерами, а обычно, хотя и не всегда, причисляют постоянные торговцы к женщинам, торгующим водяным крессом, женщинам, торгующим килькой, торговцам барвинками и другим подобным, которых они считают ниже себя. Апельсиновый сезон костермонгеры называют «урожаем ирландца». Действительно, уличная торговля апельсинами и орехами почти полностью находится в руках ирландцев и их детей, а также детей костермонгеров. Сами костермонгеры скорее будут голодать — и время от времени голодают, — чем опустятся до этого. Торговля кокосовыми орехами в значительной степени ведется евреями по воскресеньям, а также молодыми людьми и мальчиками, которые в другие дни не заняты как уличные торговцы.

Обычные виды фруктов, которыми торгуют постоянные костермонгеры, — это клубника, малина (обычная и с плодоножками), вишня, абрикосы, сливы, ренклод, смородина, яблоки, груши, терн, зеленый и спелый крыжовник и ананасы. Они также торгуют овощами, такими как репа, зелень, брокколи, морковь, лук, сельдерей, ревень, молодой картофель, горох, бобы (французские и огненно-красные, широкие и виндзорские), спаржа, кабачки, морская капуста, шпинат, салат, мелкая зелень для салата, редис и т. д. Свои фрукты и овощи они обычно покупают на рынках Ковент-Гарден, Спиталфилдс или Боро. Иногда они покупают немного на Фаррингдоне, но это, по их мнению, немногим лучше «рынка перекупщиков» — «перекупщик» (haggler), как я объяснял ранее, — это посредник, который присутствует на фруктовых и овощных рынках и покупает у продавца, чтобы перепродать розничному торговцу или костермонгеру.

Что касается количества фруктов и овощей, продаваемых на улицах лондонскими костермонгерами. Это, как я сказал, при обсуждении уличной торговли рыбой, может быть определено только путем установления общего количества, проданного оптом на лондонских рынках, а затем выяснения у лучших авторитетов доли, проданной в розницу на общественных улицах. Чтобы полностью прояснить этот вопрос, как в отношении масштабов столичного предложения овощей и фруктов («иностранных», а также «домашнего производства», и «зеленых», а также «сухих»), так и относительного количества каждого из них, продаваемого через посредство костермонгеров, я распорядился провести запросы на всех основных рынках и у брокеров (ибо даже самые смутные данные по этому вопросу до тех пор не были подготовлены) и получил от всех связанных с ними джентльменов всяческую помощь и информацию, за что я здесь с большим удовольствием выражаю признательность.

Для проведения моего настоящего исследования мне не нужно приводить данные о товарах, не продаваемых костермонгерами, и мне также нет необходимости цитировать какие-либо другие, кроме тех, которыми они торгуют в целом. Их исключительные продажи, такие как грибы, огурцы и т. д., здесь не включены.

Следующая таблица показывает обычное годовое предложение фруктов домашнего производства (почти все произведены в радиусе двенадцати миль от Банка) на каждом из лондонских «зеленых» рынков.

ТАБЛИЦА, ПОКАЗЫВАЮЩАЯ КОЛИЧЕСТВО ИЛИ МЕРУ НИЖЕУКАЗАННЫХ ФРУКТОВ И ОВОЩЕЙ ДОМАШНЕГО ПРОИЗВОДСТВА, ПРОДАННЫХ В ТЕЧЕНИЕ ГОДА ОПТОМ НА СТОЛИЧНЫХ «ЗЕЛЕНЫХ» РЫНКАХ, С ДОЛЕЙ, ПРОДАННОЙ В РОЗНИЦУ НА УЛИЦАХ.

Description of Fruits and Vegetables.Covent Garden.Borough.Spitalfields.Farringdon.Portman.Total.Costermongers.
GREEN FRUIT.
Apples360,000 bushels25,000250,00035,00016,000686,000One-half.
Pears230,000    „    10,00083,00020,00010,000353,000One-half.
Cherries90,000 doz. lbs.45,00015,00012,00011,200173,200One-half.
Plums[3]93,000 bushels15,50045,0003,00020,000176,500One-fifteenth.
Green Gages[3]2,000    „    3331,5001,0005005,333One-fiftieth.
Damsons[3]19,800    „    3,1504,5009,0001,20037,650One-thirtieth.
Bullace1,800    „    1,6204005405404,900One-half.
Gooseberries140,000    „    26,20091,50012,0007,000276,700Three-fourths.
Currants (Red)[3]70,000 sieves15,00075,0006,0009,000175,000One-half.
Ditto (Black)45,000    „    12,00045,0006,0004,000112,000One-eighth.
Ditto (White)3,800    „    3,00015,0003,0002,00026,800One-eighth.
Strawberries[4]638,000 pottles330,000396,00015,000148,5001,527,500One-half.
Raspberries22,500    „    3,7502,5003,5003,00035,250One-twentieth.
Mulberries17,496    „    57,6007,06417,28122,500121,940One-fourth.
Hazel Nuts2,700 bushels1,0006485,4002709,018Two-thirds.
Filberts221,400 lbs.72,00043,200144,00037,800518,400One-thirtieth.
VEGETABLES.
Potatoes161,280,000 lbs.48,384,00064,512,00024,192,00012,096,000310,464,000One-fifteenth.
Cabbages[5]33,600,000 plants19,200,00012,000,0008,400,00016,472,00089,672,000One-third.
Brocoli and Cauliflowers1,800,000 heads3,780,0002,880,0005,320,000546,00014,326,000One-twentieth.
Turnips18,800,000 roots4,800,0004,800,0003,500,000748,00032,648,000One-tenth.
Turnip Tops300,000 junks500,000600,000250,000200,0001,850,000One-third.
Carrots12,000,000 roots1,571,0002,400,0001,500,000546,00018,017,000One-thirtieth.
Peas270,000 bushels50,000100,00014,0004,000438,000One-half.
Beans100,000    „    20,00010,0002,4001,000133,400One-fifteenth.
French Beans140,000    „    9,60012,00050,0009,600221,200One-tenth.
Vegetab. Marrows10,800 dozen3,2403,6004321,80019,872One-third.
Asparagus12,000 dz. bun.3,6001,0801,4401,44019,560One-fortieth.
Celery15,000    „    4,8006,0003,0006,00034,800One-eighth.
Rhubarb7,200    „    48,00028,8002,4004,80091,200One-tenth.
Lettuces734,400 plants1,080,0002,073,600129,600475,2004,492,800One-eighth.
Radishes6,912 dz. hands43,20036,00018,00028,800132,912One-tenth.
Onions500,000 bushels398,000400,0009,600182,0001,489,600One-third.
Ditto (Spring)36,000 dz. bun.10,80021,60021,60014,400104,400One-fourth.
Cucumbers2,160 bushels10,80024,00012,00038,40087,360One-eighth.
Herbs7,200 dz. bun.9,6009,4007,8003,90037,900One-tenth.

Description of Fruits and Vegetables.Covent Garden.Borough.Spitalfields.Farringdon.
GREEN FRUIT.
Apples360,000 bushels25,000250,00035,000
Pears230,000    „    10,00083,00020,000
Cherries90,000 doz. lbs.45,00015,00012,000
Plums[3]93,000 bushels15,50045,0003,000
Green Gages[3]2,000    „    3331,5001,000
Damsons[3]19,800    „    3,1504,5009,000
Bullace1,800    „    1,620400540
Gooseberries140,000    „    26,20091,50012,000
Currants (Red)[3]70,000 sieves15,00075,0006,000
Ditto (Black)45,000    „    12,00045,0006,000
Ditto (White)3,800    „    3,00015,0003,000
Strawberries[4]638,000 pottles330,000396,00015,000
Raspberries22,500    „    3,7502,5003,500
Mulberries17,496    „    57,6007,06417,281
Hazel Nuts2,700 bushels1,0006485,400
Filberts221,400 lbs.72,00043,200144,000
VEGETABLES.
Potatoes161,280,000 lbs.48,384,00064,512,00024,192,000
Cabbages[5]33,600,000 plants19,200,00012,000,0008,400,000
Brocoli and Cauliflowers1,800,000 heads3,780,0002,880,0005,320,000
Turnips18,800,000 roots4,800,0004,800,0003,500,000
Turnip Tops300,000 junks500,000600,000250,000
Carrots12,000,000 roots1,571,0002,400,0001,500,000
Peas270,000 bushels50,000100,00014,000
Beans100,000    „    20,00010,0002,400
French Beans140,000    „    9,60012,00050,000
Vegetab. Marrows10,800 dozen3,2403,600432
Asparagus12,000 dz. bun.3,6001,0801,440
Celery15,000    „    4,8006,0003,000
Rhubarb7,200    „    48,00028,8002,400
Lettuces734,400 plants1,080,0002,073,600129,600
Radishes6,912 dz. hands43,20036,00018,000
Onions500,000 bushels398,000400,0009,600
Ditto (Spring)36,000 dz. bun.10,80021,60021,600
Cucumbers2,160 bushels10,80024,00012,000
Herbs7,200 dz. bun.9,6009,4007,800

Description of Fruits and Vegetables.Portman.Total.Costermongers.
GREEN FRUIT.
Apples16,000686,000One-half.
Pears10,000353,000One-half.
Cherries11,200173,200One-half.
Plums[3]20,000176,500One-fifteenth.
Green Gages[3]5005,333One-fiftieth.
Damsons[3]1,20037,650One-thirtieth.
Bullace5404,900One-half.
Gooseberries7,000276,700Three-fourths.
Currants (Red)[3]9,000175,000One-half.
Ditto (Black)4,000112,000One-eighth.
Ditto (White)2,00026,800One-eighth.
Strawberries[4]148,5001,527,500One-half.
Raspberries3,00035,250One-twentieth.
Mulberries22,500121,940One-fourth.
Hazel Nuts2709,018Two-thirds.
Filberts37,800518,400One-thirtieth.
VEGETABLES.
Potatoes12,096,000310,464,000One-fifteenth.
Cabbages[5]16,472,00089,672,000One-third.
Brocoli and Cauliflowers546,00014,326,000One-twentieth.
Turnips748,00032,648,000One-tenth.
Turnip Tops200,0001,850,000One-third.
Carrots546,00018,017,000One-thirtieth.
Peas4,000438,000One-half.
Beans1,000133,400One-fifteenth.
French Beans9,600221,200One-tenth.
Vegetab. Marrows1,80019,872One-third.
Asparagus1,44019,560One-fortieth.
Celery6,00034,800One-eighth.
Rhubarb4,80091,200One-tenth.
Lettuces475,2004,492,800One-eighth.
Radishes28,800132,912One-tenth.
Onions182,0001,489,600One-third.
Ditto (Spring)14,400104,400One-fourth.
Cucumbers38,40087,360One-eighth.
Herbs3,90037,900One-tenth.

Различные доли нескольких видов фруктов и овощей, продаваемых костермонгерами, здесь рассчитаны для всех рынков на основе данных, полученных с каждого рынка отдельно. Однако, чтобы избежать ненужных деталей, эти отдельные пункты объединены вместе, и приведена совокупная доля, указанная выше.

Вышеприведенная таблица, однако, относится главным образом к поставкам «домашнего производства». Что касается количества иностранных фруктов и овощей, импортируемых в эту страну, доли, потребляемой в Лондоне, и относительного количества, продаваемого костермонгерами, я получил следующие данные:—

Таблица, показывающая количество или меру нижеуказанных иностранных зеленых фруктов и овощей, проданных оптом в течение года в Лондоне, с долей, проданной в розницу на улицах.

Description.Quantity sold wholesale in London.Proportion sold retail in the streets.
FRUIT.
Apples39,561 bush.seven-eighths.
Pears19,742   „seven-eighths.
Cherries264,240 lbs.two-thirds.
Grapes1,328,190   „one-fiftieth.
Pine-apples200,000 fruitone-tenth.
Oranges61,635,146   „one-fourth.
Lemons15,408,789   „one-hundredth.
NUTS.
Spanish Nuts} 72,509 bush.one-third.
Barcelona   „
Brazil   „11,700   „one-fourth.
Chestnuts26,250   „one-fourth.
Walnuts36,088   „two-thirds.
“Coker”-nuts1,255,000 nutsone-third.
VEGETABLES.
Potatoes79,654,400 lbs.one-half.

Вот, значит, у нас есть полное столичное предложение основных овощей и зеленых фруктов (как домашнего производства, так и иностранных), а также относительное количество, «распределенное» по всему Лондону костермонгерами; теперь мне остается только, чтобы завершить отчет, сделать то же самое для «сухофруктов».

Таблица, показывающая количество «сухих» фруктов, проданных оптом в Лондоне в течение года, с долей, проданной в розницу на улицах.

Description.Quantity sold
 wholesale in London.Proportion sold retail in the streets.
Shell Almonds12,500 cwt.half per cent.
Raisins135,000  „  quarter per cent.
Currants250,000  „  none.
Figs21,700  „  one per cent.
Prunes15,000  „  quarter per cent.

О фруктовом и овощном сезоне костермонгеров.

Клубничный сезон начинается примерно в июне и продолжается до середины июля. С середины до конца июля костермонгеры «работают» с малиной. В июле «в ходу» вишня, а также малина; но многие костермонгеры предпочитают работать с малиной, потому что «это более быстрые деньги». После вишни они переходят к сливам, которые у них появляются к концу августа. Яблоки и груши появляются после слив в сентябре, и яблоки остаются у них всю зиму до мая. Груши остаются только до Рождества. Смородиной они занимаются в конце июля или начале августа.

Что касается овощного сезона костермонгера, можно сказать, что он «работает» с зеленью в зимние месяцы, примерно до марта; с этого времени она становится «кожистой», листья становятся рыжими, как мне сказали, и на вкус она жесткая, когда сварена. Костермонгеры, как правило, не любят торговать ни зеленью, ни репой, «это такой тяжелый груз», говорят они. Они предпочли бы «работать» с зеленым горошком и молодым картофелем.

Костермонгер, однако, лучше всего зарабатывает на фруктах; но он не может работать с ними — за исключением яблок — более четырех месяцев в году. Они теряют немного из-за порчи фруктов. «Если они не приносят хорошую цену, они должны принести плохую», — говорят они; но они никогда не несут от этого больших убытков. Они находят «дам» своими самыми трудными или «скупыми» покупательницами. Какую бы цену они ни просили, они заявляют, что «дамы» будут пытаться сэкономить рыночный или «джиновый» пенни, чтобы у них была возможность выпить «рюмочку чего-нибудь крепкого», прежде чем они пойдут домой.

О рынке Ковент-Гарден.

В субботу — рабочий день костермонгера — подсчитано, что до 2000 ослиных тележек и более 3000 женщин с неглубокими корзинами и корзинами на голове посещают этот рынок в течение первой половины дня. Около шести часов утра — лучшее время для наблюдения за удивительной беспокойностью этого места, ибо тогда не только сам «Сад» полон суеты и деятельности, но покупатели и продавцы стекаются к нему и от него во всех направлениях, заполняя каждую улицу в окрестностях. От Лонг-Эйкр до Стрэнда с одной стороны и от Боу-стрит до Бедфорд-стрит с другой стороны земля была захвачена посетителями рынка. Когда вы смотрите вниз на любую из соседних улиц, длинные ряды телег и ослиных повозок кажутся бесконечными вдали. Они бывают всех видов, от фургона зеленщика до тележки костермонгера — от показного экскурсионного фургона до грубой квадратной ослиной повозки и грузовика каменщика. На каждой улице они выстроены посередине и вдоль бордюров. Вдоль каждого подхода к рынку, тоже, ничего не видно, со всех сторон, кроме овощей; тротуар покрыт кучами их, ожидающих погрузки на телеги; плиты тротуара окрашены в зеленый цвет листьями, растоптанными под ногами; сита и мешки, полные яблок и картофеля, и связки брокколи и ревеня оставлены без присмотра почти на каждом пороге; ступени театра Ковент-Гарден покрыты фруктами и овощами; дорога заблокирована горами капусты и репы; и мужчины и женщины проталкиваются мимо с руками, выгнутыми под тяжестью цветной капусты, или красными кончиками моркови, торчащими из их набитых фартуков, или же их лица красны от тяжести нагруженной корзины на голове.

Ослиные тележки из-за их количества и своеобразия заставляют вас остановиться и обратить на них внимание. Всякая изобретательность была проявлена, чтобы сконструировать упряжь для скакунов костермонгеров; там, где не хватает пряжки, тесьма или веревка делают крепление надежным; постромки сделаны из веревки и старой цепи, а старый мешок или хлопчатобумажный платок сложен как седлочная подкладка. Некоторые из тележек составляют великолепное исключение и украшены яркой латунью; в то время как одного из ослов можно увидеть одетым в комплект старой посеребренной каретной упряжи, украшенной коронами во всех направлениях. У какой-нибудь из повозок костермонгеров стоит владелец, расставляя свой товар, дремлющее животное вскакивает от сна каждый раз, когда тяжелая корзина водружается на лоток. Другие, с их аккуратно расставленным зеленым, белым и красным грузом, готовы к отправлению, но костермонгер заканчивает свой завтрак у кофейного ларька. На одной тележке иногда можно увидеть одинокое сито яблок, а лошадь какой-нибудь соседней телеги угощается яблоками, пока хозяина нет. Люди, которые присматривают за грузовиками, пока костермонгеры посещают рынок, ходят вокруг с руками, полными кнутов и палок. В одном углу осел поскользнулся и лежит на камнях, покрытый капустой и яблоками, которые выпали из телеги.

Сам рынок представляет собой прекрасное зрелище. В чистом утреннем воздухе осеннего дня вся огромная площадь отчетливо видна от одного конца до другого. Небо красное и золотое от только что взошедшего солнца, и лучи, падающие на свежие и яркие цвета фруктов и овощей, делают картину ярче, как будто покрытой лаком. Нет криков, как на других рынках, но слышен низкий рокочущий гул, похожий на шум моря на расстоянии, и через каждый вход на рынок проносится толпа. Под темной колоннадой видны маленькие яркие точки газовых фонарей, горящих в магазинах; а на мощеной площади люди проходят и пересекают друг друга во всех направлениях, корзины сталкиваются, и, за исключением возчиков из деревни, все находятся в движении. Иногда огромная колонна корзин видна в воздухе и удаляется удивительно ровным образом, или чудовищный железнодорожный фургон, нагруженный ситами с фруктами, с водителем, сидящим на своем высоком сиденье, тяжело подпрыгивает по камням. Капуста сложена в стопки, как будто. Телеги высоко нагружены репой, и связки моркови, похожие на огромные красные пальцы, видны во всех направлениях. Цветочницы с большими связками фиалок под мышками пробегают мимо, оставляя за собой шлейф аромата. Фургоны с дышлами, торчащими в воздухе, выстроены перед магазинами продавцов, высокий зеленый груз огорожен плетнями, и то тут, то там связки репы видны летящими в воздухе над головами людей. Группы торговок яблоками с соломенными подкладками на своих помятых шляпках и грубыми шалями, перекрещенными на груди, сидят на своих носильщицких узлах, болтая по-ирландски и покуривая короткие трубки; каждого прохожего приветствуют криком: «Хотите корзину, ваша честь?». Носильщик, дрожа под нагруженной корзиной, рысью бежит по улице, стиснув зубы, рубашка мокрая от тяжести, и пошатываясь на каждом шагу, который он делает.

Внутри рынка царит суета и путаница. Люди идут вдоль, уставившись на товары, и хмурясь от раздумий. Мужчины во всех костюмах, от костермонгера в вельветовом костюме до зеленщика в синем фартуке, проносятся мимо. Деревенский житель в старой соломенной шляпе и пыльных сапогах иногда вызывает гнев женщины за то, что ходит с руками в карманах своей блузы, и его спрашивают: «Разве так подобает вести себя в базарный день?». Даже гранитные колонны не могут остановить толпу, ибо она разделяется и проносится мимо них, как прилив у опоры моста. На каждом повороте есть свежий запах, который можно уловить; либо горький ароматический парфюм магазинов травников налетает на вас, либо запах апельсинов, затем яблок, а затем лука улавливается на мгновение, пока вы движетесь вдоль. Брокколи, связанная в квадратные пакеты, белые головки, слегка окрашенные красным, как будто от солнечного света, — сита с малиновыми помидорами, отполированными как фарфор, — связки белого глянцевого лука-порея, их корни свисают как бахрома, — сельдерей с его розоватыми стеблями и ярко-зелеными верхушками, — темно-фиолетовая капуста для маринования, — алая морковь, — белые головки репы, — ярко-желтые шары апельсинов и богатые коричневые оболочки каштанов — привлекают взгляд со всех сторон. Затем есть торговцы яблоками с их фруктами всех цветов, от бледно-желто-зеленого до ярко-малинового, и корзины, расставленные рядами на тротуаре перед маленькими магазинами. Вокруг них стоят покупатели, осматривая товар, затем перешептываясь о своей сделке и считая свои деньги. «Дам четыре шиллинга за эту партию, хозяин», — говорит костермонгер, говоря за своих трех товарищей. «Четыре и шесть — моя цена», — отвечает продавец. «Скажи четыре, и это сделка», — продолжает мужчина. «Я сказал свою цену», — возвращает торговец; «иди и осмотрись, и посмотри, сможешь ли ты получить их дешевле; если нет, возвращайся. Я хочу только то, что справедливо». Мужчины, приняв совет продавца, двигаются дальше. Торговец грецкими орехами с группой женщин перед своим магазином, чистящих фрукты, их пальцы окрашены в темно-коричневый цвет, занят ирландскими покупателями. Запасы лука тоже окружены ирландцами, ощупывающими и нажимающими на золотистые корни, чья сухая кожица хрустит, когда их трогают. Ящики с лимонами в их белых бумажных куртках и синий виноград, едва видимый над опилками, расставлены вокруг, и в некоторых местах земля скользкая, как лед, от мусорных листьев и ореховой шелухи, разбросанных по тротуару.

Против перил церкви Святого Павла развешаны корзины и тапочки для продажи, а рядом с пивной — группа деревенских жителей, готовящих свои связки красивой цветной травы — коричневой и блестящей, как будто она была бронзированной. Между шипами перил сложены квадратные куски зеленого дерна для жаворонков; а у насоса мальчики, которые, вероятно, провели предыдущую ночь в корзинах на рынке, умываются, и вода капает с их волос, которые свисают остриями над лицом. Бордюр заблокирован толпой восхищенных подростков, собравшихся вокруг зеленого стенда птицелова и глядящих на жаворонков, бьющих грудью о свои клетки. Владелец, чьи сапоги красны от почвы кирпичного завода, кричит, небрежно оглядываясь: «Коноплянка за два пенса», а затем бьет подростков, которые тычут через прутья в порхающих птиц.

Под колоннадой костермонгеры покупают свои цветы (в горшках), которые они обменивают на улицах на старую одежду. Здесь расставлен маленький сад цветочных горшков, мускус и резеда пахнут сладко, а алые герани с идеальным свечением цветного воздуха вокруг цветов выделяются в богатом контрасте с темно-зелеными листьями вечнозеленых растений позади них. «Там мирты, и лавры, и самшит», — говорит один из мужчин, продающих их, — «и там арбутус, и лавровишня, и тот кустистый кустарник с розовыми пятнами — это вереск». Мужчины и женщины, продающие разные товары, ходят под прикрытием колоннады. У одного есть кекс с семенами, у другого мелкие и другие гребни, у других старые кепки или свиные ножки, и одного разносчика ножей, бритв и коротких топориков иногда можно увидеть заключающим сделку с деревенским жителем, который стоит, проводя большим пальцем по лезвию, чтобы проверить его остроту. Между колоннами находятся кофейные ларьки с их большими жестяными банками и стопками хлеба с маслом, защищенные от ветра бумажными экранами и простынями, наброшенными на сушилки для одежды; внутри этих маленьких гостиных, как будто, сидят пьющие кофе на стульях и скамейках, некоторые с пучком капусты на коленях, сдувая пар со своих блюдец, другие, с полными ртами, жуют свои ломтики, как будто нельзя терять ни минуты. Один или два носильщика там еще, сидя на своих корзинах, завтракают со своими узлами на головах.

Когда вы уходите от этой оживленной сцены, вы встречаете на каждой улице тележки и костермонгеров, спешащих домой. Насос на рынке теперь окружен группой болтливых девиц, ссорящихся из-за того, чья очередь поливать их поникшие фиалки, а на ступенях театра Ковент-Гарден сидят босоногие девушки, связывающие полупенсовые и пенсовые связки.

О продаже «зеленых» фруктов на улицах.

Продажа фруктов на улицах Лондона имеет отличный характер от продажи овощей или рыбы, поскольку фрукты по большей части являются роскошью, а остальные — главным образом предметами первой необходимости.

Нет сомнения, что потребление фруктов является справедливым критерием состояния рабочих классов, но костермонгеры как группа торговцев мало наблюдательны, поэтому нелегко получить от них много информации относительно классов, которые являются их клиентами, или о том, как на их спрос влияют обстоятельства времени. Один человек, однако, сказал мне, что во время последней паники он почти ничего не продавал, кроме предметов первой необходимости. Другие уличные торговцы, с которыми я говорил, не могли понять, что означает паника.

Самые умные костермонгеры, с которыми я беседовал, согласились, что теперь они продают меньше фруктов, чем когда-либо, рабочим людям, но, возможно, больше, чем когда-либо, жителям небольших домов в пригородах и владельцам магазинов, которые не были в большом бизнесе. Один человек продавал яблоки для выпечки, но не более пека в среднем в неделю женщинам, которых он знал как жен рабочих, ибо он слышал, как они говорили: «Боже мой, я не думала, что было так поздно, едва хватает времени, чтобы испечь пельмени, прежде чем мой муж уйдет с работы на обед». Ход моих запросов показал мне — и многие работодатели, с которыми я беседовал, придерживаются похожего мнения, — что хорошо воспитанный и умелый ремесленник, который, несмотря на конкуренцию дешевого труда, продолжает пользоваться справедливой ставкой заработной платы, обычно делает разумный выбор жены, которая, возможно, была служанкой в уважаемой семье. Такая жена, вероятно, «привыкла к готовке» и довольно часто сделает пирог или пудинг, чтобы дополнить холодное мясо понедельничного обеда или «как угощение для детей». С массой рабочих людей, однако, все иначе. Жена, возможно, была воспитана для непрерывного труда с иглой и не знает, как сделать даже пельмень. Даже если она обладает такими знаниями, ей, возможно, приходится работать так же, как и ее мужу, и если их совместный заработок позволяет им иметь «дополнительный пудинг», все еще есть хлопоты по его приготовлению; и после утомительной недели работы отдых часто является большим удовольствием, чем удовлетворение вкуса. Таким образом, предпочтение отдается чему-то легко приготовляемому и уносимому в печь. Рабочие, занятые на дешевом производстве всех профессий, никогда, я полагаю, не пробовали ни фруктового пирога, ни пудинга, если только не куплен пенсовый в магазине или на улице; и даже среди механиков, которые привыкли к лучшей диете, пироги и пудинги, когда заработная плата снижается или работа становится вялой, — это первые вещи, от которых отказываются. «Когда деньги не поступают, сэр, — сказал мне один рабочий, — мы должны думать не о пудингах, а о хлебе».

Один костермонгер, более наблюдательный, чем остальные, сказал мне, что были некоторые классы, которым он редко продавал фрукты и которых он редко видел покупающими их. Среди них он упомянул трубочистов, мусорщиков, золотарей, рабочих по прокладке газовых труб и канализационных рабочих, которые предпочитали любым фруктам «что-то, что можно укусить во рту, например, пенсовую порцию джина». Мой информатор полагал, что это воздержание от фруктов было общим для всех лиц, занятых в таких оскорбительных профессиях, как изготовление струн для скрипок, обработка кишок для производителей кнутов или колбас, живодеры и т. д. Он был уверен в этом, насколько простирался его собственный опыт. Более того, для женщин города из числа бедных менее характерно тратить пенсы на фрукты, чем на такие вещи, как трубачи, креветки или барвинки, не говоря уже о джине. Люди, чьи желудки могут быть одну неделю утомлены до крайности, а другую лишены достаточного количества надлежащей пищи, ищут стимуляторы или, как они это называют, «приправы».

Торговцы фруктами, подразумевая под этим тех, кто торгует преимущественно фруктами в сезон, — это более умные костермонгеры. Расчет того, что бушель яблок, например, даст в полупеках или четвертьпеках, озадачивает более невежественных, и они покупают «из вторых рук» или у посредника, и, следовательно, дороже. Ирландские уличные торговцы не очень вмешиваются во фрукты, за исключением немногих из самого лучшего класса, и они «преуспевают в этом», мне сказали, «у них такой язык».

Улучшение качества фруктов и овощей, которые сейчас есть на наших рынках, и, следовательно, предметов первой необходимости и роскоши для беднейших классов, очень велико. Призы и медали были заслуженно присуждены умелым и настойчивым садовникам, которые увеличили размер и усилили аромат ананаса или клубники — которые дали более тонкую кожицу персику или более полный прилив сока абрикосу — или которые усилили как цветение, вес, так и размер плодов виноградной лозы, будь то в отношении классической «грозди» или отдельной виноградины. Тем не менее, это выгоды, ограниченные главным образом богатыми. Но есть другой класс производителей, которые оказали большие услуги и чьи услуги были сравнительно незамеченными. Я имею в виду тех садовников, которые улучшили или ввели наши повседневные овощи или фрукты, такие как сейчас составляют самые дешевые, самые приятные и здоровые удовольствия для более скромной части общества. Я могу привести в пример введение ревеня, который был сравнительно неизвестен, пока мистер Мятт, ныне из Дептфорда, не культивировал его тридцать лет назад. Он тогда впервые принес семь связок ревеня на рынок Боро. Из них он смог продать только три, а четыре взял обратно с собой. Мистер Мятт не мог вспомнить цену, которую он получил за первый ревень, который он когда-либо продал публично, но он сказал мне, что стебли были только около половины объема тех, которые он сейчас производит. Люди смеялись над ним за то, что он предлагал «лекарственные пироги», но он проявил настойчивость, и я показал, какова продажа ревеня сейчас.

Более того, импорт иностранных «ананасов» можно привести как еще один пример возросшей роскоши бедных. Торговля этим товаром была неизвестна до 1842 года. В тот период мистер Джеймс Вуд и господа Клейпол и сын из Ливерпуля импортировали их с Багамских островов, часть была доставлена господам Килинг и Хант из Лондона. С того периода торговля постепенно увеличивалась до тех пор, пока вместо 1000 ананасов, отправляемых в Ливерпуль, и части их, доставляемой в Лондон, как вначале, 200 000 ананасов теперь импортируются только в Лондон. Фрукты привозятся в «деревьях», уложенных в количестве от десяти до тридцати тысяч, в галереях, построенных в носовой и кормовой частях судна, которое настолько экстравагантно ароматное, что его приходится вентилировать, чтобы уменьшить запах. Если бы не этот импорт и если бы торговля не стала частью занятия костермонгера, сотни и тысячи в Лондоне никогда бы не попробовали ананас. Качество фруктов, как я проинформирован, было значительно улучшено с момента их первого введения; лучший сорт «ананасов», который может поставить Ковент-Гарден, был отправлен для прививки, чтобы увеличить размер и аромат багамских продуктов, и это главным образом для угощения вкусов более скромных классов Лондона. Предложение с Багамских островов считается неисчерпаемым.

Ананасы, когда они были впервые введены, были богатым урожаем для костермонгера. Они зарабатывали больше денег, «работая» с ними, чем с любым другим товаром. Ананасы стоили им около 4 пенсов каждый, один с другим, хорошие и плохие вместе, и продавались костермонгером по цене от 1 шиллинга до 1 шиллинга 6 пенсов. Публика тогда не знала, что ананасы, которые они продавали, были «тронуты морской водой», и люди покупали их так быстро, как только их можно было продать, не только целиком, но и по 1 пенни за ломтик — ибо те, кто не мог позволить себе дать 1 шиллинг за новинку, брали ломтик на пробу за 1 пенни. Костермонгеры тогда имели флаги, развевающиеся на головах своих тележек, и джентльмены останавливали их на улицах; действительно, продажа ананасов была главным образом среди «джентри». Более бедные люди — трубочисты, мусорщики, извозчики — иногда брали на пенни, «просто ради забавы»; но джентльмены, мне сказали, обычно покупали целый, чтобы взять домой, чтобы вся семья могла попробовать. Один костермонгер заверил меня, что он выручал 22 шиллинга в день во время моды на ананасы, когда они только появились.

Я ранее заявлял, что когда сезон в самом разгаре, костермонгер предпочитает продажу фруктов торговле рыбой или овощами; те, однако, кто имеет регулярные обходы и «связи», должны снабжать своих клиентов овощами, если не рыбой, а также фруктами, но костермонгеры предпочитают посвящать себя главным образом фруктам. Я не могу, следовательно, провести сравнение между тем, что костермонгер реализует на фруктах, и тем, что на рыбе, так как два сезона не современны. Продажа фруктов, однако, как я показал на стр. 54, — это урожай костермонгера.

Все костермонгеры, с которыми я беседовал, представляли, что большая дешевизна и обилие фруктов были чем угодно, только не выгодой для них, и большинство, казалось, не знало, были ли фрукты более редкими или более обильными в один год, чем в другой, за исключением примечательных случаев. О том, как введение иностранных фруктов повлияло на их торговлю, они ничего не знали. Если их спрашивали на эту тему, обычный ответ был, что дела становились хуже, и люди не покупали так много фруктов, как полдюжины лет назад, и поэтому продавалось меньше. То, что эти люди придерживаются таких мнений, должно быть объяснено главным образом увеличением их числа, о котором я ранее говорил, и их общим невежеством.

Фрукты, на которые есть самая быстрая продажа на улицах, — это те, которые обычно считаются одними из наименее полезных — вишня. Вероятно, большая готовность со стороны беднейших классов покупать эти фрукты возникает из-за того, что это первые из свежих «зеленых» видов, которые наши сады поставляют для уличной продажи после зимы и ранней весны. Умный костермонгер предложил другие причины. «Бедные люди, — сказал он, — любят количество любых фруктов, и никакие фрукты не дешевле, чем вишня по 1 пенни за фунт, по которой я продал несколько сотен фунтов веса. Я убежден, сэр, что если бы можно было вырастить вишню, которая весила бы фунт и была бы более тонкого аромата, чем когда-либо была известна, бедные люди предпочли бы иметь количество маленьких, даже если бы они были меньше весом и худшего качества. Затем мальчики покупают, я думаю, больше вишни, чем других фруктов; потому что, после того как они съели их, они могут играть в вишневые косточки».

Из всего, что я могу узнать, полупенсовая порция фруктов, покупаемая наиболее охотно бедным человеком или ребенком, для которого обладание полупенни — редкость, — это вишня. Я спросил человека «с хорошими связями», согласно его собственному отчету, о том, кто были его клиентами на вишню. Он перечислил дам и джентльменов; рабочих людей; возчиков и извозчиков (которые «тихо соскальзывали их в свои карманы», сказал он); обитателей партеров (так он называл жильцов партеров); горничных; и солдат. «Солдаты, — мне сказали, — очень любят что-то для разнообразия от своего корма, который примерно такой же регулярный, как в тюрьме».

Смородина, а также плоды того же полезного рода — крыжовник — в больших количествах продаются костермонгерами. Цена на смородину составляет 1 или 2 пенса за полпинты, причем 1 пенс — более обычная цена. Красной смородины в продаже больше, но черная «расходится лучше». Бедняки покупают полпинты последней для клецок, и, по словам моего собеседника, «они считаются отличным средством от боли в горле, будь то в виде варенья или пудинга». Крыжовник также продается в розницу по полпинты и стоит дешевле смородины — пожалуй, средняя уличная цена составляет ½ пенса за полпинты. Рабочий класс не использует спелый крыжовник для клецок, как спелую смородину, но он продается в больших количествах и, можно сказать, составляет, когда появляется в начале сезона, а другие продукты — позже, воскресный десерт рабочего люда. «Только сядьте на дешевый пароход до Гринвича в погожее летнее воскресенье, — заметил мне один уличный торговец, — и вы увидите множество молодых женщин с крыжовником в носовых платках на коленях. Служанки — очень хорошие покупатели таких вещей, как крыжовник, потому что у них всегда найдется лишний пенни». Костермонгеры продают зеленый крыжовник для клецок, иногда в объеме до четверти от всего спелого фрукта. Цена на зеленый крыжовник обычно на ½ пенса за пинту выше, чем на спелый.

Когда клубника падает в цене настолько, что становится доступной костермонгеру, вся братия принимается за работу, и, поскольку продажу легко могут осуществлять женщины и дети, семья костера принимает в ней участие, предлагая на углах улиц ароматные корзинки, в которых сквозь зеленые листья сверху проглядывают ярко-красные ягоды. Из всех уличных выкриков, пожалуй, самый приятный — «хобой» (земляника). Однако, по всем отчетам, клубнику бедняки потребляют меньше всех остальных фруктов. «Им нужно что-то более сытное, — сказали мне, — что-то, что можно пожевать, а корзинка клубники за пенни — это только на пробу; к тому же, по-настоящему хорошие ягоды никогда не попадают в корзинки по пенни». Лучшие покупатели костера — жители пригородов, которые покупают клубнику особенно по воскресеньям на десерт, полагая, что так она свежее, чем если приберечь ее с вечера субботы, и многих соблазняет вид или звук уличных торговцев. Также хорошо идет воскресная торговля у пароходных причалов, среди людей, отправляющихся «на реку», особенно когда в компании есть молодые женщины и дети, а также в «районах клерков», таких как Камден-Таун и Камбервелл. Сравнительно мало корзинок продается в пабах; «они совсем не идут под пиво», — сказали мне. Горожане — хорошие покупатели уличной клубники, они несут ее домой. Хорошая клубника стоит 2 пенса за корзинку на улице в разгар сезона. Низкосортная — 1 пенни. Это самые частые цены. Малиной костер занимается мало, продавая ее только тем покупателям, которые используют ее для варенья или выпечки. Цена варьируется от 6 пенсов до 1 шиллинга 6 пенсов за корзинку, в среднем 9 пенсов.

Главным продуктом уличной торговли зелеными фруктами являются яблоки. Сначала их продают разъездные костермонгеры на меру для пирогов и т. д., и тем классам, которые, как я описал, пекут пироги. Однако вскоре яблоки начинают продавать по пенни или полпенни за порцию, и тогда их покупают бедняки, у которых есть лишний пенни, чтобы побаловать детей или себя, и едят их без всякой подготовки. Груши продаются тем же классам, что и яблоки. Средняя цена яблок, продаваемых костермонгером, составляет 4 шиллинга за бушель, или шесть штук за пенни. Продажа порциями по полпенни и пенни очень велика. Действительно, костермонгеры продают около половины яблок, привозимых на рынки, и мне сказали, что на один пенни, потраченный на яблоки в лавке, сорок пенсов тратят на улице. Груши обычно на 9 пенсов за бушель дороже яблок, но в количественном отношении их в бушеле больше.

Костермонгеры закупают французские яблоки на пристани, недалеко от Лондонского моста, на стороне Саутуарка. Они платят 10, 12, 18 или 20 шиллингов за ящик, содержащий четыре бушеля. Обычно они получают от 9 пенсов до 1 шиллинга прибыли с бушеля английских яблок, но на французских яблоках они имеют чистую прибыль от 1 шиллинга 3 пенсов до 2 шиллингов с бушеля и могли бы иметь больше, но фрукты иногда «оказываются испорченными». Эта дополнительная прибыль объясняется тем, что французы дают лучшую меру: их четыре бушеля равны примерно пяти рыночным бушелям, так как английские яблоки сильно переложены соломой, а французские — нет.

Сливы и терн покупаются бедными классами реже, чем яблоки или любые другие крупные фрукты, поставляемые в изобилии. «Если я торговал сливами или терном, — сказал опытный костермонгер, — и говорил женщине, приценивающейся к ним: “Они выглядят не такими спелыми, но для пирога они даже лучше”, она отвечала: “О, сливовый пирог — это слишком роскошно для нас, да и к тому же на него уходит слишком много сахара”». Их продают в основном для десертов и поштучно за пенни: по 1 пенни за полпинты хороших и по ½ пенни за низкосортные. Ренклоды стоят на 50 процентов дороже. Некоторые костермонгеры продают дешевые партии слив владельцам закусочных, и они расходятся охотнее, чем яблоки тем же покупателям.

Вест-индские ананасы в уличной торговле расходятся больше в Сити, чем где-либо еще. Их покупают клерки и складские рабочие, которые несут их в свои пригородные дома. Ломтики по ½ пенни и 1 пенни покупают в основном мальчишки. Средняя цена «хорошего уличного ананаса» — 9 пенсов.

Персики — товар, который костермонгеры продают время от времени, и их покупают те же классы, что и клубнику с ананасами. Уличная продажа персиков нерентабельна, если цена превышает 1 пенни за штуку.

О других фруктах, широко продаваемых на улицах, я говорил в соответствующих разделах.

Приведенные выше данные о количестве выращенных в стране и иностранных зеленых фруктов, проданных в Лондоне, и доле, реализованной костермонгерами, дают следующие результаты (в круглых числах) относительно абсолютного количества различных видов зеленых фруктов (за исключением апельсинов и орехов), «распределенных» по всему мегаполису уличными торговцами.

343,000bushels ofapples, (home-grown)
34,560„apples, (foreign)
176,500„pears, (home-grown)
17,235„pears, (foreign)
1,039,200lbs. ofcherries, (home-grown)
176,160„cherries, (foreign)
11,766bushels ofplums,
100„greengages,
548„damsons,
2,450„bullaces,
207,525„gooseberries,
85,500sieves ofred currants,
13,500„black currants,
3,000„white currants,
763,750pottles ofstrawberries,
1,762„raspberries,
30,485„mulberries,
6,012bushels ofhazel nuts,
17,280lbs. offilberts,
26,563„grapes,
20,000pines.

Об апельсинном и ореховом рынке.

В Хаундсдитче есть рынок, поддерживаемый в основном костермонгерами, которые покупают там апельсины, лимоны и орехи. Этот рынок полностью находится в руках евреев; и хотя несколько торговцев могут посещать его, чтобы купить виноград, все же главными его клиентами остаются уличные торговцы, которые говорят, что могут заключить гораздо более выгодные сделки с израильтянами (поскольку те никогда не отказываются от предложения), чем с продавцами из Ковент-Гардена, которые обычно держатся за свои цены. Этот рынок известен под названием «Дьюкс-Плейс», хотя его правильное название — Сент-Джеймс-Плейс. Ближайшая дорога к нему ведет через Дьюкс-стрит, и эти два названия настолько смешались, что в конце концов ошибка вошла в обычай.

Дьюкс-Плейс — как называют его костеры — представляет собой большую квадратную площадь с железными воротами синагоги в одном углу, глухой стеной, образующей одну целую сторону двора, и газовым фонарем на круглом тротуаре в центре. Место выглядит так, будто оно посвящено зарабатыванию денег — здесь тихо и грязно. Над дверным проемом не увидишь ни одной позолоченной буквы; здесь нет демонстрации кричащих цветов или витрин из листового стекла, как мы видим на оживленной улице, когда нужно поймать покупателя показухой. Словно торговцы знают, что их бизнес обеспечен, они довольствуются тем, что лондонский дым делает работу их маляра. Глядя на лавки в этом квартале, невольно приходишь к мысли, что они находятся в последней стадии разрухи. Никогда имущество в Канцлерском суде не выглядело более запущенным. Каждое жилище кажется таким, будто в нем бушевал пожар, ибо ни в одной лавке на рынке нет окна; и, если не считать нескольких мешков с орехами, выставленных на продажу, они пусты, стены внутри почернели от грязи, а краска снаружи облупилась на солнце, в то время как дверные косяки стерты плечами покупателей и черны, словно обугленные. Несколько болезненных кур бродят вокруг, перебирая кучи сухих листьев, в которых привозили апельсины, или коротают время, сидя на дышлах и колесах ближайшей тележки. За исключением определенных дней, здесь почти нет никакой деловой активности, поэтому многие лавки стоят с закрытыми ставнями, как будто здесь кто-то умер, и во дворе тихо, как в судебных иннах. На некотором расстоянии склады с их низкими потолками, открытыми фасадами и черными стенами кажутся темными дырами или угольными складами; и, если бы не красные спинки стульев, виднеющиеся на первых этажах, вы бы вряд ли поверили, что дома обитаемы, а тем более элегантно обставлены, как это есть на самом деле. Одна из гостиных, в которую я вошел, была теплой и красной от марокканской кожи, испанского красного дерева, портьер и турецких ковров; в то время как бронзовая люстра и позолоченные рамы зеркал и картин мерцали каждой точкой в свете огня.

Все домовладельцы в Дьюкс-Плейс — иудейского вероисповедания, и среди костеров по этому поводу возникла поговорка. Когда человек долгое время остается без работы, говорят, что он «проклят, как свинья в Дьюкс-Плейс».

Почти над каждой лавкой написано библейское имя, и даже пабы здесь принадлежат евреям, а их вывески обращены к представителям тех профессий, в которых больше всего евреев. Есть «Ювелирный герб», который очень любят посещать в воскресное утро, когда ювелиры-израильтяне приходят обмениваться своими безделушками и торговать между собой. Очень часто прилавок перед «баром» здесь можно увидеть покрытым золотыми украшениями, сверкающими драгоценными камнями, стоимость которых исчисляется тысячами фунтов. Владелец этого заведения имеет лицензию на производство табака и сигар. Есть также «Герб рыботорговцев», прибежище продавцов жареной камбалы; здесь по вечерам проходят концерты, исполнители и аудитория которых — евреи. Владелец этого дома также имеет лицензию на производство табака и сигар. Войдя в один из этих домов, я нашел объявление о том, что «разыгрывается Библия, собственность ——». И, наконец, есть «Кофейня Бенджамина», открытая для старьевщиков; и здесь владелец также является лицензированным производителем табака. Эти факты упомянуты, чтобы показать неутомимую энергию еврея, когда можно что-то заработать, и привести пример того любопытного способа, которым этот народ поддерживает друг друга.

Некоторые лавки с орехами и апельсинами в Дьюкс-Плейс невозможно описать. В одной из них сидела старуха с угольно-черными волосами и морщинистым лицом, нянчащая младенца и присматривающая за несколькими плетеными корзинами орехов, расставленными на подобии плотницкого верстака, установленного на тротуаре. Внутри дома было так пусто, будто он сдавался внаем, если не считать нескольких кусков упряжи, висящих на стене, и старого ящика для соли, прибитого возле газового фонаря, в котором сидела курица, «высиживающая», как мне сказали. В другой лавке чрезвычайно дородная мать-израильтянка с курчавыми негритянскими волосами и длинными золотыми серьгами качала своего ребенка на столе, используемом для сортировки орехов. Здесь черные стены были исписаны мелом, а каждый угол был забит мешками и ящиками из-под апельсинов. Перед одним складом семья из шести человек, от отца до младенца, была занята мытьем грецких орехов в огромной бадье с заслонкой сбоку, а вокруг них были расставлены меры с мокрыми фруктами. Известно, что еврейские женщины — самые любящие матери; и в Дьюкс-Плейс, безусловно, не было недостатка в нежностях. Почти в каждой гостиной ребенка либо нянчили, либо с ним играли, а некоторых малышей подбрасывали почти до потолка и ловили, визжащих от восторга, в украшенные драгоценностями руки восхищенной матери. В других лавках можно было увидеть круг из трех-четырех женщин — некоторые старые, как бабушки, — сгруппировавшихся вокруг курносого младенца, щекочущих его и тычущих в него пальцами в порыве привязанности.

Прилавки этих лавок обычно стоят на открытых улицах, как киоски, а сама лавка используется как склад для хранения товара. На этих прилавках расставлены большие плетеные корзины: одни набиты темно-коричневыми полированными каштанами, блестящими, как шея скаковой лошади, другие наполнены клиновидными бразильскими орехами и грубыми волосатыми кокосовыми орехами. Есть также кучи свежевымытых грецких орехов, несколько штук показывают свои белые сморщенные ядра как образец качества. Перед каждым дверным проемом стоят длинные пузатые ящики с апельсинами, желтые плоды которых едва выглядывают между планками сверху, а лимоны — еще зеленые — расставлены вокруг в своих бумажных обертках, чтобы дозреть на воздухе.

Перед одним складом мостовая была мягкой от опилок, высыпанных из ящиков из-под винограда, а пол самой лавки был побелен сухой пылью. Здесь стоял человек в длинной шапочке с кисточкой, раздувающий мехами синие гроздья на подносе, а вокруг него были ящики с откинутыми бумажными крышками, и круглые морские зеленые ягоды едва поднимались над опилками, словно плавая в них. Рядом группа темноглазых женщин склонилась над ящиком с апельсинами, выбирая гнилые плоды из хороших, в то время как смуглая девушка была занята ножом, вырезая поврежденные части, так что от опилок и апельсиновой кожуры воздух пах, как арена цирка.

В этом странном месте нельзя было увидеть ничего, что так или иначе не относилось бы к еврейским обычаям. Мимо прошла женщина с тяжелой золотой цепью на шее, несущая старый зеленый бархатный капор, покрытый перьями, и меховую пелерину, которые она либо недавно купила, либо собиралась продать. Другая женщина, чьи черты лица выдавали в ней нееврейку, спешила к магазину готовой одежды в Миноризе с богато простеганным пальто на атласной подкладке, завернутым в шаль, и рыночной корзиной под мышкой, как будто деньги, причитающиеся за работу, должны были быть немедленно потрачены на хозяйство.

На углу Дьюкс-стрит стоял киоск, который держал еврей, продававший вещи, которые едят только евреи. Здесь в желтой форме для пирога лежали кусочки тушеных яблок, плавающие в густом темно-пурпурном соусе.

Один человек, с которым я разговаривал, сказал мне, что считает свою работу в воскресное утро очень плохой, если не продаст пять или шесть сотен бушелей орехов разных видов. В тот день он выручил 150 фунтов от уличных торговцев и обычно продавал товаров на 100 фунтов за утро. Многие другие делали то же самое, что и он. Здесь я встретил всяческое внимание и получил ценную статистическую информацию об уличной торговле.

О продаже апельсинов и лимонов на улицах.

Из иностранных фруктов апельсины и орехи составляют, безусловно, основной продукт уличной торговли и поэтому требуют краткого, но все же более подробного упоминания, чем другие товары.

Апельсины впервые начали продавать на улицах в конце правления Елизаветы. Торговля росла так быстро, что через четыре года после ее смерти, или в 1607 году, Бен Джонсон приравнивал «апельсиновых жен» по шумности к «рыбным женам». Сначала эти женщины носили апельсины в корзинах на головах; позже стали использовать тачки; а теперь лотки обычно подвешивают на плечи.

Апельсины привозят в эту страну в ящиках или коробках, содержащих от 500 до 900 апельсинов. Согласно официальным таблицам, ежегодно в Англию отправляется от 250 000 000 до 300 000 000 апельсинов и лимонов. Они продаются оптом, в основном на публичных торгах, партиями по восемь ящиков, причем цена на таких торгах сильно варьируется в зависимости от предложения и качества. Поставки продолжают поступать с октября по август.

Апельсины покупаются розничными торговцами в Дьюкс-Плейс и в Ковент-Гардене; но костермонгеры почти все обращаются в Дьюкс-Плейс, а владельцы лавок — в Ковент-Гарден. Они продаются в корзинах по 200 или 300 штук; их также продают сотнями, причем полсотни — это минимальное количество, продаваемое в Дьюкс-Плейс. Эти сотни, однако, насчитывают 110 штук, содержащих 10 двойных «рук», причем одна «рука» — это 5 апельсинов. Цена в декабре составляла 2 шиллинга 6 пенсов, 3 шиллинга 6 пенсов и 4 шиллинга за сотню. Около Рождества они редко стоят дешевле 4 шиллингов, так как спрос на них выше. Испорченные апельсины известны как «пятнистые», и покупатель рискует тем, что пятнистые плоды составят часть содержимого корзины, так как ему не разрешается высыпать ее для осмотра фруктов: но некоторые продавцы соглашаются менять пятнистые. Через месяц после Рождества апельсины обычно дешевеют и снова дорожают около мая, когда возникает большой спрос на снабжение ярмарок и скачек.

Апельсины продают все классы, связанные с уличной торговлей фруктами, цветами или овощами. Большинство уличных торговцев, однако, — женщины и дети, и большая часть из них — ирландцы. Было подсчитано, что когда апельсины «в самом соку» (обычно около Пасхи), в мегаполисе и его пригородах апельсины продают 4000 человек, включая владельцев киосков; при этом обычно 3000 из этого числа «работают» с апельсинами — то есть разносят их от улицы к улице: из них 300 стоят у дверей театров, салонов и т. д. Многие из тех, кто «работает» у театров, ограничивают свою торговлю апельсинами, в то время как другие торговцы делают это редко, совмещая их с продажей орехов какого-либо вида. Те, кто продает только апельсины или только орехи, — в основном дети из беднейшего класса. Небольшая сумма, необходимая для обеспечения запаса апельсинов (полсотни стоит 15 или 18 пенсов), позволяет беднякам, которые не могут собрать «оборотный капитал», достаточный для покупки чего-либо другого, торговать несколькими апельсинами.

Постоянные костеры редко покупают апельсины до весны, за исключением, пожалуй, воскресной дневной торговли — хотя, как я уже говорил, они в основном против этого. Весной, однако, они заполняют свои тачки апельсинами. Один человек сказал мне, что четыре или пять лет назад он продал за день 2000 апельсинов, которые купил по дешевке. Они обошлись ему меньше чем в полфартинга за штуку; он сказал, что «выручил 2 фунта на этой сделке». В тот же период он мог заработать 5 или 6 шиллингов в воскресенье после обеда на продаже апельсинов на улице; но теперь он не мог бы заработать и 2 шиллингов.

Бедная ирландка, не выглядящая ни опустившейся, ни оборванной, хотя и выглядящая изможденной и несчастной, рассказала мне свою историю; когда я увидел ее отдыхающей с корзиной апельсинов возле тюрьмы Колдбат-Филдс, она сказала, что почти хотела бы оказаться внутри, если бы не «детишки». Ее история была обычной для ее класса —

«Меня привезли сюда, сэр, когда я была девочкой, но отец и мать умерли через два или три года. Я тогда была в услужении, и очень хорошая служба мне досталась, я была прислугой за все, и очень добрые люди мне встретились; да, правда, хотя я была ирландкой и католичкой, а они — английскими протестантами. Я скопила там немного денег и вышла замуж. Мой муж — рабочий; и когда у него есть полная работа, он может заработать 12 или 14 шиллингов в неделю, потому что он хороший мастер и работящий человек, и мы живем кое-как. Сейчас он без работы, и я вынуждена пытаться продать несколько апельсинов, чтобы хоть как-то выжить, а муж присматривает за детьми. Как бы плохо я ни торговала, я могу заработать на 1 или 2 пенса в день больше, чем он, бедняга! Потому что он высокий и крупный, и люди думают, если он ходит с несколькими апельсинами, то это просто от безделья; а Господь на небесах знает, что он всегда будет работать, когда может. Он иногда выходит, когда я совсем устаю. Один из нас должен оставаться с детьми, потому что младшему нет и трех, а старшему нет и пяти. Мы не живем, мы голодаем. Мы едим немного картошки, а иногда камбалу. Сегодня я еще не выручила и 3 пенсов, сэр, а уже за три часа. О, нет, правда и правда, я не зарабатываю и 9 пенсов в день. Мы живем соответственно, ведь 1 шиллинг 3 пенса в неделю уходит на аренду. У меня совсем нет охоты заходить в пабы продавать апельсины, потому что они начинают кричать про Папу и кардинала Уайзмена, как будто я имею к этому какое-то отношение. И это еще одна причина, почему я хочу, чтобы муж оставался дома, а я выходила, потому что он вспыльчивый человек и может попасть в беду. Не знаю, что с нами будет, если времена не изменятся».

Навестив эту бедную женщину на следующий день, я обнаружил, что ее и детей нет дома. Муж нашел работу на некотором расстоянии, и она пошла посмотреть, не сможет ли снять комнату на 3 пенса в неделю дешевле и поселиться рядом с местом работы.

Согласно отчетам Совета по торговле, в эту страну ежегодно ввозится почти двести миллионов апельсинов. Около трети из них продается оптом в Лондоне, а четверть этого количества реализуется в розницу на улицах. Полученные мною данные о лондонской торговле доказывают, что не менее 15 500 000 штук ежегодно продается уличными торговцами. Розничную цену на них можно назвать в среднем 5 шиллингов за 110 штук, и это дает нам около 35 000 фунтов стерлингов в качестве общей суммы денег, ежегодно тратимых на улицах только на апельсины.

Уличная торговля лимонами сейчас незначительна, так как лимоны стали более важным предметом торговли с тех пор, как закон потребовал, чтобы суда, отправляющиеся в заграничные плавания, были обеспечены лимонным соком. Уличная продажа находится в основном в руках евреев и ирландцев. Однако она не требует здесь особого внимания.

О продаже орехов на улицах.

Продавцы иностранных лесных орехов — в основном женщины и дети, но владельцы киосков и зачастую костермонгеры продают их вместе с другими «товарами». Потребление их огромно, ежегодный экспорт из Таррагоны составляет немногим менее 8000 тонн. Их можно найти в каждой бедной лавке в Лондоне, а также в крупных городах; их обычно можно увидеть на каждом уличном прилавке, в каждой деревенской деревне, на каждой ярмарке и на каждом ипподроме. Поставки идут из Хихона и Таррагоны. Хихонские орехи — это «испанские» или «свежие» орехи. Они продаются на публичных торгах в бочках по три бушеля каждая, цена составляет от 35 до 40 шиллингов. Орехи из Таррагоны, откуда поступают основные поставки, известны как «барселонские», и их сушат в печи перед отправкой. Поэтому «барселонские» могут «храниться», а испанские — нет. Испанские орехи окрашиваются парами серы евреями в Дьюкс-Плейс.

Несколько примечательно, что орехи обеспечивают работой множество девушек в Испании, а затем дают средства к скудному существованию множеству девушек (с родителями или без) в Англии.

Болтовня и смех (по словам Инглиса) испанских девушек, которые сортируют орехи, не имеют аналогов среди лондонских девушек, которые их продают. Внешний вид последних часто плачевен. В зимние месяцы их можно увидеть словно оцепенелыми от холода, с вялостью, если не сказать апатией, людей, чей рацион беден по качеству и недостаточен по количеству.

Очень немногие костермонгеры покупают орехи (как всегда называют лесные орехи) на публичных торгах — только те, чьи сделки носят оптовый характер, и они отнюдь не являются постоянными посетителями торгов. Уличные торговцы получают почти весь свой запас из Дьюкс-Плейс. Основное время торговли — пятница после обеда и воскресное утро. Те, у кого есть «капитал», покупают в пятницу, когда, по их словам, они могут сделать так, чтобы 10 шиллингов превратились в 12 шиллингов к воскресенью. «Барселонские» стоят от 4½ до 6 пенсов за кварту для уличных торговцев. Коб-натс, которые крупнее и используются кондитерами для девизов и т. д., стоят 2 и 2½ пенса за кварту, но они обычно лишены ядра. Кварта содержит от 100 до 180 орехов, в зависимости от размера. Костермонгеры покупают довольно много, когда орехи стоят 3 пенса за кварту; тогда они нередко заполняют свои тачки только орехами, но 2 шиллинга в день считаются отличным заработком в этой торговле. «Это самый плохой заработок из всех, сэр, — сказали мне, — на орехах». Продажа на улицах идет на фруктовых прилавках, в пабах, на пароходах и у дверей театров. Их продает тот же класс, что и апельсины, и запас можно приобрести за меньшую сумму, чем требуется для апельсинов. Потратив 1 шиллинг, многие ирландки могут отправить своих двух или трех детей с орехами, оставив немного для себя. Семь восьмых импортируемых орехов, я уверен, продаются на открытом воздухе.

Некоторые костермонгеры, которых можно встретить на Баттерси-Филдс и которые посещают ярмарки и скачки, выручают 5 шиллингов на орехах за день, но только в исключительных случаях. У этих людей есть своего рода портативный тир. Клиент стреляет из своего рода винтовки, заряженной дротиком, и в зависимости от числа, отмеченного в центре или на окружающих кольцах доски, которая образует верхнюю часть прилавка и в которую может попасть дротик, stall-keeper выплачивает количество орехов за полпенни «выстрела».

Бразильские орехи, которые сейчас широко продаются на улицах по двенадцать-шестнадцать штук за пенни, не были известны в этой стране как предмет торговли до 1824 года. Они продаются на пеки — 2 шиллинга — обычная цена — в Дьюкс-Плейс.

Кокосовые орехи — как их сейчас обычно называют, и, собственно, «записаны» как таковые в таможне, и так написаны г-ном Мак-Каллохом, чтобы отличить их от какао, или ягод какао, используемых для шоколада и т. д. — привозятся из Вест-Индии, как британской, так и испанской, и Бразилии. Они используются в качестве подстилки на сахарных судах, будучи проложенными между бочками, чтобы стабилизировать их и предотвратить их разбрасывание. Кокосовый орех был завезен в Англию в 1690 году. Они продаются на публичных торгах и иначе, и приносят от 10 до 14 шиллингов за 100 штук. Кокосовые орехи сейчас используются на ярмарках, чтобы «украшать» палки.

Костермонгеры сейчас редко рискуют с кокосовыми орехами, так как мальчишки не будут покупать их, если они не разрезаны, а почти невозможно сказать, как кокосовый орех «откроется». Внутренность продается порциями по полпенни и пенни. Эти орехи часто «разыгрывают с барабаном». Сейчас в уличной торговле может быть сорок продавцов кокосовых орехов, но не один из десяти ограничивается только этим товаром.

Большая часть сухих или спелых грецких орехов, продаваемых на улицах, поступает из Бордо. Они продаются на публичных торгах в бочках по три бушеля каждая, выручая от 21 до 25 шиллингов за бочку. Они продаются в розницу по цене от восьми до двадцати штук за пенни и продаются всеми классами уличных торговцев.

Маленькая девочка, которая выглядела низкорослой и несчастной и не знала своего возраста (которому могло быть одиннадцать), сказала мне, что мать отправила ее с орехами на шесть полпенни, и она должна принести обратно 6 пенсов, иначе ее побьют. У нее не было отца, и она не умела ни читать, ни писать. Ее мать была англичанкой, как она полагала, и продавала апельсины. Она слышала о Боге; это был «Отче наш, сущий на небесах». Она слышала, как это говорят. Она не знала молитвы Господней; никогда о ней не слышала; не знала, кто такой Господь; может быть, лорд-мэр, но она никогда перед ним не представала. Она заходила в пабы со своими орехами, но не знала, оскорбляли ли ее когда-нибудь или нет; она не знала, что такое оскорбление, но с ней никогда не обращались плохо. Она часто заходила в пивные со своими орехами, просто чтобы согреться. Один мужчина однажды дал ей горячего пива, от которого ей стало плохо. Мать была с ней достаточно добра и никогда не била ее, кроме как за то, что она не приносила домой 6 пенсов. У нее был младший брат, который делал то же, что и она. Она ела хлеб и картошку, иногда чай, иногда сельдь. Ее мать не напивалась (сначала она не знала, что значит напиваться) чаще раза в неделю.

О жареных каштанах и яблоках.

Как долго ведется уличная торговля жареными каштанами, я не нахожу способа установить точно, но это, несомненно, один из старейших видов публичной торговли. До появления картофельных баков продажа жареных каштанов была гораздо больше, чем сейчас.

Трудно подсчитать количество продавцов жареных каштанов в настоящее время на улицах. Вероятно, их больше 1000, так как я заметил, что в холодный день почти у каждого уличного торговца фруктами, мужчины или женщины, были жареные каштаны на продажу.

Иногда каштаны жарят на улицах в огромном железном аппарате, сделанном специально для этой цели и способном приготовить, возможно, бушель за раз — но их можно найти только на уличных рынках.

Обычный уличный аппарат для жарки каштанов прост. Круглая сковорода с несколькими пробитыми в ней отверстиями, стоящая 3 или 4 пенса в лавке старьевщика, содержит горящий древесный уголь и накрыта второй сковородой, или своего рода крышкой, содержащей каштаны, которые таким образом остаются горячими. Во время моего опроса каштаны были дорогими. «Людям все равно, — сказали мне, — стоят ли каштаны три и шесть, как сейчас, или один и шесть за пек, как я надеюсь, они будут вскоре; они хотят те же порции за пенни».

Каштаны обычно покупают оптом в Дьюкс-Плейс по воскресным утрам для уличной продажи; но некоторые уличные торговцы покупают их у тех костермонгеров, чьи средства позволяют им «закупить» партию. Розничные покупатели — это, по большей части, мальчики и девочки, или несколько рабочих или уличных людей. Обычная цена — шестнадцать штук за пенни.

Жареные яблоки раньше продавались на улицах, часто вместе с жареными каштанами, но это торговля, которая сейчас почти полностью исчезла, и ее исчезновение приписывают распространению картофельных баков.

Я получил следующее сообщение от женщины, которой на вид было от шестидесяти до семидесяти, хотя она сказала, что ей всего около пятидесяти. Чем она занималась в молодости, она сказала, что не знает и не заботится. Во всяком случае, она не хотела об этом говорить. Я нашел ее утверждение о каштанах подтвержденным:—

«Торговля — ничто по сравнению с тем, что было, сэр, — сказала она. — Когда на улицах были наемные экипажи, я часто продавала на 2 шиллинга за вечер за раз, для закуски, кучерам, которые ждали своей очереди за пивом. Шесть и восемь за пенни было достаточно тогда; теперь люди должны иметь шестнадцать; хотя я плачу 3 шиллинга за пек, и получить их по такой цене — это одолжение. Я могла заработать свои добрые 12 шиллингов в неделю на жареных каштанах и яблоках, и столько же на других вещах в те дни, но сейчас я полуголодная. Таких времен больше не будет. Люди не хотели перерезать друг другу горло в уличной торговле тогда. О, я ничего не знаю о том, как давно это было, или в каком году — годы для меня ничто — но я только знаю, что это было так. Я получала пенни за штуку тогда за свои жареные яблоки и полпенни за сахар к ним. Я могла жить тогда. Жареные яблоки считались хорошими от зубной боли в те дни, но люди так меняются, что сейчас — нет. Я не знаю, что я зарабатываю сейчас на каштанах и яблоках, которые только и продаю — может быть, 5 шиллингов в неделю. Моя аренда — 1 шиллинг 3 пенса в неделю. Я живу на кусочек рыбы или что смогу достать, и вот и все».

Абсолютное количество апельсинов, лимонов и орехов, продаваемых ежегодно на улицах Лондона, следующее:

Oranges15,400,000
Lemons154,000
Spanish and Barcelona nuts24,000 bushels
Brazil do.3,000„
Chestnuts6,500„
Walnuts24,000„
Coker-nuts400,000 nuts

О продаже «сухих» фруктов на улицах.

Продавцов «сухих фруктов» нельзя описать как класс, ибо, за исключением одной старой пары, никто, кого я знаю, не ограничивается их продажей, а прибегает к ней только тогда, когда сезон не позволяет им торговать «зелеными фруктами» или овощами. Я уже уточнил, что в торговле различается как «сухие фрукты», но их классификация среди костеров несколько сужена.

Продавцы сухих фруктов получают свои запасы частично из Дьюкс-Плейс, частично из Паддинг-лейн, но, пожалуй, главным образом от костеров, о которых я говорил, которые покупают оптом на рынках и в других местах и которые «очистят бакалейщика» или купят такой инжир и т. д., который ведущий торговец не позволит отправить или предложить своим постоянным клиентам, хотя, возможно, некоторые из товаров довольно хороши. Или же торговцы сухими фруктами покупают поврежденную партию у брокера или бакалейщика и выбирают все, что съедобно, или, скорее, продаваемо.

Продажа сухих фруктов непопулярна среди костермонгеров. Несмотря на все их старания, они не могут придать инжиру, изюму или смородине, которые могут быть старыми и черствыми, никакого блеска и полноты хороших фруктов, а цена на хорошие фрукты слишком высока для них. Более того, если фрукты представляют собой «поврежденную партию», они почти всегда обесцвечены, и дефект невозможно устранить.

Невозможно дать среднюю цену на сухие фрукты для костермонгера. Качество и «урожай» существенно влияют на цену в регулярной торговле.

Правило, которое, как мне сообщили, соблюдает костермонгер, который иногда «работает» с тачкой сухих фруктов, таково: он стремится к ста процентам прибыли, и для достижения этого нередко используются «фальшивые» веса. Черствые фрукты продаются бакалейщиками, а поврежденные фрукты — складами костерам по цене от половины, но гораздо чаще от четверти до двадцатой части их первоначальной стоимости. Основные уличные покупатели — мальчики.

Продавец сухих фруктов дал мне следующий отчет: — Под «половинной прибылью» он имел в виду сто процентов, или, другими словами, что деньги, которые он получал за свой товар, наполовину состояли из себестоимости и наполовину из прибыли.

«Я продаю сухие фрукты, сэр, в феврале и марте, потому что должен же я что-то делать, а зеленые фрукты тогда не для моих денег. Это плохая торговля. Я продавал инжир по 1 пенни за фунт — нет, сэр, не фальшивые веса, я имею в виду время — и я едва мог заработать 1 шиллинг в день на этом, хотя это была половинная прибыль. Наши покупатели смотрят на них очень придирчиво. “Дай-ка посмотреть на другую сторону этого инжира”, — скажут мальчишки, а потом выдадут: “Эй, мастер, ты видишь во мне что-нибудь зеленое?” Финики я почти не могу сбыть, нет! — даже если бы они были дешевле картошки или еще дешевле. Меня спрашивали женщины, хороши ли финики в клецках? Я иногда говорил “да”, хотя ничего о них не знал. Они иностранные. Я не могу сказать, где они растут. Миндаль и изюм у нас идут лучше всего. Я не продаю их на вес, а делаю порции по полпенни или пенни. Есть две вещи, видите ли, и одна помогает сбыть другую. Изюм — это сушеный виноград, я слышал. Я продавал виноград до того, как он был высушен, по 1 и 2 пенса за фунт. Я ничего не заработал ни на одном из них; 1 шиллинг в день на них был пределом, несмотря на половинную прибыль. Я больше не притронусь к ним, если не буду вынужден».

Есть несколько костеров, которые продают сносные сухие фрукты, но не в больших масштабах.

Старая пара, о которой я упоминал, стоит круглый год на углу улицы, выходящей на большую городскую магистраль. Их снабжают фруктами, как мне сказали, благодаря дружелюбию бакалейщика, который не берет никакой прибыли, а иногда идет на жертвы ради их блага. Поскольку мне сказали, что эта старая пара не любит, чтобы их расспрашивали, я сразу же прекратил попытки.

Иногда бывает двадцать костермонгеров, продающих только сухие фрукты, но чаще всего только десять, а иногда только пять; в то время как, возможно, от 300 до 400 продают немного инжира и т. д. вместе с другими вещами, такими как поздние яблоки, сухие фрукты тогда используются «просто как дополнение».

Согласно приведенным ранее данным, общее количество сухих фруктов, ежегодно реализуемых на улицах Лондона, может быть указано следующим образом:

7,000lbs. ofshell almonds,
37,800„raisins,
24,300„figs,
4,200„prunes.

Об уличной продаже овощей.

Продавец фруктов на улицах ограничивает свою торговлю гораздо больше фруктами, чем торговец овощами — овощами. В течение этих трех или четырех лет многие уличные торговцы продают только фрукты круглый год; но поставщик овощей теперь обычно продает рыбу вместе с капустой, репой, цветной капустой или другой садовой продукцией. Рыба, которую он развозит в своем обходе, обычно состоит из камбалы, скумбрии или свежей или соленой сельди. Это сочетание уличного зеленщика и уличного торговца рыбой называется «генеральным дилером».

Генеральных дилеров обычно сопровождают мальчики (как я показал в другом месте), а иногда и их жены. Если женщина — генеральный дилер, ее чаще всего можно найти у киоска или на торговом месте, а не «на обходе».

Генеральный дилер «работает» со всем в течение сезона. Обычно он начинает год со шпрот или камбалы: затем он торгует камбалой до месяца мая. После этого он переходит на скумбрию, пикшу или красную сельдь. Затем он торгует клубникой или малиной. От них он перейдет к зеленому и спелому крыжовнику; оттуда он перейдет к вишне; с вишни он переключится на красную или белую смородину; с них на сливы или ренклоды, а с них снова на яблоки, груши и терн. После этого он в основном «работает» с небольшим количеством овощей и продолжает с ними, пока снова не начнется рыбный сезон. Некоторые генеральные дилеры иногда торгуют сладостями, но это не принято и не одобряется «торговлей».

«Я генеральный дилер, — сказал один из лучших представителей этого класса; — моя жена в той же линии, что и я, и продает все, что и я (кроме зелени). Она всегда следует за мной в том, что я продаю. У нее есть киоск, и она сидит на углу улицы. У меня трое детей. Старшему десять лет, и он ходит со мной, чтобы зазывать покупателей. У меня было воспаление легких, и когда я немного покричу, голос пропадает. Моя жена хромая. Она упала в погреб, когда была ребенком, и повредила бедро. В октябре позапрошлого года я слег с простудой, которая осела на легких, и пролежал в постели месяц. Жена содержала меня все это время. Она «работала» со свежей сельдью; и если бы не она, мы все должны были бы отправиться в работный дом. Сейчас мы живем очень плохо. У меня нет работы. У меня нет оборотного капитала для работы, и я против того, чтобы платить 1 шиллинг 6 пенсов в неделю за кредит в 10 шиллингов. Однажды я давал человеку 1 шиллинг 6 пенсов в неделю в течение десяти месяцев за кредит в 10 шиллингов, и это меня почти разорило. С тех пор я брал 8 шиллингов у того же человека и платил 1 шиллинг в неделю в течение восьми недель за пользование ими. Я считаю крайне грабительским платить 2 пенса в день за кредит в 8 шиллингов и не буду этого делать. Когда сезон станет немного лучше, я займу шиллинг у одного друга и шиллинг у другого, а затем буду перебиваться с таким оборотным капиталом, какой смогу наскрести. Моя жена сейчас дома, ничего не делает. На прошлой неделе невозможно сказать, сколько она выручила, потому что мы вынуждены покупать еду и топливо по мере того, как получаем деньги. Она не может ходить на поденную работу из-за бедра. Когда она уходит, и я ухожу, дети играют на улицах. Только в прошлую субботу она была вынуждена снять обувь с ног, чтобы купить детям еды. Мы должны за два месяца аренды, и домовладелец, хотя я живу в доме пять лет, так же суров, как если бы я был чужим».

«Видите ли, сэр, — сказал другой торговец овощами, крепкий на вид молодой человек, очень опрятный и одетый в костермонгерский вельвет, — мне трудно сказать, сколько стоит мое дело, потому что я человек неграмотный. Этому ремеслу меня обучила мать. У меня средний круг покупателей, и, возможно, чистыми выходит 3 шиллинга в день, если день хороший, или 15–16 шиллингов в неделю; но из этого надо еще кормить осла, что, полагаю, обходится в 6 пенсов в день, то есть минус семь шестипенсовиков. В дождь или в ясную погоду, конечно, его надо кормить. Как и меня самого; но сейчас мне нужно содержать только себя, а когда нужно, я нанимаю мальчишку. Своей тележкой я управляю сам. К тому же все так непредсказуемо. Вот, к примеру, посмотрите, сэр. В прошлую пятницу, кажется — впрочем, это неважно, такое часто случается, — свежая сельдь стоила 4 шиллинга за 500 штук утром, а вечером уже 1 шиллинг 6 пенсов, так много ее привезли. Я закупаюсь на рынке Биллингсгейт, а иногда у крупного лавочника, или в Ковент-Гардене, или в Боро. Если я вложу 7 шиллингов в хорошую партию капусты, то могу продать ее за 10 шиллингов 6 пенсов, а если день неудачный — за 8 шиллингов или меньше. Иногда люди не покупают, будто в капусте холера. Репа сейчас идет не так хорошо, но скоро может пойти, ведь зима для нее — лучшее время. Думаю, тогда больше варят, чем жарят. В холодную погоду люди любят похлебку. Я покупаю репу «талли». Талли — это пять дюжин пучков. Количество в пучке не ограничено; все зависит от размера; бывало и двенадцать, и вдвое больше. Три четверти репы я продаю по 1 пенни за пучок, а остальное — по полтора пенни. Если я беру их по 3 шиллинга 6 пенсов за талли, то на репе я зарабатываю неплохо. Я хожу по одним и тем же маршрутам довольно регулярно, каждый день или почти каждый день. Я не так уж против дождливой погоды, потому что женщины в это время не любят выходить из дома, поэтому они покупают у меня, когда я прохожу мимо. Морковью я почти не торгую; она дорогая, но через месяц-другой подешевеет. Так бывает всегда. По воскресеньям я не работаю. Если бы работал, мне бы устроили взбучку. Наши ребята сказали бы: «Ну ты и шкурник. У тебя есть свой маршрут; дай другому человеку шанс заработать в воскресенье». Один джентльмен как-то сказал мне, когда я был вынужден работать в воскресенье: «Почему бы вам не бросить это, если знаете, что это неправильно?» «Видите ли, сэр, — ответил я, а он говорил со мной очень по-доброму, — я работаю ради обеда, и если вы дадите мне 4 шиллинга или 3 шиллинга 6 пенсов, я соглашусь с вашим мнением и брошу это дело, а эти огурцы (я тогда торговал огурцами) отдам вам, делайте с ними что хотите, а они обошлись мне в полкроны». Картофелем я занимаюсь не особо много, и торговля не ахти какая. Если бы занимался, то покупал бы на складах на Тули-стрит, где их продают мешками по 1 центнеру, 150 фунтов и 200 фунтов, по 2 шиллинга 9 пенсов и 3 шиллинга за центнер. Свой картофель, довольно хороший, я продаю по 2 пенни за 3 фунта, и полпенни за фунт, но так как я торгую мало, меньше бушеля в день, я покупаю на рынке по бушелям, от 1 шиллинга 6 пенсов до 2 шиллингов. Я никогда не использую уличный жаргон. Четыре года назад я продавал втрое больше картофеля, чем сейчас. Не знаю почему, разве что гниль настроила людей против него, да и вкусы изменились. Зелени я продаю немного больше, чем раньше, но ненамного. Шпинатом почти не занимаюсь. Сельдерей мне редко удается сбыть. Это больше женская работа. С луком то же самое».

Могу добавить, что этот класс, ограничивающий свою деятельность преимущественно продажей овощей, показался мне самыми тупыми из всех костермонгеров. Любой человек может трудиться, чтобы выручить 1 шиллинг 6 пенсов за капусту или репу, которые обошлись ему в 1 шиллинг, когда расчет относительных пропорций мер и тому подобного выходит за пределы его понимания.

Следуя тому же методу расчета, который применялся ранее, мы находим, что общее количество овощей, продаваемых костермонгерами на улицах Лондона, составляет:

20,700,000lbs. of potatoes (home grown)
39,800,000„    (foreign)
23,760,133cabbages,
3,264,800turnips,
616,666junks of turnip tops,
601,000carrots,
567,300brocoli and cauliflowers,
219,000bushels of peas,
8,893       „    beans,
22,110       „    french beans,
25,608dozens of vegetable marrows,
489dozen bundles of asparagus,
9,120       „    rhubarb,
4,350       „    celery,
561,600lettuces,
13,291dozen hands of radishes,
499,533bushels of onions,
23,600dozen bunches of spring onions,
10,920bushels of cucumbers,
3,290dozen bunches of herbs.

Об «аристократической» торговле овощами.

Называя этих торговцев так, я использую слово, нередко встречающееся среди костермонгеров. Эти аристократические продавцы, которых среди всей массы костермонгеров не наберется и один из двадцати, а может, и из двадцати пяти, — это, как правило, люди с более изысканными манерами и лучше одетые, чем их собратья. Следующий рассказ, поведанный мне одним из них, показывает характер этой торговли:

«То, с чего я начинаю в «аристократическом» духе, во многом зависит от сезона и цены. Мои маршруты всегда в пригородах. Я не торгую ни на улицах, ни на городских площадях. Мне больше нравится там, где стоят отдельные виллы, а лучше всего — где живут содержанки. Они — лучшие покупатели для таких, как я. Мы обсуждаем наших клиентов между собой и обычно знаем, кто есть кто. Один из способов, по которому мы узнаем содержанок, — они никогда не продают поношенную одежду, как делают некоторые дамы, в обмен на молодой картофель или ранний горошек. А вот мои худшие покупатели, если говорить о цене, — это дамы или джентльмены, они одного поля ягоды, — те, кто держит модные школы. Вот кто умеет торговаться, но зато они покупают много. Некоторые закупаются исключительно у костермонгеров. Есть один джентльмен, содержатель школы, который покупает так много и так хорошо знает, который час, что я уверен: он экономит не один фунт в год, покупая у нас, а не у зеленщиков».

«Пожалуй, я начинаю сезон в аристократическом духе с раннего салата-латука. Я ношу свой товар в красивых корзинах, иногда с мальчиком или с мальчиком и девочкой в помощь. Я покупаю латук по счетам (головками), когда он только появляется, по 1 шиллингу 6 пенсов, а продаю по полтора пенни за штуку, что дает 1 шиллинг прибыли со счета. Я продавал по двадцать, а однажды продал тридцать счетов таким образом за день. Прибыль с тридцати составила 2 фунта 5 шиллингов, но из этого мне пришлось заплатить трем мальчикам, ведь я взял троих с собой, а наши расходы составили 7 шиллингов. Но вы должны учесть, сэр, что это ненадежная торговля. Такой товар нежный и портится, если его не продать. Я иногда даю в долг, если кто-то из знакомых говорит, что у него нет мелочи. Я никогда ничего не терял».

«Потом идет спаржа, а это часто хорошие деньги. Всю свою спаржу я покупаю в Ковент-Гардене, где ее продают пучками, в зависимости от того, насколько рано начался сезон, от 5 шиллингов до 1 шиллинга, по шесть-десять дюжин побегов в пучке. Их нужно принести домой, развязать, отрезать жесткие концы, подровнять, соскоблить и выровнять. Дети помогают мне делать это во дворе, где я живу. Я даю им несколько полупенсовиков, хотя они и сами рады делать это просто ради забавы. У меня бывало готового товара на 10 шиллингов, сделанного за полчаса».

«Ну так вот, сэр, насчет спаржи — уверен, ни один костермонгер в Лондоне ее никогда не пробовал; и как ее едят, для нас загадка». [Я объяснил, как спаржу подают к столу.] «Вот оно что, сэр? Ну, я однажды был в театре Суррей, там на сцене ели макароны, и я подумал, что спаржу, может, едят так же; глотают в один присест», [довольно любимое сравнение среди костермонгеров].

«У меня спаржа — когда ее выкрикивают на улицах, ее всегда называют «спар-роу гра-асс» — связана в пучки по дюжине, двенадцать штук, или одна лишняя, и за них я никогда не рассчитываю получить меньше 6 пенсов. За партию в три или четыре дюжины, в аккуратном сите, я прошу 2 шиллинга 6 пенсов и никогда не беру меньше 1 шиллинга 3 пенсов. Однажды я прошел тридцать пять миль со спаржей, и часто бывало по тридцать миль. Я зарабатывал на ней 7 или 8 шиллингов в день, а на следующий день или два, может, ничего, или, бывало, был только один покупатель. Я продавал партии по полкроны в субботу вечером за шесть пенсов; а некоторое время назад ее продавали по 2 пенни за пучок в Нью-Кате бедным людям. Смею сказать, некоторые из тех, кто покупал, были горничными и понимали толк в ней. Я разыгрывал спаржи на 5 шиллингов в лотерею в гостиной приличного сельского трактира по вечерам».

«Костермонгеры обычно покупают молодой картофель по 4–5 шиллингов за бушель и выкрикивают его как «три фунта за два пенса»; но я отдавал по 7 шиллингов за бушель, за отборный и ранний, и продавал по 2 пенни за фунт. Торговля не велика, ведь бушель может весить всего 50 фунтов, а по 2 пенни за фунт это всего 8 шиллингов 4 пенса. Школы вообще не покупают, пока цена не упадет до 1 пенни за фунт, и не покупают в больших количествах, пока не будет 1 шиллинга 6 пенсов за 25 фунтов. Однажды одна школа удивила меня, дав 2 шиллинга 6 пенсов за 25 фунтов, что является обычным весом полбушеля. Возможно, учитель принял что-то покрепче тем утром. Школы, конечно, ужасные скряги».

«Зеленый горошек, ранний, я не покупаю, когда он только появляется, потому что тогда он очень дорогой, но когда он стоит 4 или 3 шиллинга 6 пенсов за бушель, а это бывает довольно скоро. Из бушеля я могу сделать пять мер. Школы не притрагиваются к горошку, пока он не станет по 2 шиллинга за бушель».

«Огурцы были аристократическим товаром. Четыре или пять лет назад, когда они только появлялись, с красивым налетом на них, их считали лучшей приправой. Но в 1849 году пришла холера, и все — особенно женщины — подумали, что холера в огурцах, и я знал случаи, когда иностранные и английские огурцы отправляли с рынка Боро на удобрения».

«Я продаю много грибов. Иногда удается перехватить дешевую партию в Ковент-Гардене. Я раскладываю их в аккуратные сита, от трех до восьми дюжин в зависимости от размера, и продавал их по 4 шиллинга за сито, получая половину этой суммы с каждого проданного сита. Очень скоро цена падает до 1 шиллинга или 1 шиллинга 6 пенсов за сито».

«Зеленые грецкие орехи для маринования я продаю в больших количествах. Однажды я продал товара на 20 шиллингов — половина прибыли — я получил их так дешево, но это было исключение. Я продавал их тоже дешево. Одна дама покупала по полтора бушеля за раз. Для орехового кетчупа используют отходы грецкого ореха; их собирают во дворе, где я нанимаю детей или бедняг за несколько полупенсовиков или пинту пива, чтобы они помогли мне очистить орехи».

О продаже лука на улицах.

Продажа лука на улицах огромна. Сейчас его продают на рынках в среднем по 2 шиллинга за бушель. Два года назад он стоил 1 шиллинг, а бывало и по 4, и до 7 шиллингов за бушель. Сейчас его заплетают в «косы» для уличной продажи. Косы делают из соломы, в которую вплетают корни, закрепляя их достаточно прочно, чтобы косы можно было подвешивать; они вытеснили лук в сетках, который раньше продавали еврейские мальчишки. Плетение или скручивание женщины делают быстро, и одна мастерица соломенных шляп описала мне это как нечто похожее на ее ремесло, только верхняя, выступающая часть стебля лука вплеталась в солому, вместо того чтобы быть плотно и плоско сплетенной вместе. Торговля луком в косах почти полностью находится в руках ирландских женщин и девушек. Говорят, сейчас этим занято от 800 до 1000 человек. Продажу лука можно начать с небольшого капитала, от 6 пенсов до 1 шиллинга, что, несомненно, является одним из стимулов для этих бедных людей прибегать к ней. Шестипенсовые косы, пучки или связки (я слышал, как применяли каждое из этих слов) содержат от трех до четырех дюжин; пенсовые пучки — от шести до двадцати головок, в зависимости от размера; а промежуточные и более дорогие пучки — пропорционально. Перед Рождеством продается много партий по шиллингу. Среди костермонгеров я слышал, как этот полезный корнеплод — который знатоки в таких делах провозгласили, наряду с грибами, основой любого соуса, древнего или современного — называют «инг-ганс», «инг-анс», «индженс», «инджиенс», «инионс», «иннонс», почти как угодно, только не «онионс» (лук).

Ирландка, на вид лет тридцати пяти, но, по всей вероятности, моложе — она не знала своего возраста — дала мне следующий отчет. Ее лицо с ярко выраженными ирландскими чертами было почти багровым от постоянного пребывания на открытом воздухе. Она была трезвенницей. Она была общительна и болтлива, даже больше, чем в среднем ее соотечественницы. Она была прилично одета, прожила в Лондоне пятнадцать лет (как она думала), будучи привезенной из Ирландии через Бристоль родителями (оба умерли). Сама она была вдовой, ее муж, «каменщик», как она его называла (вероятно, подсобный рабочий каменщика), умер от холеры в 1849 году. Я начинаю ее рассказ с того периода:

«Да, правда, сэр, он умер — пусть небеса будут ему постелью! — и его причастил отец М. У нас были свои испытания, но с тех пор, как Богу было угодно призвать его, крест наш стал тяжел, а бремя — невыносимо. А еще двое детей, Бидди и Нед. Им будет десять и восемь на их следующие дни рождения, если будет угодно Господу. Они могут помогать мне теперь, могут. Они тоже продают лук. Я заплетаю его для них. Как заплетают лук? Конечно, сэр, — но ведь ваша честь не издевается надо мной, — конечно, джентльмен вроде вас, который может писать, как скачет лошадь, и, возможно, так же образован, как священник, слава Богу, должен знать, как заплетать лук! Бедные люди могут это делать. Некоторые говорят, что это секрет, но это все болтовня, иначе не было бы так много кос на продажу. Я покупаю солому у торговца соломой; по два пенса за раз; из этого получается шесть или двенадцать кос, в зависимости от того, какие они, шестипенсовые или какие еще. Она такая прямая, как растет, эта солома, правда. Ох, сэр, у нас было много черных дней, у меня и у детей, бедняжек; это о них я забочусь, но — слава имени Господню! — мы как-то справляемся. Другая бедная женщина — она тоже вдова, помоги ей Господь! — и я снимаем комнату за 2 шиллинга на двоих. У нас своя отдельная мебель. Она одна, но любит детей, как вы или ваша леди — благослови ее Господь! если она у вас есть — могли бы, если бы были с ними. Я сама немного умею читать, по крайней мере, когда-то умела, и я даю им немного образования сейчас, когда могу, в основном по вечерам. Я не могу написать письмо; хотела бы, чтобы могла. Конечно, сэр, я скажу вам правду — лучше всего мы зарабатываем на луке. Апельсины — на втором месте, а орехи совсем не так хороши. Мы втроем теперь зарабатываем 1 шиллинг, а иногда 1 шиллинг 6 пенсов в день, и это великое дело. Мы можем продать между собой от двух до трех дюжин кос в день. Я быстро заплетаю лук. Я никогда не замечала, сколько кос в час. Я покупаю их у торговца, честного джентльмена, я знаю, и вижу его на мессе каждое воскресенье, и он дает мне столько, сколько может, за 1 шиллинг или сколько там. Мы имеем 1 пенни, если угодно Богу, с каждых 6 пенсов; да, сэр, может, иногда и больше. Я не скажу вашей чести ни единой лжи. И поэтому мы теперь можем позволить себе кусочек рыбы, с кусочком печени в воскресенье. Я продаю торговцам и их жильцам здесь (Тоттенхэм-Корт-роуд) и во многих других местах, потому что мы много путешествуем. Дети всегда ходят одним и тем же маршрутом. Мы следуем друг за другом. Я продаю на улицах с тех пор, как приехала в эту страну».

Наибольшая сумма денег, расходуемая бедняками на какой-либо овощ (после картофеля), тратится на лук — 99 900 фунтов стерлингов ежегодно выделяется на покупку этого продукта. Тем, кто знает привычки бедняков, это не покажется странным — кусок хлеба и луковица для английского рабочего — это то же самое, что хлеб и яблоко или гроздь винограда для французского крестьянина — часто его обед.

О пряных травах и сельдерее.

Я использую старое выражение «пряные травы» для таких продуктов, как шалфей, тимьян, мята, петрушка, душица, фенхель (хотя последний редко продается уличными торговцами) и т. д.; но «травы» — это обычный термин. Раньше на улицах продавали больше трав, таких как репейник, мелисса (бальзам), полынь, пижма и т. д. Их часто использовали для «чаев», возможно, в лечебных целях, за исключением пижмы, которая, будучи сильным ароматизатором, использовалась для придания вкуса пудингам. Полынь тоже часто покупали, чтобы бросать среди шерстяных тканей в качестве защиты от нападения моли.

Уличная торговля травами сейчас почти полностью находится в руках ирландских женщин и обычно ведется осенью и зимой с лотков. С ней чаще всего объединяется продажа сельдерея. Травы продаются на различных рынках, обычно партиями по шиллингу, но можно купить и четверть такой партии. Ирландка придерживается простого метода ведения бизнеса. То, что обошлось ей в 1 шиллинг, она делит на 24 части, каждая по 1 пенни, или продает половину части за полпенни. Одна ирландка сказала мне:

«Торговля не идет, сэр; она все падает и падает. Я не продаю так много трав или так много сельдерея, как тогда, когда мясо было дороже. Бедные люди тогда, я часто говорила, покупали кости и варили их для бульона с сельдереем и прекрасными травами. Теперь они покупают кусочек мяса и едят его без бульона. Это хорошо с одной стороны и плохо с другой. Только в прошлую субботу вечером мой муж — а он хороший муж, хотя и лондонец, потому что знает, как торговаться, — купил кусочек баранины, до двенадцати часов, на рынке Ньюгейт, по 2,5 пенни за фунт. Я не знаю, какая это была часть. Я в этом не разбираюсь, но он знает и учит меня, как ее готовить. У него есть работа в доках, но не очень регулярная. Думаю, я больше всего продаю петрушки. Когда свежая сельдь дешевая, некоторые варят ее с петрушкой, а некоторые жарят с луком. Нет, сэр; я не зарабатываю шесть пенсов в день; не больше полкроны в неделю, я уверена. Когда трав нет — а это осенние и зимние вещи, как и сельдерей, — я продаю что угодно; крыжовник и смородину, или что угодно еще. Если бы у меня была семья, я бы не могла позволить себе даже обувь на ноги».

Валовая стоимость фруктов и овощей, продаваемых ежегодно на улицах Лондона.

Чтобы завершить настоящий отчет о торговле костермонгеров, мы должны теперь оценить денежную стоимость фруктов и овощей, реализуемых ими в течение года. Деньги, ежегодно расходуемые на рыбу более бедными слоями столичного населения, составляют, как мы видели, почти один миллион пятьсот тысяч фунтов стерлингов — сумма, затраченная на фрукты и овощи, как мы обнаружим, составляет лишь немногим более трети этой суммы.

Green Fruit.
377,500bushels of apples, at six a penny or 4s. per bush. (288 to the bushel)£75,500
193,700bushels of pears, at 5s. per bushel48,400
1,215,360lbs. of cherries, at 2d. per lb.10,000
11,700bushels of plums, at 1d. per half pint6,240
100bushels of greengages, at 1½d. per half pint80
548bushels of damsons, at 1½d. per half pint430
2,450bushels of bullace, at 1½d. per half pint1,950
207,500bushels of gooseberries, at 3d. per quart83,000
85,500sieves of red currants, at 1d. per pint (three half-sieves to the bushel)15,200
13,500sieves of black currants, at 1d. per pint (three half-sieves to the bushel)2,400
3,000sieves of white currants, at 1d. per pint (three half-sieves to the bushel)530
763,750pottles of strawberries, at 2d. per pottle6,360
1,760pottles of raspberries, at 6d. per pottle40
30,485pottles of mulberries, at 6d. per pottle760
6,000bushels of hazel nuts, at ¾d. per half pint2,400
17,280lbs. of filberts, at 3d. per lb.200
26,563lbs. of grapes, at 4d. per lb.440
20,000pine apples, at 6d. each500
15,400,000oranges, at two for 1d.32,000
154,000lemons, at two for 1d.320
24,000bushels of Spanish and Barcelona nuts, at 6d. per quart19,200
3,000bushels of Brazil nuts (1500 to the bushel), at fifteen for 1d.£1,250
6,500bushels of chestnuts (1500 to the bushel), at fifteen for 1d.2,700
24,000bushels of walnuts (1750 to the bushel), at ten for 1d.17,500
400,000coker-nuts, at 3d. each5,000
Total expended yearly in green fruit£332,400
Dry Fruit.
7,000lbs. of shell almonds, at 20 a penny (320 to the lb.)£460
37,800lbs. of raisins, at 2d. per lb.300
24,300lbs. of figs, at 2d. per lb.200
4,800lbs. of prunes, at 2d. per lb.40
Total expended yearly on dry fruit£1,000
Vegetables.
60,500,000lbs. of potatoes, at 5lbs. for 2d.£100,800
23,760,000cabbages, at ½d. each49,500
3,264,800turnips, at 1½d. per doz.1,700
601,000carrots, at 2½d. per doz.520
567,300brocoli and cauliflowers, at 1d. per head2,360
616,666junks of turnip tops, at 4d. per junk10,270
219,000bushels of peas, at 1s. 6d. per bushel16,420
8,890bushels of beans, at 1s. 6d. per bushel660
22,110bushels of French beans, at 6d. per peck, or 2s. per bushel2,210
25,608vegetable marrows, at ½d. each50
489dozen bundles of asparagus, at 2s. 6d. per bundle (4d. or 6d. a doz. heads)730
9,120dozen bundles of rhubarb, at 2s. 6d. per doz.1,140
4,350dozen bundles of celery, at 3d. per bundle650
561,602lettuces, at 3 a penny780
13,291dozen hands of radishes, at 3 bunches for 1d., and 6 bunches to the hand1,330
499,530bushels of onions, at 4s. per bushel99,900
10,920bushels of cucumbers, at 1d. each (60 to the bush.)2,730
3,290dozen bundles of herbs, at 3d. a bundle490
Total expended yearly in vegetables£292,240

Сложив вышеуказанные суммы, мы получаем следующий совокупный результат:

Expended yearly in green fruit£332,400
Expended yearly in dry fruit1,000
Expended yearly in vegetables292,240
Gross sum taken annually by the London costermongers for fruit and vegetables£625,640

Затем, добавив это к валовой сумме, полученной уличными торговцами рыбой, которая, как мы видели ранее, составляет целых 1 460 850 фунтов стерлингов, мы получаем годовой доход лондонских костермонгеров в размере не менее 2 086 490 фунтов стерлингов.

О СТАЦИОНАРНЫХ УЛИЧНЫХ ТОРГОВЦАХ РЫБОЙ, ФРУКТАМИ И ОВОЩАМИ.

О количестве уличных лотков.

До сих пор мы имели дело только с бродячими торговцами рыбой, фруктами или овощами; но существует еще большая группа уличных торговцев, которые зарабатывают на жизнь продажей тех же товаров в определенном месте на общественных дорогах; и поскольку они отличаются от других в определенных моментах, они требуют здесь краткого специального упоминания. Во-первых, что касается количества лотков на улицах Лондона, я организовал личные наблюдения; и на прогулке в 46 миль было насчитано 632 лотка, что составляет в среднем почти 14 на милю. Это, к тому же, было в плохую погоду — не в субботу вечером — и в сезон, когда все продавцы фруктов заявляют, что «дела идут вяло». Маршруты, выбранные в этом исследовании, были: № 1, от Воксхолла до Хаттон-Гарден; № 2, от Бейкер-стрит до Бермондси; № 3, от Блэкуолла до Бромптона; № 4, от Хэкни-роуд до Эджвер-роуд. Я привожу результаты.

F.FR.V.M.T.
No. 19285749
   „   23750414105
   „   3901533040313
   „   475522315165
2112836276632

F. обозначает рыбные лотки; Fr. фруктовые лотки; V. овощные лотки; M. прочие; и T. представляет собой итог.

К прочим лоткам относятся лотки с гороховым супом, маринованными трубачами, сладостями, игрушками, оловянной посудой, бузинной настойкой и ювелирными изделиями. Из них лотки с игрушками оказались самыми многочисленными; сладости — на втором месте, оловянная посуда — на третьем; в то время как лотки с бузинной настойкой были наименее многочисленными.

Некоторые результаты любопытным образом указывают на характер местности. Так, на Флит-стрит было 3, на Хеймаркете 5, на Риджент-стрит 6, а на Пикадилли 14 фруктовых лотков, и ни одного рыбного — эти улицы не посещаются бедняками, для которых фрукты — роскошь, а рыба — необходимость. На Стрэнде было 17 фруктовых и 2 рыбных лотка; а на Друри-лейн было 8 рыбных лотков против 6 фруктовых. С другой стороны, на Рэтклифф-Хайвей было 38 рыбных и 23 фруктовых лотка; на Розмари-лейн 13 рыбных и 8 фруктовых лотков; в Шордиче 28 рыбных и 13 фруктовых лотков; а на Бетнал-Грин-роуд (самом бедном районе из всех) 14 рыбных и только 3 фруктовых лотка. В некоторых местах количество было равным или почти равным; как, например, на Минорис, Сити-роуд, Нью-роуд, Гудж-стрит, Тоттенхэм-Корт-роуд и Камбервелл-роуд; в то время как в Смитфилде было 5, а в Коу-Кросс 2 рыбных лотка, и вообще не было фруктовых. В этот подсчет не включены уличные рынки Летер-лейн, Нью-Кат, Брилл и т. д.

Результат этого обследования главных лондонских магистралей заключается в том, что на среднем маршруте (а именно: от Бромптона, вдоль Пикадилли, Стрэнда, Флит-стрит и далее через Коммершиал-роуд до Блэкуолла) вдвое больше лотков, чем на большой северной магистрали (то есть от Эджвер-роуд, вдоль Нью-роуд, до Хэкни-роуд); последний маршрут, однако, имеет более чем одну треть лотков по сравнению с маршрутом № 2, а тот, в свою очередь, более чем вдвое превышает количество лотков на маршруте № 1. Отсюда следует, что чем оживленнее магистраль, тем больше количество уличных лотков.

Количество миль улиц, содержащихся во внутреннем полицейском округе столицы, оценивается властями в 2000 (включая Сити), и, предполагая, что в среднем по всему Лондону приходится только четыре лотка на милю, мы получаем таким образом общий итог в 8000 рыбных, фруктовых, овощных и других лотков, разбросанных по всей столице.

ИРЛАНДСКИЙ УЛИЧНЫЙ ТОРГОВЕЦ.

«Сладкие апельсины! Два за пенни, апельсины — два за пенни!»

[С дагерротипа работы Бирда.]

Относительно характера лотков на уличных рынках были сделаны следующие наблюдения: на Нью-Кат, до того как их убрали, между восемью и десятью часами вечера в субботу, вдоль бордюрного камня на северной стороне дороги, начиная от Брод-Уолл до Марш-Гейт (расстояние почти в полмили), тянулась плотная линия «торговых точек» — на 77 из которых продавались овощи, на 40 — фрукты, на 25 — рыба, на 22 — сапоги и туфли, на 14 — съестное, состоящее из пирожных и пирогов, горячих угрей, печеного картофеля и вареных трубачей; 10 торговали ночными колпаками, кружевами, дамскими воротничками, искусственными цветами, шелковыми и соломенными шляпками; 10 — оловянной посудой, такой как кастрюли, чайники и голландские печи; 9 — керамикой и стеклом, 7 — метлами и щетками, 5 — птицей и кроликами, 6 — бумагой, книгами, песнями и альманахами; и около 60 — всякой всячиной.

О характере уличных лотков.

Лотки, занимаемые костермонгерами для продажи рыбы, фруктов, овощей и т. д., в основном состоят из двойных крестообразных козел или передвижной рамы, или же из двух козел, каждая с тремя ножками, на которые кладется длинная доска или поднос. Некоторые лотки состоят просто из нескольких досок, опирающихся на две корзины или на две бочки из-под сельди. Рыбные лотки в основном покрыты бумагой — обычно старыми газетами или периодическими изданиями, — но некоторые уличные торговцы рыбой, вместо того чтобы использовать бумагу для выкладки рыбы, ввели тонкую мраморную плиту, которая придает лотку более чистый и, что они считают высоким атрибутом, «респектабельный» вид.

Большинство фруктовых лотков в зимнее время оборудованы приспособлением для жарки яблок и каштанов; обычно это старая кастрюля с огнем внутри; и женщина, которая их продает, закутанная в свою старую выцветшую шаль или плащ, часто представляет собой живописное зрелище ранним вечером или в тумане, с отблеском огня, освещающим ее полусонную фигуру. Однако за последние два-три года торговля жареными каштанами стала настолько масштабной, что превратилась в отдельную уличную торговлю, и продавцы обзавелись железным приспособлением, достаточно большим, чтобы жарить почти полбушеля за раз. В настоящее время, однако, более крупные приспособления реже встречаются на улицах и чаще в магазинах, чем прошлой зимой.

Существуют, кроме того, особые виды лотков — например, лотки с горячими угрями и горячим гороховым супом, имеющие овальные оловянные горшки с небольшой жаровней, содержащей древесный уголь под каждым из них, чтобы поддерживать угри или суп горячими. Лотки для раннего завтрака имеют два вместительных оловянных бака, наполненных чаем или кофе, которые поддерживаются в горячем состоянии описанным выше способом, а некоторые освещаются двумя или тремя большими масляными лампами; большинство этих лотков в зимнее время защищены от ветра экраном, сделанным из старой сушилки для белья, покрытой брезентом. Стенд с леденцами от кашля, с его дистилляционным аппаратом, оловянной спиралью, извивающейся почти по всей длине подноса, был введен совсем недавно. Ореховый лоток оборудован мишенью на задней стороне. Стенд с имбирным пивом можно увидеть почти на каждой улице, с его рамой из красного дерева, отполированной по-французски, и ярко отполированными кранами, а также резервуаром для воды в форме ножной ванны для мытья стаканов. Стенд с горячей бузинной настойкой, с его яркими латунными урнами, не менее популярен.

Продавцы сливового пудинга, «пирога, пенни за ломтик», сладостей, леденцов от кашля, игольниц, ювелирных изделий, украшений для камина, чайных и столовых ложек используют стол, покрытый, некоторые старыми газетами или куском клеенки, на котором выставлены их товары для продажи.

Таков обычный характер уличных лотков. Существуют, однако, «стенды» или «баки», характерные для определенных отраслей уличной торговли. Самые важные из них, такие как бак для печеного картофеля и стенд с мясными пирогами, я описал ранее, стр. 27.

Другие средства, принятые уличными торговцами для демонстрации своих различных товаров на определенных «точках» или фиксированных местах, следующие. Соломенные шляпки, мальчишеские кепки, женские чепцы и гравюры обычно расставляются для продажи в больших зонтах, помещенных «вверх дном». Галантерею, с рулонами лент, тесьмы и кружев, некоторые уличные торговцы выставляют на лотке; в то время как другие имеют доску на краю тротуара и выставляют свои товары на ней как можно более со вкусом. Старые туфли, подлатанные и хорошо начищенные, готовые для ног покупателя, и оловянная посуда часто расставляются на земле, или, если запас невелик, используется лоток или стол.

Многие стационарные уличные торговцы используют просто корзины или подносы, либо поддерживаемые в руке, либо на руке, либо они пристегнуты вокруг поясницы или подвешены на шее. Это в основном торговки фруктами, кресс-салатом, ваксой, спичками, овечьими ножками и продавцы сэндвичей с ветчиной.

Многие стационарные уличные торговцы стоят на мостах или рядом с ними; другие — рядом с причалами пароходов или железнодорожными вокзалами; большое их количество занимает свою точку у входа во двор или на углах улиц; а владельцы лотков с устрицами стоят напротив дверей трактиров.

У уличных торговцев принято, если они хотят «встать» в новой местности, испрашивать разрешения у домовладельца, напротив чьих владений они желают разместить свой лоток. Как только такое разрешение получено, никаких других действий не требуется.

О владельцах фруктовых лотков.

Я получил следующее заявление от женщины, которая «держала лоток» в Мэрилебоне, на углу улицы, который она называет «мой угол», в течение 38 лет. Меня направили к ней как к любопытному типу класса владельцев лотков, и во время моего визита я застал ее дочь на «точке». Эта дочь обладала всем красноречием, которое привлекательно в уличном торговце, и, как я обнаружил, ее мать тоже, когда она присоединилась к нам. Они щедры на благословения; и когда один прохожий заметил, услышав имя этих уличных торговцев, что жокей с такой фамилией недавно выиграл Дерби, дочь воскликнула: «Конечно, выиграл; он родственник моего родного дяди, и сколько денег пришло в семью! Благослови Бог все вещи, и благослови всех! Грецкие орехи, сэр, грецкие орехи, пенни за дюжину! Не дала бы вам плохой ни за что на свете, что является великим делом для бедной женщины, чтобы предложить сделать». Дочь была одета в серое пальто, которое покрывало всю ее фигуру. Когда я увидел мать, она несла похожее пальто, так как шла к лотку; и она использовала его, как дамы свои муфты, пряча в нем руки. Старая темная одежда матери казалась, если заимствовать описание у сэра Вальтера Скотта, наброшенной вилами. Эти две женщины поначалу были очень подозрительны и не могли понять мою цель в их допросе; но через некоторое время мать стала не только общительной, но и болтливой, беседуя — с немалым нетерпением при любом прерывании — о делах людей в ее районе. Меня сопровождал умный костермонгер, который заверил меня в своей уверенности, что заявление старухи совершенно верно, и я обнаружил, кроме того, из других запросов, что это так.

«Ну, сэр, — начала она, — что вы от меня хотите? Я вам что-то должна? Здесь крутятся офицеры на половинном жалованье, ничего хорошего от них не жди; что вам нужно? Прикуси язык, дура молодая, — (своей дочери, которая начала говорить), — что ты об этом знаешь?» [Убедив ее, что у меня нет желания причинить ей вред, она продолжила говорить, плюнув, как это принято в ее классе, на монету, «на удачу»:] «Конечно, сэр, это очень правильно и хорошо. Да, я видела мир — городской мир и сельский. Не знаю, где я родилась; не берите в голову — это никого не касается. Я ничего не знаю о своем отце и матери; но я знаю, что до того, как мне исполнилось одиннадцать, я ездила по стране со своей хозяйкой. Она была контрабандисткой. Я тогда не знала, что такое контрабанда — благослови вас Бог, сэр, я не знала; я знала не больше, чем знаю, кто сделал этот фонарный столб. Я два года не знала вкуса того, что мы провозили контрабандой — не отличала от легкого пива; с тех пор я его хорошо знаю, Бог свидетель. Моя хозяйка сделала много денег в то время в доках Дептфорда. Людям не платили и не выпускали до двенадцати ночи — я едва помню, что это была за ночь, дни тогда были так похожи, — и они были нашими клиентами до часа, двух или трех ночи — воскресного утра, насколько я знаю. Я не знаю, сколько заработала моя хозяйка; что-то приличное, в этом нет сомнений. Она была добра ко мне. Я не знаю, сколько я была с хозяйкой. После этого я была на сборе хмеля и зарабатывала свои 15 шиллингов регулярно, и на сенокосе; но у меня была точка на моем углу тридцать восемь лет — да! уже тридцать восемь. Бесполезно спрашивать меня, сколько я зарабатывала вначале — я не могу сказать; но я уверена, что зарабатывала больше, чем вдвое больше, чем мы с дочерью зарабатываем сейчас, вдвоем. Я хотела бы, чтобы люди, которые думают, что мы сейчас бездельничаем, побыли со мной хотя бы день. Я бы их научила. Я не — то есть мы вдвоем не — зарабатываем 15 шиллингов в неделю сейчас, даже половины этого, когда все оплачено. Черт возьми, если я вру. Проклятые мальчишки заботятся об этом». [Здесь я получил отчет о торговле мальчишек, похожий на тот, что я привел.] «В «Кентербери» полно мальчишек, и они меня беспокоят. Я могу сказать, и всегда могла, как обстоят дела у рабочих людей. Когда механики при хорошей работе, у их детей есть полпенни, чтобы потратить у меня. Если они на мели, нет никаких полпенни. Пенни идут на буханку или на покупку свечи. Я могла бы сэкономить деньги когда-то, но у меня была несчастная семья. Мой муж? О, не берите в голову. Черт с ним. Я вдова много лет. Мой сын — неважно, сколько у меня детей — женат; он присматривал за машиной. Но он потерял ее из-за плохого здоровья. Это было в доме, где работали с перьями, и пух попал ему в горло, и он кашлял; и поэтому он уехал в деревню, за 108 миль, к матери своей жены. Но мать его жены зарабатывала на жизнь сбором дров и другими способами, и не могла помочь ему или его жене; поэтому он ушел, и он сейчас со мной. У него иногда есть работа у зеленщика, за 6 пенсов в день и кусочек еды; маленький кусочек — очень. Я должна дать ему кров. Я не могла его выгнать. Если бы турок, которого я знала, был в беде, и у меня была только полбуханки, я бы отдала ему половину, даже если бы он был таким турком — я бы отдала, сэр! Из 6 пенсов в день мой сын — бедняга, ему всего двадцать семь! — хочет кусочек табака и пинту пива. Было бы неестественно этому противиться, не так ли, сэр? Он переживает о своей жене, которая осталась с матерью, за 108 миль; и о своей маленькой девочке; но я говорю ему подождать, и у него может быть еще больше маленьких девочек. Бог знает, они приходят, когда они совсем не нужны. Я шучу и говорю, что все мои старые возлюбленные умирают. Старый Джемми ушел внезапно. Он иногда одалживал мне деньги, но я всегда ему платила. У него когда-то был трактир, и были деньги, когда он умер. Я видела его за день до того, как он умер. Он был в постели, но был не совсем в себе; хотя говорил со мной достаточно разумно. Он сказал, сказал он: «Не хочешь ли ты полчетверти рома, как мы часто пили?» «Конечно, Джемми, — говорю я, — я за этим и пришла». Бедняга! Его друзья сейчас ссорятся из-за того, что он оставил. Говорят, 56 фунтов, и они, скорее всего, пойдут в суд и потеряют все. Не будет такой ссоры, когда я умру, если только из-за ломбардных билетов. Я получаю еду сейчас, и получала еду раньше; но это была лучшая еда тогда, сэр. Потом посмотрите на мои расходы. Я была покупателем когда-то. Я покупала, и многие такие покупали, синие холщовые фартуки, напротив театра Друри-лейн: сам магазин до сих пор там, но я не знаю, что это сейчас; я не могу вспомнить. Я давала 2 шиллинга 6 пенсов за ярд, от двадцати до тридцати лет назад, за фартук, и на него уходило два ярда, и я платила 4 пенса за пошив, и так фартук стоил 5 шиллингов 4 пенса — об этом тогда не особо задумывались. Я тогда была в другом положении. Я никогда не хожу в церковь; я ходила, когда была маленьким ребенком в Севеноксе. Полагаю, я родилась где-то там. Я забыла, как выглядит церковь внутри. Ни один костермонгер никогда не ходит в церковь, за исключением мошенников, которые хотят казаться хорошими. Я покупаю фрукты в Ковент-Гардене. Яблоки сейчас там по 4 шиллинга 6 пенсов за бушель. Я могу заработать вдвое больше, продавая их; но бушеля мне может хватить на два, три или четыре дня».

Поскольку я уже, в разделе об уличной продаже рыбы, дал отчет о владельце устричного лотка, а также о стационарных торговцах килькой и основных разновидностях свежей рыбы, у меня нет необходимости продолжать эту часть моей темы.

Мы теперь, в некоторой степени, закончили с лондонскими костермонгерами. Мы видели, что уличные торговцы рыбой, фруктами и овощами составляют значительную часть лондонского населения; мужчины, женщины и дети насчитывают по меньшей мере 30 000 человек и выручают до 2 000 000 фунтов стерлингов в год. Мы видели, более того, что они являются основными поставщиками продовольствия для бедных и что, следовательно, они являются столь же важной группой людей, сколь и многочисленной. Из всех классов они должны быть самыми честными, поскольку бедные меньше всего могут позволить себе быть обманутыми; и все же было показано, что совесть лондонских костермонгеров, в общем и целом, развита так же слабо, как и их интеллект; действительно, моральное и религиозное состояние этих людей — это позор для нас, высмеивающий наше рвение к «распространению евангелия в чужих краях» и заставляющий наши многочисленные общества по цивилизации дикарей на другой стороне земного шара выглядеть как «заблуждение, насмешка и ловушка», когда у нас так много людей, погруженных в самые глубокие глубины варварства прямо вокруг наших собственных домов. Хорошо иметь епископов Новой Зеландии, когда мы христианизировали всех наших собственных язычников; но с 30 000 человек, только в одном из наших городов, совершенно безверных, бездумных и беспринципных, конечно, это выглядело бы более искренне с нашей стороны, если бы мы создали епископов Нью-Ката и послали «преподобных отцов» присматривать за «исцелением душ» на Бродвее и Брилле. Если наше чувство долга не побудит нас сделать это, по крайней мере, наше внимание к собственным интересам должно научить нас, что небезопасно позволять этой огромной куче невежества и порока кипеть и гнить, порождая социальную заразу в самом сердце нашей страны. Что костермонгеры принадлежат по сути к опасным классам, никто не может сомневаться; и те, кто знает ненависть костермонгера к «полицейскому», не побоятся поверить, что они, как они сами признаются, все до одного готовы, при малейшем беспорядке, схватить и обезвредить своего полицейского.

Было бы поистине удивительно, если бы дело обстояло иначе. Лишенные уличными властями права зарабатывать на жизнь, получив, возможно, средства для этого от приходских властей — когда товар, предоставленный одними, изымается и конфискуется другими, — закон кажется им простой фарсом или, в лучшем случае, лишь проявлением произвольной и деспотической власти, против которой, как они считают, они вправе использовать ту же физическую силу, которую она применяет против них, всякий раз, когда представляется такая возможность. То, что они невежественны и порочны, безусловно, не их вина. Если бы мы все рождались с образованием и добродетелью, тогда мы могли бы с некоторой долей справедливости винить костермонгеров в отсутствии того и другого; но видя, что даже самые нравственные и умные из нас обязаны большей частью, если не всей своей мудростью и добротой, наставлениям других, мы не должны в своем высокомерии осуждать этих людей за то, что они не похожи на нас, когда очевидно, что мы были бы такими же, как они, если бы кто-то не сделал для нас то, что мы отказываемся делать для них. Мы оставляем их лишенными всякого восприятия красоты и, следовательно, без каких-либо средств к удовольствию, кроме как через свои аппетиты, а затем удивляемся, обнаруживая, что их вечера проходят либо в отупении от пива, либо в смаковании притворной чувственности «пенни-гэффа». Более того, без малейшей интеллектуальной культуры, разве вероятно, что они должны обладать тем восприятием предшествующего и последующего, которое позволяет нам видеть в тенях прошлого прообразы будущего, — или той способностью проецировать разум в пространство, так сказать, времени, которую мы на саксонско-английском называем предвидением, а на англо-латыни — провидением, — способностью столь божественной, что последний термин часто используется нами для выражения самого Божества? Возможно ли тогда, чтобы люди, которые являются такими же существами настоящего, как полевые звери — лишенные инстинктов животные, — обладали хоть малейшей способностью к предвидению? Или, скорее, не естественно ли, что, занимаясь самыми ненадежными из всех занятий — теми, в которых пропитание зависит от погоды в этом самом переменчивом из всех климатов, — они не могут сделать так, чтобы достаток в погожие дни смягчал голод в дождливые? Или что их аппетиты, ставшие вдвойне жадными из-за лишений, перенесенных в невзгодах, должны потакать всякого рода излишествам в периоды процветания, — их жизнь, таким образом, представляет собой, так сказать, череду смен голода и пресыщения?

Судьба детей, воспитанных в атмосфере таких сцен — с родителями, голодающими одну неделю и пьяными всю следующую, — выпущенных на улицы, как только они становятся достаточно взрослыми, чтобы ходить самостоятельно, — отправленных торговать в питейные заведения почти до того, как они научатся складывать два полупенни, — с вкусами, приученными к распутству задолго до полового созревания на пенсовых концертах, и страстями, разжигаемыми необузданными связями на двухпенсовых танцах, — судьба молодых, я говорю, брошенных на произвол судьбы в таких ассоциациях, не может быть иной, чем она есть. Если ребенок — отец человека, то, безусловно, не требуется больших усилий воображения, чтобы представить себе ту зрелость, которую такое детство должно неизбежно породить.

Несколько месяцев назад г-н Мэйхью, с целью смягчить то, что казалось ему главными бедами жизни уличного торговца, основал «Дружественную ассоциацию лондонских костермонгеров», цели которой были следующими:

1. Создать фонд взаимопомощи и обеспечения для страхования каждому члену небольшого еженедельного пособия в случае болезни или старости, а также определенной суммы его семье в случае его смерти, чтобы костермонгеры, будучи неспособными к труду, не были вынуждены искать приходской помощи и не оставались после смерти на попечении прихода для погребения.

2. Учредить пенсовый сберегательный банк и зимний фонд, где будут приниматься даже самые мелкие вклады, приносящие проценты, чтобы костермонгеры могли быть поощрены откладывать даже самые незначительные суммы не только как обеспечение будущего комфорта, но и как средство помощи своим более бедным собратьям будущими займами.

3. Сформировать фонд мелких займов для снабжения более нуждающихся костермонгеров оборотными средствами и т. д. под справедливый и законный процент вместо тех непомерных ставок, которые взимаются сейчас.

4. Содействовать использованию полных мер и весов каждым членом Ассоциации, а также строгому контролю весов и т. д. всех других костермонгеров, чтобы честно настроенные уличные торговцы могли быть защищены, а публика обезопасена от обмана.

5. Защищать костермонгеров от вмешательства при законном осуществлении ими своего дела, предоставляя им возможность нанимать адвокатов для защиты в случае несправедливого судебного преследования.

6. Предоставлять безвредные, если не рациональные, развлечения по той же дешевой цене, что и пагубные увеселения, к которым сейчас прибегают уличные торговцы.

7. Принять меры для бесплатного обучения детей костермонгеров в дневное время, а самих мужчин и женщин — в вечернее.

Это учреждение в настоящее время остается сравнительно в бездействии из-за нехватки средств для завершения предварительных мероприятий. Те, однако, кто может почувствовать склонность внести вклад в его создание, пожалуйста, перечисляйте свои взносы в банк Messrs. Twinings на Стрэнде на счет Томаса Хьюза, эсквайра (из 63, Аппер-Беркли-стрит, Портман-сквер), который любезно согласился выступить в качестве казначея Ассоциации.

О публичном собрании уличных торговцев.

Описанная выше Ассоциация возникла из собрания костермонгеров и других уличных жителей, которое состоялось по моей инициативе вечером 12 июня прошлого года в Национальном зале в Холборне. Собрание было объявлено как собрание «уличных торговцев, уличных артистов и уличных рабочих», но костермонгеры составляли подавляющее большинство присутствующих. Вход осуществлялся по билетам, и билеты, которые, конечно, были бесплатными, распространялись людьми, знакомыми со всеми приглашенными классами. Эти люди обнаружили, что билеты были встречены некоторыми уличными жителями с большим недоверием; другие не могли понять, почему кто-то должен беспокоиться об их интересах; третьи, напротив, охотно обещали прийти. Некоторые обвиняли распространителей билетов в том, что они подкуплены правительством или полицией, хотя с какой целью — не уточнялось. Некоторые сердечно ругали их, а некоторые предлагали угостить. На собрании присутствовало не менее 1000 человек, из которых 731 предъявили свои билеты; остальные были допущены, потому что были известны привратникам и либо потеряли свои билеты, либо не имели возможности их получить. Лицам, которым были выданы входные карточки, было предложено написать свои имена и занятия на обороте, и полученные таким образом карточки дали следующий результат. Костермонгеры — 256; торговцы рыбой — 28; разносчики — 23; торговцы лотерейными билетами — 18; уличные рабочие — 16; торговцы газетами и работники — 13; торговцы игрушками — 11; торговцы имбирным пивом — 9; торговцы скобяными изделиями — 9; торговцы широким ассортиментом — 7; уличные музыканты — 5; уличные артисты — 5; торговцы пирожными и выпечкой, торговцы жареной рыбой и лудильщики — по 4; торговцы дерном, уличные выставляльщики, бродячие актеры, торговцы кошачьим мясом, торговцы водяным крессом, торговцы шнурками для корсетов и хлопком — по 3; носильщики рекламных щитов, торговцы фруктами, уличные ремесленники, коробейники, уличные торговцы овощами, торговцы моллюсками, торговцы птицей, собиратели ила, проволочники, уличные певцы, торговцы глиняной посудой и книготорговцы — по 2; карточки также дали по одному представителю следующих профессий: изготовители клеток для мух, торговцы липкой бумагой от мух, точильщики, торговцы рубцом, печатники узоров, резчики по бумаге, торговцы кружевными воротниками, торговцы птицами, дрессировщики птиц, торговцы перьями, торговцы спичками, торговцы часами, декораторы и торговцы театральными программками. 260 карточек были сданы без указания имени или занятия.

Моей целью при созыве этого собрания было выяснить у самих людей, каковы те обиды, которым, по их мнению, они подвергаются; каковы особенности и каковы лишения уличной жизни. До начала выступлений раздавались свист и всякого рода диссонирующие звуки, но при этом царило полное добродушие. Хотя было объявлено, что все ораторы должны выступать с трибуны, на протяжении всего вечера кто-нибудь из присутствующих время от времени пытался говорить из зала. Некоторые из присутствующих выражали опасения, что собрание организовано правительством или сэром Р. Пилем и что на нем присутствуют переодетые полицейские. Большинство проявляло незнание обычных форм, соблюдаемых на публичных собраниях, хотя некоторые демонстрировали их полное понимание. Не было проявлено и особой деликатности — хотя, возможно, не больше, чем на некоторых собраниях иного характера — при попытках заглушить скучного оратора. Многие присутствующие были без пиджаков (так как вечер был теплым), некоторые без жилетов, многие в лохмотьях, шляпы и кепки были бесконечного разнообразия форм и оттенков, в то время как немногие были одеты хорошо и даже щеголевато. Хорошо одетые уличные торговцы были почти все молодыми людьми, и один из них носил усы. После того как я объяснил, среди частых вопросов и прерываний, цель, с которой я созвал собрание, и заверил собравшихся, что, насколько мне известно, полицейских не присутствует, я пригласил к свободной дискуссии.

Было решено, что один человек выступит перед собранием в качестве представителя каждого конкретного занятия. Пожилой мужчина небольшого роста с живыми умными чертами лица встал, чтобы выступить от имени «работников бумажного дела», «летучих торговцев» и «стоячих паттереров». Он сказал, что «в течение двадцати четырех лет он был пенсовым шоуменом, уличным торговцем и паттерером». Он остановился на разнице между уличной жизнью, когда он был молод, и в настоящее время, разница заключалась в наличии или отсутствии еды; и пожаловался, что, хотя он был хорошо образован, имел друзей в респектабельной среде и никогда не обвинялся в нечестности, «моральное клеймо» от связи с уличной жизнью было таким, что от него невозможно было избавиться. Он не раз упоминал это «моральное клеймо». Вопрос, заключил он, заключался в том, как им добыть честное пропитание, чтобы прилично содержать своих жен и детей, не будучи избиваемыми, как дикие звери, на открытых улицах? Это выступление отличалось правильностью изложения и отсутствием грамматических неточностей или вульгарности тона или выражения.

Костермонгер, человек с тихим видом, опрятно одетый, сказал, что он сын сельского аукциониста, ныне покойного; и, не будучи обученным никакому ремеслу, он приехал в Лондон попытать счастья. Его средства закончились раньше, чем он смог получить работу; и он был в состоянии голода. Наконец он был вынужден обратиться в приход. Опекуны взяли его в работный дом и предложили отправить домой: но так как он не мог сделать там ничего хорошего, он отказался ехать. После чего, дав ему фунт хлеба, его выставили на улицу, и ему негде было преклонить голову. Бродя по Нью-Кату, костермонгер расспросил его, а затем взял к себе в дом и накормил. Этот человек содержал его полтора года; он показал ему, как зарабатывать на жизнь уличной торговлей; и когда он ушел, дал ему 20 шиллингов для начала. С этой суммой он сразу стал хорошо зарабатывать; и мог бы делать это сейчас, если бы не полиция, чье поведение, по его словам, было иногда очень тираническим. Его тащили в полицейский участок за то, что он стоял, обслуживая клиентов, хотя он никому не мешал; полицейский, однако, назвал это препятствием, и он (оратор) был оштрафован на 2 шиллинга 6 пенсов; после чего, поскольку у него не было полкроны, его тележка и все, что в ней было, были у него отобраны, и с тех пор он ничего о них не слышал. Это почти сломило его. На это не было никакой управы, и он считал, что с этим нужно разобраться.

Этот человек говорил с большой энергией; и когда он закончил, многие костермонгеры закричали во весь голос, что могут подтвердить каждое слово из того, что он сказал.

Молодой человек, с более благородной внешностью, сказал, что он сын джентльмена, который имел звание лейтенанта в 20-м пехотном полку и капитана в 34-м пехотном, а впоследствии стал субдиректором доков Бьюта; в этой должности он и умер, не оставив имущества. Он (оратор) был классическим ученым; но, не имея ремесла, он был вынужден после смерти отца приехать в Лондон в поисках работы, думая, что его перо и школьные знания обеспечат ее. Но в этом ожидании он был разочарован — хотя в течение короткого периода он зарабатывал две гинеи в неделю, переписывая документы для Палаты общин. То время прошло; и теперь он был уличным паттерером по чистой необходимости. Он мог сказать по опыту, что заработок этого класса составлял не более 8–10 шиллингов в неделю. Затем он довольно долго разглагольствовал против вмешательства полиции в дела паттереров, считая его суровым и ненужным.

После шумной и не очень уместной дискуссии о реальном размере заработка уличного паттерера, перед собранием выступил священник англиканской церкви, ныне продающий стенографические карточки на улице. Он заметил, что в любом беспорядочном собрании всегда найдется кто-то, кого можно назвать несчастным. К числу таких относился и он; ибо когда 5 сентября 1831 года он произносил надгробную проповедь перед модной паствой по поводу смерти г-на Хаскиссона в результате железнодорожной катастрофы, он и подумать не мог, что когда-нибудь будет связан обязательством в 10 фунтов стерлингов за создание препятствий на столичных дорогах. Он был уроженцем Хакни, но в ранней жизни уехал в Шотландию, и 24 июня 1832 года получил назначение в небольшую внеприходскую часовню в той стране по представлению преподобного д-ра Белла. Его прихожане приняли ирвингизм, и он был вынужден уйти; а в январе 1837 года он приехал в метрополию. Свою историю с того периода ему нет нужды излагать. Его занятие было хорошо известно, и он мог подтвердить то, что было сказано в отношении полиции. Закон о полиции предусматривал, что все лица, продающие товары на улицах, должны держаться в пяти футах от тротуара, так как улица не является рынком. Он всегда держался со своими товарами и карточками за пределами запрещенного расстояния в пять футов; и в течение шести с половиной лет он продавал свои карточки, не беспокоя никого и не будучи побеспокоенным. После нескольких резких замечаний в адрес полиции он рассказал несколько событий из своей личной истории, чтобы объяснить свое нынешнее состояние, которое он приписал несчастью и несправедливости общества. В ходе этих объяснений он привел пример своих классических познаний, обнаружив грамматическую ошибку в латинской надписи на плите фундамента для новой церкви в Вестминстере. Он написал настоятелю, указав на ошибку, а настоятель спросил бидла, кто он такой. «О, — сказал бидл, — это малый, который зарабатывает на жизнь на улицах». Этого было достаточно. Он не получил ответа на свое письмо, хотя знал настоятеля и его четырех викариев и посещал его церковь в течение семи лет. После того как он остановился на страданиях тех, чей заработок добывался на улицах, он сказал, что если люди действительно хотят узнать что-либо о характере или привычках жизни самых бедных, к которым он принадлежал, то это знание можно получить только из личного осмотра их условий в их собственных домах. Он закончил, выразив надежду, что благодаря лучшему обращению и искреннему вниманию — моральному, социальному и религиозному — к их положению, бедняки улиц могут быть собраны в церковь и к Богу.

«Бродячий музыкант» в горском наряде, поношенном и грязном, довольно долго жаловался на то, как с ним обращается полиция.

Затем выступил крепкий на вид мужчина, костермонгер средних лет, который сказал, что у него жена и четверо детей, находящихся на его иждивении. Это был неоспоримый факт, сказал он, несмотря на их бедность, их трудности и даже их унижение в глазах некоторых, что главные рынки Лондона в основном поддерживались костермонгерами. Чем был бы рынок герцога Бедфорда в Ковент-Гардене без них? Этот вопрос вызвал громкие аплодисменты.

Несколько других лиц последовали с заявлениями аналогичного характера, которые были выслушаны с интересом; но из-за их общего сходства нет необходимости повторять их здесь. После того как собрание заняло почти четыре часа, оно было завершено выражением благодарности, и «уличные торговцы, артисты и рабочие» разошлись самым организованным образом.

ОБ УЛИЧНЫХ ИРЛАНДЦАХ.

Ирландские уличные торговцы — это многочисленный и своеобразный класс людей. Поэтому мне, для должной полноты этой работы, следует сказать несколько слов об их численности, заработках, состоянии и образе жизни.

Число ирландских уличных торговцев в метрополии за последние годы значительно возросло. Один джентльмен, имевший все возможности быть хорошо информированным, считал, что будет не преувеличением сделать вывод, что за эти пять лет число бедных ирландцев, которые добывают скудное пропитание, или то, что является скорее заменой пропитания, торговлей, или попрошайничеством, или совмещением обоих занятий на улицах Лондона, удвоилось.

Я обнаружил среди английских костермонгеров общую неприязнь к ирландцам. На самом деле, после полицейского, настоящий лондонский костермонгер ненавидит ирландца, считая его пришельцем. Существует ли между ними какая-либо традиционная или наследственная неприязнь, происходящая от кланового чувства, я не могу установить. Костермонгеры, которых я опрашивал, не имели знаний о чувствах или предрассудках своих предшественников, но я склонен полагать, что предрассудок современный и возник из-за большого притока ирландцев и ирландок, смешивающихся, особенно в течение последних пяти лет, с бизнесом костермонгеров. Ирландский костермонгер, однако, не является новинкой на улицах Лондона. «Из упоминания костермонгера, — говорит г-н Чарльз Найт, — в старых драмах, он, по-видимому, часто был ирландцем».

Считается, что ирландских уличных торговцев в настоящее время, включая мужчин, женщин и детей, насчитывается более 10 000 человек. Предполагая, что уличные торговцы, посещающие лондонские рыбные и овощные рынки, вместе со своими семьями составляют 30 000 человек, и что 7 из каждых 20 из них — ирландцы, мы получим несколько больше, чем общая цифра, приведенная выше. Из этой большой группы три четверти продают только фрукты, особенно орехи и апельсины; действительно, апельсиновый сезон называют «ирландской жатвой». Остальные торгуют рыбой, фруктами и овощами, но это в основном мужчины. Некоторые из самых жалких уличных ирландцев торгуют такими мелочами, как спички, водяной кресс и т. д.

Я проинформирован, что большая масса этих людей была связана в том или ином качестве с обработкой земли в Ирландии. Механики, которые искали метрополию из сестринского королевства, смешались со своими соответствующими ремеслами в Англии, некоторые из ирландцев — хотя лишь немногие — заняли место среди английских квалифицированных рабочих. Большая часть ирландских ремесленников, прибывших за последние пять лет, находится среди самых деградировавших портных и сапожников, которые работают в Ист-Энде на хозяев дешевых мастерских.

Большой класс ирландцев, которые были сельскохозяйственными рабочими в своей стране, находится среди мужчин, работающих на каменщиков, а также среди докеров и землекопов и т. д. Рубка дров — это занятие, к которому часто прибегают ирландцы в Лондоне. Многие ирландцы, однако, которые не имеют регулярной работы по своим специальностям, прибегают к улицам, когда не могут получить работу иначе.

Ирландские женщины и девушки, которые продают фрукты и т. д. на улицах, зависят почти полностью от этого способа торговли для своего пропитания. Они — класс, недостаточно обученный, чтобы воспользоваться обычными ресурсами женщин в более скромных слоях жизни. Неумелые с иглами, работа на хозяев дешевых мастерских, даже на самом простом пошиве рубашек, для них невозможна. Их незнание домашней работы, более того (ибо такое описание работы неизвестно в их жалких хижинах во многих частях Ирландии), делает их в значительной мере неспособными к таким занятиям, как «черная работа», стирка и глажка, а также к регулярной домашней занятости. Таким образом, кажется, что им остается делать только одно — как, действительно, было сказано мне одной из них, — а именно: «продавать за полпенни три яблока, которые стоят фартинг».

Очень немногие из этих женщин (как, впрочем, и мужчин, хотя их несколько больше, чем женщин) умеют читать, и они почти все ужасно бедны; но женщины обладают двумя характеристиками, которые отличают их от лондонских женщин-костермонгеров в целом — они целомудренны и, в отличие от «костер-девушек», очень редко вступают в какие-либо связи без санкции брачной церемонии. Они, более того, внимательны к религиозным обрядам.

Большинство ирландских уличных торговцев обоих полов просят милостыню, и часто очень красноречиво, пока занимаются своей торговлей; и меня далее заверили, что, если бы не это попрошайничество, некоторые из них могли бы умереть с голоду.

Большая часть ирландских уличных торговцев — из Ленстера и Манстера, а значительное число прибывает из Коннахта.

О причинах, которые заставили ирландцев стать костермонгерами.

Несмотря на предрассудки английских костеров, я придерживаюсь мнения, что ирландцы и ирландки, ставшие костермонгерами, принадлежат к лучшему классу, чем ирландские рабочие. Ирландец может легко приспособиться в чужом месте к труду, хотя и не к торговле; но эти костеры — или большинство, по крайней мере, — довольно упорные торговцы.

Самые умные и процветающие из уличных ирландцев — это те, кто «поднялся» — ибо так я слышал это выражение — «до уровня обычных костеров». Способности необученного ирландца, как я уже отмечал ранее, со всей его силой речи и быстротой восприятия, гораздо менее приспособлены для «покупки на самом дешевом рынке и продажи на самом дорогом», чем для простого физического труда. Поэтому те, кто берется за уличную торговлю ради пропитания, редко преуспевают в ней, и три четверти уличных ирландцев ограничивают свои сделки такими товарами, которые легко продать, как яблоки, орехи или апельсины, ибо они редко являются мастерами выгодных закупок и, кажется, мало знают о счете или мере, кроме самых привычных количеств. По сравнению с проницательным костермонгером, простой продавец яблок — лишь как рабочий по сравнению с ремесленником.

Одной из главных причин, почему ирландские костермонгеры так значительно увеличились в последние годы, является тот факт, что рабочие классы (и из них главным образом класс, занятый в обработке земли) были вытеснены из «сестринского острова» более плотно за последние четыре или пять лет, чем прежде. Несколько обстоятельств способствовали этому. — Во-первых, они были вытеснены голодом, когда не могли достать или начали опасаться, что скоро не смогут достать еду. Во-вторых, они были вынуждены искать убежища в этой стране из-за выселений, когда их лендлорды не оставили им крыши над головой в их собственной стране. (Уловки, устройства, планы, к которым прибегали многие из этих бедных созданий, чтобы собрать средства для отъезда из Ирландии в Англию — или куда угодно — представят очень примечательную главу в будущем.) В-третьих, хотя лучший класс мелких фермеров, эмигрировавших из Ирландии в надежде «улучшить свое положение», в основном искал берегов Северной Америки, все же некоторые, достигшие этой страны, в конце концов обосновались как уличные торговцы. И, в-четвертых, многие, кто приехал сюда только на жатву, были либо склонены, либо вынуждены остаться.

Другая главная причина заключается в том, что ирландцы, как рабочие, редко могут получить работу круглый год, и таким образом ряды ирландских уличных торговцев пополняются каждую зиму из-за спада в определенных периодических профессиях, в которых они широко заняты — таких как носильщики кирпичей, докеры, землекопы и тому подобное. Они, следовательно, вынуждены из-за отсутствия работы к зимней продаже апельсинов и орехов. Эти обстоятельства имеют вдвойне пагубный эффект, так как увеличение числа костеров происходит в зимние месяцы, и, следовательно, продавцов больше всего тогда, когда меньше всего покупателей.

Более того, прекращение работ по строительству железных дорог, по сравнению с изобилием занятости, которое привлекало так много людей в эту страну во время железнодорожной мании, стало еще одной плодотворной причиной того, что на лондонских улицах так много ирландцев.

Распространенность ирландских женщин и детей среди уличных торговцев легко объяснима — они, как я уже говорил, не способны сделать ничего другого, чтобы пополнить средства своих мужей или родителей. Игла так же бесполезна в их пальцах, как и перо.

Как бы горько ни страдали многие из этих людей в этой стране, как бы прискорбны и часто красноречивы ни были их заявления, я не встретил ни одного, кто не проявил бы отвращения при предложении вернуться в Ирландию. Если спросить, почему они возражают против возвращения, ответ обычно был в форме вопроса: «Конечно, сэр, и что хорошего я мог бы там сделать?» Не могу также сказать, что слышал, чтобы кто-то из этих людей выражал какую-либо любовь к своей стране, хотя они часто говорили с большой привязанностью о своих друзьях.

От ирландского костермонгера, мужчины средних лет, с физиономией, наиболее известной как «ирландская», и одетого в вельветовые брюки, со свободным сюртуком, слишком большим для него, застегнутым на все пуговицы, я получил следующее заявление:

«У меня был кусочек земли, ваша честь, в графстве Лимерик. Ну, это была не совсем ферма, и не то, что вы назвали бы садом здесь, но мой отец жил и умер на нем — слава Богу! — и вырастил меня и мою сестру на нем. Это был примерно акр, и картошка, как известно, была хорошей. Но пришли тяжелые времена, и картошка была поражена, и у жены и у меня — у меня нет детей — не было ни куска, ни глотка, кроме воды, чтобы жить, да яйцо или два. Я чувствовал, что приближается голод. Я видел людей, питающихся дикими зелеными растениями, и так как у меня был не такой уж плохой участок, я попросил г-на —— (он был агентом главного хозяина) дать мне 28 шиллингов за владение в тишине, и я продал немного птицы, что у меня была — их яйца были благословением, чтобы поддерживать в нас жизнь — я продал их в Лимерике за 3 шиллинга 3 пенса — бедные создания — четыре из них. Мебель я продал соседям, примерно за 6 шиллингов. Это правда, что я говорю вам, сэр, и 2 шиллинга из этого все еще должны, и это будет вечная потеря. Мы с женой дошли до Дублина, хотя лучше бы мы поехали «долгим путем», но я тогда этого не понимал, и мы добрались до Ливерпуля. Затем, горе мне, ни капли работы я не мог получить, кроме как однажды 3 шиллинга за два дня тяжелого ношения грузов, что сломало мне спину пополам. Мне сказали, что я лучше устроюсь в Лондоне, и так, слава Богу! Я и сделал — возможно, сделал. Я знал г-на ——, он носит грузы в Ковент-Гардене, и я нашел его, и помогал ему в любой дальней работе. Так как я привык к фермерству, я подумал, что есть хороший повод стать костермонгером, как они называют это здесь. Я умею читать и писать тоже. И какой-то добрый христианин — да осветит его небеса славой, когда он уйдет! — я не знаю, кто он был — дал мне 10 шиллингов — или он дал их мне, так сказать, через отца ——» (римско-католический священник). «Мы зарабатываем то, что поддерживает в нас жизнь. Я не хожу на рынок, а покупаю у честного человека — так я его считаю — хотя он иногда бывает суров. Я не могу сказать, сколько ирландцев в торговле. Многие были доведены до этого голодом и переменами. Я не хожу много среди английских уличных торговцев. Они говорят как язычники. Я никогда не пропускаю мессу в воскресенье, а они не знают, что означает благословенная месса. Я почти рад, что у меня нет детей, видя, как их здесь растят. По правде, сэр, их совсем не растят — они бегают дикими. У них нет страха Божьего или святых. Они бы повесили священника — слава Богу! они бы это сделали».

Как уличные ирландцы вытеснили уличных евреев в апельсиновой торговле.

Евреи на улицах, действуя как костермонгеры, никогда не «работали с тележкой» и не торговали более тяжелыми и наименее прибыльными товарами, такими как репа и капуста. Они, однако, в один период имели главное владение частью торговли, которую «регулярные работники» не считают надлежащим костермонгерингом и которая сейчас в основном ограничена ирландцами, а именно: продажа апельсинов.

Торговля была, не так много лет назад, ограничена почти полностью еврейскими мальчиками, которые держались в стороне от бродячих парней улиц или смешивались с ними только в дешевых театрах и концертных залах. Человек, имевший большой опыт в том, что было до недавнего времени одной из величайших «почтовых гостиниц», сказал мне, что, говоря по своей собственной памяти и из своих собственных наблюдений, он думал, что продажа апельсинов не была так сильно в руках еврейских парней до примерно сорока лет назад. Апельсиновая монополия, так сказать, была установлена уличными евреями около 1810 года, или за три или четыре года до этой даты, когда вербовка и местное солдаты были в самом разгаре, и когда большое число бродячего или «кочующего» населения, которое в том или ином качестве сейчас заполняет улицы, было побуждено завербоваться. Молодые евреи никогда не вступали в ряды армии. Улицы были таким образом в некоторой мере очищены для них, и странствующая апельсиновая торговля почти полностью перешла в их руки. Некоторые из молодых евреев зарабатывали, я уверен, по крайней мере 100 фунтов в год на этом трафике. Число сельских жителей, которые поспешили в Лондон по случаю визита союзных монархов в 1814 году — многие богатые люди тогда впервые видели столицу — предоставило отличный рынок этим торговцам.

Более того, упорство еврейских апельсиновых мальчиков было не преодолеть; они следовали за человеком, который даже обнадеживающе смотрел на их товары, на милю или две. Великим пристанищем этих еврейских торговцев — которые избегали ночной работы в целом и оставляли театральные двери старикам и женщинам всех возрастов — были почтовые гостиницы; ибо год за годом, после мира 1815 года, улучшение дорог и, как следствие, увеличение числа путешественников в Лондон, прогрессировали.

Около 1825 года, насколько мой информатор мог припомнить, эти проницательные молодые торговцы начали добавлять продажу других товаров к своим апельсинам, навязывая их вниманию тех, кто покидал или посещал Лондон на различных дилижансах. Настолько это было так, что в то время было обычным замечанием, что никто не мог добраться до метрополии или покинуть ее, даже для самой короткой поездки, не будучи ожидаемым в острой нужде в апельсинах и лимонах, чернографитных карандашах, палочках сургуча, многолезвийных перочинных ножах, карманных расческах, бритвах, ремнях, подтяжках и губках. Чтобы продолжить продажу последних упомянутых товаров — они, как я полагаю, оказались более прибыльными — некоторые из уличных евреев начали отказываться от продажи апельсинов и лимонов; и именно после этого торговля была «подхвачена» женами и детьми ирландских рабочих-каменщиков и других ирландских рабочих, проживавших тогда в Лондоне. Число ирландцев в метрополии в то время начало быстро расти; ибо двадцать лет назад они массово прибегали в Англию, чтобы собрать урожай, а те, кто был занят в смежных графствах в течение осени, направлялись в Лондон зимой. «Я не могу сказать, что они были обеспечены, сэр, — сказал мне один человек, — но они любили хлеб и сельдь, или хлеб и чай — больше, чем картофель без хлеба дома». С 1836 по 1840 год, как я был проинформирован, ирландцы постепенно вытеснили евреев в фруктовой торговле вокруг почтовых домов. Одной из причин этого было то, что они были гораздо более красноречивы, прося милостыню жалобно и с множеством благословений на своих слушателей. Евреи никогда не просили милостыню, мне сказали; «они были просто торговцами». Другой причиной было то, что ирландцы, мужчины или парни, которые вошли во фруктовую торговлю в почтовых дворах, не только продавали и просили, но были готовы «протянуть руку» любому перегруженному почтовому носильщику. Этого евреи никогда не делали, и таким образом люди со двора стали поощрять ирландцев в ущерб евреям. В настоящее время, я понимаю, за исключением одного или двух в Сити, никакие евреи не продают апельсины на улицах, и что торговля почти полностью находится в руках ирландцев.

Другая причина, почему ирландцы могли вытеснить и даже продавать дешевле евреев и регулярных костермонгеров, была такова, как я проинформирован из отличного источника: — Отец Мэтью, дюжину лет назад, сделал общества трезвости популярными в Ирландии. Многие из странствующих ирландцев, особенно молодые классы, были «людьми трезвости». Таким образом, ирландцы могли жить так же экономно, как еврей, но они не растрачивали, как он, никаких денег на вечерние развлечения, на концерты или в театры.

Я поинтересовался, каково могло быть число евреев, работающих, так сказать, в почтовых гостиницах, и был заверен, что оно менее многочисленно, чем обычно представлялось. Один человек оценил его в 300 человек, все до 21 года; другой — только в 200; возможно, среднее, или 250, могло быть около отметки. Число естественно считалось большим, мне сказали, потому что тот же набор уличных торговцев видели снова и снова. Евреи знали, когда дилижансы должны прибыть и когда они отправлялись, и они спешили, после того как воспользовались отправлением из одной гостиницы — Belle Sauvage, Ладгейт-хилл, например — чтобы воспользоваться прибытием в другую — скажем, Saracen’s Head, Сноу-хилл. Таким образом, они появлялись везде, но были теми же самыми лицами.

Я поинтересовался, какому занятию посвятили себя молодые евреи, таким образом вытесненные из их частично монополизированной уличной торговли, и мне сказали, что даже когда апельсиновая и коробейническая торговля была в лучшем виде, евреи редко продолжали ее после того, как им исполнялось двадцать два или двадцать три года, но что они затем прибегали к какому-то более оптовому занятию, такому как покупка орехов или иностранного винограда на публичных торгах. В настоящее время, я проинформирован, они более плотно, чем когда-либо, заняты в этих профессиях, а также в двух новых занятиях, которые были установлены в течение этих нескольких лет — продажа ананасов с Багамских островов и испанского и португальского лука.

Вокруг Королевской биржи еврейские мальчики все еще продают карандаши и т. д., но число занятых в этом занятии по всему Лондону не является, насколько я могу установить, выше одной восьмой — если восьмой — от того, что было даже двенадцать лет назад.

О религии уличных ирландцев.

Дав теперь краткий очерк того, как ирландский народ пришел к тому, чтобы составлять такую большую долю лондонских уличных торговцев, я перейду, как я сделал с английскими костермонгерами, к предоставлению читателю краткого отчета об их религиозном, моральном, интеллектуальном и физическом состоянии, чтобы он мог сравнить привычки и обстоятельства одного класса с привычками другого. Во-первых, о религии уличных ирландцев.

Почти все уличные ирландцы — римские католики. Конечно, я могу говорить только в общем; но во время моего исследования я встретил только двоих, которые сказали, что они протестанты, и когда я начал беседовать с ними, я обнаружил, что они частично невежественны, а частично безразличны к любой религии вообще. Один ирландский протестантский джентльмен сказал мне: «Вы можете быть уверены, если вы когда-нибудь встретите кого-либо из моих бедных соотечественников, кто не будет говорить с вами о религии, они либо ничего не знают, либо ни о чем не заботятся; ибо религиозный дух высок в Ирландии, и протестанты и католики легко ведутся на разговор о своей вере».

Я обнаружил, что некоторые из ирландских римских католиков — но они много лет прожили в Англии, и это среди беднейшего или бродячего класса англичан — стали безразличны к своему вероисповеданию и не посещали свои часовни, если только не в великие посты или праздники, и это они делали лишь изредка. Один старый владелец киоска, который был в Лондоне почти тридцать лет, сказал мне: «Ах! Бог знает, сэр, я должен посещать мессу каждое воскресенье, но я не был много лет, кроме Рождества и таких времен. Но я постараюсь ходить более регулярно, если Богу угодно». Этот человек, казалось, воспринял как своего рода оскорбление мой вопрос, посещал ли он когда-нибудь какое-либо другое место поклонения. «Конечно, нет!» — был ответ.

Один ирландец, также торговец фруктами, с хорошо укомплектованной тележкой и без жалоб на бедность, обычных среди его класса, живо включился в тему своей религиозной веры, когда я представил ее. Он родился в Ирландии, но был в Англии с пяти или шести лет. Он был красивым, свежим мужчиной, тридцати лет или старше, и мог хорошо читать и писать. Он говорил без горечи, хотя и достаточно ревностно. «Возможно, сэр, вы джентльмен, связанный с протестантским духовенством, — спросил он, — или миссионер?» На мое заявление, что я не претендую ни на один из этих характеров, он возобновил: «Что ж, сэр, это не имеет значения. Весь мир может знать мою религию, и я хотел бы, чтобы весь мир был моей религии, и чтобы в ней были лучшие люди, чем я; я действительно хочу. Я римский католик, сэр;» [здесь он перекрестился]; «Бог да будет восхвален за это! О да, я знаю все о кардинале Уайзмене. Это воля Божья, я уверен, что он должен быть установлен здесь, и нет смысла бунтовать против этого. У меня нет ничего против протестантов. Я слышал, как говорили: «Лучше молиться за них». Уличные люди, которые называют себя протестантами, не имеют никакой религии вообще. Я обслуживаю протестантских джентльменов и дам тоже, и иногда они говорят со мной любезно о религии. Они хорошие клиенты, и я не сомневаюсь, хорошие люди. Я не могу сказать, какова может быть их доля в другом мире за то, что они не принадлежат к истинной вере. Нет, сэр, я не буду давать никаких мнений — никаких».

Этот человек дал мне ясный отчет о своей вере в то, что Пресвятая Дева (он неоднократно крестился, когда говорил) была матерью нашего Господа Иисуса Христа и была посредником с нашим Господом, который был Богом неба и земли — о долге молиться святым — о посещении мессы — («но священник, — сказал он, — не будет требовать слишком многого от бедного человека, ни об этом, ни о посте») — о хождении на исповедь во времена Пасхи и Рождества, по крайней мере — о принятии тела Христова, «реального присутствия», в святом причастии — о соблюдении всех Божьих заповедей — о чистилище как очищении от грехов — и о небесах и аде. Я обнаружил, что большинство тех, с кем я говорил, по крайней мере так же искренни в своей вере, если они не были так хорошо обучены в ней, как мой информатор, который может быть приведен как пример лучшего класса уличных торговцев.

Другой ирландец — который может быть взят как тип менее информированного, и который был между двумя и тремя годами в Англии, будучи разочарованным в эмиграции в Америку с женой и двумя детьми, — дал мне следующий отчет, но не без раздумий и колебаний. Он был очень меланхоличного вида человеком, высоким и худым, и прилично одетым. Он и его семья жили на 8 пенсов в день, которые он зарабатывал, подметая перекресток. Ему помешало плохое здоровье заработать 2 фунта стерлингов, которые он мог бы сделать, сказал он мне, во время жатвы, как запас на зиму. Он был уличным торговцем, и так же была его жена; и она снова стала бы им, как только он смог бы собрать 2 шиллинга, чтобы купить ей запас яблок. Он сказал, касаясь своей шляпы при каждом святом имени —

«Конечно, да, сэр, я римский католик и хожу на мессу каждое воскресенье. Иисус Христос? О да», (колеблясь, но продолжая охотно после слова подсказки), «он Господь наш Спаситель и Сын Святой Девы. Благословенные святые? Да, сэр, да. Священник молится за них. Я — я имею в виду молится им. О да. Я молюсь им сам каждую ночь о благословении и чтобы поднять меня из моей нищеты. Нет, сэр, я не могу сказать, что знаю, о чем месса. Я не знаю, о чем я молюсь тогда, только что это правильно. Бедный человек, который не умеет ни читать, ни писать — я хотел бы, чтобы я мог, и я мог бы сделать лучше — не может понять этого; это все на латыни. Я слышал о кардинале Уайзмене. Это не принесет нам добра, сэр; это только настроит людей больше против нас. Но это не вина бедных людей».

Стремясь стать свидетелем религиозного рвения, которое отличает этих людей, я получил разрешение сопровождать одного из священников во время его обхода своей паствы. Повсюду люди выбегали ему навстречу. Я обнаружил, что он только что вернулся к ним, и весть об этом разнеслась повсюду: женщины толпились на порогах своих домов, выползали из подвалов через люки, лишь бы поклониться ему. Одна старуха, когда он проходил мимо, воскликнула: «Вы добрый отец, да утешит вас Небеса», а мальчишки, игравшие неподалеку, замирали, чтобы посмотреть на него. Одному подростку в мужском фраке и рубашечном воротнике, который почти закрывал ему голову — словно бумага вокруг букета, — посчастливилось быть замеченным, и его глаза засияли, когда он касался волос при каждом слове своего ответа. В разговоре, состоявшемся между священником и женщиной, державшей лавку с сушеной рыбой, хозяйка извинялась за то, что в последнее время не могла подняться, чтобы выпить чаю «с матушкой его преподобия, ибо торговля была такой оживленной, а вечер — самое горячее время». Даже когда священник шел по улице, мальчишки, бежавшие во весь опор, останавливались, чтобы коснуться волос, а торговки поднимались со своих корзин; при этом весь шум — даже ссоры — стихал, пока он не проходил мимо. И все же в людях не было страха. Он называл всех по именам и расспрашивал об их семьях, и пару раз «отца» отводили в сторону и держали за пуговицу, пока на ухо ему шептали о каком-то деле, требовавшем его совета.

Религиозный пыл людей, которых я видел, был силен. В одном доме, куда я вошел, женщина заставила меня изумиться силе ее рвения, показав, как она умудряется устраивать в своей гостиной святилище, чтобы молиться перед ним каждое утро и вечер, и даже днем, «когда она чувствовала себя усталой и одинокой». Комната была обставлена довольно грубо, и единственный приличный стол был покрыт новым куском лакированной ткани; все же перед грубой гравюрой нашего Спасителя были поставлены два старых посеребренных подсвечника, розовых, с проступающей медью; и именно здесь она перебирала свои четки. В ее спальне также была цветная гравюра «Благословенной Девы», мимо которой она никогда не проходила, не поклонившись.

Разумеется, я излагаю эти факты как есть, не желая высказывать здесь какого-либо мнения относительно пользы или вреда данной веры. Поскольку я показал, что английский костермонгер не имеет и не знает никакой религии вообще, в мою обязанность входило дать читателю представление о религии ирландских уличных торговцев. Чтобы сделать это как можно правдивее, я вступил в контакт с теми лицами, которые могли предоставить мне наилучшую информацию по этому вопросу. Результат приведен выше, со всей простотой и беспристрастностью истории.

Об образовании, литературе, развлечениях и политике уличных ирландцев.

Эти отдельные темы часто требовали от меня пространных заметок, но что касается класса, который я сейчас описываю, их можно опустить довольно кратко. Большинство уличных ирландцев, которых я видел, не умели читать, но я обнаружил, что те, кто не имел навыков чтения (и это замечание применимо также к английским уличным торговцам), сожалеют о своей неспособности и говорят: «Я хотел бы уметь читать, сэр; мне было бы сейчас лучше». С другой стороны, те, кто умел читать и писать, довольно часто говорили: «Ну да, сэр, я умею читать и писать, но мне это не принесло никакой пользы», как будто они были разочарованы в своих ожиданиях относительно преимуществ, сопутствующих образованию. Я склонен думать, однако, что среди бедняков в целом существует большая тревога о том, чтобы обеспечить хоть какое-то обучение для своих детей, чем это было несколько лет назад. Один ирландец приписал это возросшему числу римско-католических школ, «ибо чем больше школ, — сказал он, — тем больше люди думают об обучении своих детей».

Литература, или чтение, уличных ирландцев, как я полагаю, ограничивается римско-католическими книгами, такими как «Жития святых», изданными в дешевом формате; только у одного я нашел газету «Nation». У очень бедных людей нет досуга для чтения. За три дня, проведенные в посещении рабочих, занятых на пошиве дешевой одежды в Ист-Энде, я не увидел даже клочка книжной страницы.

Развлечения уличных ирландцев — это не развлечения английских костермонгеров, хотя, конечно, есть исключения из этого замечания. Ирландские отцы и матери не позволяют своим дочерям, даже когда у них есть средства, посещать «пенни-гэфы» или «двухпенсовые танцульки» без сопровождения. Некоторые мужчины часто ходят в пивные и являются заядлыми пьяницами, а также курильщиками. Я не слышал о каких-либо развлечениях, популярных среди ирландцев или часто ими посещаемых, за исключением танцевальных вечеринок в домах друг у друга, где они неистово танцуют джигу и рил. Они также посещают лотереи, но предмет часто так и не разыгрывается, и вечер проходит в танцах.

Я могу здесь заметить — в связи с утверждением, что ирландские родители не подвергнут своих дочерей риску того, что они считают развращающим влиянием, — что когда молодая ирландка все же переступает границы целомудрия, она часто становится, как меня уверяли, одной из самых жестоких и развращенных представительниц, возможно, самого развращенного класса.

О политике, я думаю, уличные ирландцы не понимают ничего, и мои собственные наблюдения в этом отношении были подтверждены замечанием, сделанным мне одним ирландским джентльменом: «Их политика — это либо мертвая буква, либо политика их священников».

Жилища уличных ирландцев.

Почти во всех более бедных районах Лондона можно найти «гнезда ирландцев» — как их называют — или дворы, населенные исключительно ирландскими костермонгерами. Эти люди образуют отдельные колонии, редко посещая англичан-костеров или смешиваясь с ними. Любопытно, прогуливаясь по одному из таких поселений, заметить, каким образом ирландцы ведут дела между собой — уличный торговец покупает у уличного торговца. Даже в некоторых из самых маленьких дворов можно увидеть лавки с овощами, сушеной сельдью или соленой треской, процветающие на принципе ассоциации, благодаря взаимной поддержке.

Районы Лондона, наиболее густо населенные ирландцами, лежат вокруг Брук-стрит, Рэтклифф-Кросс, по обе стороны Коммершиал-роуд и на Розмари-лейн, хотя почти все «костер-районы», упомянутые на стр. 47, имеют свои ирландские поселения — например, Кромер-стрит, Сафрон-хилл и Кинг-стрит, Друри-лейн, густо населены ирландцами; но места, которые я упомянул выше, особенно выделяются тем, что почти полностью населены приезжими с острова-соседки.

Та же система иммиграции практикуется в Лондоне, что и в Америке. Как только первый поселенец начинает преуспевать в своей вновь выбранной стране, определенная часть его или ее заработка тщательно откладывается до тех пор, пока ее не станет достаточно, чтобы оплатить переезд другого члена семьи в Англию; затем вызывают одного из друзей, оставшихся «дома»; и таким образом постепенно вся семья перебирается и снова воссоединяется.

Пожалуй, нет такого квартала в Лондоне, где привычки и жилища ирландцев можно было бы лучше увидеть и изучить, чем на Розмари-лейн и в маленьких дворах и переулках, отходящих от нее с каждой стороны. Некоторые из этих дворов имеют другие дворы, ответвляющиеся от них, так что эта местность представляет собой настоящий лабиринт «тупиков»; и, оказавшись в самом сердце этого лабиринта, трудно найти путь, ведущий к главной дороге. Когда вы идете по «лейн» и заглядываете в узкие проемы между домами, место кажется огромным паноптикумом с темными дырами ворот, в которые можно заглянуть, в то время как двор внутри кажется ярким от дневного света; и в нем видны лохматые мальчишки, бегающие босиком по лужам, и девушки без чепцов, кутающиеся в шали и лениво прислонившиеся к дверным косякам. Иногда вы видите длинный узкий переулок, где дома стоят так близко друг к другу, что соседи напротив разговаривают из своих окон; в то время как веревки, натянутые зигзагом от стены до стены, дают как раз достаточно места, чтобы высушить одеяло или пару рубашек, которые водянисто раздуваются на ветру.

Я посетил один из мощеных дворов, вокруг которого живут ирландцы, и обнаружил, что он превращен в полноценную площадку для сушки белья с рубашками, платьями и юбками всех видов и цветов. Здания в конце были полностью скрыты «вещами», а воздух казался влажным и холодным и пах мыльной пеной. Водосточный желоб был наполнен грязной серой водой, вылитой из баков для стирки, а сверху плавали густые пузыри под дыханием мальчишек, «играющих в кораблики» с ними.

У жителей этих дворов и переулков принято собираться у входа со своими корзинами, болтать и курить все утро. У каждого входа во двор есть своя маленькая группа девушек и женщин, лениво прислонившихся к стенам, с непокрытыми головами и роскошными волосами, пушистыми, как пакля. Особенность ирландских женщин в том, что — привыкнув к своим капюшонам — они редко носят чепцы, если только не отправляются в дальний путь. Почти у всех них также есть толстая клетчатая шаль, которую они не снимают весь день, держа под ней руки. У входа в единственный проезд, заслуживающий названия улицы — ибо телега могла едва проехать по нему, — собралось около тридцати мужчин и женщин, которые снимали комнаты в домах по обе стороны дороги. Шесть женщин с корзинами сушеной сельди сидели на корточках в ряд на бордюрном камне с рыбой перед собой; их ноги были подтянуты так близко к телу, что шаль закрывала всю фигуру, и они были очень похожи на пухлых «томболеров», которых продают итальянские мальчишки. Поскольку все их товары были одинаковыми, было загадкой, как, не имея сильнейшей конкуренции, каждая из них могла заработать на жизнь. Мужчины были одеты во фраки с одной или двумя латунными пуговицами. У одной старухи с лицом, сморщенным, как сушеная слива, плащ был наброшен на голову, как капюшон, а седые волосы свисали спутанными прядями вокруг лица, ее черные глаза блестели между локонами, как у скай-терьера; рядом с ней была другая старуха, курившая трубку настолько короткую, что ее нос нависал над чашечкой.

После того как насмотришься на низкие лбы и длинные выпуклые верхние губы некоторых из этой группы, было приятно взглянуть на хорошенькие лица одной или двух девушек, лениво прислонившихся к стене. Их черные волосы, приглаженные жиром и блестящие почти как «лакированные», и их большие серые глаза с густой темной бахромой ресниц казались неуместными среди грубых черт их спутников. Только взглянув на короткие юбки и большие ступни, можно было убедиться, что они принадлежат к тому же классу.

Во всех домах, в которые я входил, были следы домашней заботы и опрятности, которых я никак не ожидал увидеть. Шкафчик, прибитый в углу комнаты и заставленный кружками и чашками, каминная полка с фигурками и стены, оклеенные яркими цветными гравюрами святых и мучеников, придавали вид уюта, который странным образом не вязался с сообщениями о хижинах в «старой доброй Ирландии». Поскольку двери в дома были почти все открыты, я мог, даже проходя мимо, получить некоторое представление о мебели в домах. В одном доме, который я посетил, жила семья из пяти человек, занимавшая две комнаты на первом этаже. Полы были посыпаны красным песком, а в передней комнате стояло три кровати с плотно задернутыми занавесками из набивной ткани. В темной комнате сзади жила сама семья. Она была обставлена как гостиная и до предела загромождена стульями и столами, даже на лестнице были развешаны картины на деревянной перегородке. Огонь, хотя был полдень и теплый осенний день, служил столько же для света, сколько и для тепла, и вокруг него сгрудились мать, дети и гости, склонившись над пламенем, как будто в самую суровую зиму. В комнате над этой находились мужчина и женщина, недавно прибывшие в Англию. Женщина сидела, сжавшись в углу и куря, а муж стоял над ней в позе, которая поначалу казалась угрожающей; однако меня проинформировали, что они просто планируют будущее. Эта комната была совершенно пуста от мебели, а некогда побеленные стены были черными, за исключением маленьких квадратных пятен, которые показывали, где висели картины прежних жильцов. В другой комнате я нашел жилище, настолько маленькое и полное мебели, что оно было почти диковинкой домашнего хозяйства. Кровать с подвязанными ситцевыми занавесками занимала один конец комнаты, но ее матрас служил длинной скамьей для гостей. Стол был таким большим, что делил комнату пополам, и если там была одна картина, то их должно было быть тридцать — все «святых мужей» с желтыми нимбами вокруг голов. Подоконник был украшен посудой, а в стакане были помещены четки. Сама старушка была такой же любопытной, как и ее комната. Ее шаль была заколота поверх большого чепца с оборками. У нее был маленький нос «пуговкой», с ноздрями, входящими в лицо, как пулевые отверстия. Поверх платья она носила старый лоцманский бушлат, хорошо испачканный рыбьей слизью, а так как юбки были короткими, она очень походила на голландского рыбака или сценического контрабандиста.

Ее история была трогательной — возможно, еще более трогательной из-за эмоциональной манеры, в которой она ее рассказывала. Девять лет назад «отец» округа — «Благословенная Дева храни его!» — нашел ее поздно ночью валяющейся в сточной канаве, а мальчишки закидывали ее апельсиновыми корками и грязью. Она была пьяна — «Господь да минует ее» — и когда пришла в себя, обнаружила, что находится в часовне, лежа перед святилищем, «под сенью святого креста». Над ней наблюдал «добрый отец», пытаясь вернуть ее в сознание. Он говорил ей о ее порочности, и прежде чем уйти, она дала обет трезвости. С того времени она преуспела, и в 1 шиллинге 6 пенсах, которые «отец» дал ей, «было Божье благословение», ибо она стала самой нарядной женщиной во дворе и менее чем за три года имела 15 фунтов в сберегательном банке, «отец — Небеса да хранят его» — вел ее книжку, как и для других бедных людей. Она также вступила в «Ассоциацию Благословенной Девы» (и купила себе платье ордена — «красивый зеленый бархат, который у нее был сейчас и который стоил ей 30 шиллингов»), и тогда она была обеспечена от нужды в старости и болезни. Но после девяти лет благоразумия и комфорта ее брат вернулся домой из армии с пенсией в 1 шиллинг в день. Он был диким и убедил ее нарушить обет, и вскоре он выманил у нее все сбережения и потратил каждый пенни. Она не могла отделаться от него, «ибо он был единственным родным, что у нее был на земле», и «она должна любить свою собственную плоть и кровь». Затем начались ее страдания. «Богу было угодно посетить ее старые члены болями и бедами, и ее бедра опухли от холода», так что она в конце концов была вынуждена лечь в больницу, и все, что осталось от ее запасов, было «съедено страданиями». Это, уверяла она меня, произошло из-за того, что «добрый отец» покинул тот приход ради другого, но теперь он вернулся к ним снова, и с его помощью и Божьим благословением она еще раз преуспеет.

Пока я был в комнате, вошел отец, и «старая Нора», разрываясь между радостью от встречи с ним и стыдом от того, что «снова стала нищенкой», смеялась и плакала одновременно. Она стояла, вытирая глаза шалью и стоная, призывая благословения на «голову его преподобия», умоляя его «не ругать ее, ибо она слабая женщина». Брат-отступник был приведен, чтобы выслушать нотацию от «его преподобия». Более опустившегося и идиотского лица трудно было себе представить. Он стоял, опустив руки, как лапы просящей собаки, и его два маленьких глаза смотрели в лицо священника, когда тот порицал его, без малейшего выражения даже сознания. Старая Нора стояла рядом, стоная, как волынка, и корчась, пока отец говорил с ее «родным братом», как будто каждый упрек предназначался ей.

Единственное, что поразило меня во время моего визита в этот район, — это явная апатия и ленивый вид людей. Мальчишки в игре были единственными существами, которые, казалось, проявляли хоть какую-то жизненную активность. Женщины в своих клетчатых шалях прогуливались по тротуарам, останавливая каждого знакомого для болтовни или присоединяясь к какому-нибудь кружку и прислоняясь к стене, как будто совершенно лишенные энергии. Мужчины курили, держа руки в карманах, слушая разговоры старух и лишь изредка ворча в ответ, когда им прямо задавали вопрос. И все же любопытно, что эти люди, которые здесь казались такими же неактивными, как негры, будут выполнять самый тяжелый физический труд, берясь за задачи, к которым англичане почти не приспособлены.

Чтобы завершить этот отчет, я прилагаю краткое описание ночлежек, к которым прибегают ирландские иммигранты по прибытии в эту страну.

Ирландские ночлежки для иммигрантов.

Часто ирландский иммигрант, чья цель — обосноваться в Лондоне, прибывает на коркском пароходе, не зная ни одного друга, к которому он мог бы обратиться за жильем или помощью любого рода. Иногда целая семья высаживается поздно ночью, измученная болезнью и ужасной усталостью от трехдневного перехода на палубе, почти парализованная истощением и едва способная говорить по-английски достаточно, чтобы попросить приюта до утра.

Если иммигранты, однако, направляются в Америку, их участь совсем иная. Тогда они передаются некоторому агенту в Лондоне, который всегда находится на пристани в то время, когда прибывает пароход, и отводит незнакомцев в дома, которые он подготовил для них, пока не отправится нью-йоркский пакетбот. В течение двух или трех дней необходимого пребывания в Лондоне они обеспечиваются за счет агента, и путешественники не испытывают никаких хлопот. Крупный торговец провизией в Сити сказал мне, что часто в течение сезона у него бывало до 500 ирландцев, переданных ему одним судном, так что вести их к ночлежкам было все равно что идти во главе полка новобранцев.

Нужды иммигрантов в Лондоне побудили некоторых их соотечественников открыть ночлежки в дворах вокруг Розмари-лейн; эти люди следят за прибытием коркского парохода и ищут клиентов среди беднейших из бедных, по манере зазывал в приморский отель.

Дома для иммигрантов бывают двух видов — чистые и грязные. Ирландские ночлежки лучшего класса почти поражают своим комфортом и чистотой комнат; ибо после описаний, которые вы слышите о состоянии, в котором высаживаются палубные пассажиры с ирландских лодок, их одежда испачкана навозом свиней и пропитана брызгами, вы почему-то ожидаете найти все удобства отвратительными и нездоровыми. Но одна, в частности, которую я посетил, имела чистый пол, посыпанный красным песком, в то время как окна были целыми, яркими и прозрачными. Конфорки большого камина были завалены яркими жестяными горшками, а каминная полка была белой и красной от расставленных на ней фарфоровых фигурок. В одном углу главной комнаты стояли два или три ящика, все еще перевязанные веревками, с привязанными к бокам узлами, а на стене висела связка синих плащей, таких, какие носят ирландки. Владелец дома, одетый в серый фрак и бриджи до колен, что несколько напоминало ливрею лакея, сказал мне, что накануне принял семь постояльцев, но шестеро были мужчинами, и все они были на улице в поисках работы. Перед огнем сидела женщина, склонившись над ним так близко, что яркое хлопчатобумажное платье, которое было на ней, пахло гарью. Ее ноги были босыми, и она держала подошвы близко к решетке, поджимая пальцы ног от жара. Это была невысокая, коренастая женщина с парой удивительно мускулистых рук, скрещенных на груди, и ее распущенные рыжие волосы струились по шее. Напрасно я говорил с ней о ее путешествии, ибо она не отвечала мне, а держала свои круглые, открытые глаза, устремленными на мое лицо с диким, нервным взглядом, следуя ими за мной повсюду.

Через комнату была натянута веревка с выстиранной и хорошо залатанной одеждой иммигрантов, а на боковом столе стояли шесть желтых тазов, которые использовались для завтраков мужчин. Во время моего визита соседи, заметив, что вошел странный джентльмен, повалили внутрь, каждый предлагая какую-то свежую новость о своих недавно прибывших соотечественниках. Я был почти оглушен полудюжиной голосов, говоривших одновременно и рассказывавших мне, как бедные люди были четыре дня «в море», так что они были рады подобраться поближе к свиньям для «тепла», и наставлявших меня относительно наилучшего способа распорядиться суммой денег, которую, как предполагалось, я собирался осыпать на иммигрантов.

В одной из худших ночлежек я обнаружил десять человек, живущих вместе в маленькой комнате. Квартира была совершенно лишена какой-либо мебели, за исключением старого матраса, свернутого у стены, и грязного куска ткани, повешенного в одном углу, чтобы прикрывать женщин во время переодевания. Старик, отец пятерых из десяти, сидел на чайном ящике, чиня обувь, а остальные мужчины наблюдали, держа руки в карманах. Две девушки и женщина сгрудились на полу перед огнем, разговаривая по-ирландски. Все эти люди казались совершенно лишенными энергии, и мужчины двигались так лениво, что я не мог не спросить некоторых из них, пытались ли они получить работу. Каждый повернулся к симпатичному молодому парню, лениво прислонившемуся к стене, как будто они ожидали, что он ответит за них. «Ах, конечно, и они пытались», — был ответ; «это доки, которые они пробовали, к несчастью». Остальные, казалось, были поражены правдивостью ответа, ибо все они покачали головами и сказали: «Конечно, и это правда, в любом случае». Здесь мой ирландский гид осмелился на замечание, торжественно заметив: «Нет смысла говорить ложь»; на что вся комната согласилась, воскликнув хором: «Истинная правда, Нора». Выбранный представитель затем сказал мне: «Они платили полкроны в неделю за комнату, и это было столько, сколько они могли заработать, и они бы голодали, если бы соседи не помогли им немного». Я спросил их, лучше ли им здесь, чем в Ирландии, но не смог получить прямого ответа, ибо мой вопрос вызвал лишь политическую дискуссию. «Здесь полно еды», — сказал представитель, обращаясь к своим товарищам так же, как и ко мне, — «полно картошки — полно мяса — полно свинины». «Но какой толк», — заметил мой гид, — «если нет денег, чтобы купить их?» на что аудитория пробормотала: «Снова истинная правда, Нора»; и так продолжалось, каждый из них молил о бедности в самом красноречивом стиле.

После того как я ушел, молодой парень, который выступал в качестве представителя, последовал за мной на улицу и, отведя меня в угол, сказал, что он «моряк по профессии, но потерял свой регистрационный билет, иначе он давно бы получил место в море, и что это все из-за 3 шиллингов 6 пенсов, которых у него не было».

Относительно числа ирландских иммигрантов я получил следующую информацию:

Великий приток ирландцев в Лондон пришелся на год голода, 1847-8. Это нельзя лучше показать, чем процитировав отчеты о числе лиц, принятых в Приют для бездомных бедняков в Плейхаус-ярде, Крипплгейт. Эти отчеты я получил за четырнадцать лет, и среднее число приемов заявителей со всех частей за это время составляло 8794 ежегодно. Из них ирландцы составляли в среднем 2455 ежегодно, или значительно больше четверти от общего числа принятых. Общее число заявителей, получивших таким образом приют за четырнадцать лет, составило 130 625, из которых ирландцы насчитывали 34 378. Наименьшее число ирландцев (мужчин, женщин и детей), принятых, было в 1834-5, около 300; в 1846-7 их было целых 7576, в то время как в 1847-8 — 10 756, а в 1848-9 — 5068.

Но именно в Ливерпуль поток иммиграции был самым сильным в бедственный год голода. «В период с 13 января по 13 декабря включительно», — пишет г-н Раштон, ливерпульский магистрат, сэру Дж. Грею 21 апреля прошлого года, — «296 231 человек высадились в этом порту (Ливерпуль) из Ирландии. Из этого огромного числа около 130 000 эмигрировали в Соединенные Штаты; около 50 000 были пассажирами по делам; а остальные (161 231), просто нищие, полуголые и голодающие, высадились по большей части зимой и сразу по прибытии стали просителями приходской помощи. Вы уже знаете непосредственные результаты этого накопления нищеты в переполненном городе Ливерпуле; о стоимости помощи, которая сразу стала необходимой, чтобы предотвратить гибель тысяч голодных и голых ирландцев на наших улицах; а также о стоимости эпидемии, которая обычно следует за голодом и нищетой, с которыми нам тогда пришлось столкнуться... Сотни пациентов погибли, несмотря на все усилия, предпринятые для их спасения; и десять римско-католических и один протестантский священник, многие приходские чиновники и многие врачи, которые посвятили себя задаче облегчения страданий несчастных, умерли при исполнении этих высоких обязанностей».

Огромное количество этих людей в то же время также перевозилось из Ирландии в Уэльс, особенно в Ньюпорт. Их привозили угольные суда в качестве обратного груза — живой балласт — 2 шиллинга 6 пенсов была самая высокая плата, и их сгружали вместе, как свиней. Управляющий ньюпортского дома для бродяг заявил относительно этих людей: «Они живут недолго, будучи больными. Они очень примечательны; они будут есть соль целыми тазами и пить после этого большое количество воды. Я часто знал тех, кто не мог быть голодным, ели капустные листья и другие отходы из мусорной кучи».

Необходимо, чтобы я так кратко упомянул об этом деле, так как нет сомнений, что некоторые из этих людей, пробираясь в Лондон, вскоре стали там уличными торговцами, и многие из них впоследствии занялись этим делом, когда не было работы на сборе урожая, сборе хмеля и т. д. Из бедных несчастных, высадившихся в Ливерпуле, многие (как утверждает г-н Раштон) стали нищими, а многие — ворами. Многие, нет сомнений, пробирались в Лондон пешком, ночуя в «случайных приютах» союзов по пути; но я полагаю, что из тех, кто привык к практике нищенства или воровства, немногие или никто не стал бы заниматься уличной торговлей, так как даже полупассивный труд такого занятия был бы утомителен для апатичных и нечестных.

Об иммиграции непосредственно судами, торгующими из Ирландии в Лондон, нет таких отчетов, какие были собраны г-ном Раштоном для Ливерпуля, но приток сравнительно невелик из-за большей продолжительности и стоимости рейса. За последний год, как мне сообщили, 15 000 или 16 000 пассажиров были доставлены из Ирландии в Лондон напрямую, и в дополнение к ним еще 500 были привезены из Корка в связи с мерами по эмиграции в Соединенные Штаты и переданы агенту по эмиграции здесь. Из 15 500 (беря среднее между двумя приведенными выше числами) 1 000 эмигрировали в Соединенные Штаты. Оказывается, по авторитетному мнению г-на Раштона, что даже в великий год иммиграции более одной шестой пассажиров из Ирландии в Дублин ехали по делам. Можно, следовательно, разумно предположить, что в течение прошлого года по крайней мере одна четверть пассажиров в Лондон имела ту же цель, оставляя около 10 000 человек, которые либо эмигрировали в Британскую Северную Америку, Австралию и т. д., либо прибегли к какому-то способу существования в метрополии или прилегающих частях. Помимо них есть те, кто пробирается в Лондон, добираясь пешком из различных провинциальных портов — а именно Ливерпуля, Бристоля, Ньюпорта и Глазго. О них у меня нет средств составить какую-либо оценку или долю тех, кто принимает уличную торговлю по прибытии сюда — все, что можно сказать, это то, что приток ирландцев в уличную торговлю каждый год должен быть очень значительным. Я полагаю, однако, что только те, у кого «есть друзья в этом деле», прибегают к уличной торговле по прибытии в Лондон, хотя все могут сделать это ресурсом, когда другие попытки терпят неудачу. Великая иммиграция в Лондон идет из Корка, средняя стоимость палубного перехода составляет 5 шиллингов. Иммигранты, прибывающие в Лондон напрямую из Корка, редко относятся к беднейшему классу.

О диете, питье и расходах на жизнь уличных ирландцев.

Диета ирландских мужчин, женщин и детей, которые получают средства к существованию (или то, что так называется) уличной торговлей в Лондоне, как мне сказали из хорошего источника, претерпела изменения. В ночлежках, к которым они прибегали, их завтраком два или три года назад было блюдо картофеля — два, три или четыре фунта или более по весу — на семью. Сейчас пол-унции кофе (половина цикория) стоит полпенни, и это, вместе с половиной или четвертью буханки, в зависимости от количества человек в семье, почти всегда является их завтраком в настоящее время. Когда их постоянной диетой был картофель, в ночлежках — к которым многие бедные ирландцы прибегают по прибытии — часто возникали ссоры о том, должен ли картофельный котел или чайник иметь предпочтение на огне. Человек превосходного интеллекта, которому приходилось спать и есть время от времени в ночлежках, рассказал мне о некоторых диалогах, которые он слышал в этих случаях: «Это было около трех лет назад», — сказал он, — «когда я слышал, как горькая старая англичанка сказала: 'К черту ваш картофельный котел; это еда только для свиней'. 'Конечно, тогда', — сказал молодой ирландец — он был милым, смышленым парнем — 'конечно, тогда, мэм, я должен был бы предложить вам попробовать'. Я слышал это сам, сэр. Вы, возможно, заметили, что когда ирландец не выходит из себя, он никогда не теряет своей вежливости, или, скорее, своего лести».

Обед, или второй прием пищи за день — при условии, что был завтрак — обычно состоит из дешевой рыбы и картофеля. О диете бедных уличных ирландцев я получил отчет от маленького ирландца, который тогда держал лавку с устрицами, хотя обычно он продавал фрукты. Во всех таких деталях я находил ирландцев гораздо более общительными, чем англичан. Многие бедные необразованные англичане будут стесняться говорить о своем скудном рационе и своих трудностях в его получении; сдержанность, тоже гораздо более заметная среди мужчин, чем среди женщин. Мой ирландский информатор сказал мне, что он обычно завтракал в ночлежке — он предпочитал ночлежку, сказал он, из-за тепла и общества. Здесь он кипятил пол-унции кофе, стоящего полпенни. Он покупал у своей хозяйки четверть квартерной буханки (1¼ или 1½ пенса), ибо она обычно разрезала квартерную буханку на четыре части для своих одиноких постояльцев, таких как он, зарабатывая иногда фартинг или два на этом. На обед мой информатор варил в ночлежке два или три фунта картофеля, обычно стоящего 1 или 1¼ пенса, и жарил три или четыре сельди, или столько, сколько стоило пенни. Иногда он разминал картофель и намазывал на него сельдь, жирная часть которой придавала вкус картофелю, который был дополнительно приправлен икрой сельди, раздавленной в него. Он пил воду к этой еде, и стоимость всего составляла 2 или 2½ пенса. Соседний лавочник присматривал за товаром этого человека в его отсутствие во время обеда, и мой информатор делал то же самое для него в свою очередь. На «чай» он тратил 1 пенс на кофе или 1½ пенса на чай, будучи «чашкой» чая или «полпинты кофе» в кофейне. Иногда у него было полпенни на масло, и со своим чаем он ел хлеб, который сэкономил от завтрака и который носил в кармане. У него не было масла к завтраку, сказал он, ибо он не мог купить меньше чем на пенни там, где ночевал, и это было слишком дорого для одного приема пищи. В воскресное утро, однако, у него обычно было масло, иногда объединяясь с сожителем на пенни; на воскресный обед у него был кусок мяса, который стоил ему 2 пенса в субботу вечером. От ужина он воздерживался, но если чувствовал сильную усталость, он выпивал полпинты пива, что стоило три фартинга «в своем собственном кувшине», прежде чем ложился спать, около девяти или десяти, так как он делал мало или ничего поздно вечером, кроме субботы. Таким образом, он тратил 4½ пенса в день на еду, и, считая 2½ пенса дополнительно на несколько лучшую еду в воскресенье, его стол обходился в 2 шиллинга 10 пенсов в неделю. Его заработок он оценивал в 5 шиллингов, и таким образом у него оставалось 2 шиллинга 2 пенса в неделю на другие расходы. Из них был 1 шиллинг на жилье; 2 или 3 пенса на стирку (но это не каждую неделю); полпенни на бритье в воскресное утро; 1 пенс «на свою религию» (как он выразился); и 6 пенсов на «мелочи», такие как нитки, чтобы починить одежду, кусок кожи, чтобы залатать обувь, шерсть, чтобы заштопать чулки и т. д. Он был подвержен ревматизму, иначе «он мог бы сэкономить немного денег». Судя по его методичным привычкам, было вероятно, что он так и делал. У него не было красноречия его соотечественников, и он казался, действительно, довольно угрюмого нрава.

Семья, живущая вместе, живет даже дешевле, чем этот человек, ибо больше картофеля и меньше рыбы достается детям. Прием пищи также нередко экономится таким образом: — Если мужчина, его жена и двое детей все выходят на улицы торговать, они завтракают перед уходом и, возможно, договариваются собраться снова в четыре часа. Затем жена готовит обед из рыбы и картофеля, и так чай отменяется. В этом случае стол мужа и жены обходился бы в 4 или 4½ пенса в день на каждого, детей — 3 или 3½ пенса на каждого, и давая 1½ пенса дополнительно каждому на воскресенье, еженедельная стоимость составляет 10 шиллингов 3 пенса. Предполагая, что муж и жена зарабатывали по 5 шиллингов в неделю каждый, а дети по 3 шиллинга, их заработок составил бы 16 шиллингов. Баланс — это излишек, оставшийся на оплату аренды, стирки, отопления и одежды.

Из того, что я могу установить, ирландский уличный торговец всегда может жить примерно за половину стоимости английского костермонгера; англичанин должен иметь масло к хлебу и мясо через короткие промежутки времени, ибо он «ненавидит рыбу чаще, чем раз в неделю». Именно этой скудностью жизни, а также частым назойливым и лживым попрошайничеством уличные ирландцы умудряются экономить деньги.

Диета, о которой я говорил, является общей, но не повсеместной для бедных уличных ирландцев; те, кто живет иначе, как правило, не несут больших расходов.

Трудно установить, в какой пропорции ирландские уличные торговцы потребляют крепкие напитки по сравнению с потреблением английских костеров; так как бедный ирландец, если его спросить об этом или любом другом предмете, гораздо чаще будет формировать свой ответ в соответствии с тем, что, по его мнению, понравится его спрашивающему и побудит на мелочь для него самого, чем отвечать согласно истине. Владелец большого паба, после расспросов своих помощников, чтобы его мнения могли быть проверены их, сказал мне, что в одном отношении была заметная разница между питьем пива двумя народами. Он считал, что на бедных улицах рядом с его домом проживает столько же ирландских уличных торговцев и рабочих, сколько и английских, но случаи, когда ирландцы приносили пиво в свои комнаты как часть своих приемов пищи, не составляли и 1 к 20 по сравнению с англичанами: «Я читал вашу работу, сэр», — сказал он, — «и я знаю, что вы совершенно правы, говоря, что костермонгеры стремятся к хорошему воскресному обеду. Я не знаю, кто мои клиенты, кроме как по их внешнему виду, но я знаю, что многие из них — костермонгеры, и по лучшему из всех доказательств, ибо я покупал у них рыбу, фрукты и овощи. Ну, теперь, возьмем прекрасное воскресенье весной или летом, когда времена у них довольно хорошие; и, возможно, в течение десяти минут после того, как мои двери открываются в час в воскресенье, есть 100 клиентов за их обеденным пивом. Почти три четверти из них — рабочие люди и их жены, работающие либо на улицах, либо на своих внутренних ремеслах, таких как портняжное дело. Но среди этого числа, я уверен, не более двух ирландцев. Может быть три или четыре ирландки, но один из моих барменов говорит мне, что он знает, что две из них — очень хорошо воспитанные и симпатичные женщины — замужем за англичанами. По моему мнению, пропорция, что касается воскресного обеденного пива, между англичанами и ирландцами может быть два или три на 70».

Ирландский джентльмен и его жена, которые оба хорошо знакомы с привычками и состоянием людей в своей собственной стране, сообщили мне, что среди классов, которые, хотя и зарабатывают лишь скудные доходы, не могли бы быть названы «обнищавшими», использование пива или даже легкого эля — известного сейчас или недавно как «трехпенсовый Тандера» — было очень нечастым. Даже во многих «независимых» семьях за обедом пьют только воду, с пуншем в придачу. Это показывает точность информации, которую я получил от г-на — (владельца гостиницы), ибо люди, не привыкшие к питью солодового ликера в своей собственной стране, вряд ли прибегнут к нему впоследствии, когда их средства ограничены. Мне также сообщили, что, считая трезвенников среди английских уличных торговцев в 300, среди ирландцев их 600 — трезвенники тоже, которые, дав обет под санкцией своих священников и рассматривая его как религиозное обязательство, соблюдают его строго.

Ирландские уличные торговцы, которые часто посещают джин-паласы или пабы, пьют пинту пива в компании трех или четырех, но гораздо чаще — кварту джина (очень редко виски) чаще, чем англичане. Действительно, из всего, что я мог установить, ирландские уличные торговцы, будь то из-за более низких заработков, их раннего воспитания или ограничений их священников, пьют меньше пива, на одну четверть, чем их английские братья, но большую пропорцию джина. «И вы должны иметь это в виду, сэр», — сказал мне владелец гостиницы, — «Я лучше буду иметь двадцать пьяных бедных англичан в своем баре, чем пару бедных ирландцев. Они будут ссориться с кем угодно — ирландцы будут — и иногда очищать комнату, клянясь, что они 'воспользуются своими ножами, клянусь Иисусом'; и если будет потасовка, они будут лягаться, как черти, и царапаться, и кусаться, как женщины или кошки, вместо того чтобы использовать свои кулаки. Я хотел бы, чтобы все пьяницы были трезвенниками, если бы только для того, чтобы избавиться от них».

Виски, как мне сказали, пили бы ирландцы в предпочтение джину, если бы джин не был примерно вдвое дешевле. Один старый ирландский торговец фруктами — который признался, что любит стакан джина — сказал мне, что не пробовал виски в течение четырнадцати лет, «из-за цены». Ирландцы, более того, как я показал, живут на более сильной и грубой пище, чем англичане, покупая всю грубую (плохую) рыбу, ибо, используя слова одного из моих информаторов, они смотрят на количество больше, чем на качество; это может объяснить их предпочтение более сильного и свирепого стимулятора в качестве питья.

О ресурсах уличных ирландцев в отношении «стартового капитала», болезней, похорон и т. д.

Нелегко установить у самих бедных ирландцев, как они собирают свой стартовый капитал, ибо их распоряжение деньгами — это предмет, о котором они не общительны, или, если общительны, не правдивы. «Мое мнение», — сказал мне ирландский джентльмен, — «что некоторые из этих бедных парней поклялись бы Богу, что у них нет ни полпенни, даже если бы вы услышали звон серебра в их карманах». Несомненно, что они никогда, или очень редко, не занимают у ростовщиков, как их английские братья.

Более обычный обычай заключается в том, что если бедному ирландскому уличному торговцу нужно 5 шиллингов, они одалживаются ему более процветающими людьми его двора — каменщиками или другими рабочими, — которые скидываются по 1 шиллингу. Это всегда возвращается. Ирландский каменщик, когда у него полная работа, доверит нуждающемуся соотечественнику какой-нибудь предмет в залог, с пониманием, что он должен быть выкуплен и возвращен, когда заемщик сможет. Иногда, если бедной ирландке нужен 1 шиллинг, чтобы купить апельсины, четыре других — лишь менее бедные, чем она, потому что не совсем без гроша — охотно дадут по 3 пенса каждая. Деньги также выдаются достойным ирландцам через посредство римско-католических священников, которые являются средством, через которое благотворительные лица их собственной веры совершают добрые дела. Деньги, тоже, нет сомнений, часто выдаются из собственного кармана священника.

На все виды займов, с помощью которых бедным ирландцам помогают их соотечественники, никогда не начисляются проценты. «Я не люблю ирландцев», — сказал мне английский костермонгер, — «но они действительно держатся друг за друга гораздо больше, чем мы».

Ирландские костеры нанимают тележки и корзины, как и англичане, но если они хоть немного «преуспевают», они обзаводятся собственными транспортными средствами гораздо быстрее, чем английский костермонгер. Сообразительный ирландец начнет размышлять о том, что он платит 1 шиллинг 6 пенсов в неделю за наем тележки стоимостью 20 шиллингов, и он будет копить и откладывать, пока фунт не окажется в его распоряжении, чтобы купить ее для себя; в то время как туповатый английский костер (который все же будет покупать дешевле, чем ирландец) будет, вероятно, гордиться своей смекалкой в том, что добился снижения платы за свою тележку, на третий год ее найма, до 1 шиллинга в неделю круглый год!

В случаях болезни способ оказания помощи здесь такой же, как у англичан. Для ирландца, попавшего в беду, устраивается лотерея, и, если дело серьезное, подписчики вносят свои деньги, не заботясь о том, какой пустяк они выигрывают или выигрывают ли вообще. Если болезнь затягивается и такие средства, как лотереи, уже не могут поддерживаться, остается один ресурс, от которого бедный ирландец никогда не отказывается — приход. Он будет просить и принимать приходскую помощь без малейшего чувства стыда — чувства, которое редко покидает англичанина, выросшего вдали от нищих. Английские костермонгеры, по-видимому, испытывают ужас перед работным домом. Если ирландец попадает в работный дом, друзья не теряют его из виду. В случае его смерти они обращаются к приходским властям и обычно получают его тело, беря на себя расходы по похоронам, после чего покойника должным образом «отпевают». «Думаю, у ирландцев существует семейный договор, — сказал мне один костермонгер, — вот в чем дело».

Ирландские уличные торговцы, вообще говоря, гораздо более бережливые люди, чем английские уличные продавцы. Ради экономии ирландцы часто жертвуют тем, что многие англичане считают необходимым, и переносят немало лишений.

Насколько я смог выяснить, бережливость ирландского уличного торговца проистекает не из желания более успешно наладить свое дело, а ради осуществления какой-то заветной цели, например, эмиграции. Некоторые из целей, ради которых эти борющиеся за выживание люди копят деньги, однако, весьма похвальны. Они будут откладывать полпенни за полпенни и продолжать делать это годами, чтобы отправить деньги своим женам и детям, и даже братьям и сестрам, когда те находятся в глубокой нужде в Ирландии, чтобы те могли купить билет на корабль до Англии. Они будут копить, чтобы иметь возможность пересылать деньги на помощь своим престарелым родителям в Ирландии. Они будут копить, чтобы оплатить расходы на свою свадьбу — расходы, от которых английский костермонгер так часто отказывается, — но они не будут копить, чтобы уберечь себя или своих детей от унижения работным домом; более того, часто, имея при себе средства к независимости, они обращаются за приходской помощью, и главным образом для того, чтобы сберечь свои собственные деньги. Даже будучи уличенным в такой попытке вымогательства, ирландец не проявляет ни гнева, ни почти никаких эмоций — он рискнул и проиграл. Нет ни одного из них, у кого не было бы врожденного таланта к попрошайничеству — и вкус, и способность к выпрашиванию милостыни развиты у них в чрезвычайной степени.

О сумме, «сэкономленной» терпением бедных ирландцев, я не могу строить никаких догадок.

Об истории некоторых ирландских уличных торговцев.

Чтобы следующие далее свидетельства были как можно более правдивыми, я получил разрешение использовать имя одного католического священника, которому я обязан многими ценными сведениями, касающимися этой части моей темы.

Молодая женщина, о возрасте которой было нелегко судить, так как ее черты лица были сильно загорелыми от воздействия непогоды, а возможно, когда я ее видел, немного припухшими от холода, рассказала мне следующее о своем существовании. Ее тон и манера держаться выдавали безразличие к будущему, вызванное, возможно, невежеством, — ибо я обнаружил, что необразованные люди склонны смотреть на будущее так, будто оно неизбежно должно быть лишь повторением настоящего, в то время как прошлое во многих случаях для них немногим больше, чем пустое место. Эта молодая женщина сказала, при этом ее ирландский акцент был едва заметен, хотя говорила она невнятно:

«Я живу тем, что держу этот фруктовый лоток. Это скудный заработок, когда я вижу, как живут другие. Да, по правде, сэр, но я благодарна за то, что вообще могу жить; правда, в эти тяжелые времена. Мой отец и мать оба умерли. Бог милостив к их душам! Их выселили. Всю нашу семью. Соломенную крышу нашего домишки сорвали над нашими головами, и мы остались на произвол судьбы — да, действительно, сэр, и под открытым небом тоже. Арендная плата не была выплачена, и ее невозможно было выплатить, и поэтому нам пришлось столкнуться с непогодой. Это было печальное время. Но Бог был добр, и соседи тоже. И когда мы увидели священника, он стал нам другом. И мы приехали в эту страну, хотя я всегда слышала, что ее называют черной страной. Конечно, здесь много чего приходится терпеть. Здесь происходят вещи, сэр, которые священник, да вознаградит его Бог!, не хотел бы видеть. Есть дурные пути. Я не буду говорить о них, и я уверена, что вы слишком большой джентльмен, чтобы спрашивать меня; ибо если вы знаете отца ——, это показывает, что вы лучший из джентльменов, конечно. Именно выселение привело нас сюда. Я не знаю, где именно мы были; ни в каком графстве, ни в каком приходе. Я была такой маленькой, когда мы покинули землю. Полагаю, мне сейчас 19, может, только 18» (она, безусловно, выглядела намного старше, но я часто замечал это у людей ее класса). «Я думаю, не больше, ведь прошло всего 5 или 6 лет с тех пор, как мы уехали из Уотерфорда и приехали в Бристоль. Я уверена, что это был Уотерфорд, и это прекрасное место, и я знаю, что мы приехали в Бристоль. Мы прошли весь долгий путь до Лондона. Мои родители умерли от холеры, и я живу одна, но моя тетя дает мне приют и присматривает за мной. Она тоже торгует на улицах. Я не зарабатываю и 7 пенсов в день. Может, заработаю 6 пенсов. Есть много молодых людей, которых я знаю, сейчас торгуют на улицах, потому что их выселили в их собственной стране. Полагаю, им больше некуда было идти. Я никогда не бываю на улице ночью. Я сплю с тетей, и мы держимся особняком, конечно. Я очень редко пробую мясо, но, может, чаще, чем до того, как нас выселили — слава Богу».

Одна ирландская уличная торговка, которую я видел, сообщила мне, что она «вдова с тремя детьми». Ее муж умер около четырех лет назад. У нее тогда было пятеро детей, и она была на сносях с шестым. После смерти мужа она потеряла троих своих детей; мальчик лет двенадцати умер от остановки легких, вызванной, по ее словам, тем, что он был на улице и кричал так громко, «чтобы продать фрукты». Она семь лет стоит с фруктовым лотком на Клэр-стрит, на Клэр-маркет. Летом она продает зеленые фрукты, которые покупает в Ковент-Гардене. Когда наступают орехи, апельсины и т. д., она пополняет свой лоток этим видом фруктов и продолжает продавать их до появления весенних салатов. В течение весны и лета ее средний недельный доход составляет около 5 шиллингов, но в остальное время года ее доход не превышает 3 шиллингов 6 пенсов в неделю, так что, если брать весь год, ее средний недельный доход составляет около 4 шиллингов 3 пенсов; из этого она платит 1 шиллинг 6 пенсов в неделю за аренду, оставляя всего 2 шиллинга 9 пенсов в неделю на необходимые удобства для себя и семьи. В качестве топлива дети ходят на рынок и собирают отходы грецких орехов, приносят их домой и сушат, и это, вместе с пенни, потраченным на уголь и кокс, служит для того, чтобы согреть их озябшие ноги и руки. У них нет кровати, но в одном углу комнаты на полу лежит матрас, набитый шерстью, со старой простыней, одеялом и стеганым одеялом, чтобы укрыться в это ненастное время года. Нет ни стула, ни стола; табурет служит стулом, а две доски на нескольких корзинах выполняют роль стола, и старая жестянка из-под чая — подсвечник. Она рассталась с каждым предметом мебели, чтобы добыть еду для своей семьи. Она не получала ничего от прихода, а зависела от продажи своих фруктов, чтобы прокормиться.

Ирландцы, занимающиеся этой торговлей, также очень бедны; и я узнал, что как ирландцы, так и ирландки время от времени бросают это занятие и начинают просить милостыню как более прибыльное дело, часто в этом месяце прося милостыню, а в следующем торгуя фруктами. Это одна из причин, вызывающих неприязнь лондонских костермонгеров к ирландцам. «Они выпросят себе на еду и вытеснят нас из нашего заработка», — сказал мне один английский костермонгер. Некоторые из них, однако, менее «разорены» (слово, часто используемое среди костермонгеров); но это по большей части люди, которые в торговле уже несколько лет и имеют постоянные «точки».

Женщина, которая дала мне следующее показание, выглядела лет на двадцать два или двадцать три. Она была ширококостной, с тяжелой фигурой и осанкой. Ее цвет лица и черты были грубыми, но в ее голосе, даже при самом широком ирландском акценте, была мягкость, которая не очень часто встречается у бедных ирландских женщин. Первое предложение, которое она произнесла, кажется мне лаконичным воплощением плачевной истории одного дня нищеты. Было между шестью и семью часами вечера, когда я увидел это бедное создание:

«Конечно, тогда, сэр, три пенса я выручила сегодня, и два пенса надо заплатить за ночлег. Больше я ничего не заработаю сегодня вечером и только останусь на холоде, если останусь, ни за что. Я сирота, сэр», (она три или четыре раза упомянула об этом обстоятельстве), «и некому заботиться обо мне, кроме Бога, слава Его имени! Я приехала в Лондон к брату, который приехал раньше и преуспел, и он прислал за мной, но когда я добралась сюда, я никак не могла его найти. Не знаю, сколько времени прошло. Может, пять лет, может, десять, но» (добавила она с истинным красноречием нищенства), «конечно, тогда, сэр, у меня не было сердца вести счет, если бы я знала как. Мой отец и мать не могли содержать меня, да и себя в Ирландии, и поэтому меня отправили сюда. Они были сельскими жителями. Я ничего не знаю об их лендлорде. Они умерли вскоре после того, как я приехала сюда. Не знаю, от чего они умерли, но, конечно, это была воля Божья, и у них было немного причин любить этот мир; у меня тоже. Хотела бы я вернуться в свою страну? Что ж, тогда, какой в этом толк? Я сплю в ночлежке, и это приличное место. Там в основном мои соотечественницы; то есть в женской части. Я плачу 1 шиллинг в неделю, это 2 пенса за ночь, так как за воскресенья с меня не берут. Я живу на хлебе, картошке и соли, и иногда селедке. Я никогда не пробую пива, и не часто чая, но я сижу здесь весь день, и я чувствую голод то в один день, то в другой. Он проходит, правда, если мне нечего есть. Не знаю почему, но я не буду отрицать доброту Божью, которая приводит к такому. Я жила день на пенни, сэр: полпенни на хлеб и полпенни на селедку, или две селедки за полпенни, и картошка вместо хлеба. Я меняла яблоки на селедку у бедного человека, да вознаградит его Бог. Иногда я зарабатываю до 6 пенсов в день, а иногда я зарабатывала 1 шиллинг 6 пенсов, но я думаю, что не зарабатываю и 5 пенсов в день — о нет, тогда, сэр! один день с другим, и я не работаю в воскресенье, не часто. Если мне нечего есть, я лучше отдохну. Я никогда не пропускаю мессу в воскресенье. Леди дает мне иногда какую-нибудь тряпку, но горькое время приближается. Если бы я заболела, я не знаю, что бы я делала, но я бы послала за священником, и он бы посоветовал мне. Я могла немного читать когда-то, но теперь не могу».

Об ирландских продавцах «отходов».

Остается описать еще одну ветвь ирландской уличной торговли, которая свойственна этому классу, а именно: продажу «отходов», или таких фруктов и овощей, которые повреждены и подходят только для самых бедных покупателей.

При сортировке своего товара продавец фруктов на рынках обычно отбрасывает в сторону сморщенные, мелкие или поврежденные фрукты, называемые уличными торговцами «спеками». Если предложение на рынках велико, как в разгар сезона, он раскладывает свои различные виды «спеков» в отдельные корзины. В другое время все виды сваливаются вместе, а иногда с примесью орехов и грецких орехов. Ирландские женщины покупают их за четверть или чуть меньше четверти обычной цены, платя от 6 пенсов до 1 шиллинга за бушель яблок; от 9 пенсов до 1 шиллинга 6 пенсов за груши; от 1 шиллинга 6 пенсов до 2 шиллингов 6 пенсов за сливы. Затем они сортируются на порции по полпенни для продажи на лотках. Среди отходов всегда есть часть того, что называется «приличными» фруктами, и они занимают видное место в «порциях по полпенни» — ибо обычно они продаются за полпенни. Иногда продавец также подбрасывает среди отходов немного хороших фруктов, если они у него остаются, либо бесплатно, либо по цене отходов; и это, конечно, всегда выставляется на лотках наиболее заметно. Из других фруктов, возможно, повреждена лишь небольшая часть из-за перезрелости или от нападения ос и насекомых, остальное же очень хорошее, так что розничные «порции» обычно дешевы. Продавцы стремятся к «половинной прибыли», или ста процентам.

Торговля «отходами» фруктов — а торговля отходами в основном ограничивается фруктами — находится преимущественно в руках ирландцев. Люди, занимающиеся ею, почти все женщины среднего и пожилого возраста. Я один или два раза видел хрупкую и симпатичную девушку, сидевшую со старыми женщинами, торгующими «отходами»; но я обнаружил, что она не была «постоянным работником» и лишь изредка «присматривала за лотком» в отсутствие матери. Она работала с иголкой, как мне сказали.

Женщин, которые ограничиваются этой торговлей, никогда не бывает меньше двадцати, а часто тридцать. Иногда, когда отходы очень дешевы и очень обильны, целых 100 продавцов фруктов, женщин и девушек, продают их порциями по полпенни вместе с более качественными товарами. Эти женщины также продают сушеные фрукты из отходов, купленные в Дьюкс-Плейс, но только тогда, когда они не могут получить свежие фрукты или не могут получить их в достаточном количестве. Все продается на лотках; так как эти торговцы, по-видимому, считают, что если бы товар развозили, полиция могла бы слишком подозрительно смотреть на тележку, заполненную отходами. «Продавцы отходов» покупают на всех рынках. Более бедные уличные торговцы, чья основная торговля заключается в апельсинах или орехах, являются случайными торговцами ими.

Возможно, постоянные покупатели отходов не относятся к самому бедному классу, так как их продажи довольно быстры и верны, но с обычными помехами в виде дождливой погоды. Они зарабатывают, как мне сказали, от 4 пенсов до 1 шиллинга в день круглый год, или, возможно, 7 или 8 пенсов в день, включая воскресенье. Все они католики и прибегают к уличной торговле после мессы. В основном это вдовы или женщины, достигшие среднего возраста, незамужние. Некоторые — жены уличных торговцев. Две из их лучших точек находятся на Сафрон-Хилл и в Петтикоут-Лейн. Несколько любопытно наблюдать, как эти женщины сидят в ряд по пять-шесть человек и, несмотря на свою природную болтливость, едва обмениваются словом друг с другом. Некоторые из них получают явное утешение от неспешных затяжек короткой черной трубкой.

Крепкая, здоровая на вид женщина этого класса сказала: — «Конечно, тогда, сэр, я сидела и продавала свой кусочек фруктов в этом месте, или рядом с ним, двадцать лет и больше, как очень хорошо известно, действительно, так и есть. Я могла заработать вдвое больше денег двадцать лет назад, чем сейчас, ибо у мальчишек было больше полпенни тогда, чем сейчас, тем более жаль. Дети — мои покупатели, очень немногие за пределами — такие, у кого есть только полпенни время от времени, да поможет им Бог. Они придут за милю из любого места, чтобы потратить их с такими, как я, ибо они знают, что дешево мы продаем! Да, действительно, или они придут даже с фартингом, ибо это порцию за полпенни мы разделим для них в любое время. Мальчишки покупают больше всего, но они ужасные дразнилы. Нужно иметь терпение дьявола, чтобы иметь дело с такими, как они. Они были ужасны по поводу Папы, но они устали от этого теперь. О, нет, это не мальчишки моей страны унижали себя таким образом. Что ж, я зарабатываю 4 пенса в некоторые дни, и 6 пенсов в некоторые, и 1 шиллинг 6 пенсов в некоторые, и я зарабатывала 3 шиллинга 6 пенсов, и я зарабатывала ничего. Может, я зарабатываю 5 или 6 шиллингов в неделю регулярно, но я утвердилась и хорошо известна, вы видите».

Количество отходов на столичных «зеленых» рынках варьируется в зависимости от различных видов фруктов. В среднем яблок — одна двадцатая, а слив и ренклодов — одна пятнадцатая от общего объема поставок. Однако груш, вишни, крыжовника и смородины повреждается одна двенадцатая, в то время как клубники и шелковицы — до одной десятой от общего количества, отправляемого на рынок.

Ирландские уличные торговцы, как я информирован, покупают полные две трети всех отходов, остальная треть покупается низшим классом английских костермонгеров — «незаконнорожденными», как их называют. Мы не должны считать продажу поврежденных фруктов таким большим злом, как это могло бы показаться на первый взгляд, ибо это составляет, возможно, единственную роскошь бедных детей, а также самих бедных, которые, если бы не порции по полпенни и фартингу продавцов отходов, несомненно, никогда бы не узнали вкуса таких вещей.

Прежде чем покинуть эту часть темы, возможно, стоит сказать несколько слов о любопытных откровениях, сделанных отчетами из Биллингсгейта, Ковент-Гардена и других лондонских рынков относительно рациона бедных. Во-первых, оказывается, что в вопросе рыбы сельдь составляет основной предмет потребления — не менее 210 000 000 фунтов веса этой рыбы в «свежем» виде и 60 000 000 фунтов в «сушеном» виде ежегодно съедается беднейшими слоями населения мегаполиса и пригородов. Шпрот потребляется 3 000 000 фунтов веса — и это, с добавлением камбалы, является основными продуктами питания на обедах и ужинах ихтиофагов из числа рабочего населения Лондона. Одной из причин этого, несомненно, является чрезвычайная дешевизна этих видов рыбы. Шпроты продаются по пенни за фунт; сельдь по той же цене; а камбала — возможно, на долю меньше; тогда как фунт мясницкого мяса, даже «кусков» или «украшений для колоды», как их иногда называют, нельзя достать дешевле чем за два с половиной пенса или три пенса. Но относительную дешевизну этих двух видов пищи можно проверить только пропорциональным количеством питательных веществ в каждом. Согласно Либиху, мясницкое мясо содержит 26 процентов твердых веществ и 74 процента воды; тогда как, согласно Бранде, рыба состоит из 20 частей твердых веществ и 80 частей воды на каждые 100. Отсюда следовало бы, что мясницкое мясо на пять процентов питательнее рыбы — или, другими словами, что если бы оба были одинаково дешевы, цены, согласно количеству питательных веществ в каждом, должны были бы быть для рыбы один пенни за фунт, а для мясницкого мяса не пять фартингов; так что даже по два с половиной пенса за фунт мясо является более чем вдвое более дорогим продуктом питания, чем рыба.

Но не только из-за их дешевизны сельдь и шпроты потребляются в таких огромных количествах рабочим людом Лондона. Лосось, угри, сельдь, сардины и шпроты, говорит нам доктор Перейра, изобилуют маслом; а маслянистая пища, согласно Либиху, является «элементом дыхания», состоящим почти на 80 процентов из углерода, который сгорает в легких и тем самым способствует согреванию организма. Жир, действительно, можно сказать, действует как топливо для жизненного огня; и теперь мы знаем, из наблюдений, сделанных над средним ежедневным потреблением пищи 28 солдатами Великого герцога Гессен-Дармштадтского в казармах в течение месяца — что то же самое, что 840 человек за один день, — что взрослый человек, принимающий умеренные физические нагрузки, потребляет в процессе дыхания почти фунт углерода каждый день, который, конечно, должен поступать с пищей. «Но люди, которые много тренируются или тяжело работают, — говорит доктор Перейра, — требуют более частых и обильных приемов пищи, чем праздные или ведущие сидячий образ жизни. У активного человека количество дыханий больше, чем у неактивного, и поэтому требуется более частое поступление пищи, чтобы обеспечить увеличенное количество углерода и водорода, которые должны быть потреблены в легких». «Птица, лишенная пищи, — говорит Либих, — умирает на третий день; в то время как змея с ее медленным дыханием может жить без пищи три месяца или дольше».

Капитан Парри в своем отчете об одной из полярных экспедиций (1827 г.) заявляет, что и он сам, и мистер Бевери, хирург, были того мнения, что для поддержания сил людей во время их изнурительного путешествия по льду, постоянно живя под открытым небом и подвергаясь воздействию влаги и холода в течение двенадцати часов в день, требовалось увеличение по крайней мере на одну треть количества ежедневно выдаваемого провианта. Так, в тюремных рационах норма для заключенных, приговоренных к каторжным работам на три месяца, на одну треть больше, чем шкала для тех, кто приговорен к каторжным работам на три дня, — первым выдается 254 унции, а вторым только 168 унций твердой пищи каждую неделю.

Но тяжело работающим бедным не только требуется больше пищи, чем неработающим богатым, но именно потому, что богатые лучше питаются, они более летаргичны, чем бедные; ибо чем больше поступление питательных веществ в организм, тем более неактивной становится система. Из экспериментов, проведенных несколько лет назад в Зоологическом саду, было обнаружено, что при кормлении животных дважды, вместо одного раза, в течение двадцати четырех часов их привычки в отношении физических упражнений менялись — факт, который легко объясняет, почему толстые и перекормленные всегда наименее энергичны; жир является одновременно причиной и следствием бездействия. Хорошо слышать, как тучный горожанин говорит человеку с впалыми щеками, который просит у него пенни, «иди и работай — ленивый негодяй»; но физиология уверяет нас, что толстый торговец по своей природе ленивее обоих. Одним словом, он толстый, потому что ленивый, и ленивый, потому что толстый.

Трудолюбивые бедняки, однако, не только требуют больше пищи, чем праздные богатые, но, получая меньше, они становятся более восприимчивыми к холоду и, следовательно, более жаждущими всего, что способствует согреванию. У меня часто была возможность заметить жертвы, на которые идут плохо питающиеся, чтобы иметь «кусочек огня». «Тот, кто хорошо питается, — замечает сэр Джон Росс, — сопротивляется холоду лучше, чем человек, который ограничен в еде, в то время как голодание от холода наступает слишком скоро после голодания в еде. Это, несомненно, в значительной мере объясняет сопротивляемость жителей холодных климатов, их потребление пищи огромно и часто невероятно». Капитан Кокрейн в своем «Путешествии через Россию и Сибирскую Татарию» рассказывает нам, что он неоднократно видел, как якут или тунгус пожирал сорок фунтов мяса в день; и об одном из якутов он говорит как о потребившем за двадцать четыре часа «заднюю четверть большого быка, двадцать фунтов жира и пропорциональное количество растопленного масла для питья». (Том I, стр. 255). Гораздо меньше тепла выделяется, говорят нам физиологи, когда есть недостаток пищи. «Во время всего нашего марша, — говорит сэр Джон Франклин, — мы испытывали, что никакое количество одежды не могло согреть нас, пока мы голодали; но в тех случаях, когда мы могли лечь спать с полными желудками, мы проводили ночь теплым и комфортным образом». Следовательно, очевидно, что летом меньшего количества пищи достаточно для поддержания температуры тела. Я не знаю никаких экспериментов, показывающих различные пропорции питания, требуемые в разные времена года. Зимой, однако, когда определенно требуется большее количество, рабочий человек, к сожалению, имеет меньше средств для его получения — почти все профессии замедляются с наступлением холодной погоды, а некоторые, такие как производство кирпича, рыночное садоводство, строительство и т. д., тогда почти полностью прекращаются — так что, если бы не дешевизна рыбы и, более того, маслянистое качество тех видов, которые наиболее обильны в зимнее время, столичные бедняки, скорее всего, страдали бы от того «голодания от холода, которое», по словам сэра Джона Росса, «наступает слишком скоро после голодания в еде». Отсюда мы можем легко понять замечание восторженного уличного торговца — «Шпроты — это благословение для бедных».

Отчеты относительно других продуктов питания, продаваемых на улицах, столь же любопытны. 1 500 000 фунтов стерлингов, ежегодно тратимые на рыбу, и сравнительно небольшая сумма, расходуемая на овощи, а именно 290 000 фунтов стерлингов, — это обстоятельство, которое, по-видимому, показывает, что рабочее население Лондона имеет большее пристрастие к животной, чем к растительной пище. «Совершенно определенно, — говорит доктор Карпентер, — что наиболее совершенное физическое развитие и наибольшая интеллектуальная энергия встречаются среди тех рас, у которых смешанная диета из животной и растительной пищи является преобладающей привычкой». И все же, в явном противоречии с положением, утверждаемым с такой уверенностью доктором Карпентером, у нас есть следующий любопытный факт, приведенный мистером Джейкобом Бентли:

«Это, действительно, факт, достойный замечания, и тот, который, кажется, никогда не был замечен, что во всем животном мире, в каждой стране и климате земли самые полезные животные стоят природе наименьших затрат на поддержание их пищей. Например, все животные, которые работают, живут на растительной или фруктовой пище; и ни одно животное, которое ест мясо, не работает. Всемогущий слон и терпеливый, неутомимый верблюд в жарком поясе; лошадь, бык или осел в умеренном и северный олень в холодном поясе; получают всю свою мышечную силу для выносливости в труде от простейших произведений природы — растительного царства.

«Но все плотоядные животные держат остальное одушевленное творение в постоянном страхе перед ними. Они редко едят растительную пищу, пока какое-то другое животное не съест ее первым и не превратит в плоть. Их единственное использование, кажется, состоит в том, чтобы уничтожать жизнь; их собственная плоть непригодна для еды другими животными, будучи сама сделана из плоти, и является самой грязной и отвратительной. Большая сила, быстрота ног, полезность, чистоплотность и покорность — вот тогда всегда характерные черты травоядных животных, в то время как весь мир боится плотоядных».

Из овощей, как мы видели, наибольшее количество, потребляемое бедными, состоит из картофеля, которого ежегодно продается на улицах 60 500 000 фунтов; но десять фунтов картофеля равны по питательной силе только одному фунту мясницкого мяса, которое содержит на одну пятую больше твердой пищи, чем рыба, — так что можно сказать, что фунт рыбы равен восьми фунтам картофеля, и таким образом 60 000 000 фунтов овощей диетически эквивалентны почти 7 000 000 фунтов рыбной диеты. Стоимость картофеля, по пять фунтов за 2 пенса, составляет, как мы видели, 100 000 фунтов стерлингов; тогда как стоимость такого же количества питательных веществ в виде рыбы, по 1 пенни за фунт, составила бы только 30 000 фунтов стерлингов, или более чем на две трети меньше. Овощ, который имеет следующий по величине уличный объем продаж, — это лук, на который ежегодно расходуется 90 000 фунтов стерлингов. Это было ранее объяснено тем, что кусок хлеба и луковица для английского рабочего — то же, что хлеб и виноград для француза — зачастую обед. Пристрастие к луку у беднейших классов нетрудно объяснить. Лук — сильно стимулирующие вещества, и они обязаны своим специфическим запахом и вкусом, а также своими едкими и стимулирующими качествами, острому летучему маслу, которое содержит серу. Это масло впитывается, ускоряет кровообращение и вызывает жажду. Тот же результат происходит с рыбьим жиром. Он не только оказывается стимулятором для общей системы, но нам говорят, что жажда и неприятное ощущение в желудке, часто испытываемые после употребления более богатых видов рыбы, привели к использованию спиртного к этому виду пищи. Отсюда, говорит доктор Перейра, вульгарная пословица: «Бренди — это латынь для рыбы». Более того, оба класса пищи схожи по своей сравнительной неперевариваемости, ибо необразованные вкусы бедных не только требуют более острого вида диеты, но их более сильные желудки нуждаются в чем-то, что будет сопротивляться действию желудочного сока в течение значительного времени. Отсюда их любовь к моллюскам.

Небольшое количество фруктов, также продаваемых бедным, является дополнительным доказательством того, что здесь изложено. Объем уличной продажи этой роскоши не является критерием количества, купленного лондонскими рабочими; ибо, согласно всем отчетам, покупатели фруктов на улицах состоят в основном из клерков, приказчиков, мелких торговцев и детей механиков или низшего разряда людей среднего класса. Те, о ком можно сказать, что они строго принадлежат к бедным, — а именно те, чьи доходы едва достаточны для их содержания, — редко покупают фрукты. Во-первых, у них нет денег, чтобы тратить их на такую простую вкусовую экстравагантность; и, во-вторых, им требуется более сильный и более стимулирующий, и «поддерживающий» вид пищи. Удовольствия вкуса, мы должны помнить, изучаются только тогда, когда потребности желудка удовлетворены, так что те, у кого сильные желудки, обязательно имеют притупленные вкусы и, следовательно, предпочитают что-то, что «кусает во рту», — говоря словами одного из моих информаторов, — как джин, лук, шпроты или маринованные моллюски. То, что бедные называют «приправами», — это совсем другие вещи, чем то, что богатые называют «деликатесами сезона».

У меня нет средств выяснить среднее количество унций твердой пищи, потребляемой беднейшим классом мегаполиса. Вся рыба, фрукты и овощи, проданные лондонским костермонгерам, не реализуются на лондонских улицах — многие из уличных торговцев отправляются, как мы видели, в загородные поездки со своими товарами. Согласно результатам правительственных комиссаров по расследованию, рабочие в сельской местности не в состоянии обеспечить себе и семьям среднюю норму более чем в 122 унции твердой пищи — в основном хлеба — каждую неделю; отсюда справедливо было сказано, что мы можем сделать вывод, что человек потребляет, как свою долю, 140 унций (134 хлеба и 6 мяса). Тюремные рационы позволяют 254 унции, или почти вдвое больше, всем заключенным, которые подвергаются непрерывным каторжным работам. При составлении этих рационов сэр Джеймс Грэм — тогдашний министр внутренних дел — говорит в своем «Письме председателю четвертных сессий» (27 января 1843 г.): «Я консультировался не только с тюремными инспекторами, но и с медицинскими работниками величайшей известности, обладающими преимуществом долгого опыта». Они предложены, добавляет он, «как минимальное количество, которое может быть безопасно предоставлено заключенным без риска навлечь наказание, не предусмотренное законом, и которое несправедливо и жестоко налагать; а именно, потеря здоровья и сил из-за неадекватности поставляемой пищи». Отсюда следует, что не вор получает слишком много, а честный рабочий человек слишком мало — или, другими словами, что рабочий этой страны способен получить своим трудом только половину количества пищи, которое считается «медицинскими работниками величайшей известности» «минимальным количеством», которое может быть безопасно предоставлено для поддержки преступников — факт, который было бы неуместно комментировать здесь.

Одно слово относительно доходов лондонских костермонгеров, и я закончу. Ранее было показано, что валовая сумма денег, получаемая ежегодно на улицах от продажи рыбы, фруктов и овощей, составляет в круглых цифрах два миллиона фунтов — полтора миллиона расходуется на рыбу и четверть миллиона на фрукты и овощи соответственно. При оценке годовых поступлений костермонгеров, исходя из их среднего заработка, валовые «выручки» всего корпуса были определены как составляющие от миллиона с четвертью до миллиона с половиной фунтов стерлингов — то есть каждый из 10 000 уличных торговцев рыбой, фруктами и овощами, как предполагалось, выручал десять шиллингов в неделю круглый год и получал пятьдесят шиллингов. Но, согласно отчетам, предоставленным мне продавцами на различных столичных рынках, еженедельные «выручки» десяти тысяч человек и их семей — ибо часто продают и жена, и дети — не могут быть менее четырех фунтов в неделю круглый год, из которых, по-видимому, чистый еженедельный заработок составляет около пятнадцати шиллингов. (Некоторые костеры, как мы видели, получают фунты в день, другие — как женщины и дети, торгующие орехами и апельсинами, — только несколько шиллингов в неделю; некоторые, опять же, получают стопроцентную прибыль, в то время как другие вынуждены продавать в убыток.) Это, исходя из всего, что я могу собрать, а также из сравнения стиля жизни костера с другими классами, чей еженедельный доход почти такой же, кажется очень близким к истине.

Мы можем тогда, я думаю, уверенно утверждать, что валовые годовые поступления лондонских костермонгеров составляют два миллиона фунтов; что их чистый годовой доход составляет 425 000 фунтов стерлингов; и что капитал, вложенный в их бизнес в виде ослиных тележек, тачек, корзин, весов и оборотных средств, составляет 25 000 фунтов стерлингов; — половина из этого заемная, за что они платят свыше 20 000 фунтов стерлингов процентов в год.

ОБ УЛИЧНЫХ ТОРГОВЦАХ ДИЧЬЮ, ПТИЦЕЙ (ЖИВОЙ И МЕРТВОЙ), КРОЛИКАМИ, МАСЛОМ, СЫРОМ И ЯЙЦАМИ.

Класс, который продает дичь и птицу на общественных улицах мегаполиса, именуется разносчиками как на Лиденхоллском, так и на Ньюгейтском рынках. Число этих торговцев в Лондоне оценивается от 200 до 300. Конечно, для законной продажи дичи требуется лицензия, которая стоит 2 фунта 2 шиллинга в год; но уличный торговец смеется над идеей подвергнуться прямому налогу; который, действительно, могло бы быть невозможно взимать с такого «скользкого» класса.

Продажа дичи, даже с лицензией, не была легализована до 1831 года; и до этого года простая добыча дичи «неквалифицированным» лицом была преступлением, влекущим за собой тяжелые штрафы. «Квалификация» состояла во владении недвижимостью стоимостью 100 фунтов в год или арендой на девяносто девять лет стоимостью 150 фунтов в год! Актом, принятым на 25-м году правления Георга III, было предусмотрено, что сертификат (стоимостью 3 фунта 13 шиллингов 6 пенсов) должен быть получен всеми квалифицированными лицами, добывающими дичь. С 1831 года (1 и 2 Вильгельма IV, c. 32) сертификат, без какой-либо квалификации, — это все, что требуется от добытчика дичи.

Оба пола занимаются торговлей дичью, но мужчин, занятых в этом бизнесе, более чем втрое больше, чем женщин, так как вес, который иногда приходится носить, превышает женские силы. Самая обычная одежда разносчика дичи или птицы — чистый рабочий халат, покрывающий всю остальную одежду, кроме концов брюк и толстых сапог или ботинок. Действительно, он часто, но менее часто, чем это было пять лет назад, принимает одежду сельского рабочего, хотя он может годами проживать в Лондоне. Около сорока лет назад, я информирован, было обычаем для сельских жителей, проживающих на небольшом расстоянии, покупать запас цыплят или уток; и, занимая места в фургоне, привозить своих птиц в Лондон и разносить их от двери к двери. Рабочие халаты некоторых из этих людей были удобной одеждой, ибо они покрывали вместительные карманы пальто под ними, в которых часто был запас куропаток или случайный фазан или заяц. Эта дичь, незаконно добытая — ибо она была вся браконьерская, — незаконно продавалась разносчиком и незаконно покупалась владельцами отелей и более богатыми торговцами. Один информатор (старик) был того мнения, что дичь редко предлагалась для продажи этими сельскими жителями в особняках аристократии в Вест-Энде. «На самом деле, — сказал он, — я знал одного деревенского парня, — хотя он был достаточно остр в своей торговле дичью и птицей, — который, казалось, думал, что каждый красивый дом без магазина, и где были ливрейные слуги, должен обязательно быть населен мировым судьей! Но, поскольку главными опорами браконьерства были богатые — ибо, конечно, бедные не могли покупать дичь, — там, без сомнения, была торговля ею как в Вест-Энде, так и в Сити. Я покупал дичь у сельского разносчика птицы, — продолжал мой информатор, — когда я жил в Сити в начале этого века, и обычно давал 3 шиллинга 6 пенсов за пару куропаток. Я предлагал это, и человек уходил, отказываясь брать; и говорил мне потом, и, я смею сказать, он говорил правду, что он продал своих куропаток за 5 шиллингов или 6 шиллингов или больше. Я верю, что 5 шиллингов за пару была не редкая цена в Сити. Я давал целых 10 шиллингов за фазана на рождественский ужин. Разносчик, прежде чем предложить птиц для продажи, имел обыкновение оглядываться вокруг, хотя мы были одни в моей конторе, а затем вытаскивал своих куропаток из карманов и говорил: «Сэр, не хотите ли очень молодых цыплят?» — ибо так он называл их. Зайцев он называл «львами»; и они часто стоили 5 шиллингов каждый у разносчика. Торговля имела все прелести и рекомендации тайны и риска, совсем как контрабанда».

Продажа дичи в Лондоне, однако, не ограничивалась уличными разносчиками, которые обычно получали свой товар непосредственно от браконьера. До легализации продажи торговля велась тайно продавцами на Лиденхоллском рынке, и в масштабах не менее пятнадцатой части от продажи, осуществляемой там сейчас. Поставщиками для лондонского рынка дичи — я узнал от ведущих продавцов в Лиденхолле — были тогда не, как сейчас, благородные лорды и достопочтенные джентльмены, а крестьянские или фермерские браконьеры, которые вели бизнес систематически. Охранники и кучера дилижансов были средствами связи и отвечали за поставки на лондонский рынок. Покупателями дичи, таким образом поставляемой на рынок, который в основном является собственностью муниципалитета города Лондона, были не только владельцы отелей, которым она требовалась для публичных обедов, на которых председательствовали принцы, пэры и законодатели, но и поставщики для гражданских банкетов — таких как обед лорд-мэра девятого ноября, на котором всегда присутствовали государственные министры.

Эта уличная торговля браконьерской дичью, насколько я мог выяснить из наиболее информированных источников, едва ли пережила первый год легализованной продажи.

Женщины-разносчики дичи почти все являются женами мужчин, так занятых, или женщинами, живущими с ними как их жены. Торговля лучше, что касается прибыли, чем обычные занятия костермонгера, но только когда сезон благоприятный; она, однако, более неопределенная.

Очень редко существует различие между разносчиками дичи и птицы. Человек будет носить и то, и другое, или иметь дичь в один день, а птицу в другой, как позволяют его средства или как доступен рынок. Уличные торговцы сыром обычно костеры, в то время как продавцы масла и яиц почти вымерли.

Дичь, я могу упомянуть, состоит из тетеревов (включая черных тетеревов и все разновидности вересковой или болотной дичи), куропаток, фазанов, дроф и зайцев. Бекасы, вальдшнепы, ржанки, чирки, свиязи, дикие утки и кролики не являются дичью, но могут быть взяты или убиты только сертифицированными лицами, которые являются владельцами или арендаторами собственности, на которой они найдены, или которые имеют необходимое разрешение от таких лиц, которые должным образом уполномочены его предоставить. Птица состоит из цыплят, гусей, уток и индеек, в то время как некоторые люди классифицируют голубей как птицу.

Птицы диетически делятся на три класса: (1) беломясые, как обычная курица и индейка; (2) темномясая дичь, как тетерев и черный тетерев; и (3) водные (включая плавающих и болотных), как гусь и утка; плоть последних пронизана жиром и трудна для переваривания.

О количестве дичи, кроликов и птицы, проданных на улицах.

Из запросов, которые я инициировал, и из достоверных отчетов, которые я получил по этому вопросу, следует, что нижеприведенное является количеством дичи и птицы, продаваемой ежегодно, в среднем, на рынках мегаполиса. Я привожу это без учета таких птиц, как дикие утки, вальдшнепы и т. д., поставки которых зависят от суровости зимы. Я включаю всех диких птиц или животных, считаются они дичью или нет, и я использую круглые числа, но как можно ближе к истине.

В течение прошедшего Рождества, однако, я могу заметить, что поставки птицы на рынки были больше, чем в любой предыдущий случай. Огромность поставок была благоприятна для прибыли разносчика, так как избыток позволил ему покупать как дешево, так и много. Один молодой разносчик птицы сказал мне, что он выручил 3 фунта стерлингов за рождественскую неделю и потратил все это за четыре дня — кроме 5 шиллингов, отложенных на оборотные средства. Это было потрачено не полностью на пьянство, большая часть этого была израсходована на угощения и развлечения. Столь велики, действительно, были поставки дичи и птицы в этом году, что незнакомец, не привыкший к грандиозному масштабу, в котором продукты выставляются на великих столичных рынках, посетив Лиденхолл за неделю до или после Рождества, мог бы вообразить, что основной пищей лондонского населения состояла из индеек, гусей и цыплят. Я даю, однако, средние годовые поставки:

Description.Leadenhall.Newgate.Total.Proportion sold in the Streets.
Game, &c.
Grouse45,00012,00057,000One-eleventh.
Partridges85,00060,000145,000One-seventh.
Pheasants44,00020,00064,000One-fifth.
Snipes60,00047,000107,000One-twentieth.
Wild Birds40,00020,00060,000None.
Plovers28,00018,00046,000None.
Larks213,000100,000313,000None.
Teals10,0005,00015,000None.
Widgeons30,0008,00038,000None.
Hares48,00055,000102,000One-fifth.
Rabbits680,000180,000860,000Three-fourths.
1,283,000525,0001,807,000
Poultry.
Domestic Fowls1,266,000490,0001,756,000One-third.
—— —— (alive)45,00015,00060,000One-tenth.
Geese888,000114,0001,002,000One-fifth.
Ducks235,000148,000383,000One-fourth.
—— (alive)20,00020,00040,000One-tenth.
Turkeys69,00055,000124,000One-fourth.
Pigeons285,00098,000383,000None.
Game, &c. 2,808,000940,0003,748,000
1,283,000525,0001,807,000
4,091,0001,465,0005,555,000

В приведенных выше данных дикие утки и вальдшнепы не учтены, поскольку их количество, поставляемое в Лондон, полностью зависит от суровости зимы. У костермонгеров дикие утки являются излюбленным товаром, и в то, что эти уличные торговцы назвали бы благоприятным для диких уток сезоном, а именно в очень суровую зиму, количество проданных в Лондоне птиц, как мне сказали, будет равно количеству фазанов (64 000). Основная масса диких уток для лондонских столов поступает из Голландии, где за утками, приманиваемыми в ловушки, тщательно ухаживают. Менее пятой части импорта из Голландии приходится на Линкольншир. Эти птицы, даже самые лучшие и крупные, во время переизбытка товара продавались по 1 шиллингу за штуку. Вальдшнепы при схожих обстоятельствах идут в одном ряду с ржанками (45 000), почти все из которых — «золотистые ржанки»; но вальдшнепов костермонгеры покупают очень мало: «Они — всего на полтора укуса, — сказал один из них, — и не подходят нашим покупателям». В суровую погоду небольшое количество белых куропаток присылают в Лондон из Шотландии, а в 1841–1842 годах огромное их количество поступало на лондонские рынки из Норвегии. Один продавец получил почти 10 000 белых куропаток за один день. Часть из них была реализована костермонгерам, но продажи не были такими, чтобы поощрять дальнейший импорт.

Приведенные мной данные показывают, что на два крупнейших рынка дичи и птицы в Лондон ежегодно доставляется 5 500 000 диких и домашних птиц и животных. К этому необходимо добавить все то, что может быть направлено непосредственно столичным торговцам дичью и птицей, помимо того, что может быть прислано в качестве подарков из сельской местности и т. д., так что лондонское предложение, как меня заверили, можно смело оценивать в 6 000 000.

Трудно прийти к какому-либо очень точному расчету количества дичи и птицы, продаваемой костермонгерами, или, скорее, денежной стоимости (или цены) того, что они продают. Самые опытные продавцы сходятся во мнении, что по количеству, включая все, что принято считать дичью (и я так указал это в отчете), они продают одну треть. Однако что касается стоимости, их закупки значительно не дотягивают до трети. Из лучших сортов дичи, и еще более особенно птицы, треть уличных торговцев может купить одну пятнадцатую часть по сравнению с их закупками более дешевых видов. Остальные не покупают ничего из лучших сортов. Более «аристократичные» из торговцев птицей, как правило, покупают только «когда у них есть заказ» или верная продажа, английских индюков высшего качества; чему не стоит удивляться, учитывая, что средняя цена английского индюка составляет 12 шиллингов. Один продавец в этом году продал (в Лиденхолле) несколько индюков по 30 шиллингов за каждого, а одного — за 3 фунта. Средняя цена английской индейки — 4 шиллинга 6 пенсов, и их костермонгеры покупают немного: но их основная торговля — иностранные индейки; средняя цена которых (при хорошем качестве и в хорошем состоянии) составляет 3 шиллинга. Иностранные индюки стоят в среднем вдвое дешевле английских (или 6 шиллингов). Доркингских откормленных цыплят, которые стоят в среднем 6 шиллингов за пару, торговцы не покупают (за исключением случаев, как с индюками); но ирландских кур, которые в этом сезоне стоили в среднем 2 шиллинга 6 пенсов за пару, они покупают в больших количествах. С другой стороны, они скупают почти всех кроликов, присланных из Шотландии, и половину тех, что присланы из Остенде, в то время как они «очищают рынок» — независимо от того, в чем состоит избыток — когда этот избыток есть. Есть еще одно различие, которым пользуется уличный торговец. Средняя цена молодых упитанных куропаток — 2 шиллинга 6 пенсов за пару, старых куропаток — 2 шиллинга; соответственно, костермонгер покупает старых. То же самое с фазанами: молодые стоят в среднем 7 шиллингов за пару, старые — 6 шиллингов: «И я могу продать их лучше, — сказал один человек, — потому что мои покупатели говорят, что они вкуснее. Я продаю дичь двенадцать лет или больше, но никогда не пробовал никакой, так что не могу сказать, кто прав, а кто виноват».

Торговцы покупают также дичь и птицу, которые не «продержатся» еще один день. Иногда они набивают грудку цыпленка свежим свиным жиром, который тает, когда птица жарится. «Это освежает птицу, как мне говорили, и улучшает ее, — сказал один человек, — и лавочники время от времени делают то же самое. Это улучшение, сэр».

В текущем сезоне костермонгеры почти не покупали диких уток, а чирков, свиязей, диких птиц и жаворонков не покупали вовсе; или покупали так мало, что это не заслуживает внимания.

Об уличных покупателях дичи и птицы.

Поскольку покупатели дичи и птицы относятся к другому классу, нежели обычные клиенты костермонгеров, я могу уделить им несколько слов. Судя по всей информации, которую я смог получить, они состоят, главным образом, из тех, кто проживает на расстоянии от любого дешевого рынка и покупает дешевый деликатес, когда его приносят к их дверям, а также из тех, кто «всегда высматривает что-нибудь вкусненькое», таких как «поиздержавшиеся джентльмены», как их называют, которые никогда не дают ничего, кроме грошовой цены. Они торговались со мной до тех пор, пока я едва сдерживался, чтобы не наброситься на них, и снова и снова я бы это сделал, если бы это не грозило четырнадцатью днями тюрьмы в любом случае. Они говорят мне, что мои птицы воняют, когда они свежие, как цветы. Они бы к дьяволу пошли, чтобы сэкономить три фартинга на куропатке». Другие покупатели — старые гурманы, живущие, возможно, на небольшие доходы, или, если обладают большими доходами, ограничивающие себя в расходах; другие, опять же, люди, которые любят дешевый обед и редко наслаждаются им за свой счет, если он не дешевый, и которые больше всего любят «такую вещь, как болотная птица (рябчик)», — сказал один торговец, — «которую можно съесть в одиночку». Это было также мнение торговца птицей и дичью, который иногда продавал «товар» уличным торговцам. К этому классу «покровителей» многие лавочники во всех отраслях торговли питают полное отвращение, так как они ни во что не ставят то, что отнимают время у торговцев впустую.

Уличные продавцы дичи и птицы, как мне говорят, быстро понимают, когда покупатель настроен на сделку, и соответствующим образом формируют свои цены. Хотя эти уличные продавцы могут в целом взять за свой девиз объявление, так часто встречающееся в лавках конкурентоспособных торговцев: «никакое разумное предложение не отклоняется», их иногда так изматывают торгом, что они действительно отказывают.

В разговоре, который у меня был с «отставным» продавцом дичи, он сказал, что было бы любопытно проследить историю пары птиц — например, рябчиков, — проданных на улице; и он сделал это следующим образом. Они были подстрелены в Шотландском нагорье членом парламента, который с радостью покинул сенат ради болот. Они были переданы торговцу, который жил в каком-нибудь шотландском городе или рядом с ним, имеющем железнодорожное сообщение, и с которым «достопочтенный джентльмен» или «благородный лорд», возможно, пытался заключить жесткую сделку. Он (сенатор) должен получить хорошую цену за своих птиц, так как он отдал большую сумму за болото: и сезон был плохой: птицы были редкими и дикими: они скоро должны были «сбиться в стаи» (быть стаями по двадцать или тридцать вместо выводков), и тогда к ним было бы не подступиться. Рассудительный шотландец спокойно сказал бы, что сейчас начало сезона и птицы никогда не сбиваются в стаи так рано; что касается цены, он может дать только то, что может получить от лондонского продавца, и он «не совсем свободен заключать какое-либо соглашение о фиксированной цене вообще». Достопочтенный джентльмен, после долгих колебаний, уступает, чувствуя, возможно, что он не может сделать ничего другого. В свое время рябчики поступают в Лиденхолл, их распаковывают и швыряют с такой же бесцеремонностью, как если бы они были «забиты» подмастерьем мясника из Уайтчепела, по такой-то цене за голову. Рынок, возможно, скудный, когда они попадают в руки. Дилер, модный в приходе Сент-Джордж, Ганновер-сквер, отказался дать требуемую цену; это были не его деньги; «ему приходилось давать такой долгий кредит». Дилер, популярный в районе Чип, также отказался покупать, и по той же самой предполагаемой причине. Продавец, зная, что некоторые из этих дилеров должны покупать, спокойно говорит, что не возьмет меньше, и так как он известен как человек слова, мало что говорится по этому поводу. Когда наступает час, в который модные торговцы дичью вынуждены покупать или разочаровывать клиентов, которые не потерпят такого разочарования, рынок, возможно, переполнен из-за очень большой поставки более поздним железнодорожным поездом. «Инвернесс Курьер» или «Норт оф Скотленд Газетт» в свое время цитируются лондонскими газетами по поводу «необычайного спорта» группы лордов и джентльменов в Нагорье; и «головы» дичи детализируются с такой тщательностью, которая сделала бы честь «Прайс Каррент». Затем продавец быстро сбывает различные «пары» «уличным торговцам» по 1 или 2 шиллинга за пару, а уличный торговец предлагает их владельцам отелей, лавочникам и домохозяйкам, продавая некоторые по 3 шиллинга 6 пенсов за пару, некоторые по 3 шиллинга, по 2 шиллинга 6 пенсов, по 2 шиллинга и меньше. «Наконец, — сказал мой информатор, — он может продать лучшую пару из своей корзины, которую он придержал, чтобы получить лучшую цену, по 6 пенсов за штуку, вместо того чтобы держать их до утра, и это женщине легкого поведения, которую он мог встретить, шатаясь по дороге домой с деньгами в кошельке. Таким образом, продукты искусного промысла достопочтенного джентльмена, которыми он очень гордился, съедаются женщиной и ее «любовником», довольно ворчливо, ибо они объявляют птиц хуже рубца».

Лучшие места для уличной продажи дичи и птицы, как я узнал из нескольких источников, — это либо деловые части мегаполиса, либо дома в различных пригородах, которые находятся дальше всего от рынка или деловой части. Квадраты, полумесяцы, площади и улицы, которые не обладают ни одной из этих характеристик, объявляются «никудышными».

Об опыте уличного торговца дичью.

Человек, который предоставил мне следующую информацию, был сильным и крепким, с обветренным лицом. На вид ему было около пятидесяти. Когда я его видел, он был одет в большую вельветовую куртку, суконный жилет, который когда-то был зеленым, и коричневые вельветовые брюки. Ни одна часть его одежды, хотя она казалась старой, не была в заплатах, а рубашка была чистой и белой. Он явно стремился к стилю одежды егеря. Он проявлял некоторую склонность к юмору и был упрям в своих мнениях:

«Я был лакеем у джентльмена, когда был молодым человеком, — сказал он, — и видел жизнь как в городе, так и в деревне; так что я знаю, что к чему». [Обычная фраза среди людей его класса, означающая, что они люди бывалые.] «Мне никогда не нравилась замкнутость службы, к тому же старшие слуги очень уж важничают. Остальные мирятся с этим больше, чем следовало бы, я полагаю, потому что надеются сами стать дворецкими со временем. Единственными приличными людьми в доме, где я жил в последний раз, были хозяин и хозяйка. Я выиграл 20 фунтов, и получил их, на Полковнике, когда он выиграл Леджер. Хозяин был немного любителем скачек, и поэтому мы все баловались — каков хозяин, таков и слуга, знаете ли, сэр. Думаю, это было в 1828 году, но я не уверен. Мы приехали в Лондон вскоре после Донкастера» [он имел в виду скачки в Донкастере], «что-то насчет судебного процесса, и той зимой я оставил службу и купил гудвилл кофейни за 25 фунтов. Это не оправдало себя. Я не был готов к приготовлению кофе, я думаю; есть много вещей, которые относятся ко всему; так что я вышел из этого дела, а после этого я снова был на службе, а потом был «бутсом» в гостинице. Но я не мог ни на чем долго остановиться; я свободного духа, видите ли. В конце концов я был на мели и заложил свои часы за соверан, потому что один мой друг — мы иногда выпивали вместе по вечерам — сказал, что может пристроить меня по части голубей и цыплят; так он это называл, но это означало дичь. Это как раз подходило мне, потому что я ходил с браконьерами, когда был мальчишкой, и, по правде говоря, когда был на службе, выбирался по ночам тайком; так что я знал, что они получают неплохие цены. Мой друг достал мне голубей. Я верю, что он обманул меня, но он ушел в мир иной. В следующем сезоне дичь стала легальной едой. До этого я зарабатывал от 25 до 40 шиллингов в неделю, продавая своих «голубей». Я носил и настоящих голубей, про которых говорил, что они моего собственного разведения в Грейвсенде. Я продавал своих диких голубей — для них были всякие названия — в Сити, а иногда на Стрэнде, или Чаринг-Кросс, или Ковент-Гардене. Я продавал лавочникам. Довольно часто мне предлагали столько-то чая за зайца. Иногда у меня было по зайцу в каждом кармане, но их было очень неудобно нести; если один продавался, другой так оттягивал. Я очень редко продавал их в то время менее чем за 3 шиллинга 6 пенсов, часто за 4 шиллинга 6 пенсов, а иногда за 5 шиллингов или больше. Однажды я продал огромного старого зайца-русака драпировщику за 6 шиллингов; это было рождественское время, и он думал, что это красавец. После этого я поехал в деревню к своим друзьям и пережил много взлетов и падений в разных местах. Я был наемным рабочим часть времени, пока пять или шесть лет назад снова не приехал в Лондон и не вернулся к своему старому ремеслу; но сейчас все совсем по-другому. Я торгую рябчиками и всем остальным совершенно открыто. Лиденхолл и Ньюгейт — мои рынки. Одно другого стоит. Когда происходит большой привоз дичи после «дикой битвы»» (он так называл загонную охоту) «и стоит теплая погода, это мое время, потому что тогда я могу купить дешево. Душный день, когда тепло и влажно, — лучше всего. У меня сейчас неплохие связи по дичи, и я не трогаю птицу, когда могу достать дичь. Рябчик — это первое, что я начинаю продавать. Они становятся легальной едой 12 августа, но так как в этот день в Лондоне продаются сотни пар, и так как их стреляют в Шотландии и Йоркшире, и других местах, где есть болота, конечно, их убивают до того, как это становится законным. Не часто я могу достать их в начале сезона; не в первую неделю, но у меня было три пары за два дня до того, как они стали легальными, и я продал их по 5 шиллингов за пару; они обошлись мне в 3 шиллинга 3 пенса, но мне сказали, что мне оказали услугу. Я достал их у дилера, но это секрет. Я продал несколько молодых куропаток с рябчиками в этом году по 1 шиллингу 6 пенсов и 1 шиллингу 9 пенсов за штуку, уступая 2 или 3 пенса, если брали пару. Они не были легальной едой до 1 сентября, но их стреляли охотники на рябчиков, и когда я торговал ими, я называл их перепелами. Господи, сэр, джентльмены — а я обслуживаю многих, по крайней мере их поваров, а время от времени и их самих — они не делают шума из законов о дичи; у них слишком много ума. Я покупал рябчиков совершенно свежими и хорошими, когда их было много, а погода была плохой для хранения, по 1 шиллингу и 15 пенсов за каждого. Я продавал их иногда по 1 шиллингу 6 пенсов и 2 шиллинга за каждого, а большие — по 2 шиллинга 6 пенсов, но только два или три раза. Если вы просите очень дешево вначале, люди не будут покупать, только несколько хороших знатоков, потому что они думают, что что-то не так. Однажды я купил дюжину хороших зайцев в субботу днем за 10 шиллингов 6 пенсов. Было ужасно жарко, и я едва мог их продать. Я получил 1 шиллинг 6 пенсов за трех из них; 2 шиллинга за самого лучшего; 1 шиллинг 3 пенса за пять, нет, за четыре; 1 шиллинг 10 пенсов за двух; и мне стоило больших трудов уговорить хозяина взять последние два за 1 шиллинг 6 пенсов, чтобы погасить небольшой долг за выпивку. Я не так уж плохо справился, как оказалось, но если бы это была не суббота, я бы сделал на них хорошее дело. Это очень тяжелая работа — нести дюжину зайцев; и каждый из той партии — кроме двух, а они были хорошими молодыми зайцами — был таким же дешевым, как мясо мясника, по полкроны за штуку. Я неплохо справился с куропатками в этом году. Я покупал их, но это были смешанные вещи, по цене от 10 до 16 пенсов за пару, и получал прибыль, большую или маленькую, как получится, на каждой. С людей, которые являются постоянными покупателями, я всегда беру 6 пенсов прибыли с 2 шиллингов 6 пенсов, и это намного дешевле, чем они могут получить другими способами. Главным образом именно «дикие битвы» так сильно удешевляют куропаток или фазанов» (так он всегда называл фазанов); «и только тогда я вмешиваюсь с фазанами. Их продают удобнее, чем других птиц в лавках, я думаю. Они становятся легальной едой 1 октября. Такая чепуха! почему бы баранину не сделать легальной едой только в определенное время, так же? В очень суровую погоду я хорошо зарабатывал на диких утках. Они прилетают сюда, когда погода «кусачая», потому что, видите ли, холодная погода подходит одним птицам и убивает других. Это не суровая погода пригнала их сюда; мороз притянул их сюда, потому что только тогда они дешевы. Я покупал красавцев по 1 шиллингу за штуку, и однажды я выручил 10 шиллингов 6 пенсов с двенадцати пар. Я часто выручал 6 и 7 шиллингов — по крайней мере так часто, как выпадал шанс. Я знал человека, который необычайно хорошо зарабатывал на них; и он однажды сказал священнику, или подмастерью священника, не знаю, кто он был, что если он когда-либо молится, то о суровой зиме и множестве диких уток. Я немного занимался ржанками, вальдшнепами и бекасами, но не так много. Я никогда не проделываю никаких трюков со своими птицами. Я подправляю их, чтобы они выглядели хорошо, конечно. Если они не сохраняются и не продаются, я подсовываю их хозяину, которого знаю, который любит их «с душком», за четверть или кружку, или что-нибудь еще. Часто невозможно сохранить их. Если они сильно подбиты, с ними скоро покончено. Спортсмен, если у него есть хорошая собака — но вы это знаете, если когда-либо охотились, сэр — может подойти вплотную к выводку молодых куропаток, прежде чем спугнет их, а затем дать им «раз-два» из обоих стволов, и они превращаются в решето. Я могу зарабатывать 18 шиллингов в неделю круглый год, потому что у меня есть связи. Меня очень уважают, я думаю, на моем маршруте, потому что я веду дела честно; это, сэр, порождает уважение, вы знаете. Когда я не могу достать дичь (птиц), я могу иногда, даже часто, достать зайцев, и в основном кроликов. Я торговал олениной, но без толку — хотя я выкрикивал ее по 4 пенса за фунт. Мои лучшие недели стоят от 30 до 35 шиллингов, мои худшие — от 6 до 10 шиллингов. Я много бываю в деревне, работая там. Мне приходится продавать рыбу иногда. Гусей я иногда продаю вместе с напарником. Я не общаюсь много с костермонгерами; конечно, я знаю некоторых. Живу средне. Ем ли я когда-нибудь свою собственную дичь, если она «с душком»? Нет, сэр, никогда. Я не мог бы вынести такую дрянь — мой желудок не мог бы — хотя я был слугой джентльмена. Такие вещи не подходят никому, кроме богатых людей, чьи желудки больны от переедания, и которые были воспитаны на этом, вроде как. У меня сейчас только я сам. У меня была жена или две, но мы расстались» (это было сказано довольно серьезно); «ничего не мешало нам. Я вижу их иногда и угощаю».

Количество дичи, ежегодно продаваемой на улицах Лондона, следующее:—

Grouse5,000
Partridges20,000
Pheasants12,000
Snipes5,000
Hares20,000

Заявление двух торговцев птицей.

Два брата, оба симпатичные и хорошо говорящие молодые люди — одного я мог бы охарактеризовать как красивого — дали мне следующий отчет. Я обнаружил, что они не хотят говорить о своей юности, и не стал настаивать. Позже мне сообщили, что их родители умерли в течение одного месяца и что семья была помещена в работный дом; но два мальчика покинули его через некоторое время, и до того, как они могли получить какое-либо образование. Ни один из них не умел читать или писать. Они ушли, я полагаю, с небольшой суммой на руках, чтобы «начать самостоятельно». Умный костермонгер, который был со мной, когда я видел двух братьев, сказал мне, что «костермонгер предпочел бы, чтобы думали, что он вышел из тюрьмы, а не из работного дома», ибо его «товарищи» сказали бы, если бы услышали, что он был заперт: «О, он просто был посажен за то, что набросился на копа». Два брата носили чистые деревенские блузы поверх своей одежды и щедро демонстрировали свои чистые, но грубые рубашки. Это было в понедельник, когда я видел их. То, что сказал один брат, подтвердил другой: поэтому я использую множественное число «мы».

«Мы продаем птицу и дичь, но больше всего придерживаемся птицы, которая лучше всего подходит для наших связей. Мы покупаем в Лиденхолле. Нас никогда не обманывают в вещах, которые мы покупаем; на самом деле, возможно, нас и нельзя обмануть. Продавец скажет — мистер Х. скажет — «Покупайте, если хотите, я не могу рекомендовать их. Используйте свое собственное суждение. Они дешевые». У него только одна цена, и она часто низкая. Мы даем от 1 шиллинга до 1 шиллинга 9 пенсов за хороших цыплят и от 2 шиллингов 6 пенсов в основном за гусей и индюков. Голуби стоят от 1 шиллинга 9 пенсов до 3 шиллингов за дюжину. Мы стремимся к 6 пенсам прибыли на цыплятах; и 1 шиллингу, если сможем получить, или 6 пенсам, если не можем сделать лучше, на гусях и индюках. Утки — то же самое, что цыплята. Весь год мы можем зарабатывать по 12 шиллингов в неделю каждый. Мы работаем вместе, один на одной стороне улицы, а другой на другой. Так получается лучше всего. Люди видят, что мы не можем сбивать цены друг у друга. Мы покупаем птицу, когда можем, неощипанной, и ощипываем сами; выдергиваем перья и готовим их к кулинарии. Мы продаем дешевле, чем в лавках, иначе мы вообще не смогли бы продать. Но нужно быть известным, чтобы вести хоть какую-то торговлю, иначе люди будут думать, что ваша птица плохая. Мы работаем и с дичью, но в основном с птицей. Сегодня мы были в основном на зайцах и заработали около 2 шиллингов 6 пенсов каждый, но это дополнительный день. Наши лучшие клиенты — лавочники с большим оборотом и люди в домах недалеко от города. Рабочие люди сейчас у нас не покупают. Мы идем сегодня вечером в «пенни-гафф»» (тогда было между четырьмя и пятью); «у нас нет лучшего способа провести время, когда наш дневной труд закончен».

Согласно приведенным выше данным, уличная продажа птицы составляет ежегодно

500,000fowls.
80,000ducks.
20,000geese.
30,000turkeys.

Об уличной продаже живой птицы.

Уличная торговля живой птицей не является значительной и становится все менее значительной с каждым годом, с тех пор как возможности железнодорожного сообщения побудили людей в пригородах делать свои покупки в Лондоне, а не у уличных торговцев. Гусей раньше очень массово покупали торговцы в Лиденхолле, и их гнали стаями в деревню, причем 500 было частым числом стаи. Их продажа начиналась примерно в шести милях от города во всех направлениях, покупателями были те, кто, имея необходимые удобства, любил откармливать своих собственных рождественских гусей, и птицы при покупке были маленькими и худыми. Несколько стай, по 120 или 150 в каждой, все еще реализуются таким образом; но торговля составляет не пятую часть того, что была. Поскольку эта отрасль бизнеса находится не в руках уличных торговцев, а в основном сельских торговцев птицей, проживающих в городах недалеко от мегаполиса, мне достаточно лишь упомянуть об этом. Несколько стай уток гонят таким же образом.

Уличная торговля живой птицей продолжается только три месяца — с конца июня до конца сентября. В этот период, говорят торговцы, так как они не могут достать «мертвую», они должны достать «живую». В течение этих трех месяцев торговцы продают 500 цыплят и 300 уток еженедельно, путем развозной торговли, или 10 400 за сезон из 13 недель. Иногда до 50 мужчин и женщин — тех же самых, кто торгует мертвой дичью и птицей — вовлечены в торговлю, о которой я веду речь. В другое время едва ли 30, а в некоторые и не 20 человек заняты этим, ибо если погода умеренная, мертвая птица предпочтительнее живой для торговцев. Взяв среднее число продавцов «живой» птицы в 25 человек каждую неделю, это дает торговлю только в 32 птицы на каждого еженедельно. Некоторые, однако, продают 18 в день; но другие, которые время от времени прибегают к торговле, только дюжину в неделю. Птиц иногда носят в корзинах на руке торговца, их головы просунуты через сетку сверху; но чаще ими торгуют в открытых плетеных клетках, которые носят на голове. Лучшая живая птица — из Суррея и Сассекса; низшего качества — из Ирландии, и, возможно, более трех четвертей того, что продается торговцами, — ирландская.

Дальнейший характер торговли и класс покупателей показаны в следующем заявлении, данном мне человеком средних лет, который был знаком с торговлей с юности.

«Да, сэр, — сказал он, — я занимался живой птицей — дайте подумать — где-то между двадцатью и двадцатью пятью годами. Бизнес — это «потогонка», сэр; это тяжелая работа, но «живая» не такая тяжелая, как «мертвая». Их меньше носить за обход, вот в чем дело. Ах! двадцать лет назад или больше, живая птица стоила того, чтобы ею заниматься. Я неплохо на ней зарабатывал. Я продавал 160 кур и уток, и больше, в неделю, и выручал около 4 фунтов. Но из этого я должен был давать человеку 1 шиллинг в день и его корм, чтобы помогать мне. В то время я продавал своих уток и цыплят — я ничем другим не занимался — от 2 до 3 шиллингов 6 пенсов за штуку, в зависимости от размера и качества. Сейчас, если я получаю от 14 пенсов до 2 шиллингов, это не так уж плохо. Я продаю больше, я думаю, однако, выше 1 шиллинга 6 пенсов, чем ниже его, но я разборчив в своей «живой» птице. Я никогда не продавал никому, кроме людей за городом, у которых были удобства для их содержания, и Господь знает, я видел пруды, через которые мог бы перепрыгнуть, считавшиеся первоклассными для уток. Те, кто содержит свои сады в порядке, не будут покупать живую птицу. Я редко продавал большим домам что-то похожее на то, что я делал для меньших. Большие дома, видите ли, идут на причудливых бентамок, таких как сэра Джона Сибрайта, или испанских кур, или немного помеси дикой, или настоящую дикую — просто для украшения, а не для боев — или на что-то, что имеет имя. Я знал молодые пары, которые покупали кур, чтобы иметь от них яйца на завтрак. Одна молодая леди сказала мне принести ей — это пятнадцать лет назад, так оно и есть — шесть пар, которые, как я знал, будут нестись. Я сказал ей, что лучше иметь пять кур на петуха, и она, казалось, не была довольна, но я уверен, что не знаю почему, ибо надеюсь, что я всегда вежлив. Я сказал ей, что будет убийство, если на каждую курицу будет петух. Я снабдил ее и заработал 6 шиллингов на этой работе. Я продавал живых кур евреям в Уайтчепеле, по пути в Стратфорд и Боу, но только когда я покупал выгодно и продавал одну. Я ничего не знаю, как евреи убивают своих кур. Прошлым летом я не зарабатывал 1 шиллинг 6 пенсов в день; нет, и не больше трех полукрон в неделю на «живой» птице. Но это только часть моей торговли. Я не жалуюсь, так что это никого не касается, что я зарабатываю. От Бивер (Де Бовуар) Тауна до Стэмфорд-Хилла, и далее до Тоттенхэма и Эдмонтона, и сворачивая в сторону Уолтемстоу — это такой же хороший маршрут, как и любой другой для живой птицы; это так; но ничто по сравнению с тем, что было. Хайгейт и Хэмпстед — средне. Другая сторона воды совсем не хороша».

ДЕВУШКА С ЛЕВКОЯМИ.

[С дагеротипа Бирда.]

Причудливые цыплята, могу добавить, никогда не продаются вразнос, как и живые голуби, гуси или индюки.

The hawkers’ sale of live poultry may be
taken, at a moderate computation, as 6,500
chickens, and 3,900 ducks.

О продаже кроликов на улицах.

Продажу кроликов нельзя назвать отдельной отраслью костермонгеров, но некоторые уличные торговцы посвящают себя ей более исключительно, чем другим «товарам», и в течение пяти или шести месяцев в году продают мало что другое. Это не часто, хотя иногда и объединяется с торговлей дичью или птицей, так как запас кроликов, дюжина или полторы дюжины, является достаточным грузом для одного человека. Лучшая продажа кроликов — в пригородах. Их обычно носят, подвешенными по двое на длинном шесте, который поддерживается на плечах человека, или на коротком, который носят в руке. В последнее время ими торгуют, развесив на тележке. Торговля наиболее оживленная в осенние и зимние месяцы; но некоторые люди носят их, хотя и не ограничиваются торговлей ими, круглый год. Следующее заявление показывает характер торговли.

«Я родился и вырос костермонгером, — сказал он, — и я занимался всем в этой линии. Я был в основном «на кроликах» эти пять или шесть лет, но я всегда продавал немного, а теперь иногда я продаю зайца или двух, и, если кролики слишком дороги, я переключаюсь на рыбу. Я покупаю в основном в Лиденхолле. Я давал от 6 до 14 шиллингов за дюжину за своих кроликов. Обычная цена — от 5 до 8 шиллингов за дюжину. [Я могу заметить, что костермонгеры скупают почти всех шотландских кроликов, в среднем по 6 шиллингов за дюжину; и остендских кроликов, которые на шиллинг или два дороже.] Они — хэмпширские кролики; но я не знаю, где Хэмпшир. Я знаю, что они из Хэмпшира, потому что их называют «Дикие хэмпширские кролики, 1 шиллинг за пару». Но все же, как вы говорите, это только название. Я никогда не продаю кролика за 6 пенсов, конечно — он стоит больше. Мой способ ведения бизнеса — получить 2 пенса прибыли и шкурку с каждого кролика. Если они стоят мне 8 пенсов, я стараюсь получить 10 пенсов. Именно шкурки дают прибыль. Шкурки сейчас приносят мне от 1 до 1 шиллинга 9 пенсов за дюжину. Они лучше всего в морозную погоду. Мех тогда самый густой. Он лучше всего растет на морозе, я полагаю. Если я продаю дюжину, это неплохой день работы. Если я получаю по 2 пенса с них, и шкурки по 1 шиллингу 3 пенса, это 3 шиллинга 3 пенса, но я не продаю больше 5 дюжин в неделю — это 16 шиллингов 3 пенса в неделю, сэр, так ведь? Влажная и темная погода против меня. Люди не будут часто покупать кроликов при свечах, даже если они очень свежие. Некоторые недели весной и летом я не могу продать больше двух дюжин кроликов. Я продал две дюжины и десять в субботу в деревне, но тогда у меня был молодой человек, чтобы помочь мне. Я продаю шкурки на склад для шляпников. Моя старуха иногда работает с рыбой на прилавке, но она может только в хорошую погоду, потому что у нас ребенок, который едва ходит, и не стоит оставлять его на холоде. Возможно, я могу зарабатывать от 10 до 14 шиллингов в неделю круглый год. Я плачу 1 шиллинг в неделю за 1 фунт заемных денег, и платил 2 шиллинга весь прошлый год; но я не буду платить больше после Рождества. Я лучше справлялся с кроликами четыре или пять лет назад, потому что я продавал больше рабочим людям и мелким лавочникам, чем сейчас. Я полагаю, это потому, что они сейчас не так хорошо живут, как тогда, и, как вы говорите, мясо мясника может быть сейчас дешевле, и соблазняет их. Я лучше всего справляюсь на коротких путях в деревне. В сторону Уондсворта неплохо. Не хуже в частях Сток-Ньюингтона и Стэмфорд-Хилла. Сент-Джонс-Вуд и Хэмпстед — средне. Хакни — плохо. Я хожу везде. Я не знаю, какие люди мои лучшие покупатели. Двое из них, мне сказали, банковские клерки, так что, конечно, они богаты».

Каждый год на улицах Лондона продается 600 000 кроликов; они, по 7 пенсов за штуку, дают 17 500 фунтов, таким образом ежегодно расходуемых в мегаполисе.

Об уличной продаже масла, сыра и яиц.

Все эти товары раньше продавались вразнос на улицах, и в значительной степени. До тех пор, насколько я могу установить, между двадцатью и тридцатью годами назад, масло привозили из Эппинга и других соседних частей, где существовали хорошие пастбища, и продавали вразнос на улицах Лондона, обычно вместе с птицей и яйцами. Эта торговля — одна из самых древних уличных профессий. Паровые суда и железные дороги, однако, так наполнили рынки, что никакая разносная торговля маслом или яйцами из любой сельскохозяйственной части, даже ближайшей к Лондону, не была бы прибыльной сейчас. Яйца привозят в огромных количествах из Франции и Бельгии, хотя тридцать или даже двадцать лет назад мысль о хорошем французском яйце на лондонском столе для завтрака была бы высмеяна как абсурдная попытка невозможного достижения. Количество яиц, ежегодно импортируемых сейчас в это королевство, составляет 98 000 000, половину из которых можно назвать ежегодным потреблением Лондона. Никакое масло сейчас не продается вразнос, но иногда несколько «свежеснесенных» яиц привозят из сельской части в ближайший столичный пригород и продают довольно охотно, если поставщик известен. Мистер Мак-Каллох оценивает среднее потребление масла в Лондоне в 6 250 000 фунтов в год, или 5 унций в неделю на каждого человека.

Разносная торговля сыром никогда не была заметной частью уличной торговли. В последнее время его продажу на улицах можно описать как случайную. Значительное количество американского сыра продавалось вразнос, или чаще на прилавке, пять или шесть лет назад; до декабря прошлого года, и в течение трех месяцев до этого, на улицах продавался сыр, который был отвергнут из правительственных запасов, так как он не «хранился» в течение требуемого периода; но он был хорош для немедленного потребления, для чего требуются все уличные товары. Этот, и американский сыр, оба продавались на улицах по 3 пенса за фунт; обычно, по честному весу, мне говорят, ибо было бы нелегко обмануть бедных в вещи такой частой покупки, как «полчетверти или четверть» (фунта) сыра.

Общее количество иностранного сыра, потребляемого ежегодно в мегаполисе, можно оценить в 25 000 000 фунтов веса, или половину валового количества, ежегодно импортируемого.

Следующее заявление показывает количество и сумму, уплаченную за дичь и птицу, проданную на улицах Лондона:

£
5,000grouse, at 1s. 9d. each437
20,000partridges, at 1s. 6d.1,500
12,000pheasants, at 3s. 6d.2,100
5,000snipes, at 8d.166
20,000hares, at 2s. 3d.2,250
600,000rabbits, at 7d.17,500
500,000fowls, at 1s. 6d.37,500
20,000geese, at 2s. 6d.2,500
80,000ducks, at 1s. 6d.6,000
30,000turkeys, at 3s. 6d.5,250
10,000live fowls and ducks, at 1s. 6d.750
£75,953

В этой таблице я не привожу «отходы» дичи и птицы, купленные иногда только ради перьев, когда они «неощипаны»; также не включены дикие утки или вальдшнепы, или те вещи, которые костермонгеры покупают только в исключительных случаях. Добавляя их, можно сказать, что вместе с уличной продажей масла, сыра и яиц, 80 000 фунтов ежегодно расходуются на улицах на этот класс товаров.

О ПРОДАВЦАХ ДЕРЕВЬЕВ, КУСТАРНИКОВ, ЦВЕТОВ (СРЕЗАННЫХ И В ГОРШКАХ), КОРНЕЙ, СЕМЯН И ВЕТВЕЙ.

Уличные продавцы, о которых я должен теперь рассказать, включают тех, кто торгует деревьями и кустарниками, цветами (будь то в горшках, или просто с почвой, прикрепленной к корням, или срезанными с растения, как оно растет в саду), и семенами и ветвями (такими как падуб, омела, плющ, тис, лавр, пальма, сирень и боярышник). «Продавцы корней» (как в основном называют торговцев цветами в горшках) занимают, когда находятся в процветающем бизнесе, место среди высшей «аристократии» уличных торговцев овощами. Состояние части из них можно охарактеризовать термином, который легко понимается как «комфортное», то есть сравнительно комфортное, если учитывать обстоятельства других уличных торговцев. Я могу здесь заметить, что хотя в Англии есть большое количество шотландцев, связанных с садоводческим трудом, но больше в провинциальных, чем в столичных районах, нет ни одного шотландца, занятого в столичной уличной продаже цветов; и, действительно, как у меня есть веские основания полагать, нет ни одного шотландца, зарабатывающего на хлеб как костермонгер в Лондоне. Унтер-офицер пехотного полка, шотландец, которого я встретил несколько месяцев назад в ходе моих запросов относительно уличных музыкантов, сказал мне, что он думает, что любой из его молодых соотечественников, если его прижмет «добыть корку», скорее завербуется, чем прибегнет, даже при благоприятных обстоятельствах, к любому виду уличной торговли в Лондоне.

Торговцы деревьями и кустарниками — те же самые, что и продавцы корней.

То же самое можно сказать, но с некоторыми немногими исключениями, о продавцах семян.

Уличная торговля падубом, омелой и всеми видами вечнозеленых растений, известных как «рождественские», находится в руках мальчиков-костермонгеров больше, чем мужчин, в то время как торговля боярышником и т. д. почти полностью ограничена этими подростками.

Продавцы корней не проживают в каких-либо определенных местностях, но больше их живет на окраинах, чем на густонаселенных улицах.

Уличные продавцы срезанных цветов представляют характеристики, присущие только им. Эта торговля в основном находится в руках девушек, которые относятся к двум классам. Эта торговля стоит в одном ряду с уличной продажей водяного кресса и спичек, то есть среди низших ступеней уличной торговли, будучи преследуемой только очень бедными или очень молодыми.

О количестве кустарников, «корней», цветов и т. д., проданных на улицах, и о покупателях.

Данные, которые я распорядился получить, чтобы показать масштаб бизнеса, ведущегося на столичных рынках, дают следующие результаты относительно количества деревьев, кустарников, цветов, корней и ветвей, проданных оптом в Лондоне, а также пропорции, проданной в розницу на улицах.

ТАБЛИЦА, ПОКАЗЫВАЮЩАЯ КОЛИЧЕСТВО ДЕРЕВЬЕВ, КУСТАРНИКОВ, ЦВЕТОВ, КОРНЕЙ И ВЕТВЕЙ, ПРОДАННЫХ ЕЖЕГОДНО, ОПТОМ, НА СТОЛИЧНЫХ РЫНКАХ, И ПРОПОРЦИЮ, ПРОДАННУЮ В РОЗНИЦУ НА УЛИЦАХ. [6]

Covent Garden.Farringdon.Total.Proportion sold to Costers.
Trees and Shrubs.
Firs400doz. roots400800One-third.
Laurels480„480960One-third.
Myrtles1,440„1,1202,560One-fourth.
Rhododendrons288„256544One-ninth.
Lilac192„192384One-sixth.
Box288„192480One-sixth.
Heaths (of all kinds)1,600„1,4403,040One-fifth.
Broom and Furze544„4801,024One-fourth.
Laurustinus400„320720One-fourth.
Southernwood (Old Man)960„4801,440One-half.
Flowers (in Pots).
Roses (Moss)1,200doz. pots9602,160One-half.
Ditto (China)1,200„9602,160One-half.
Fuchsias1,200„9602,160One-half.
Flower Roots.
Primroses600 doz. roots4001,000One-half.
Polyanthus720„7201,440One-half.
Cowslips720„4801,200One-half.
Daisies800„6001,400One-half.
Wallflowers960„9601,920One-half.
Candytufts720„4801,200One-half.
Daffodils720„4801,200One-half.
Violets1,200„1,2002,400One-third.
Mignonette2,000„1,8003,800One-sixth.
Stocks1,600„1,2802,880One-sixth.
Pinks and Carnations480„320800One-half.
Lilies of the Valley144„144288One-fourth.
Pansies600„4801,080One-fourth.
Lilies and Tulips152„128280One-ninth.
Balsam320„320640One-sixth.
Calceolarii360„240600One-ninth.
Musk-plants5,760„4,80010,560One-half.
London Pride400„320720One-third.
Lupins960„6401,600One-third.
China-asters450„400850One-sixth.
Marigolds5,760„4,80010,560One-eighth.
Dahlias80„80160One-ninth.
Heliotrope800„4801,280One-sixth.
Michaelmas Daisies216„216432One-third.
Flowers (cut).
Violets1,440 doz. bunches1,2802,720One-half.
Wallflowers3,200„1,6004,800One-half.
Lavender (green and dry)1,600„1,2004,120[7]One-half.
Pinks720„6001,320One-third.
Mignonette2,000„1,6003,600One-half.
Lilies of the Valley180„160340One-tenth.
Moss Roses2,000„1,6003,600One-third.
China ditto2,000„1,6003,600One-third.
Stocks800„4801,280One-third.
Branches.
Holly840 doz. bundles7201,640[7]One-half.
Mistletoe800„6401,560[7]One-half.
Ivy and Laurel360„280740[7]One-half.
Lilac96„64150One-half.
Palm12„828[7]One-half.
May30„2070[7]One-half.

Возможно, самый приятный из всех криков ранней весной — это «Все растет — все цветет», услышанный впервые в сезоне. Это крик «продавца корней», который наполнил свою тележку первоцветами, фиалками и маргаритками. Их красота и аромат радуют чувства; и первое, и, возможно, неожиданное зрелище их может вызвать надежды на наступающий год, такие, какие кажутся подобающими весне.

Коббет настаивал, и с несомненной истиной, что любовь к пчелам и цветам — одна из самых лучших характеристик английского крестьянина. Я считаю столь же несомненным, что любовь к комнатным цветам является показателем хорошего характера и здоровых вкусов, а также домашних и трудолюбивых привычек городского ремесленника. Среди некоторых из самых умных и хорошо ведущих себя этих ремесленников я, возможно, иногда находил во время моих визитов в их дома ни цветов, ни птиц, но тогда я находил книги.

Вместе с любовью к фиалке, левкою, розе — присутствует качество, которое было названо служанкой всех добродетелей — чистоплотность. Я верю, что букет фиалок, на который бедная женщина или ее муж потратили 1 пенс, редко украшает невыметенный очаг. В моих исследованиях я не мог не заметить, как присутствие или отсутствие цветов, вместе с другими признаками лучших вкусов, отмечало разницу между хорошо оплачиваемым и плохо оплачиваемым рабочим. Относительно портных, например, я имел случай заметить о жилищах этих классов: — «В одном вы иногда находите маленькие статуи Шекспира под стеклянными колпаками; в другом — все грязь и зловоние. Комфортный первый этаж рабочего-портного на Вест-энде благоухает ароматом маленького букета фиалок, который стоит в стакане над каминной полкой; жалкий чердак «потогонщика» пропитан вонью грязи и сельди». Присутствие букета цветов само по себе говорит нам о «лучшем состоянии дел», возвышающем рабочего; ибо, среди убогой нищеты и затхлости чердака наемного работника, ноздря теряет свою утонченность чувств, так что даже свежеароматный левкой — это только столько-то желтых лепестков и зеленых листьев.

Любовь к цветам также наблюдается среди людей, чьи занятия проходят вне дома, и тех, чьи привычки обязательно являются привычками порядка и пунктуальности.

Среди этого класса такие люди, как кучера джентльменов, которые любят демонстрировать цветок или два в петлицах своих пальто, когда находятся вне дома, и в маленьких вазах в своих комнатах в конюшнях своих хозяев. Я даже видел решетчатую работу напротив окон комнат кэбменов, которые были над конюшнями, с выступающей крышей, покрывающей все, густо желтую и зеленую от цветов и листьев легко обучаемой настурции и травы «тупенс». Водитель омнибуса иногда «щеголяет бутоньеркой» — как он сам мог бы выразиться — в своей петлице; и старый кучер дилижанса чувствовал, что он неправильно одет, если большой букет цветов не был прикреплен к его пальто. Моряки на берегу также обычно любят цветы.

Любовь к цветам также заметна среди тех рабочих, чье ремесло требует проявления вкуса и чьи глаза в силу специфики их занятий чувствительны к красоте цвета. К этому классу относятся прежде всего шелкоткачи из Спиталфилдса. Одно время спиталфилдские ткачи были едва ли не единственными ботаниками в Лондоне, и их любовь к цветам сильна до сих пор. Я видел фуксии, радовавшие глаз ткача, когда их ставили рядом с его станком: их малиновые подвески раскачивались в такт движению педалей, в то время как его маленький палисадник пестрел георгинами. Эти ткачи также одно время весьма преуспели в выращивании тюльпанов.

Те уличные рабочие, чье занятие носит грубый характер, никогда не покупают цветы, которые для них — сущая безделица. Пожалуй, никто из моих читателей никогда не видел цветка в руках у чистильщика канализационных стоков, ночного сторожа, забойщика скота, трубочиста, газопроводчика, заготовщика кишок и рубца или подобного рабочего. Их глаза не передают уму никакого представления о красоте, а обоняние у них фактически мертво, если только запах не является крайне резким.

Пристрастие к цветам в Лондоне сильнее всего выражено у женщин и, пожалуй, у тех из них, чья работа носит сидячий характер в помещении. Цветы для них — это своего рода компания.

Мне остается лишь добавить, что в беднейших районах и среди людей, у которых нет чувства утонченности или лишь слабая любовь к природным объектам, цветы почти не известны. Цветы не покупают ни чернорабочие, ни обитатели чердаков и каморок в Бетнал-Грин, ни жители бедных ирландских кварталов, ни обитатели Сити. Действительно, как я уже отмечал, в Сити нет ни одного цветочного лотка.

Следует помнить, что в бедных районах первое появление цветов вызывает у чернорабочего лишь одну приятную ассоциацию: наступило время тепла, и он не только избавится от пронизывающего холода, но и будет освобожден от тяжкого бремени расходов на топливо и свечи.

Приятный мужчина с внешностью, которую простонародье характеризует как «веселую», и с сердечными манерами дал мне следующий отчет о характере своих покупателей. Он знал это дело с детства, так как его друзья занимались им ранее. Он сказал:

«Есть один старый джентльмен недалеко от города, он всегда дает 1 шиллинг за первый корень фиалки, который кто-то вроде меня принесет ему. Я часто бываю там раньше других: “А!”, — говорит он, — “вот и ты; ты пришел, как Бонапарт, со своей фиалкой”. Я не совсем понимаю, что он имеет в виду. Я не люблю его спрашивать, понимаете; ибо, хотя он и вежлив, он не то, что можно назвать свободным в общении человеком — вот в чем дело». [Я объяснил ему, что намек был на эмблему Бонапарта — фиалку, с толкованием, которое давал ей он или его поклонники — «Я прихожу весной»]. «Вот оно что, сэр, вот в чем дело? — возобновил он. — Ну, я рад, что узнал, потому что не люблю быть в недоумении. Хотя мое ремесло и озадачивает. Фиалки хорошо продаются. Я продавал шесть дюжин корней в день, а первоцветов и маргариток — вдвое меньше, если не меньше. Все любят фиалки. Я продавал их бедным людям в городе, но они любят свои корни в горшках. У них нет ни клочка сада для них. И стыд им, я скажу, когда они платят такую арендную плату. Люди, которые сидят и работают весь день, очень любят душистые цветы. Один джентльмен, который постоянно пишет или читает в своем офисе — он занимается торговлей лесом, — покупает у меня что-нибудь каждый раз, когда я его вижу; иногда дважды или трижды в неделю. Не могу сказать, что он делает со всеми ними. Барменши, хотя вы, может, и не подумаете, сэр, — очень аккуратные покупательницы. Так же, иногда, и молодые женщины, ведущие неподобающий образ жизни, в районе Лиссон-Гроув и в некоторых частях возле Оксфорд-стрит. Они покупают все подряд. Пожалуй, левкои чаще всего, потому что это прекрасные корни и недорогие. Я продавал настоящие красавцы по 2 пенса — настоящие красавцы, но маленькие; 6 пенсов — это справедливая цена; один левкой наполнит ароматом весь дом. Я говорю своим покупателям не спать с ними в комнате; это не полезно для здоровья. Один доктор сказал мне это и добавил: “Ты должен дать мне фуксию за мой совет”. Это была его шутка. Первоцветы я продаю больше всего — они не в горшках — в двух, трех или четырех милях от города, и особенно если семья въехала в новый дом или переехала, если есть дети. Малыши донимают старших, чтобы те купили их для посадки в саду, и когда дети берутся за дело таким образом, это верная продажа. Если они не могут уговорить отца, они уговорят мать. Занятые люди никогда не покупают цветы, насколько я видел». [«Меня уверяют, что ни на одной оживленной улице Сити нет цветочного лотка — обстоятельство, говорящее о многом относительно привычек и вкусов людей. Фруктовых лавок и закусочных в окрестностях Биржи, пожалуй, больше, чем в любой другой части Лондона — способность воспринимать красоту цвета, формы и аромата, как они сочетаются в цветах, не свойственна деловому человеку. Однако удовольствия вкуса они все могут понять»]. «Священники и доктора часто бывают аккуратными покупателями, — продолжил мой собеседник. — У них, я полагаю, много сидения и чтения. Я слышал, как священник говорил своей жене: “Дорогая, сходи и купи пару тех левкоев для моего кабинета”. Я мало что делаю для рабочих; женщины — мои лучшие покупательницы. Есть, правда, сапожник, который иногда приходит со своей старухой, чтобы потратить на меня 2 или 3 пенса; “Давай возьмем что-нибудь, что сильно пахнет, — скажет он, — сильнее, чем сапожный вар; ибо, хотя я не могу его учуять, другие могут”. Я продавал ему мускус (растения мускуса) так же часто, как и что-либо другое».

«Бедные люди покупают довольно много временами; то есть многие из них покупают. Однажды прошлым летом мы с моей старухой продали 600 пенсовых горшков резеды; и повсюду вы видели их — и было приятно видеть их — в окнах бедных женщин. Женщины — куда лучшие покупательницы. Резеда стояла за кусочками решеток, которые у них есть в виде ворот и тому подобного, перед их окнами, чтобы горшки не падали на улицу. Резеда — лучше всего для верной продажи; где еще можно получить более душистый или более приятный товар за пенни, вместе с горшком».

Об уличной торговле деревьями и кустарниками.

Уличная торговля деревьями и кустарниками является дополнением к «продаже корней», а не самостоятельным занятием. Сезон поставок на рынках охватывает июль, август, сентябрь и октябрь, с меньшим объемом торговли в зимние и весенние месяцы. По лучшим данным, которые я смог получить, в питомниках деревьев и кустарников покупается примерно вдвое больше, чем на рынках у костермонгеров. И это не единственное отличие. Именно более дорогие виды покупаются в питомниках.

Деревья и кустарники покупаются в питомниках при точно таких же обстоятельствах, как и корни, но эта торговля отнюдь не популярна среди продавцов корней. Они рассматривают эти тяжелые, громоздкие товары, как более предприимчивые костеры смотрят на такие вещи, как репа и картофель, требующие больше места и приносящие меньше прибыли. «Это разбивает человеку сердце, — сказал один торговец, — и наполовину убивает его животное, разъезжать с кучей тяжелых вещей, которые, возможно, и не продашь». Уличные торговцы говорят, что они должны держать их, «иначе люди пойдут туда, где можно получить корни, деревья и все вместе». Зимой или ранней весной уличный торговец время от времени совершает обход только с вечнозелеными растениями и кустарниками, и торговля тогда менее неприятна для него. Деревья и кустарники выставляются, когда позволяет место на рынке, на своего рода подставке рядом с цветочным лотком; иногда их ставят на землю, рядом с цветочным лотком, но только тогда, когда нельзя сделать лучшую выкладку.

Деревья и кустарники, продаваемые костерами, — это волчеягодник, рододендроны, можжевельник казацкий, калина лавролистная, акации (из мелких родов, некоторые из которых очень ароматны во время цветения), мирт, калина обыкновенная (когда маленькая), бирючина, дрок, утесник (когда маленький), более дешевые верески, сирень (маленькая), сирень (почти всегда молодая и для пересадки), полынь лечебная (когда большая), самшит (большой), карликовый лавр, пестролистный лавр (называемый уличными людьми «кубер») и молодые ели и т. д.

Цены на деревья варьируются гораздо больше, чем на цветочные корни, потому что они зависят от размера. «Ну, — сказал один человек, — я покупал “родди”, как я их называю (рододендроны), по 4 шиллинга за дюжину, но это были жалкие вещицы, а покупал их и по 14 шиллингов 6 пенсов. Однажды я отдал 5 шиллингов за два таких дерева, которые заказал, и было редкое ворчание по поводу цены, хотя я взял всего 7 шиллингов 6 пенсов за оба, что составляло 1 шиллинг 3 пенса за штуку за перевозку, и тяжело заработанные, чтобы везти их почти пять миль в моей тележке, почти специально, но я думал, что угождаю хорошему покупателю. Потом есть мирты, ну, я могу получить их по 5 пенсов за штуку, и по 5 шиллингов, и гораздо больше, если нужно. Вы можете иметь мирты, для которых шляпа может быть слишком большой, чтобы в ней расти, и мирты, которые заполнят огромное окно в прекрасном доме. Я покупал обычные верески по 1 шиллингу 3 пенса за дюжину».

Костер обычно ограничивается более дешевыми сортами растений и редко связывается с такими вещами, как акации, волчеягодник, можжевельник, сирень или даже мирты, и ни с чем из этого, если только оно не дешевое. «Деревья, настоящие деревья, — сказали мне, — часто так же дешевы, как и все остальное. Те молодые ели были по 4 шиллинга 6 пенсов за дюжину, а человек на рынке может купить четыре или шесть из них, если ему не нужна дюжина».

Покупатели деревьев и кустарников — это, как правило, те, кто живет в домах покрупнее, где есть место в холле или на окнах для выставки; или где есть сад, достаточно вместительный для посадки кустарников. Три четверти деревьев продаются во время обхода, и при покупке на лотке костермонгер обычно берется доставить их по месту жительства покупателя, если это не слишком отклоняется от его обычного маршрута. Или он может отклониться и совершить обход по своей инициативе. Существует столько же обменов деревьев на старую одежду, сколько и корней, и столько же, или больше, жалоб на жесткие торги дам: «Я бы лучше продал примулы с прибылью в фартинг за штуку бедным женщинам, если бы не мог получить больше, — сказал один человек, — чем работал бы среди тех скряг, которые так изысканны в своих роскошных чепцах и так вежливы. Они бы содрали шкуру с блохи ради ее кожи и сала».

Количество деревьев и кустарников, продаваемых ежегодно на улицах, насколько я могу установить, следующее — я добавил к количеству, купленному уличными торговцами на столичных рынках, сумму, купленную ими в главных питомниках в окрестностях Лондона:

Firs9,576roots
Laurels1,152„
Myrtles23,040„
Rhododendrons2,160„
Lilacs2,304„
Box2,880„
Heaths21,888„
Broom2,880„
Furze6,912„
Laurustinus6,480„
Southernwood25,920„

Лондонские цветочницы.

Нелегко прийти к какой-либо точной оценке количества продавцов цветов на улицах Лондона. Причина трудности заключается в том, что никто не может сказать, что посвящает себя исключительно продаже цветов на улице, ибо продавцы цветов, когда апельсины дешевы и хороши, находят их продажу более верной и прибыльной, чем продажу цветов, и прибегают к ней соответственно. Другая причина в том, что бедный костермонгер в прекрасный летний день отправит своих детей продавать цветы, в то время как в другие дни они могут продавать кресс-салат или, возможно, лук. Воскресенье — лучший день для продажи цветов, и один опытный человек подсчитал, что в разгар лета 400 детей продавали цветы по воскресеньям на улицах. Другой человек счел это число слишком заниженным и утверждал, что оно ближе к 800. Я нашел больше сторонников мнения моего последнего собеседника, чем первого, но сам я склонен думать, что меньшее число ближе к истине. В будние дни, по подсчетам, продавцов цветов примерно вдвое меньше, чем по воскресеньям. Торговля почти полностью находится в руках детей, причем девочек больше, чем мальчиков, более чем в восемь раз. Возраст девочек варьируется от шести до двадцати лет; немногим мальчикам больше двенадцати, и большинству из них меньше десяти.

Существует два класса цветочниц. Некоторые девушки, и это, безусловно, меньший из двух классов, используют продажу цветов на улицах для аморальных целей, или, скорее, они стремятся дополнить небольшие заработки своей торговли такими практиками. Они часто посещают главные улицы и предлагают свои букеты джентльменам, за которыми вечером следуют сотню-другую ярдов в таких местах, как Стрэнд, смешивая кокетливый взгляд со своим нытьем ради покупки или милостыни. Их возраст от четырнадцати до девятнадцати или двадцати лет, и иногда они остаются на улице, предлагая свои цветы — или сушеную лаванду, когда нет свежих цветов, — до поздней ночи. Они не стремятся появляться на улицах до вечера, и хотя они просят о покупке дам, они редко преследуют или докучают им. Об этом классе я буду говорить более подробно в другой главе.

Другой класс цветочниц состоит из девушек, которые полностью или частично зависят от продажи цветов для собственного пропитания или в качестве помощи своим родителям. Некоторые из них — дети уличных торговцев, некоторые — сироты, а некоторые — дочери механиков, которые остались без работы и предпочитают любой путь, кроме обращения в приход. Эти девушки предлагают свои цветы на главных улицах Вест-Энда и часто прибегают к пригородам; есть несколько и на деловых улицах. Они ходят взад и вперед перед домами, предлагая свои цветы любому, кто выглядывает из окон, или стоят в любом подходящем месте. Они, как правило, очень настойчивы, особенно младшие дети, которые бегут босиком: «Пожалуйста, джентльмен, купите мои цветы. Бедная маленькая девочка!» — «Пожалуйста, добрая леди, купите мои фиалки. О, купите! Пожалуйста! Бедная маленькая девочка! Купите букетик, пожалуйста, добрая леди!»

Заявление, которое я привожу, «двух цветочниц-сирот», служит еще одним доказательством, в дополнение к тем многим, что я уже привел, героической борьбы бедных и правдивости поговорки: «Что бы делали бедные без бедных?»

Лучший класс цветочниц проживает в Лиссон-Гроув, на улицах у Друри-Лейн, в Сент-Джайлсе и в других частях, населенных очень бедными людьми. Некоторые из них живут в ночлежках, вонь и убожество которых находятся в поразительном контрасте с красотой и ароматом цветов, которые им иногда приходится нести туда с собой непроданными.

О двух цветочницах-сиротах.

Из этих девушек старшей было пятнадцать, а младшей одиннадцать. Обе были одеты в старые, но не рваные темные ситцевые платья, висевшие так плотно и в то же время так свободно на них, что показывали недостаток нижнего белья; на них были старые сломанные черные соломенные капоры. У старшей сестры (или, скорее, сводной сестры) на ногах была пара старых изношенных туфель, младшая была босиком, но семенила, походкой одновременно быстрой и слабой — как будто подошвы ее маленьких ног были невосприимчивы, как рог, к неровностям дороги. Старшая девушка имеет скромное выражение лица, без претензий на хорошенькость, за исключением довольно неплохих глаз. Ее цвет лица был несколько землистым, а черты лица — несколько заостренными. У младшего ребенка было круглое, пухлое и даже розовое лицо и вполне здоровый вид. Ее портрет приведен здесь.

Они жили на одной из улиц возле Друри-Лейн. Они были обитательницами дома, сдаваемого не как ночлежка, с отдельными кроватями, а по комнатам, и населенного уличными торговцами и уличными рабочими. Комната, которую они занимали, была большой, и одна тусклая свеча освещала ее настолько недостаточно, что это, казалось, преувеличивало размеры. Стены были голыми и обесцвеченными от сырости. Мебель состояла из шаткого стола и нескольких стульев, а в центре комнаты стояла старая кровать с четырьмя стойками большого размера. Эту кровать еженощно занимали две сестры и их брат, подросток, которому только исполнилось тринадцать. В своего рода нише в углу комнаты была пристойность старой занавески — или чего-то эквивалентного, ибо я едва мог видеть в полумраке — и за ней, я полагаю, была кровать супружеской пары. Трое детей платили 2 шиллинга в неделю за комнату, арендатор, ирландец без работы, платил 2 шиллинга 9 пенсов, но мебель была его, а его жена помогала детям в их мелкой стирке, чинила их одежду, где такая вещь была возможна, и тому подобное. Муж отсутствовал во время моего визита, но жена казалась лучшего пошиба, судя по ее внешности и по тому, что она воздерживалась от любого прямого или даже косвенного способа попрошайничества, а также от «Слава Богу!», «пусть небеса будут постелью вашей чести!» или «это правда, что я говорю вам, сэр», которые я так часто встречаю при подобных визитах.

Старшая девушка сказала с английским акцентом, совсем не болтливо, а просто в ответ на мои вопросы: «Я продаю цветы, сэр; мы живем почти на цветы, когда их можно достать. Я продаю, и моя сестра тоже, все виды, но очень мало пользы предлагать что-то, что не пахнет. Я думаю, именно сладость их продает. Я продаю первоцветы, когда они есть, и фиалки, и левкои, и левкои, и розы разных сортов, и гвоздики, и гвоздики, и смешанные цветы, и ландыши, и зеленую лаванду, и резеду (но это я делаю очень редко), и снова фиалки в это время года, ибо мы получаем их и весной, и зимой». [Они выгоняются в теплицах для зимней продажи, могу заметить]. «Лучшая продажа из всех, я думаю, моховые розы, молодые моховые розы. Мы лучше всего на них зарабатываем. Первоцветы хороши, ибо люди говорят: “Ну, вот и весна снова наверняка”. Джентльмены — наши лучшие покупатели. Я слышала, что они покупают цветы, чтобы дарить дамам. Дамы иногда говорили: “Пенни, моя бедная девочка, вот три полпенни за букет”. Или они давали мне цену двух букетов за один; так же делали и джентльмены. Мне никогда в жизни джентльмен не сказал грубого слова. Нет, сэр, ни леди, ни джентльмен никогда не давали мне 6 пенсов за букет цветов. Мне никогда в жизни не давали шестипенсовик — никогда. Я никогда не хожу среди мальчиков, я никого не знаю, кроме моего брата. Мой отец был торговцем в Митчелстауне, в графстве Корк. Я не знаю, что за торговец он был. Я никогда его не видела. Он был торговцем, мне говорили. Я родилась в Лондоне. Мать была приходящей прачкой и жила очень хорошо. Никто из нас никогда не видел отца». [Было очевидно, что они были незаконнорожденными детьми, но хозяйка никогда не видела мать и не могла дать мне никакой информации]. «Мы ничего не знаем о наших отцах. Мы все были “мамины дети”. Мать умерла семь лет назад в день Гая Фокса. Я добываю себе, и моему брату и сестре кусок хлеба с тех пор, и никогда не имела никакой помощи, кроме как от соседей. Я никогда не беспокоила приход. О, да, сэр, соседи — все бедные люди, очень бедные, некоторые из них. Мы живем с ней» (указывая жестом на свою хозяйку) «два года, и время от времени до этого. Не могу сказать, как долго». «Ну, я не знаю точно, — сказала хозяйка, — но они были со мной почти все время, четыре года, насколько я могу припомнить; может, больше. Я переезжала три раза, и они всегда следовали за мной». В ответ на мои расспросы хозяйка заверила меня, что эти две бедные девушки никогда не были на улице все время, что она их знала, после шести вечера. «У нас всегда хорошее здоровье. Мы все умеем читать». [Здесь трое несколько настояли на том, чтобы доказать мне свое мастерство в чтении, и, достав римско-католическую книгу “Сад Небес”, они читали очень хорошо]. «Я отдала себя, — продолжила девушка, — и я отдала моего брата и сестру в римско-католическую школу — и в школы для бедных — но я могла читать до того, как мать умерла. Мой брат умеет писать, и я молю Бога, чтобы у него все получилось. Я покупаю свои цветы в Ковент-Гарден; иногда, но очень редко, в Фаррингдоне. Я плачу 1 шиллинг за дюжину букетов, какие бы цветы ни были. Из каждых двух букетов я могу сделать три, по 1 пенни за штуку. Иногда один или два лишних в дюжине, но не так часто, как хотелось бы. Мы сами делаем букеты. Мы получаем тростник, чтобы связать их, бесплатно. Мы кладем их собственные листья вокруг этих фиалок (она достала букет). Бумага для дюжины стоит пенни; иногда только полпенни. Мы вдвоем зарабатываем не меньше 6 пенсов в день, если нет очень большого невезения. Но религия учит нас, что Бог поддержит нас, и если мы зарабатываем меньше, мы ничего не говорим. Мы лучше зарабатываем на апельсинах в марте или апреле, я думаю, чем на цветах. Апельсины хранятся лучше, чем цветы, видите ли, сэр. Мы зарабатываем 1 шиллинг в день, и 9 пенсов в день, на апельсинах, мы вдвоем. Я хотела бы, чтобы они были весь год. Я обычно хожу в сторону Сент-Джонс-Вуд, и в сторону Хэмпстеда и Хайгейта с моими цветами. Я могу достать их почти весь год, но апельсины больше нравятся, чем цветы, я думаю. Я всегда держу 1 шиллинг в качестве оборотного капитала, если могу. Если плохая погода, такая плохая, что мы не можем продать цветы вообще, и если нам пришлось потратить наш оборотный капитал на кусок хлеба, она (хозяйка) одалживает нам 1 шиллинг, если он у нее есть, или она одалживает у соседа, если его нет, или если у соседей его нет, она одалживает его в “долли-шопе” (незаконный ломбард). Там нужно платить 2 пенса в неделю за 1 шиллинг в долли, и, возможно, старый коврик оставляется за него; если очень тяжелая погода, коврик должен быть взят в ночное время, или мы умрем от холода. Его иногда приходится снова отдавать в долли на следующее утро, и тогда нужно платить 2 пенса за него за день. У нас было платье в залоге за 6 пенсов, и это пенни в неделю, и столько же за день. Мы никогда ничего не закладывали; у нас нет ничего, что они взяли бы в ломбарде. Мы живем на хлебе и чае, и иногда на свежей сельди на ночь. Иногда мы не едим ни кусочка весь день, когда мы на улице; иногда мы берем кусок хлеба с собой или покупаем кусочек. Моя сестра не может есть картошку; она ее тошнит. Я не знаю, что значит эмигрировать». [Я проинформировал ее, и она продолжила]: «Нет, сэр, я бы не хотела эмигрировать и оставить брата и сестру. Если бы они поехали со мной, я не думаю, что мне бы это понравилось, не среди незнакомцев. Я думаю, наша жизнь стоит нам 2 шиллинга в неделю на нас двоих; остальное уходит на аренду. Это все, что мы зарабатываем».

Брат зарабатывал от 1 шиллинга 6 пенсов до 2 шиллингов в неделю, с периодическим питанием, в качестве мальчика костермонгера. Никто из них никогда не пропускал мессу по воскресеньям.

О жизни цветочницы.

Некоторые из этих девушек, как я уже заявлял, аморального характера, и некоторые из них отправляются родителями, чтобы зарабатывать на жизнь проституцией. Одна из этого класса, которую я видел, вышла из тюрьмы незадолго до этого. Ей не было девятнадцати, и она была приговорена около года назад к трем месяцам тюремного заключения с каторжными работами «за то, что бросила свой башмак», как она сказала, «в лорд-мэра, чтобы получить удобное жилье, ибо она устала быть на улицах». После этого она была заперта за разбивание фонарей на улице. Она утверждала, что ее мотивом для этого была вера в то, что, совершив какой-то подобный поступок, она сможет попасть в приют для женщин. Она была отправлена на улицы отцом и матерью в возрасте девяти лет продавать цветы. Ее отец обычно снабжал ее деньгами на покупку цветов, и она обычно приносила выручку за день работы домой родителям. Она часто бывала на улице до полуночи и редко или никогда не приходила домой раньше девяти. Она общалась только с цветочницами свободного поведения. Результат можно представить. Она не могла утверждать с уверенностью, что ее родители знали о том, каким образом она получала деньги, которые приносила домой. Она предполагает, что они должны были догадываться, каковы были ее практики. Он обычно не давал ей ужина, если она «не приносила домой хорошую сумму денег». Ее отец и мать почти не работали все это время. Они жили на то, что она приносила домой. В тринадцать лет она была отправлена в тюрьму (она заявила) «за продажу расчесок на улице» (была зима, и цветов нельзя было достать). Она была заключена на четырнадцать дней, и когда освободилась, она вернулась к своим прежним практикам. В ту же ночь, когда она пришла домой из тюрьмы, отец снова отправил ее на улицы. Она продолжала в этом состоянии, ее отец и мать жили за ее счет, до тех пор, пока около двенадцати месяцев назад я не получил этот отчет от нее, когда ее отец выгнал ее из дома, потому что она не приносила домой достаточно денег. Затем она отправилась в Кент, на сбор хмеля, и там столкнулась с нищим, который обратился к ней, пока она сидела под деревом. Он сказал: «У тебя очень плохая пара туфель; пойди со мной, и ты получишь получше». Она согласилась и пошла с ним в деревню поблизости, где они встали посреди улиц, и мужчина начал обращаться к людям: «Мои добрые хорошие христиане, я и моя бедная жена здесь стыдимся предстать перед вами в том состоянии, в котором мы находимся». Она оставалась с этим человеком всю зиму и путешествовала с ним по стране, прося милостыню. Он был нищим по профессии. Весной она вернулась к продаже цветов, но едва ли получила какие-либо деньги этим или другими средствами. Наконец она пришла в отчаяние и хотела вернуться в тюрьму. Она разбила фонари снаружи Мэншн-хаус и была приговорена к четырнадцати дням тюремного заключения. Она была на свободе почти три недели, когда я увидел ее, и проходила подготовку, чтобы попасть в приют. Она была больна и устала, сказала она, от своей жизни.

Об уличной продаже лаванды.

Продажа зеленой лаванды на улицах осуществляется тем же классом, что и продажа цветов, и так же часто, как цветы, используется для аморальных целей, когда осуществляется вечерняя или ночная продажа.

Лаванда продается на рынках пучками, каждый из которых содержит дюжину веточек. Она продается в основном дамам в пригородах, которые покупают ее, чтобы положить в ящики и гардеробы; аромат, передаваемый белью от лаванды, возможно, более приятен и более передаваем, чем от любого другого цветка. Почти десятая часть рыночной продажи может быть реализована таким образом. Некоторые костеры продают ее дешево, чтобы порекомендовать себя дамам, которые являются покупательницами, чтобы у них было больше шансов на продолжение покупок этих дам.

Количество продавцов лаванды вряд ли можно выделить отдельно от количества продавцов цветов, потому что любая цветочница будет продавать лаванду, «когда она в сезоне». Сезон продолжается с начала июля до конца сентября. В зимние месяцы, обычно после наступления темноты, предлагается на продажу сушеная лаванда; она покупается в магазинах трав. Есть, однако, дополнение к количеству цветочниц в виде нескольких старых женщин, возможно, от двадцати до тридцати, которые варьируют свои занятия уличной торговлей, ходя от двери к двери в пригородах с лавандой на продажу, но не стоят, чтобы предлагать ее на улице.

Прибыль уличного торговца на лаванде сейчас составляет несколько более ста процентов, так как пучок, стоящий 2½ пенса, приносит при связывании в веточки, по крайней мере, 6 пенсов. Прибыль, как мне сказали, была шесть или семь лет назад 200 процентов; «но люди хотят лучшие товары за свои деньги сейчас». Мне сообщил человек, давно знакомый с торговлей цветами, что от двадцати до двадцати пяти лет назад продажа была лучшей. Это было модным развлечением для дам — связывать веточки лаванды вместе, очень туго сжимая стебли узкой лентой любого любимого цвета, головки были связаны менее туго или оставались несвязанными; самые большие стебли были в спросе для этой работы. Пучок лаванды, когда его изготовление было завершено, помещался в ящики или за книги на полках застекленного книжного шкафа, так что очень приятная атмосфера распространялась, когда книжный шкаф открывался.

Срезанные цветы.

Теперь я привожу количество срезанных цветов, проданных на улицах. Отчеты были получены от садоводов и рыночных продавцов. Будет видно, насколько полно эти отчеты подтверждают заявление бедной цветочницы — (стр. 135) — «очень мало пользы предлагать что-то, что не пахнет».

Я могу заметить также, что в настоящее время, из-за «мягкости сезона», левкои, первоцветы, фиалки и примулы почти так же обильны, как весенним солнцем.

Violets65,280bunches.
Wallflowers115,200„
Lavender296,640„
Pinks and Carnations63,360„
Moss Roses172,800„
China ditto172,800„
Mignonette86,400„
Lilies of the Valley1,632„
Stocks20,448„
Cut flowers sold yearly in the streets994,560„

Об уличной продаже цветов в горшках, корней и т. д.

«Продавцы цветочных корней» — ибо я слышал, как их так называли, чтобы отличить от продавцов «срезанных цветов» — являются одними из самых воспитанных и лучше всего одетых из всех уличных торговцев, которых я встречал, но это только в отношении части из них. Их превосходство в этом отношении, возможно, в некоторой степени объясняется тем, что они имеют дело с лучшим классом покупателей — с людьми, которые, будь они бедными или богатыми, проявляют здоровые вкусы.

Я могу упомянуть, что я нашел уличных продавцов «корней» — всегда подразумевая под этим цветочные корни в цвету — более привязанными к своей торговле, чем другие из их класса.

Корни, продаваемые на улицах, покупаются на рынках и в питомниках; но около трех четвертей тех, что требуются лучшему классу уличных торговцев, покупаются в садах, как и «срезанные цветы» иногда. Хакни — это пригород, к которому чаще всего прибегают продавцы корней. Лучшие «точки» для продажи корней на улице расположены на Нью-Роуд, Сити-Роуд, Хэмпстед-Роуд, Эджвер-Роуд и в местах подобного характера, где есть постоянный поток прохожих, которые не слишком погружены в дела. Более трех четвертей продажи осуществляется странствующими костермонгерами. Для этого есть одна очевидная причина: цветочный горшок с нежными лепестками своей распустившейся моховой розы, возможно, страдает даже от незначительного сотрясения в поездке на омнибусе, например. Нести тяжелый цветочный горшок, даже на небольшое расстояние, нельзя ожидать, а брать кэб для его перевозки значительно увеличивает расходы. Следовательно, цветочные корни обычно покупаются у двери покупателя.

За цветы более обычного или легкого выращивания продавец корней получает от 1 до 3 пенсов. Это первоцветы, примулы, первоцветы (но в сравнительно небольших количествах), маргаритки (одиночные и двойные — и одиночные или дикие, маргаритки стали более востребованными, каждая по 1 пенни), маленькие ранние левкои, иберийка, полынь лечебная (называемая некоторыми «любовью парня» или «стариком») и нарциссы (но нарциссы иногда были дороже 3 пенсов). Растения, которые можно сказать, что борются против мороза и снега в суровый сезон, такие как подснежник, крокус и волчеягодник, редко продаются костерами; «Они приходят слишком рано», — сказали мне. Первоцветы и другие растения, которые я перечислил, продаются, по большей части, не в горшках, а с почвой, прикрепленной к корням, чтобы их можно было посадить в саду (как они чаще всего и бывают) или в горшок.

К концу мая, в ранний сезон, и в два последующих месяца торговля корнями находится на пике. Многие из лотков и тележек тогда необычайно красивы, тележка часто напоминает движущийся сад. У владельцев лотков цветы иногда расставлены на ряде полок, одна над другой, чтобы представить небольшой амфитеатр красивых и разнообразных оттенков; чистейший белый, как у ландыша, до глубокого малинового, как у фуксии; яркий или ржаво-пятнистый желтый левкоя до многих оттенков левкоя. Затем есть гвоздики и гвоздики, двойные и одиночные, с насыщенно окрашенными и сильно пахнущими «гвоздиками»; розы, резеда, бархатистые анютины глазки (или фиалки), белые и оранжевые лилии, кальцеолярии, бальзамины (цветок, выходящий из моды), герани (цветы, снова входящие в моду), растения мускуса, лондонская гордость (и другие камнеломки; вид, известный, как ни странно, как лондонская гордость, является уроженцем диких и горных районов, таких как ботаники называют «альпийскими средами обитания») и многоцветные люпины. Позже снова приходят китайские астры, африканские бархатцы, георгины, маки и обычные и очень ароматные бархатцы. Еще позже есть осенние маргаритки — рост «лета всех святых», с которым сравнивали Фальстафа.

Существует класс «корней», которыми уличные торговцы, из-за их общей дороговизны, торгуют так скупо, что я не могу классифицировать их как часть бизнеса. Среди них анемоны, гиацинты, тюльпаны, ранункулюсы и орхидные. Также уличные люди не связываются, если только очень исключительно, с более высокими и статными растениями, такими как наперстянки, мальвы и подсолнухи; они слишком сложны для перевозки для их целей. Также они не продают, если снова в качестве исключения, такие цветы, которые требуют поддержки — вьюнок и душистый горошек, например.

Растения, которые я указал, варьируются в цене. Герани продаются от 3 пенсов до 5 шиллингов; гвоздики от 3 пенсов за обычную гвоздику до 2 шиллингов за лучшую одиночную гвоздику и 4 шиллингов за лучшую двойную; левкои, так как они маленькие и одиночные, до того, что они большие и двойные, от 3 пенсов (а иногда и меньше) до 2 шиллингов; георгины от 6 пенсов до 5 шиллингов; фуксии от 6 пенсов до 4 шиллингов; розовые кусты от 3 пенсов до 1 шиллинга 6 пенсов, а иногда, но не часто, намного выше; растения мускуса, лондонская гордость, люпины и т. д. — 1 пенни и 2 пенса, горшки обычно включены.

Чтобы эффективно вести свой бизнес, продавец корней в основном держит пони и тележку, чтобы перевозить свои покупки из сада на свой лоток или свою тележку, и у него должен быть защищенный и прохладный сарай, в котором можно хранить цветы, которые должны оставаться на ночь для завтрашнего бизнеса. «Это большая обуза, сэр, — сказал продавец корней, — человеку нужно обеспечить сарай для своих корней. Это совсем не годится держать их в той же комнате, где мы спим — они завянут. У меня есть прекрасный большой сарай и уютный лоток для осла в углу его; но он не выносит привязывания — он будет бороться против привязывания всю ночь, и если бы он был свободен, ну, конечно, он бы съел цветы, которые я положил в сарай. Цена для него ничего не значит; он съел бы камелии Королевы, если бы мог добраться до них, если бы они стоили фунт за штуку. Так что у меня много хлопот, ибо я должен заблокировать его как-то; но он первоклассный осел». Чтобы вести значительный бизнес, услуги мужчины и его жены обычно требуются, так же как и услуги мальчика.

Покупки оптом обычно по дюжине корней, все готовые к продаже в горшках. Резеда, однако, выращивается в ящиках и продается по ящикам от 5 до 20 шиллингов, в зависимости от размера и т. д. Костермонгер покупает, для большой продажи бедным, по ставке, которая приносит корни резеды в его владение по цене чуть меньше, возможно, чем полпенни за штуку. Затем он покупает гросс маленьких обычных горшков, стоящих ему 1½ пенса за дюжину, и должен перенести корни и почву в горшки, а затем предложить их на продажу. Прибыль таким образом составляет около 4 шиллингов за сотню, но с недостатком значительного труда и некоторых расходов на перевозку ящиков. Тот же метод иногда применяется с молодыми левкоями.

Дешевизна горшков, я могу упомянуть попутно, и более частая продажа корней в них почти полностью смели фрагмент кувшина и «чайник без носика», которые упоминает Купер как содержащие цветы бедняка, которые свидетельствовали о неистребимой любви к сельским объектам, даже в сердце города. Есть несколько таких вещей, однако, которые можно увидеть до сих пор.

Продавцов корней насчитывается, в течение шести месяцев года, около 500 в Лондоне. Из них одна пятая посвящает себя в основном, но никто полностью, продаже корней; две пятых продают корни регулярно, но только как часть, а не большую часть своего бизнеса; и оставшиеся две пятых — случайные торговцы корнями, покупающие их — почти всегда на рынках — всякий раз, когда предлагается сделка. Семь восьмых продавцов корней, как я проинформирован, являются регулярными костерами, иногда помощник садовника брался за уличную торговлю цветами, «но я полагаю, сэр, — сказал мне опытный человек, — они очень редко делали что-то хорошее в этом. Они всегда занимаются садоводством со своими корнями, подрезая их, и тому подобное, и они перебарщивают. Они слишком заботливы к своим растениям; люди любят подрезать их сами».

«Я хорошо заработал на фуксиях в прошлом сезоне, — сказал один из моих собеседников; — я продавал их от 6 пенсов до 1 шиллинга 6 пенсов. “Глобусы” уходили хорошо. Герани были очень приличными. “Сказочные королевы” из них продавались быстрее всех, я думаю. Это дамы из пригорода немного, и несколько в городе, которые покупают их, и покупают фуксии тоже. Им требуется хорошее окно. “Дженни Линд” — это были герани и другие растения — продавались не так хорошо, как “Сказочные королевы”, хотя они были дешевле. Хорошие гвоздики (гвоздики) продаются в дома лучшего сорта; так же и гвоздики. Резеда — это деньги каждого. Георгины уходили не так хорошо. У меня были очень приличные георгины по 6 пенсов и 1 шиллингу, и некоторые по 1 шиллингу 6 пенсов. Я делаю неплохо, отдавая цветы за старую одежду. Я очень редко делаю это, но дамам. Я имею дело в основном с ними за старые шляпы их мужей, или ботинки, или туфли; да, сэр, и их брюки и жилеты иногда — очень редко их пальто — и дамские ботинки и туфли тоже. Есть одна приятная старая леди и ее две дочери, они уговорят меня в любой день. Я очень редко торгую женской одеждой. Я делал, однако. В основном за что-то в роде шали или накидок какого-то вида. Ну, та леди, о которой я вам рассказывал, и ее дочери заставили меня взять тряпки, которые не принесли первоначальной стоимости моих корней и расходов. Они называли их такими красивыми именами, что я был обманут. Потом они были так вежливы; “О, мой добрый человек, — говорит одна из молодых дочерей, — я должна иметь эту герань в обмен”. Это была самая большая и красивая “Сказочная королева”, хорошо стоящая 4 шиллинга. Тряпка — я не знал, как они ее называли — своего рода плащ, принесла меньше половины кроны, и это просто с более дешевыми тряпками. В некоторые дни, если очень жарко, и торговля на лотке не идет в очень жаркую погоду, моя жена идет в обход со мной и делает значительные обмены с дамами. Они не могут сделать ее, как они могут меня. То же самое в дождливые дни, если не очень дождливо, когда у меня корни покрыты в тележке. Дамы в основном дома в такое время, и, возможно, им скучно, и они любят заняться торгами. Моя жена управляется с ними. В хорошие недели я могу очистить 3 фунта в своей торговле; мы вдвоем можем, во всяком случае. Но потом есть плохая погода, и иногда корни испорчены, если они не дешевы, и не уходят — но я продам один, который стоил мне 1 шиллинг, за 2 пенса, чтобы избавиться от него; и всегда есть расходы, которые нужно покрыть, и пони, которого нужно содержать, и все в этом роде. Нет, сэр, я не зарабатываю 2 фунта в неделю в течение пяти месяцев — это ближе к пяти, чем к шести — сезон длится; возможно, что-то около того. В остальное время года я продаю фрукты или что угодно и могу очистить 10 или 15 шиллингов в неделю, но, некоторые недели, почти ничего, а расходы все идут».

«Да нет, сэр; не могу сказать, что времена нынче те же, что были. Там, где я выручал 4 фунта на своих корнях лет пять-шесть назад, я теперь делаю только 3. Но жаловаться толку нет; есть много тех, кому куда хуже, чем мне — очень много. Я давал пенни и двухпенсовики многим, кто видел лучшие дни на улицах; может, это их собственная вина. Чаще всего так и есть, но, возможно, лишь отчасти. Я стараюсь поддерживать связи, как могу. У меня есть торговое место; жена обычно там, а я еще и в обход хожу».

Один из главных уличных торговцев корнями рассказал мне, что нередко продает по десять дюжин в день, не считая тех, что продаются не в горшках. Поскольку мой собеседник вел торговлю более высокого уровня, его показатели не следует считать средними; однако, если считать, что в среднем он продает шесть дюжин в день в течение 20 недель — он сказал 26, — это показывает, что один только этот человек продает 8640 цветов в горшках за сезон. Основные продавцы ведут дела примерно в том же объеме.

Согласно аналогичным отчетам, количество различных видов цветов в горшках и цветочных корней, ежегодно продаваемых на улицах Лондона, выглядит следующим образом:

FLOWERS IN POTS.
Moss-roses38,880
China-roses38,880
Fuschias38,800
Geraniums12,800
Total number of flowers in pots sold in the streets129,360
FLOWER-ROOTS.
Primroses24,000
Polyanthuses34,560
Cowslips28,800
Daisies33,600
Wallflowers46,080
Candytufts28,800
Daffodils28,800
Violets38,400
Mignonette30,384
Stocks23,040
Pinks and Carnations19,200
Lilies of the Valley3,456
Pansies12,960
Lilies660
Tulips852
Balsams7,704
Calceolarias3,180
Musk Plants253,440
London Pride11,520
Lupins25,596
China-asters9,156
Marigolds63,360
Dahlias852
Heliotrope13,356
Poppies1,920
Michaelmas Daisies6,912
Total number of flower-roots sold in the streets750,588

Об уличной торговле семенами.

Уличная торговля семенами, как мне сообщили, меньше, чем была тридцать или даже двадцать лет назад. Одной из причин этого спада называют большую дешевизну «цветов в горшках». Одно время, как мне рассказывали, бедняки, любившие цветы, предпочитали «выращивать свою резеду». Я сказал одному из своих собеседников, что один заслуживающий доверия человек уверял меня, будто за один день продал 600 пенсовых горшков резеды: «Никаких сомнений, сэр, — был ответ, — никаких сомнений; я слышал, что человек, нанявший трех помощников, продавал и больше за день; вот в чем дело. Когда бедная женщина или даже бедняк — но в основном женщины — может купить горшок с резедой, цветущий и благоухающий, всего за 1 пенни, зачем ей утруждать себя покупкой семян, высаживанием их в ящик или горшок и ожиданием, пока они расцветут? Продавать семена на улицах сейчас не так выгодно, сэр. Во всяком случае, это делается не так, как раньше, о чем я часто слышал от стариков». Причиной этого называют то, что коттеджи во многих районах — таких как Лиссон-Гроув, Ислингтон, Хокстон, Хакни или Степни, — где жители раньше выращивали цветы в своих маленьких садиках, теперь сдаются покомнатно, а сады — или, как их теперь чаще называют, дворы — используются только для сушки белья. Единственным зеленым растением, которое оставалось в некоторых из этих садов, как мне сказали, был хрен — корень, который трудно искоренить: «И это как раз то, — сказал один человек, — что беднякам не особо нужно, потому что у них, видите ли, не густо с кусками жареной говядины или стейками из огузка». В пригородах, где в маленьких садах высаживают цветы, садоводы редко покупают семена у уличных торговцев, чьи точки в основном находятся поодаль.

Никто из уличных торговцев семенами не ограничивается только ими. Один человек, которого я видел, рассказал мне, что прошлой весной он остался без гроша после болезни, и один знакомый садовод доверил ему семян на 5 шиллингов, которые он продолжал продавать, не торгуя больше ничем, в течение трех или четырех недель, пока не смог купить цветы в горшках. Хотя прибыль на большинстве видов составляет сто процентов, 1 шиллинг 6 пенсов в день считаются «хорошим заработком на семенах». В дождливые дни торговли нет, да и семена нельзя выставлять на улицах. Мой собеседник подсчитал, что чистыми он получал 5 шиллингов в неделю. Его покупателями были в основном бедные женщины, которые любили сеять резеду в ящиках или на садовой грядке, «если там был хоть кусочек солнца», и которые, как он полагал, жили в небольших тихих улочках, отходящих от главных магистралей. Из цветочных семян уличные торговцы больше всего сбывают резеду, настурцию и различные виды левкоев; а из трав лучше всего идет петрушка. Один из моих собеседников, однако, «лучше всего торговал семенами травы», которые люди покупали, по его словам, «чтобы подлатать свои газоны», высевая их на любом пустом месте и слегка присыпая землей. Люпин, живокость, вьюнок и зеркало Венеры имели неплохой спрос.

Уличная торговля семенами была бы меньше, чем есть, если бы торговцы не продавали их в меньших количествах, чем более солидные лавочники. Уличные торговцы покупают семена у садоводов четвертями фунта — или любым количеством, которое не считается розничным, — и те часто сами пишут названия для костермонгеров на бумаге, в которую нужно завернуть семена. Семена, которые стоят 4 пенса, уличный торговец делит на восемь пенсовых порций. «Ну да, сэр, — сказал один человек в ответ на мой вопрос, — люди часто боятся, что наши семена нечестные. Если это и так, то они смешаны или испорчены еще до того, как попали к нам в руки. Не думаю, чтобы кто-то из наших парней что-то с ними делал».

Четырнадцать или пятнадцать лет назад, хотя семена в целом были на пятнадцать-двадцать процентов дороже, чем сейчас, спрос на них был вдвое выше. Средняя цена хороших семян резеды, сказал он, сейчас составляет 1 шиллинг за четверть фунта, а тогда была от 1 шиллинга 2 пенсов до 1 шиллинга 6 пенсов. Шиллинговую порцию уличный торговец делит на двадцать или двадцать четыре пенсовых пакетика. Средняя цена петрушки и более дешевых семян составляет менее половины цены резеды. Другие семена, опять же, продаются уличным торговцам не на вес, а расфасованными в шестипенсовые и шиллинговые пакеты. Их чрезвычайная легкость не позволяет взвешивать их для покупателя. К этому классу относятся африканские бархатцы, сенецио (крестовник) и китайская астра; но этих сложных цветов уличные торговцы продают очень мало. Семена мака раньше пользовались большим спросом у уличных покупателей, но теперь это прекратилось. «Это ведь хорошее выносливое растение, сэр, — сказали мне, — но почему-то, несмотря на все разнообразие цветов, оно вышло из моды, а мода на цветы очень сильна».

Один давно работающий уличный торговец, который, как известно, поставляет лучшие семена, зарабатывает за пять недель сезона более чем вдвое больше среднего недельного заработка в 5 шиллингов; возможно, 12 шиллингов; но поскольку он держит и лавку, и торговое место, он не мог точно сказать о пропорции продаж на улице и в лавке. Этот человек посмеялся над любовью некоторых своих покупателей к «красивым латинским названиям». «Есть люди, — сказал он, — которые купят антирринум, артемизию и дигиталис, и не захотят слышать о львином зеве, полыни или наперстянке, хотя это одни и те же растения». Тот же собеседник сказал мне, что железные дороги при подходе к столице уничтожили много маленьких садов и, по его мнению, повредили его торговле. Кроме того, теперь стало обычным делом, что торговцы овощами и зерном продают садовые семена, чего до последних шести-восьми лет они делали гораздо реже.

Прошлой весной, как мне сказали, в Лондоне было не более четырех человек, продававших только семена. «Торговцы корнями», о которых я писал, обычно торгуют и семенами, но спрос не превышает четырех или пяти недель весной, хотя «небольшая торговля в этом направлении» длится еще две-три недели. Для меня подсчитали, что на улицах семенами (наряду с другими товарами) торгует около ста человек, и каждый из них может получать в среднем 5 шиллингов прибыли в неделю в течение месяца; это дает 200 фунтов, потраченных на семена, при 100 фунтах прибыли для костермонгеров. Семена редко носят вразнос, как цветы.

Невозможно дать столь же подробный отчет об уличной продаже семян, как о цветах, поскольку из-за их разнообразия по размеру, весу, количеству в пенсовой порции и т. д. расчет нельзя подготовить по весу или мере, только по стоимости. Таким образом, я нахожу необходимым несколько отойти от порядка, соблюдавшегося до сих пор. Один торговец семенами, знакомый с уличной торговлей по своим сделкам с продавцами, высказал мнение, что следующий список и пропорции являются настолько точным приближением, насколько это возможно. Пришлось дать его в пропорциях двадцать пятых долей; но следует иметь в виду, что количество в 3/25 петрушки, например, более чем вдвое превышает количество 3/25 резеды. Я привожу вместе семена примерно равного спроса, независимо от того, принадлежат ли они к одному ботаническому семейству или нет. Многие из самых популярных цветов, такие как примулы, маргаритки, фиалки и первоцветы, не выращиваются из семян, за исключением питомников:

Seeds.Twenty-fifths.Value.
MignonetteThree£24
Stocks (of all kinds)Two16
Marigolds (do.)One8
Convolvulus (do.)   „8
Wallflower   „8
Scarlet-beans and Sweet-peas   „8
China-asters and Venus’ looking-glass   „8
Lupin and Larkspur   „8
Nasturtium   „8
ParsleyTwo16
Other Pot-herbsOne8
Mustard and Cress, Lettuce, and the other vegetablesTwo16
GrassOne8
Other seedsSeven56
Total expended annually on street-seeds£200

О рождественской торговле — лавр, плющ, падуб и омела.

В Лондоне ведется большая торговля «рождественскими украшениями», или продажей падуба и омелы для рождественских игр и украшений. Я приложил таблицу количества проданных «ветвей» — почти 250 000 — и денег, потраченных на них на улицах. Следует иметь в виду, чтобы объяснить эти расходы за короткий сезон, что почти каждый домовладелец потратит что-то на «рождественские украшения»; от 2 пенсов до 1 шиллинга 6 пенсов, а бедняки покупают на пенни или полпенни каждый, и они являются клиентами костермонгеров. В некоторых домах, которые сдаются по комнатам, этажам или наборам квартир, и не самым бедным слоям населения, каждая комната будет иметь веселое украшение из падуба, его яркие и словно лакированные листья и красные ягоды, отражающие свет огня или свечи. «А потом, посмотрите, — сказал мне садовник, — сколько тратится на украшение церквей к Рождеству! Ну, сейчас, чтобы по-настоящему украсить собор Святого Павла, я говорю по-настоящему, заметьте, потребовалось бы не менее 50 фунтов; да, даже больше, если подумать, ближе к 100 фунтам. Надеюсь, в этом году не будет никакой ерунды вроде «Долой папизм» против рождественских украшений. Мне всегда жаль, когда что-то подобное всплывает, потому что это часто мешает бизнесу». Это было сказано за три недели до Рождества. В Лондоне насчитывается более 300 000 жилых домов. Всего продано 375 000 вечнозеленых ветвей.

Даже обычные гостиницы, как мне сообщили, выставляли украшения из падуба стоимостью от 2 до 10 шиллингов; в то время как в более крупных гостиницах, где, возможно, нужно было украсить актовый зал, концертный зал или клубный зал, наряду с другими помещениями, расходы на падуб и т. д. в 20 шиллингов были не редкостью. «Ну, тогда подумайте, — сказал другой собеседник, — о сливовых пудингах! Ведь в Лондоне их съедают не менее ста тысяч за Рождество и следующий месяц. Это почти один пудинг на каждые двадцать человек населения, не так ли, сэр? Ну, может, это слишком много. Но ведь огромное количество съедается на общественных обедах и ужинах; и клубов любителей сливового пудинга в маленьких бакалейных лавках и пабах больше, чем раньше, так что скажем, полные сто тысяч, приплюсовав любые мясные пирожки, которые могут быть украшены вечнозелеными растениями. Ну, сэр, в каждом сливовом пудинге будет веточка падуба. Если он куплен специально для этого случая, он может стоить 1 пенни, чтобы быть по-настоящему первоклассным и с хорошими ягодами. Если это часть партии, то он не будет стоить и полпенни, так что считайте все по полпенни. Что из этого выходит? Более 200 фунтов. Подумайте об этом, только ради украшения пудингов веточками!»

Омела, как мне сообщили, пользуется несколько меньшим спросом, чем раньше, хотя разница может быть не очень заметна. Во многих домах падуб теперь используется вместо настоящего растения для древних церемоний и привилегий, соблюдаемых «под веткой омелы». Падуб стоит вдвое дешевле омелы, что является одной из причин; ибо, хотя нет большой разницы в цене при оптовой продаже, падуб, который стоит 6 пенсов в розницу, по количеству больше, чем омела, продаваемая в розницу за 1 шиллинг. Падуб может расти в любой живой изгороди, а плющ можно вырастить у любой стены; в то время как омела является паразитом яблони, а также, хотя и не в такой степени, дуба и других деревьев. Она не растет в северных графствах Англии. Покупателями омелы являются в основном более состоятельные классы, или, во всяком случае, мне сказали, «те, кто устраивает вечеринки». Ее также покупают слуги-мужчины в крупных заведениях, и покупали бы больше, «только так мало великих людей из самых модных площадей и мест празднуют Рождество в городе». Полкроны — не такая уж редкая цена за красивую ветку омелы.

Костермонгеры скупают около половины падуба и т. д., привозимых на рынки; он также продается либо напрямую тем, кому нужны вечнозеленые растения, либо торговцам овощами и фруктами, которые получили на него заказы от своих клиентов или знают, что он будет востребован. На рынке можно купить товар на шиллинг, разделив связки. Омелу костермонгеры — те, у кого есть постоянные клиенты в пригородах — получают по заказам. «В прошлом декабре, — сказал мне один костермонгер, — я помню служанку, и она была не такой уж девочкой, бежавшую за мной в настоящем волнении, чтобы сказать, что семья забыла заказать у меня омелы на 2 шиллинга, чтобы привезли на следующий день. О да, сэр, если заказы делают или доставляют служанки, они обычно немного хихикают по этому поводу. Если я спрашивал: «Чего вы смеетесь?», они обычно отвечали: «Я? Я не смеюсь».

Костермонгеры отправляются в окрестности Лондона, чтобы добыть падуб для уличной продажи. В основном это делают те, кто «разорился», и некоторые из них трудились над этим «дни напролет». Однако это очень ненадежный промысел, так как им обычно приходится нарушать границы, и если их ловит владелец земли или кто-то из его слуг, их редко «отдают под суд», но их запас вечнозеленых растений нередко отбирают, «и это, сэр, это самое обидное из всего». Они не так охотно решаются на сбор омелы, ибо для ее добычи им приходится проникать в сады, что является несколько опасным делом, и они постоянно опасаются капканов, пружинных ружей и бульдогов. Шесть или семьсот мужчин или подростков, причем подростков большинство, заняты этим неделю или две перед Рождеством, и, возможно, половина этого числа — нерегулярно, с перерывами, неделю или две после него. Некоторые из подростков не известны как постоянные костермонгеры, но они являются завсегдатаями улиц в том или ином качестве. Добыть за один день столько падуба, чтобы продать его на следующий день за 2 шиллинга 6 пенсов, считается довольно хорошей работой, и 7 шиллингов 6 пенсов можно было бы таким образом выручить за шесть дней. Но 5 шиллингов — это чаще доход от шестидневного труда и продажи, хотя очень немногие выручали 10 шиллингов, а один человек, «с необычайной удачей», однажды выручил 20 шиллингов за шесть дней. Расстояние, пройденное за короткий зимний день, иногда составляет двадцать миль, и, возможно, подросток или мужчина в некоторые дни не прерывал пост до вечера или даже до следующего утра, ибо, имей он несколько пенсов, он, вероятно, вложил бы их в апельсины или орехи для уличной продажи, а не «пошел бы собирать рождественские украшения».

Один крепкий на вид подросток, 16 или 17 лет, дал мне следующий отчет:

«Тяжелая это работа — рождественская торговля; но когда у тебя нет ни денег, ни работы, нужно что-то делать, и поэтому падуб может пригодиться. Я живу со старшим братом; он помогает каменщикам, и так как у нас обоих не было ни работы, ни денег, он отправился в сторону Тоттенхэма и Эдмонтона, а я — на ту сторону воды, в сторону Мортлейка, насколько я знаю. Мы оба привыкли к костермонгерству, время от времени. Я был на промысле, кажется, десять дней в общей сложности и не заработал на этом 6 шиллингов. Я был на промысле два Рождества до этого. О, да, я забыл. Я заработал 6 пенсов сверх 6 шиллингов, потому что съел полпирожка со свининой и выпил пинту пива, а хозяин взял плату падубом. Я собирался обойтись четвертью пирожка, но был так голоден — и вы бы тоже были, сэр, если бы были на рождественском промысле, — что съел и вторую четверть. Это 2 пенса за четверть. Я лучше справлялся, когда был на промысле раньше, но забыл, сколько заработал. Это часто медленная работа, потому что иногда нужно ждать, пока никто не смотрит, а потом нужно работать вовсю. У меня был только острый нож, который я одолжил, и немного веревки, чтобы связать падуб. Нужно смотреть в оба, потому что, видите ли, сэр, человеку вряд ли понравится, если его падуб обдирают. Где есть ягоды, туда мы и идем. Я слышал, что это ядовитые ягоды. Лунные ночи — самое то, сэр, когда знаешь, где находишься. Я никогда не хожу за омелой. Я едва узнаю ее, когда вижу. В первый раз, когда я был на промысле, один человек заставил меня пойти за ней в сад и рассказал, как управляться; но я унес ноги в ту же минуту. Что-то на меня нашло. Меня затошнило. Но что может сделать бедняга? Я никогда не терял свой рождественский товар, но один раз немного потерял. Двое мужчин отобрали его у меня и сказали, что я должен благодарить их за то, что они отпустили меня без хорошей трепки, так как они были садовниками. Я верю, что они были людьми на рождественском промысле, как и я. Было ужасно холодное время; и я был мокрый, голодный — и к тому же испытывал жажду, несмотря на то, что был весь мокрый, — и мне приходилось ждать в засаде под дождем. У меня теперь есть работа получше, и я больше никогда не пойду на рождественский промысел, если смогу этого избежать».

Этот подросток ухитрялся возвращаться в свое жилье в городе каждую ночь, но некоторые из тех, кто занимается рождественским промыслом, остаются на два или три дня и ночи в сельской местности, спя в сараях, флигелях, телегах или под стогами сена, как бы ни была сурова погода, когда их средств недостаточно, чтобы оплатить ночлег или его часть в сельском «ночлежном доме» (дешевом приюте). Они в значительном количестве прибегали к временным приютам работных домов в Кройдоне, Гринвиче, Рейгейте, Дартфорде и т. д., когда им предоставляли такое размещение, пряча свой падуб на ночь.

Как и в других вопросах, некоторых моих читателей может удивить, каким образом вечнозеленые растения, используемые в их домах по праздничным случаям, могли быть добыты.

Костермонгеры, которые сами добывают свои рождественские украшения, обычно продают их вразнос. Некоторые продают их партиями своим более преуспевающим собратьям. То, что костермонгеры покупают на рынке, они стремятся продать с наценкой в сто процентов.

Предполагая, что 700 мужчин и подростков сами собирали падуб и т. д., и каждый работал в течение трех недель (не считая перерывов), и подсчитывая, что за это время они выручили даже по 15 шиллингов каждый, это составляет 525 фунтов.

Некоторые костермонгеры украшают свои тележки и тачки падубом на Рождество. Некоторые выезжают со своими тележками, полными падуба, на продажу, и их может сопровождать скрипач или человек, бьющий в барабан. Крик такой: «Падуб! Зеленый падуб!»

Один из моих собеседников вскользь упомянул об украшении церквей, и я могу заметить, что раньше их украшали рождественскими вечнозелеными растениями гораздо обильнее, чем сейчас; настолько, что одна корреспондентка в январе 1712 года жаловалась «Мистеру Спектатору», что ее посещение церкви было бесполезным. Она постоянно ходила в церковь, чтобы слушать божественную службу и совершать завоевания; но церковный староста так переборщил с зеленью в церкви, что в течение трех недель мисс Дженни Симпер даже не видела молодого баронета, на которого она охотилась во время богослужения, хотя он совершал свои молитвы всего в трех скамьях от ее. Проход был довольно тенистой аллеей, а каждая скамья — беседкой. Кафедра была так густо усыпана падубом и плющом, что прихожане, подобно Моисею, слышали слово из куста. «Скамья сэра Энтони Лава в особенности, — заключает возмущенная мисс Симпер, — так хорошо огорожена, что все мои батареи не имеют никакого эффекта. Я вынуждена стрелять наугад среди ветвей, не прицеливаясь. Мистер Спектатор, если вы не отдадите приказ убрать эту зелень, я стану очень неловким существом в церкви и скоро мне там не останется ничего другого, кроме как молиться». В последующем номере староста хвастается тем, что пресек кокетливые взгляды мисс Симпер. Он слышал, как кентцы уклонились от Завоевателя, выставив перед собой зеленые ветви, и поэтому придумал подобное устройство против любовной войны этой кокетливой дамы.

Из всех «ветвей» на рынках костермонгеры скупают половину. В этом сезоне падуб был дешевле, чем когда-либо прежде. В некоторые годы его цена была вдвое выше указанной, в некоторые — втрое, когда декабрь был очень морозным.

О продаже боярышника, вербы и т. д.

Продажа боярышника, ароматного цветка кустарника, коренного для этой страны — Вордсворт упоминает один, которому должно было быть 800 лет, — ведется мальчиками-костермонгерами (в основном), но только бессистемно. Основная часть товара доставляется в Лондон на тележках или тачках костермонгеров, возвращающихся из поездки в сельскую местность. Если костермонгера сопровождает подросток — как это всегда бывает, если поездка сколько-нибудь продолжительная, — подросток скажет своему хозяину: «Билл, давай возьмем боярышника на обратный путь». Мужчина почти всегда согласится, а часто и поможет добыть густые зеленые ветви с их белыми или розоватыми и свежепахнущими цветами. Запах цветков боярышника своеобразен, и какой-то выдающийся ботаник — доктор Уизеринг, если я правильно помню, — говорит, что его лучше всего можно описать как «свежий». Ни один цветок, пожалуй, не связан с большим количеством поэтических, антикварных и прекрасных ассоциаций, чем всегда желанный цветок боярышника. Один садовник сказал мне, что, поскольку боярышник в полном расцвете в июне, а не в мае, название не совсем верно. Но следует помнить, что название цветка было дано во время старого стиля, который переносил наш нынешний месяц май на двенадцать дней в июнь, и тогда название было бы более уместным.

Боярышник добывается костермонгерами так же, как и падуб, путем срезания его с деревьев в живых изгородях. Иногда его приходится срезать или ломать украдкой, ибо людям может не нравиться, когда их боярышники обдирают, так же как и падуб, и один простодушный подросток — как можно было заметить — рассказал мне о возражениях «людей» против несанкционированного обдирания их кустов падуба. Но в добыче боярышника нет и четверти той трудности, что в добыче падуба на Рождество.

Костермонгер, если он «хорошо заработал» в сельской местности, очень вероятно, оставит боярышник в распоряжении своего мальчика; но несколько человек, хотя, возможно, немногим более двадцати, как мне сказали, привозят его на свой счет. Подростки затем носят ветки для продажи; или, если привезено значительное количество, сбывают его другим мальчикам или девочкам, или поручают им продажу на условиях «половины прибыли» или любых других оговоренных условиях. Известны случаи, когда костермонгеры привозили домой «воз боярышника», и нередко по просьбе и в пользу «разорившегося» собрата-торговца, которому он сразу же передавался бесплатно.

Один подросток, которого я встретил, когда он продавал падуб, рассказал мне, что привозил боярышник из сельской местности, когда был там с костермонгером. Он также выезжал из города на несколько миль, чтобы собрать его на свой счет. «Но толку нет, — сказал он; — часто приходится ехать далеко — я никогда не знаю, сколько миль, — и если он очень спелый (слово, которое он использовал), он быстро осыпается. Нет твердой цены. Можно получить 4 пенса за большую ветку, а можно взять 1 пенни. Я, может, и выручал 1 шиллинг за обход, но вряд ли больше. Его нельзя достать поблизости. Там есть потрясающе красивые деревья в верхней части парка (Риджентс-парк), на той стороне от Зоологических садов, но говорят, что там всегда есть сторож, и днем, и ночью».

Верба, цветок любого из многочисленных видов ивы, продается только в Вербное воскресенье и в предшествующую субботу. Торговля примерно поровну находится в руках английских и ирландских подростков, но английские подростки имеют коммерческое преимущество утром в Вербное воскресенье, когда многие ирландские подростки находятся в часовне. Вся верба собирается уличными торговцами. Один костермонгер рассказал мне, что, когда он был подростком, он продал вербу человеку, который умудрился напиться в воскресенье утром и который сказал ему, что хочет показать жене, которая очень редко выходила из дома, что он совершил полезную прогулку в сельскую местность!

Цветущая сирень продается (и добывается) так же, как боярышник, но в небольших количествах. Очень редко — золотой дождь, который слишком хрупок; или чубушник, который, как мне сказали, почти не продается на улицах. Один собеседник вспоминал, что сорок лет назад, когда он был мальчиком, на улицах продавали ветки цветков бузины, но эта торговля исчезла.

Очень трудно составить расчет об объеме этой торговли. Лучше всего информированные дают мне основания полагать, что продажа всех этих ветвей (помимо Рождества) варьируется, в зависимости от обстоятельств, от 30 до 50 фунтов, при этом затраты — это труд по сбору и пропитание работника во время работы. Это независимо от того, что костермонгеры покупают на рынках.

Теперь я показываю количество ветвей, составляющих уличную торговлю:

Holly59,040bunches
Mistletoe56,160„
Ivy and Laurel26,640„
Lilac5,400„
Palm1,008„
May2,520„
Total number of bunches sold in the streets from market-sale150,768
Add to quantity from other sources75,000
225,768

Количество ветвей «из других источников» — это то, что собрано костермонгерами описанным мною способом; но получить отчет об этом с должной точностью невозможно: утверждение, что это половина того, что куплено на рынках, является заниженным средним показателем.

Теперь я привожу сумму, выплаченную уличными покупателями, которые предаются здоровым и невинным вкусам, о которых я писал, — любви к прекрасному и естественному.

CUT FLOWERS.
Bunches ofper bunch
65,280Violetsat ½d.£136
115,200Wallflowers„ ½d.240
86,400Mignonette„ 1d.360
1,632Lilies of the Valley„ ½d.3
20,448Stocks„ ½d.42
316,800Pinks and Carnations„ ½d.each660
864,000Moss Roses„ ½d.„1,800
864,000China ditto„ ½d.„1,800
296,640Lavender„ 1d.1,236
Total annually£6,277

FLOWER ROOTS.
per root
24,000Primrosesat½d.£60
34,560Polyanthuses„1d.144
28,800Cowslips„½d.50
33,600Daisies„1d.140
46,080Wallflowers„1d.192
28,800Candy-tufts„1d.120
28,800Daffodils„½d.60
38,400Violets„½d.80
30,380Mignonette„½d.63
23,040Stocks„1d.96
19,200Pinks and Carnations„2d.160
3,456Lilies of the Valley„1d.14
12,960Pansies„1d.54
660Lilies„2d.5
850Tulips„2d.7
7,704Balsams„2d.64
3,180Calceolarias„2d.26
253,440Musk Plants„1d.1,056
11,520London Pride„1d.48
25,595Lupins„1d.106
9,156China-asters„1d.38
63,360Marigolds„½d.132
852Dahlias„6d.21
13,356Heliotropes„2d.111
1,920Poppies„2d.16
6,912Michaelmas Daisies„½d.14
Total annually£2,877

BRANCHES.
Bunches ofper bunch
59,040Hollyat 3d.£738
56,160Mistletoe„ 3d.702
26,640Ivy and Laurel„ 3d.333
5,400Lilac„ 3d.67
1,008Palm„ 3d.12
2,520May„ 3d.31
Total annually from Markets£1,883
Add one-half as shown591
£2,474

TREES AND SHRUBS.
each root
9,576Firs (roots)at 3d.£119
1,152Laurels„ 3d.14
23,040Myrtles„ 4d.384
2,160Rhododendrons„ 9d.81
2,304Lilacs„ 4d.38
2,880Box„ 2d.24
21,888Heaths„ 4d.364
2,880Broom„ 1d.12
6,912Furze„ 1d.28
6,480Laurustinus„ 8d.216
25,920Southernwood„ 1d.108
Total annually spent£1,388

FLOWERS IN POTS.
per pot
38,880Moss Rosesat 4d.£648
38,880China ditto„ 2d.324
38,800Fuschias„ 3d.485
12,850Geraniums and Pelargoniums (of all kinds)„ 3d.160
Total annually£1,617

Отчеты дают следующую совокупную сумму уличных расходов:

£
Trees and shrubs1,388
Cut Flowers6,277
Flowers in pots1,667
Flower roots2,867
Branches2,774
Seeds200
£15,173

Из отчетов мы видим, что среди «срезанных цветов» розы сохраняют свое старое английское предпочтение, ежегодно на улицах продается не менее 1 628 000 штук; но местоположение влияет на продажи, так как некоторые торговцы сбывают больше фиалок, чем роз, потому что фиалки считаются менее хрупкими. Дешевизна и выносливость мускусного растения и бархатцев, не говоря уже об их своеобразном запахе, сделали их самыми популярными среди «корней», в то время как мирт является фаворитом среди «деревьев и кустарников». Верески, кроме того, пользуются широким спросом — спросом, как мне сказали, который был неизвестен до восьми или десяти лет назад, еще один пример «моды на цветы», о которой говорил собеседник.

УЛИЧНЫЕ ТОРГОВЦЫ ЗЕЛЕНЬЮ.

Под этим заголовком я классифицирую уличных поставщиков водяного кресса, а также мокрицы, крестовника, подорожника и дерна, необходимых для певчих птиц. Эти поставщики, кажется, находятся на окраине, так сказать, класса костермонгеров, и, действительно, обычные костермонгеры смотрят на них свысока как на низшую касту. Торговля зеленью ведется очень бедными людьми, и, как правило, детьми или стариками, причем некоторые из стариков хромые или страдают от какой-либо немощи, которая, однако, не мешает им ходить со своими товарами. Однако для детей и немощных класса дернорезов есть исключение. Костермонгеры, как я уже намекал, не прибегают к этому промыслу и не позволяют своим детям прибегать к нему. Если они доведены до крайности, они предпочтут продавать орехи или апельсины. «Старые руки» были «низведены», как правило, из других занятий. Их дома находятся в тех районах, которые я указал как населенные бедняками.

Один торговец птицами сообщил мне, что, по его мнению, бедные рабочие люди, и даже рабочие люди, имевшие регулярный, хотя, возможно, и уменьшившийся заработок, держат меньше птиц, чем это было шесть или восемь лет назад. Одно время было не редкостью, чтобы молодой человек дарил своей невесте пару певчих птиц в аккуратной клетке; теперь такой подарок, насколько хватало знаний моего собеседника — а он был проницательным и умным человеком, — делался лишь изредка. Одна причина, которую этот человек часто слышал в оправдание того, почему бедняки не заводят новых птиц, когда старые теряются или умирают, жалка в своей прямоте — «они слишком много едят». Я не знаю, было ли в таком подарке, о котором я упоминал, какое-либо намерение со стороны влюбленного олицетворить красоту жизнерадостности, даже в очень тесном заточении дома. «Не могу сказать, сэр, — сказали мне, — как это было изначально, но я никогда не слышал, чтобы об этом много говорили, хотя шутки по этому поводу были, например, когда у птиц будут птенцы и тому подобное. Нет, сэр; я думаю, это была просто мода». Вопреки обычаю в более процветающих заведениях, я убежден, что среди рабочих классов птицы чаще являются любимцами мужчин, чем женщин. Мой собеседник, торговец птицами, ссылался только на свой собственный опыт, но нет сомнений, что клеточных птиц в Лондоне держат более широко, чем когда-либо; следовательно, существует больший спрос на «зелень», необходимую птицам.

О продаже водяного кресса на Фаррингдонском рынке.

Первый крик костермонгера, слышимый по утрам на улицах Лондона, — это «Свежий во-одяной кресс». Те, кто его продает, должны быть на своих маршрутах вовремя к завтраку рабочих, иначе дневной заработок будет потерян. Поскольку стартовый капитал для этого занятия должен состоять всего из нескольких полпенни, им занимаются самые бедные из бедных; такие как маленькие дети, брошенные родителями, чьи силы не соответствуют какому-либо очень большому труду, или старики и старухи, искалеченные болезнью или несчастным случаем, которые, в своем страхе перед жизнью в работном доме, влачат существование на несколько пенсов, которые они зарабатывают уличной торговлей.

По мере приближения зимы Фаррингдонский рынок кресса начинается задолго до рассвета. По пути в Сити, чтобы увидеть это странное зрелище, улицы пусты; в домах шторы опущены перед окнами, а ставни закрыты, так что сами дома кажутся спящими. Все так тихо, что можно услышать грохот бидонов молочниц на соседних улицах, или шумная песня трех или четырех пьяных голосов внезапно врывается в тишину, как будто певцы завернули за угол, а затем замирает вдали. На стоянках кэбов осталось только один или два разбитых кэба, лошади дремлют, опустив головы до колен, а поднятые окна покрыты дыханием спящего внутри кучера. На углах улиц в темноте сверкают яркие огни кофейных киосков, и пока вы идете, полицейский, прислонившись к газовому фонарю, направляет на вас свой фонарь, как будто подозревая, что тот, кто бродит так рано, не может замышлять ничего доброго для домовладельцев. У одного дома стоит человек в грязных сапогах и с растрепанными волосами, как будто он только что покинул какой-то салон, резко стучит в дверь, а затем выходит на дорогу и смотрит вверх на спальни, чтобы увидеть, не появился ли в них свет. Приближаясь к Сити, вы встречаете, если это утро понедельника или пятницы, стада овец и быков, тихо бредущих к Смитфилду и несущих с собой туман пара, в то время как позади, с руками в карманах и с тяжело дышащей собакой у пяток, идет пастух.

У главного входа на Фаррингдонский рынок есть открытое пространство, проходящее по всей длине перил спереди и простирающееся от железных ворот у входа до навесов вниз по центру большого мощеного двора перед магазинами. На этом открытом пространстве кресс продается продавцами или продавщицами, которым он был передан, в корзинах, в которых его привезли из сельской местности.

Магазины на рынке закрыты, газовые фонари над железными воротами ярко горят, и время от времени слышится приглушенное кукареканье петуха, запертого в каком-нибудь сарае или магазине любителя птиц. Вскоре мимо спешит человек с банкой горячего кофе в каждой руке и лотком на голове, и когда он устраивает свой прилавок у ворот и расставляет свои белые кружки между перилами на каменной стене, он дует на свой угольный огонь, заставляя яркие искры разлетаться при каждом выдохе. Постепенно подтягиваются покупатели, одетые во все виды лохмотьев; они шаркают взад-вперед перед воротами, топая, чтобы согреть ноги, и потирая руки друг о друга, пока они не начинают скрежетать, как наждачная бумага. Некоторые мальчики принесли большие ручные корзины и несут их с ручками вокруг шеи, полностью закрывая голову плетенкой, как капюшоном; у других их «неглубокие корзины» пристегнуты к спинам ремнем, а одна маленькая девочка, с подолом платья, изорванным в бахрому, как фартук кузнеца, стоит дрожа в большой паре изношенных ботинок Вестрис, держа в синих руках погнутый и ржавый чайный поднос. Несколько бедных созданий подружились с продавцом кофе и им разрешено погреть пальцы у огня под банками, и когда тепло проникает в них, они становятся сонными и зевают.

Рынок — к тому времени, как мы до него добираемся — только начался; один торговец занял свое место и сидит неподвижно от холода — ведь до Рождества остался всего месяц — с руками, глубоко засунутыми в карманы своего серого пальто кучера. Перед ним открытая корзина со свечой, закрепленной в центре ярко-зеленого кресса, и когда она светит сквозь плетеные стороны корзины, она отбрасывает причудливые узоры на землю — как ночной абажур. Двое или трое покупателей, со своими «корзинами», перекинутыми через спины, и руками, засунутыми за пазухи платьев, склонились над корзиной, свет от которой окрашивает их смуглые черты, и они гремят своими полпенни и ласково говорят с торговцем, чтобы поторопить его в сделках.

Как только церковные часы бьют пять, в ворота входит дородная продавщица, и тут же деревенского вида парень в фуражке возчика и блузе расставляет корзины, которые он привез в Лондон. Другие дамы вскоре на своих местах, хорошо укутанные в теплые плащи поверх толстых шалей, и сидят, держа руки под фартуками, разговаривая с бездельниками, которых они называют по именам. Теперь начинается бизнес; покупатели входят по двое и по трое и ходят вокруг, глядя на кресс и прислушиваясь к запрашиваемым ценам. Каждая корзина окружена черной толпой, склонившейся так, что их головы почти соприкасаются, их лбы и щеки освещены свечой в центре. Голоса продавщиц слышны над шумом толпы, резко отвечающих на все возражения, которые могут быть сделаны относительно качества их товара. «Они немного пятнистые, мам», — говорит ирландец, осматривая один из листьев. «Не больше пятен, чем у новорожденного младенца, Деннис», — отвечает дама язвительно и затем поворачивается к новому покупателю. У одной корзины уличная торговка в старом зеленом плаще расстелила ржавую шаль, чтобы принять свои пучки, а рядом с ней стоит ее дочь в тонком хлопковом платье, залатанном, как лоскутное одеяло. «Ах! Миссис Долланд, — воскликнула продавщица любезным тоном, — вы можете согреться? Он кусает пальцы, как кипяток, правда». У другой корзины старик с длинными седыми волосами, струящимися по своего рода полицейской накидке, горько жалуется на то, как с ним обошлась другая продавщица. «Он купил у нее партию на днях, а к рассвету они были совсем белые; ведь он заработал всего три пенса в свой лучший день». «Ну, Джо, — отвечает дама, — тебе следует приходить к тем, кто тебя знает и всегда хорошо к тебе относится».

Эти продавщицы часто перекликаются друг с другом из одного конца рынка в другой. Если у одной из корзин происходит ссора, как это часто бывает, сосед обязательно что-то скажет. «Щипни его хорошенько, Салли, — крикнула одна продавщица другой; — щипни его хорошенько; я так делаю, когда есть шанс». «Толку нет, — был ответ; — я могла бы так же пытаться ущипнуть слона».

Одной старой морщинистой женщине, несущей корзину с дном из клеенки, дородная румяная торговка задала вопрос: «Ну, Нэнси, что для тебя?» Но старуха была угрюма от холода и, насмехаясь над красотой продавщицы, ответила: «Почему бы тебе не пойти и не найти себе возлюбленного; такие, как ты, не подходят таким, как мы». Это вызвало гневные слова, и Нэнси торжественно попросили «сбавить обороты, как добрая душа».

Когда наступили утренние сумерки, мощеный двор был переполнен покупателями. Сараи и магазины в конце рынка становились с каждой минутой все отчетливее, и железнодорожный фургон, груженный морковью, с грохотом въехал во двор. Голуби тоже начали слетаться на сараи или ходить по мостовой, а газовик обходил рынок со своей лестницей, чтобы погасить лампы. Тогда все начали толкаться; дети плакали, когда им наступали на босые ноги, а женщины спешили прочь со своими корзинами или шалями, наполненными крессом, и пучком камыша в руках. В одном углу рынка, занятые связыванием своих пучков, сидели на камнях три или четыре девушки, с поджатыми под себя ногами, и земля рядом с ними была зеленой от листьев, которые они выбросили. Продавщица, увидев, что я смотрю на группу, сказала мне: «Ах! Вам бы прийти сюда летним утром, и тогда вы бы увидели их, сидящих за связыванием, молодых и старых, более сотни бедных созданий, густо, как вороны на вспаханном поле».

ТОРГОВЕЦ КРЕСТОВНИКОМ

«Мокрица и крестовник!»

[С дагеротипа работы Бирда.]

Когда стало поздно и толпа поредела, остались только самые бедные продавцы кресса. Многие из них пришли без денег, другие бережно хранили свои полпенни, завязанные в концы шалей, как будто боялись потери. Болезненного вида мальчик лет пяти, чья голова едва достигала края корзин, теперь подполз вперед, ступая своими синими босыми ногами по холодным камням, как кошка по мокрой земле. На его локтях и коленях кожа виднелась сквозь дыры в одежде, и он выглядел таким замерзшим, что дородная продавщица окликнула его, спрашивая, ушла ли его мать домой. Мальчик хорошо ее знал, ибо, не отвечая на ее вопрос, он подошел к ней и, дрожа на одной ноге, сказал: «Дай нам немного старого кресса, Джинни», и через несколько минут убежал с зеленым пучком под мышкой. Все продавщицы казались добрыми по натуре, ибо у другого прилавка старуха, чьи лохмотья, казалось, не поддавались описанию, расплачивалась за кресс, который ей давно дали в долг, и извинялась за время, прошедшее с момента сделки. Поскольку мне было любопытно узнать о честности бедняков, я спросил продавщицу, когда она осталась одна, теряют ли они много, давая в долг. «Это не могло бы быть много, — ответила она, — если бы они все сбежали». Но они, как правило, были честны и возвращали долг, часто напоминая ей о кредите, который она сама забыла. Всякий раз, когда она что-то теряла, это было из-за самых-самых бедных; «хотя это не их вина, бедняжки, — добавила она добрым тоном, — ибо когда они перестают приходить сюда, это либо работный дом, либо церковный двор, что их останавливает».

Пока вы идете домой — хотя подмастерье уже стучится в дверь мастера, — маленькие продавщицы водяного кресса выкрикивают свой товар на каждой улице. Некоторые из них собираются вокруг водоразборных колонок, промывая листья и складывая их в пучки в свои корзины, которые так же изорваны и изношены, как и их собственная одежда; у некоторых корзин-«неглубоких» дыры в дне залатаны или заштопаны веревками и бечевками, а кое-где поперек прибиты прутья или расщепленные планки; другие же выложены клеенкой или старыми кусками жести. Даже когда рынок кресса уже закрывается, еще так рано, что служанки выбивают коврики на мостовой, а рабочие с корзинами инструментов за плечами все еще спешат на работу. Посещение Фаррингдонского рынка рано утром в понедельник — единственный верный способ оценить стойкость, мужество и упорство бедняков. Как прекрасно сказал Дуглас Джерролд: «Доброта, подобно дикому меду, гнездится в самых странных уголках земли». Эти бедные продавщицы кресса принадлежат к столь обездоленному классу, что одна лишь их крайняя нужда почти могла бы служить оправданием для воровства, и им можно доверить те несколько пенсов, которые они должны, даже если они голодают. Должно быть, требуется немалая сила совести со стороны этих подростков, чтобы противостоять окружающим их искушениям и отвергнуть заманчивые советы юных воров, которых они встречают в дешевых ночлежках. И все же они предпочитают ранний подъем — путь на рынок босиком по холодным камням, скудную еду и тяжелый дневной труд ради нескольких полупенсов — сравнительно легкой жизни вора. Героизм неизвестных бедняков способен заставить изумляться даже самых равнодушных, и нигде во всем Лондоне добродетель смиреннейших — как молодых, так и старых — не проявляется столь явно, как среди покупателей водяного кресса на Фаррингдонском рынке.

Об уличных торговцах водяным крессом.

Торговцы водяным крессом — это, как правило, очень пожилые люди или совсем дети, и этот промысел в значительной степени находится в руках женщин. Причина этого в том, что детей родители посылают «хоть как-нибудь добыть буханку хлеба» (по словам одного старика, занятого в этом деле), а глубокие старики берутся за него, потому что не способны к тяжелому труду, и стараются не попасть в работный дом («Я сделаю что угодно, лишь бы не идти туда — буду подметать перекрестки или что угодно еще: но мне пришлось бы отправиться в «дом» раньше, если бы не моя жена. Мне шестьдесят два года», — сказал один из тех, кто проработал в этом деле шестнадцать лет). Пожилые люди — это и мужчины, и женщины. Мужчины бывали то тем, то другим. «Я сам был носильщиком, — сказал один, — подрабатывал на рынках или где только мог найти работу. А еще есть один старик, который ходит и продает водяной кресс, он был моряком; он очень стар, сэр — старше меня. Многие из них в молодости были хорошими мастеровыми, просто стали слишком стары для работы. Многие из старух были прачками, только теперь они не могут выполнять эту работу, понимаете, и поэтому рады ухватиться за любую возможность заработать на корку хлеба. Нелли, я знаю, потеряла мужа, и у нее нет ничего, кроме ее пучков кресса, чтобы прокормиться. Она такая добрая, честная и трудолюбивая душа, насколько это возможно — бедная старушка! Молодые люди — это в основном девочки. Есть и мальчики, но бедняки обычно приставляют к этому делу девочек. Вот Мэри Макдональд, ей около четырнадцати. Ее отец — подсобный рабочий у каменщика. Он англичанин, и посылает маленькую Мэри заработать полпенни или два. Иногда ему удается получить работу на пару дней в неделю. Больше он сейчас не получает, я уверен, а у него трое детей, которых нужно кормить на это; так что все, кто может работать, обязаны хоть что-то делать. Двое других детей еще такие маленькие, что пока ничего не могут. А еще есть Луиза; ей около двенадцати, и она ходит с крессом, как и я. Не думаю, что у нее есть отец. Я знаю, что у нее жива мать, и она тоже продает кресс, как и ее дочь. Матери, я полагаю, за пятьдесят. Торговцы обычно ходят с корзиной на руке, как у зеленщиков, или с «неглубокой» корзиной перед собой; многие носят перед собой небольшой жестяной поднос, подвешенный на шее. Ах! Ваше сердце сжалось бы, если бы вы пришли на Фаррингдонский рынок рано утром в такую холодную погоду и увидели этих бедных маленьких созданий без обуви и чулок, с ногами, совсем посиневшими от холода — о, это так, и многие из них, бедняжки, не знают, как переставить одну ногу перед другой. Вы бы сказали, что им нужно что-то дать».

Маленький жестяной поднос обычно носят маленькие дети. Кресс в основном покупают на Фаррингдонском рынке: «Обычно на рынок ходят между пятью и шестью утра, ну и до семи, — сказал один из осведомителей. — Я сам обычно прихожу на рынок к пяти. Сегодня утром я был там в пять, и было ужасно холодно, уверяю вас. Мы, бедные старики, переносим это ужасно тяжело. Много лет назад я не обращал внимания на холод, но теперь, поверьте, переношу его очень плохо. Иногда, когда я перебираю свой товар, я едва чувствую, в руках он у меня или нет; не могу даже оторвать засохший лист. Но это ничто по сравнению с бедными малышами без обуви. Знаете, я видел, как они стоят и плачут по двое-трое вместе от холода. Ах! Мое сердце не раз обливалось кровью за них. Я говорил им: «Интересно, почему ваша мать посылает вас сюда», — правда, говорил; а они отвечали, что обязаны попытаться заработать пенни на завтрак. Мы покупаем водяной кресс «руками». Одна «рука» дает около пяти пучков по полпенни. Весной на него больше спроса, чем зимой. Знаете, считается, что он полезен для очищения крови весной; но сам я предпочел бы есть кресс зимой, чем весной. На Фаррингдонском рынке сидит старуха по фамилии Берроуз, она сидит там двадцать четыре года и все это время продает нам кресс».

«Торговцы идут на рынок с несколькими пенсами. Я сам хожу туда и трачу иногда свои 4 пенса; именно столько я потратил сегодня утром. Иногда я трачу только 2 или 3 пенса, в зависимости от того, сколько полупенсовиков у меня в кармане. Многие приходят на рынок, имея всего полтора пенни, и рады получить хоть полпенни или что угодно, лишь бы заработать на кусок хлеба — досыта им все равно никогда не наесться. Ах, сколько раз я ходил по улицам и подбирал кусок хлеба, который слуги выбрасывали за дверь — может, птицам. Я подходил и подбирал его, когда был очень голоден. Думаю, я могу съесть это так же, как и птицы. Никто из торговцев никогда не приходит на рынок, имея меньше пенни. Меньше чем на пенни они не купят, это одна «рука», и если малыш продаст ее, он заработает на этом не больше полутора пенни. Купив кресс, они обычно несут его к колонке, чтобы намочить. Я обычно поливаю свой на Хаттон-Гарден. Это делается для того, чтобы он выглядел красиво и свежо все утро, чтобы ветер не заставил его завянуть. Видите ли, он всю ночь был упакован в корзине и подсох. Некоторые связывают его в пучки по полпенни прямо на ходу. Многие садятся на ступени церкви Святого Андрея и делают из него пучки. Утром между пятью и шестью часами вы увидите там их множество. Множество, бедные маленькие милые души, сидят там», — сказал мне старик. Там «рука» делится на пять пучков по полпенни. Летом торговцы часто ходят на рынок и тратят до 1 шиллинга. «В субботу утром в это время года я покупаю до девяти «рук» — в субботу и воскресенье утром спрос на них больше, чем в другие дни; и нам всегда приходится покупать в субботу то, что нужно на воскресенье — в этот день рынка нет, сэр. На рынке торговцы покупают достаточно кресса как на утро, так и на день. Утром некоторые начинают выкрикивать свой кресс на улицах в половине седьмого, другие около семи. Они ходят в разные части города, но едва ли найдется место, куда бы кто-нибудь не заглянул — нас сейчас так много, в двадцать раз больше, чем раньше. Знаете, летом на рынке они стоят так плотно, что можно катать шары по их головам, и все дерутся за кресс. Уверяю вас, там идет настоящая давка, чтобы добраться до него и заработать на этом полпенни. Думаю, весенними утрами на Фаррингдонском рынке собирается человек 400 или 500 одновременно — между четырьмя и пятью утра — если не больше, и пока одни уходят, другие приходят. Думаю, всего в городе в этом промысле занято более тысячи человек, молодых и старых. Главные покупатели — рабочий класс. Каменщики, плотники, кузнецы и водопроводчики, уходя с работы и направляясь домой на завтрак в восемь часов, покупают большую часть. Очень много продается в переулках, конюшнях и на второстепенных улицах, и очень мало расходится на площадях и в окрестностях более респектабельных домов. Много продается на главных магистралях — большое количество в Сити. Есть человек, который стоит рядом с почтовым отделением, в начале Ньюгейт-стрит, и зимой, и летом, и каждое утро продает огромное количество пучков. Этот человек часто выручает от 4 до 5 шиллингов зимним утром и около 10 шиллингов в день летом». «Шестнадцать лет назад, — сказал старик, давший мне основную часть этой информации, — я мог выйти и выручить 18 шиллингов в субботу утром и 5 шиллингов в воскресенье утром; но теперь я считаю большой удачей, если могу выручить 1 шиллинг 3 пенса, и это только два утра в неделю, когда мне удается столько заработать». Уличные торговцы водяным крессом, как правило, честные, трудолюбивые и старательные люди. Говорят, что молодые девушки ведут себя прилично и являются дочерьми бедных, борющихся за выживание людей. Старики и старухи — это люди, пытающиеся спастись от работного дома. Старые и молодые люди обычно проходят девять-десять миль в течение дня. Они отправляются на рынок в четыре-пять часов, совершают утренние обходы с семи до девяти, а дневные — с половины третьего до пяти вечера. Они передвигаются со скоростью две мили в час. «Если бы не моя жена, я бы точно отправился в работный дом, — сказал старик-торговец крессом. — Ах, я не знаю, что бы я делал без нее, уверяю вас. Она зарабатывает около 1 шиллинга 3 пенсов в день. Она берет немного стирки и держит мангальную машину. Когда я дома, я кручу для нее мангал. Мангал мой собственный. Когда мать моей жены была жива, она одолжила нам денег на его покупку, и по мере того, как мы зарабатывали, мы возвращали ей понемногу каждую неделю. Именно это нас и удержало, иначе мы не были бы такими, как сейчас. За мангал мы отдали 50 шиллингов, и сейчас он приносит нам 1 шиллинг 3 пенса в день со стиркой. Моя жена моложе меня. Ей около тридцати пяти лет. У нас двое детей. Одному тринадцать, другому пятнадцать. Оба они получили образование и оба пристроены. Я всегда посылал их в школу. Хотя сам я не умею ни читать, ни писать, я хотел сделать из них хоть каких-то ученых. Я платил за них пенни в неделю в школе. Леди М. всегда давала мне рождественский обед последние пять лет, и дай Бог ей здоровья за это — это я действительно говорю».

Девочка-продавщица водяного кресса.

Маленькая продавщица водяного кресса, которая дала мне следующие показания, хотя ей было всего восемь лет, полностью утратила все детские повадки и была, по сути, женщиной в своих мыслях и манерах. Было что-то жестоко патетическое в том, чтобы слышать, как этот ребенок, настолько юный, что черты ее лица едва сформировались, говорит о самых горьких жизненных трудностях со спокойной серьезностью человека, который все их перенес. Я не знал, как с ней разговаривать. Сначала я обращался с ней как с ребенком, говорил на детские темы, чтобы, став с ней ближе, снять всякое стеснение и заставить ее свободно рассказать о своей жизни. Я спрашивал ее об игрушках и играх с товарищами, но взгляд изумления, которым она ответила, вскоре положил конец любым моим попыткам пошутить. Тогда я заговорил с ней о парках и о том, бывала ли она там. «Парки! — переспросила она с удивлением. — А где это?» Я объяснил ей, рассказав, что это большие открытые места с зеленой травой и высокими деревьями, где ездят красивые экипажи, люди гуляют ради удовольствия, а дети играют. Ее глаза немного прояснились, когда я говорил, и она полусомневаясь спросила: «А пустили бы таких, как я, туда — просто посмотреть?» Все ее познания, казалось, начинались и заканчивались водяным крессом и тем, сколько он стоит. Она не знала Лондона дальше той части, которую видела во время своих обходов, и верила, что нет квартала в городе красивее или приятнее, чем Фаррингдонский рынок или Клеркенвелл, где она жила. Ее маленькое личико, бледное и худое от лишений, было покрыто морщинками там, где должны были быть ямочки, и она часто вздыхала. Когда ей предложили горячий обед, она не притронулась к нему, потому что, если она съест слишком много, «ее тошнит», сказала она, «а к мясу она не привыкла, только по воскресеньям».

Бедный ребенок, несмотря на суровую погоду, был одет в тонкое хлопчатобумажное платье с поношенной шалью, обернутой вокруг плеч. На голове у нее не было никакого убора, а длинные рыжие волосы торчали во все стороны. Когда она шла, то шаркала ногами, боясь, что большие ковровые тапочки, служившие ей обувью, соскочат с ног.

«Я хожу по улицам с водяным крессом и кричу: «Четыре пучка за пенни, водяной кресс». Мне всего восемь лет — вот и все, и у меня есть старшая сестра, брат и сестра помладше. В общей сложности я уже почти год на улице. До этого мне приходилось присматривать за ребенком моей тети. Нет, он не был тяжелым — ему было всего два месяца; но я нянчила его очень долго — пока он не начал ходить. Это был очень хороший малыш, не то чтобы очень красивый, но если я трогала его под подбородком, он смеялся. До того как у меня появился ребенок, я помогала маме, которая работала в меховом деле; и если в мехе были какие-нибудь прорехи, я их зашивала. Мама научила меня шить и вязать, когда мне было около пяти лет. Я тоже ходила в школу, но пробыла там недолго. Я уже все забыла, это было так давно; и мама забрала меня, потому что учитель меня бил, хотя хозяйка никогда меня не трогала. Он мне совсем не нравился. Знаете что? Он три раза ударил меня по лицу своей тростью, так сильно, что я чуть не скатилась вниз по лестнице; и когда мама увидела следы на моей щеке, она пошла, чтобы задать ему взбучку, но не смогла его найти — он испугался. Вот почему я ушла из школы».

«Кресс сейчас такой плохой, что я три дня с ним не выходила. Он такой холодный, что люди не хотят его покупать; потому что, когда я подхожу к ним, они говорят: «Он нам животы заморозит». К тому же на рынке сейчас не продают пучок за полпенни — цена поднялась до пенни и двух пенсов. Летом его много, и он почти дешев, как грязь; но я должна быть на Фаррингдонском рынке между четырьмя и пятью утра, иначе мне не достанется кресса, потому что почти все — особенно ирландцы — продают его, и его разбирают очень быстро. Некоторые продавщицы — мы никогда не называем их леди — очень добры к нам, детям, а некоторые совсем злые. Добрая даст тебе пучок бесплатно, когда он дешевый; а другие, жестокие, если ты попытаешься сбить цену хоть на фартинг меньше, чем они просят, скажут: «Иди отсюда, от тебя толку нет». Я раньше ходила на рынок вместе с другой девочкой, ей должно быть около четырнадцати, потому что она делает прическу на затылке. Когда мы покупаем партию, мы садимся на порог и связываем пучки. Мы никогда не идем домой завтракать, пока все не продадим; но если уже очень поздно, то я покупаю пудинг за пенни, который очень вкусный с подливкой. Я почти никого из тех, кто ходит на Фаррингдон, не знаю, чтобы поговорить; они никогда не говорят со мной, поэтому и я с ними не говорю. Мы, дети, никогда не играем там, потому что думаем о том, как заработать на жизнь. Нет, люди никогда не жалеют меня на улице — кроме одного джентльмена, он говорит: «Что ты делаешь здесь так рано утром?», но он не дал мне ничего — просто ушел».

«Очень холодно, пока зима не наступит по-настоящему — особенно вставать по утрам. Я встаю в темноте при свете лампы во дворе. Когда на земле снег, кресса нет. Я терплю холод — приходится; поэтому я прячу руки под шаль, хотя больно брать кресс, особенно когда мы несем его к колонке мыть. Нет, я никогда не видела, чтобы дети плакали — это бесполезно».

«Иногда я зарабатываю много денег. Однажды я выручила 1 шиллинг 6 пенсов, а кресс стоил 6 пенсов; но не часто мне так везет. Чаще я зарабатываю 3 или 4 пенни, чем 1 шиллинг; и тогда я работаю, выкрикивая: «Кресс, четыре пучка за пенни, кресс!» с шести утра до десяти. Что вы имеете в виду под «механиками»? — я не знаю, кто это такие. Магазины покупают у меня больше всего. Некоторые говорят: «О! Я не собираюсь давать пенни за это», — и хотят купить по той же цене, по которой покупаю я».

«Я всегда отдаю маме свои деньги, она очень добра ко мне. Она не часто меня бьет; но когда бьет, то не шутит. Она очень бедная и иногда ходит убирать комнаты, теперь, когда не работает с мехом. У меня нет отца, есть отчим. Нет, мама не вышла замуж снова — это отчим. Он точит ножницы и очень добр ко мне. Нет, я не имею в виду, что он говорит мне добрые слова, он почти никогда не говорит. Когда я прихожу домой после продажи кресса, я остаюсь дома. Я привожу комнату в порядок: мама не заставляет меня, я делаю это сама. Я чищу стулья, хотя их всего два. Я беру таз, щетку для мытья и фланель и мою пол — это я делаю три или четыре раза в неделю».

«У меня нет обеда. Мама дает мне два ломтика хлеба с маслом и чашку чая на завтрак, а потом я хожу до чая и ем то же самое. По воскресеньям у нас бывает мясо, и, конечно, я хотела бы есть его каждый день. У мамы то же самое, что и у нас, но она пьет больше чая — иногда три чашки. Нет, я никогда не ем сладостей; я никогда их не покупаю — я их не люблю. Иногда мы играем с девочками во дворе в «горшочки с медом», но не часто. Мы с Кэрри Х. носим малышей. Мы еще играем в «поцелуй в кругу». Я знаю много игр, но не играю в них, потому что ходьба с крессом утомляет меня. В пятницу вечером я еще хожу в дом к евреям до одиннадцати часов субботнего вечера. Все, что мне нужно делать, — это снимать нагар со свечей и помешивать огонь. Видите ли, у них тогда суббота, и они ни к чему не прикасаются; поэтому они дают мне еду и 1,5 пенни, и я делаю это для них. У меня бывает очень много еды. Ужин в пятницу вечером, чай после этого, жареная рыба в субботу утром, мясо на обед, чай и ужин, и мне это очень нравится».

«О да, у меня дома есть игрушки. У меня есть камин, коробка с игрушками, нож и вилка и два маленьких стульчика. Евреи дали их мне там, куда я хожу по пятницам, вот почему я сказала, что они были очень добры ко мне. У меня никогда не было куклы; но я скучаю по маленькой сестренке — ей всего два года. Мы не спим в одной комнате; потому что отец и мать спят с маленькой сестренкой в комнате на первом этаже, а я, брат и другая сестра спим в верхней комнате. Я всегда ложусь спать в семь, потому что мне нужно вставать так рано».

«Я мастер торговаться — но только при покупке водяного кресса. Меня им не провести. Если женщина пытается дать мне маленькую горсть кресса, я говорю: «Я не собираюсь брать это за полпенни», — и иду к следующей корзине, и так далее, по кругу. Я очень хорошо знаю количество. За пенни я должна получить полную рыночную «руку» или столько, сколько могу унести в руках за один раз, не рассыпав. За 3 пенни у меня полный подол, достаточно, чтобы заработать около шиллинга; а за 6 пенсов я получаю столько, что корзина набита доверху. Я не умею читать или писать, но знаю, сколько пенни в шиллинге — двенадцать, конечно, но не знаю, сколько там полупенсовиков, хотя в пенни их два. Когда я покупаю кресс на 3 пенни, я связываю его в столько маленьких пучков, сколько могу. Они должны выглядеть покрупнее, иначе люди их не купят, некоторые раздувают их как только могут. Все деньги, которые я зарабатываю, я кладу в клуб и забираю их, чтобы купить одежду. Это лучше, чем тратить их на сладости, для тех, кому нужно зарабатывать на жизнь. К тому же, это по-детски — заботиться о леденцах, а не как тому, кому нужно зарабатывать на жизнь и еду. Я не ребенок, и не стану женщиной, пока мне не исполнится двадцать, но мне уже больше восьми. Я ничего не знаю о том, сколько зарабатываю за год, я только знаю, сколько пенни в шиллинге, и что в пенни два полупенсовика, а в пенни четыре фартинга. Я также знаю, сколько фартингов в двух пенсах — восемь. Это все, что мне нужно знать для рынков».

Рыночные отчеты, которые я получил, показывают следующий результат количества товара, проданного на улицах, и выручки продавцов кресса:

Таблица, показывающая количество водяного кресса, проданного оптом в течение года в Лондоне, с долей, проданной в розницу на улицах.

Market.Quantity sold wholesale.Proportion retailed in the Streets.
Covent Garden1,578,000 bunchesone-eighth.
Farringdon12,960,000       „      one-half.
Borough180,000       „      one-half.
Spitalfields180,000       „      one-half.
Portman60,000       „      one-third.
Total14,958,000       „     

От этой продажи уличные торговцы крессом получают:

Bunches.Receipts.
Farringdon6,480,000½d. per bunch£13,500
Covent Garden16,450„34
Borough90,000„187
Spitalfields90,000„187
Portman20,000„41
£13,949

Разница в количестве, проданном на соответствующих рынках, объясняется тем фактом, что Фаррингдон — это рынок водяного кресса, куда привозят сорта с крупными листьями и толстыми стеблями, которые подходят для уличных торговцев. Из этого вида кресса они покупают половину всего, что продается в Фаррингдоне; из более тонкого, мелкого и коричневолистного кресса, продаваемого там, они почти ничего не покупают. В Ковент-Гардене пользуются спросом только более тонкие сорта кресса, и, следовательно, уличные торговцы покупают там только восьмую часть, и их там не поощряют. Они покупают половину количества в Боро и столько же в Спиталфилдсе, и треть в Портмане. Я уже упоминал, что 500 можно считать числом тех, кто кормится продажей «кресса»; то есть 500 семей, или, по крайней мере, 1000 человек. Общая полученная сумма составляет почти 14 000 фунтов стерлингов, и это, распределенное между 1000 уличных торговцев, дает еженедельную выручку в 5 шиллингов 5 пенсов, с прибылью в 3 шиллинга 3 пенса на человека.

Разница объясняется еще и тем, что другие рыночные торговцы покупают кресс в Фаррингдоне; но я привел под заголовком «Фаррингдон» все, что продается другим рынкам для реализации уличным торговцам, а отчеты с других рынков касаются кресса, доставленного туда напрямую, помимо любых закупок в Фаррингдоне.

О продавцах сныти и мокрицы.

В прошлый раз (в «Морнинг Кроникл») я упоминал, что получил письмо, в котором сообщалось, что женщина, проживающая в одном из дворов около Сафрон-Хилл, делает подтяжки и получает всего 1 шиллинг за четыре дюжины. Меня заверили, что она очень достойный человек, строго трезвая и не получающая приходской помощи. «Ее муж, — добавил мой информатор, — парализован и пытается помочь своей семье, собирая зелень для птиц. Они в глубокой нужде, но их репутация безупречна». Я нашел эту пару в глубине двора, вход в который был шириной примерно с проем караульной будки, а по обе стороны слонялись группы рабочих и костермонгеров с короткими черными трубками во рту. Когда я нырнул во двор, толпа последовала за мной, чтобы посмотреть, куда я иду. Мастерица подтяжек жила на втором этаже ветхого, зловонного дома. Я поднялся по лестнице, и перила, с которых были украдены все балясины, проломились у меня в руках. Я застал женщину, мужчину и их семью за чаепитием. В большом сломанном кресле у камина сидел старый парализованный человек, одетый в рваный засаленный бумазейный сюртук, с небритой бородой и волосами в диком беспорядке. На краю кровати сидела опрятно выглядящая женщина, его жена, в черном фартуке. Рядом со столом стоял голубоглазый, смеющийся и босой мальчик в старой камлотовой накидке, приколотой на плечах. Рядом с ним была девочка в длинном сером переднике, с коротко остриженными волосами, за исключением нескольких прядей спереди, которые свисали на лоб, как грязная челка. На стуле у окна стояла корзина, наполовину полная мокрицы и сныти, и два больших кочана капусты. На каминной полке было чучело коноплянки, а за окном висела пустая клетка. Перед подоконником была маленькая имитация ворот и частокола, столь популярная среди рабочих. На столе лежали буханка хлеба, несколько кружек чая без молока и кусочек масла в блюдце. Едва я вошел, мать начала снимать камлетовую накидку с плеч мальчика и надевать ему через голову грубый чистый передник. Сейчас мне нужно только рассмотреть промысел мужа, который сделал следующее заявление:

«Я продаю мокрицу, сныть и дерн для жаворонков. Это все, что я продаю, если не считать нескольких крапив, которые заказывают. Думаю, они для чая, сэр. Мокрицу я беру на Чок-Фарм. Я ничего за нее не плачу. Я беру ее на общественных полях. Каждое утро около семи я иду за ней. Сныть мне разрешает брать в своем саду один джентльмен: это в сторону Баттл-Бридж, на Чок-роуд, ведущей к Холлоуэю. Я добираюсь туда каждое утро около девяти. Иду прямо туда. После того как я набрал мокрицу, я обычно собираю достаточно того и другого, чтобы сделать дюжину пучков по полпенни. Дерн я покупаю. Сюда заходит молодой человек с ним. Я плачу ему 2 пенса за дюжину. Он добывает их сам. Иногда он режет их в Килберн-Уэллс; и, кажется, ходит в Ноттинг-Хилл. Он еженедельно нанимает пружинную тачку, чтобы возить их. Он платит 4 пенса в день, кажется, за тачку. Он продает дерн в птичьи магазины и таким, как я. Немного продает в частные дома. Крапиву я беру в Хайгейте. Я не особо занимаюсь крапивой — на нее мало спроса. Собрав товар, я кладу его в корзину, вешаю за спину и начинаю обход Лондона. В Нижний Мэрилебон я всегда хожу по субботам и средам. В Сент-Панкрас я хожу по вторникам. Клеркенвелл, Рассел-сквер и окрестности я посещаю по понедельникам. В четверг я хожу около Ковент-Гардена и Стрэнда. В пятницу я делаю Верхний Мэрилебон, потому что в этот день я не могу сделать много, так как собираю товар в пятницу на субботу. Я считаю Нижний Мэрилебон лучшим из своих маршрутов. Я кричу «мокрица и сныть» по пути. Я не говорю «для молодых певчих птиц». Я знаю, так принято, но я никогда этого не делал. Я в этом деле около восемнадцати лет. Обычно я на улице до пяти вечера. Я никогда не останавливаюсь, чтобы поесть. Я все время на ногах. Завтракаю перед выходом, а чай пью, когда прихожу домой». Здесь женщина вздрогнула. Я обернулся и обнаружил, что огонь совсем погас. Я спросил их, обычно ли они сидят без огня. Ответ был: «Мы чаще всего добываем пенни, хоть как-нибудь, просто чтобы вскипятить чайник». Я спросил, не холодно ли ей, и она заверила меня, что нет. «Это кровь, — сказала она, — иногда она бегает по мне, как лед». «Я прохожу пешком десять часов каждый день — в дождь или в сухую погоду, — продолжал мужчина. — Я не особо привередничаю по этому поводу. Я не могу идти быстрее, чем полторы мили в час, из-за того, что моя правая сторона парализована. Моя нога, ступня и все остальное совсем не чувствуют. Я хожу с палкой». [Жена принесла палку из угла комнаты, чтобы показать мне. Это была старая, причудливо вырезанная палка, с грубо вырезанной из дерева птицей в качестве рукоятки и змеей, обвивающей палку.] «Я прохожу пятнадцать миль каждый день своей жизни, вот так — точно столько — кроме воскресенья, конечно. Я обычно продаю мокрицу, сныть и дерн прямо в дома, а не в магазины. Молодой человек, который резал дерн, собирает сныть и для магазинов. Я продаю и ремесленникам, и джентльменам — тем, кто держит канареек, щеглов или коноплянок. Я беру полпенни за пучок мокрицы и сныти вместе. Это обычная цена. Крапиву заказывают в определенных количествах; я не беру ее, если не заказана: я продаю ее по три пенни за раз. Знаете, суббота — мой лучший день, и именно поэтому я не могу тратить время на сбор в этот день. В субботу, смею сказать, я избавляюсь от двух дюжин пучков мокрицы и сныти. В другие дни иногда я выхожу и не продаю больше пяти-шести пучков; в другое время я избавляюсь от дюжины; это я называю приличной дневной работой для любого дня, кроме субботы, а в некоторые дни я не продаю и пары пучков за весь день. Среда — мой следующий лучший день после субботы. В среду иногда я продаю полторы дюжины. Летом я работаю намного лучше, чем зимой. Тогда птицам дают больше зелени и чаще ее меняют. Я видел человек восемь или девять, которые продают мокрицу и сныть, как я, на полях, куда я хожу собирать. Они почти все ходят туда, куда и я. Их очень много, тех, кто продает сныть на улицах Лондона, как я. Смею сказать, их сотня, и даже гораздо больше, если брать все места. Я ношу свою крапиву в дома леди. Они считают, что крапива полезна для крови, и пьют ее как чай, в основном весной и осенью. Весной я обычно продаю три порции по три пенни в неделю, а осенью около двух. Леди, которым я продаю крапиву, в основном болезненные, но иногда нет, и у них просто высыпания на коже или на лице. Крапиву в основном берут в Нижнем Мэрилебоне. Больше всего я собираю для Грейт-Титчфилд-стрит. Дерн я продаю в основном на Лондон-стрит, в Мэрилебоне, Джон-стрит, Карбертон-стрит, Портленд-стрит, Бернерс и везде там. Я продаю около трех дюжин дерна в неделю. Я продаю их по три и четыре за пенни. Я беру по три за пенни с джентльменов и по четыре за пенни с ремесленников. Я плачу 2 пенса за дюжину и так зарабатываю от 1 до 2 пенсов с дюжины. Зимой я почти не занимаюсь этим — около двух дюжин в неделю, но всегда три дюжины летом. Мокрицы и сныти я продаю от шести до семи дюжин пучков в неделю летом и около четырех-пяти дюжин пучков зимой. Я продаю в основном постоянным клиентам, и очень немногим случайным, которые встречают меня на улице. Случайные клиенты приходят в основном летом. В целом я бы сказал, что со своими постоянными и случайными клиентами я зарабатываю от 4 до 5 шиллингов в неделю летом и от 3 до 4 шиллингов зимой. Это так близко, как я могу сказать. В прошлый понедельник я был на улице весь день и выручил 1,5 пенни; во вторник я выручил около 5,5 пенни; в среду я получил 9,5 пенни; в четверг я почти не могу вспомнить, чтобы сказать правду. Но о боже, да, мне не разрешили выходить в тот день. Нам дали понять, что в этот день ничего нельзя продавать. Нам сказали, что это День благодарения. Я был вынужден голодать в тот день. У нас было немного утром, самую малость, но совсем недостаточно. В пятницу я пришел домой почти с 6 пенсами, а в субботу получил 1 шиллинг, и 3 пенса после, когда вышел вечером. Я хожу на Лезер-лейн каждую субботу вечером и стою там со своей корзиной, так что в общей сложности на прошлой неделе я заработал 3 шиллинга 1,5 пенни. Но это была слабая неделя для меня из-за того, что я потерял четверг. Если бы не это, я бы заработал почти 4 шиллинга. Мы очень тяжело пережили эту потерю. Цены у нас ужасно упали. За те же пучки, что я сейчас продаю за полпенни, я получал пенни девять или десять лет назад. Смею сказать, я мог тогда зарабатывать, если брать день за днем, что-то около 7 шиллингов в неделю, летом и зимой. Сейчас этим занимается так много людей по сравнению с тем, что было раньше, что трудно заработать на жизнь, а леди очень суровы с человеком. Они пытаются сбить с меня цену, особенно в вопросе дерна. Они говорят мне, что могут купить полдюжины за пенни, так что я обязан отдавать им по три или четыре. В этом деле много женщин. Я почти не знаю, кого больше, мужчин или женщин. Думаю, их примерно поровну. Я ткач мешковины по профессии. Когда я работал, я получал 15 шиллингов в неделю регулярно. Но почти девятнадцать лет назад меня поразил паралич, и я потерял подвижность всей одной стороны, так что был вынужден взяться за что-то другое. Другой продавец сныти рассказал мне об этом деле и о том, что он получает, и я подумал, что не смогу сделать ничего лучше. Это любимая коноплянка. Мы сделали из той, что там, чучело. Молодой человек, которого я знал, сделал его для меня. Мне было очень жаль, когда бедняжка умерла. У меня там есть еще одна маленькая коноплянка». «Я особенно люблю маленьких птичек, — сказала жена. — Я никогда не жила хуже, чем сейчас. Я плачу 2 шиллинга в неделю за аренду, и у нас есть, если брать одно время с другим, около 3 шиллингов на четверых, чтобы прожить все семь дней; да, это, если брать одно время с другим, обычно то, что я имею. У нас очень редко бывает мясо. На этой неделе мы купили фунт обрезков. Я отдала 4 пенни за них. Все, что можно заложить, у меня в ломбарде. Я была вынуждена отдать их. Я не могу точно сказать, сколько у меня в залоге, но вы можете посмотреть квитанции». [Жена принесла жестяную коробку, полную дубликатов. Они были на обычные вещи — пальто, шали, рубашки, простыни, носовые платки, в самом деле, почти на каждую вещь одежды и постельного белья. Суммы займов были в основном 6 и 9 пенсов, некоторые доходили до 2 шиллингов. Даты многих были прошлогодними, и они были продлены на три месяца.] «Я плачу проценты за многие вещи там уже семь лет. Я плачу за продление 2,5 пенни, то есть 1 пенни за продление и 1,5 пенни за три месяца процентов. Я плачу 6 пенсов в год процентов по каждой из квитанций. Если это всего 3 пенни, я должна платить полпенни в месяц процентов точно так же, но ничего за квитанцию, когда мы ее сдаем». Количество дубликатов было 26, а общая сумма составила 1 фунт 4 шиллинга 8 пенсов. Один из дубликатов был на 4 пенни; девять были на 6 пенсов, два на 9 пенсов, девять на 1 шиллинг, два на 1 шиллинг 6 пенсов, один на 1 шиллинг 3 пенса, один на 1 шиллинг 7 пенсов и два на 2 шиллинга. «Самым большим утешением, которое я хотела бы иметь, было бы что-то еще на наши кровати. Мы лежим ужасно холодно по ночам из-за того, что тонко одеты. У меня совсем нет нижних юбок. У нас нет одеял — в последние годы у меня их не было. Теплая одежда была бы величайшим благословением, о котором я могла бы просить. Я совсем не недовольна своей долей. Это бы ее не исправило. Мы боремся и делаем все, что можем, и так же хорошо быть довольными этим. Я думаю, это воля Божья, чтобы мы были такими, какие есть. Провидение добро ко мне, даже несмотря на то, что мы так плохо живем. Я знаю, что все к лучшему».

В улицах нет «торговых мест» или стоек для продажи сныти; но, по лучшей информации, которую я смог получить, сейчас 1000 странствующих торговцев продают сныть, каждый человек продает в среднем 18 пучков в день. Таким образом, мы имеем 5 616 000 пучков в год, которые по полпенни каждый приносят 11 700 фунтов стерлингов — около 4 шиллингов 2 пенсов в неделю на душу продавца сныти. «Старейший мастер» в этом деле — человек, чье заявление и портрет я привожу. Продажа продолжается весь год, но сезон «сныти» длится с апреля по сентябрь; в эти месяцы объем торговли составляет 24 пучка на каждого продавца, в остальные месяцы — половина этого количества, что дает средний показатель в 18 пучков.

Капитал, необходимый для продажи сныти, составляет 4 пенса за коричневую плетеную корзину; кожаный ремень, чтобы носить ее через плечо, 6 пенсов; всего 10 пенсов. Нож не нужен; они срывают сныть руками.

Мокрица продается только летом и чаще всего смешивается со снытью и подорожником. Мокрица и подорожник вместе составляют лишь половину продаж сныти, и то только в течение пяти месяцев, добавляя к общей сумме 2335 фунтов стерлингов. Но это мало что добавляет к прибыли постоянных странствующих торговцев; ибо, когда спрос самый высокий, наибольшее количество продавцов, которые зимой ищут другое занятие. Общую сумму, потраченную на «зелень» для птиц, поставляемую уличными торговцами, я привожу в конце своего отчета о торговле этих поставщиков.

Многие из продавцов сныти и мокрицы — ибо эти занятия ведутся вместе — которые являются пожилыми людьми, были раньше продавцами серных спичек, которые «не хотели браться за люциферы».

После публикации этого отчета в «Морнинг Кроникл» в редакцию этой газеты было направлено несколько сумм на пользу этой семьи. Это послужило средством переселения их в более комфортный дом, выкупа их одежды и в некоторой мере осуществления желаний бедной женщины.

О резке и продаже дерна.

Человек, давно знакомый с этим промыслом и знавший почти каждого его участника лично, насчитал для меня 36 резчиков дерна, которых он знал, и был уверен, что в Лондоне 40 резчиков дерна и 60 продавцов; добавление продавцов, однако, — это лишь 10 женщин, которые помогают своим мужьям или отцам в уличных продажах — но женщины не режут дерн — и 10 мужчин, которые продают, но покупают у резчиков.

Дерн — это просто кусок дернины, но считается обязательным, чтобы он содержал листья «малого голландского клевера» (трилистника ирландцев), самого распространенного из всех видов клевера. Дерн используется почти исключительно для еды и места отдыха для клеточных жаворонков. Действительно, один резчик дерна сказал мне: «Только люди, которые не понимают этого, дают дерн другим птицам, но, конечно, если нас об этом спрашивают, мы говорим, что он полезен для каждой птицы, голубей, цыплят и всех остальных; и очень вероятно, что так оно и есть, если они хотят его иметь». Основные места для резки дерна в настоящее время — Шепердс-Буш, Ноттинг-Хилл, Каледониан-роуд, Хэмпстед, Хайгейт, Хорнси, Пекхэм и Баттерси. Чок-Фарм был отличным местом, но теперь он истощен, «честно ободран» от трилистников. Части Камден-Тауна также были богаты дерном, но они застроены. Хакни был районом, к которому прибегали резчики дерна, но теперь им запрещено резать там дернину. Хэмпстед-Хит раньше был еще одним полем урожая для этих поставщиков дерна, но теперь им запрещено «даже втыкать нож в Хит»; но резка дерна ведется тайно на всех окраинах Хита, ибо раньше существовало некое чувство, как мне сказали, среди некоторых настоящих лондонцев, что Хэмпстед-Хит дает лучший дерн из всех мест. Все «общины» и «зеленые зоны», Паддингтон, Камбервелл, Кеннингтон, Клэпхэм, Патни и т. д. также являются запретной землей для резчика дерна. «О, что касается парков и самого Примроуз-Хилл — вокруг это другое дело — никто, — ответили на мой запрос, — никогда не думал резать там дерн. Люди вокруг, если бы они были только посетителями, не потерпели бы этого, и правильно. Я бы не стал, если бы сам не занимался резкой дерна».

Места, где преимущественно нарезают дерн, — это поля или участки в пригородах, на которых можно увидеть полустертую табличку, призывающую спекулирующих застройщиков обратить внимание на «подходящий участок» для вилл. Некоторые из этих мест открыты и давно открыты для дороги; другие защищены несколькими покосившимися перилами, и резчики дерна считают, что за перилами, или между ними и дорогой, они имеют право нарезать дерн, если только полиция не запретит это. На самом деле они делают это по молчаливому согласию, но полицейский никогда не вмешивается, если только его не попросит об этом владелец земли или его агент. Один джентльмен, контролирующий значительное количество земли, «подходящей» для застройки, очень враждебно относится к занятиям резчиков дерна, которые, разумеется, отвечают ему тем же. Один человек рассказал мне, что несколько недель назад, поздно вечером в субботу, его попросили поставить шесть дюжин дернин весьма почтенному лавочнику к десяти или одиннадцати часам утра в воскресенье. У лавочника были аристократические связи, и он не смел разочаровывать своих клиентов, требовавших свежего дерна в воскресенье, поэтому резчик должен был его поставить. Выполняя заказ, он столкнулся с мистером —— (упомянутым джентльменом), который был чрезвычайно разгневан на него: «Ты, проклятый вор-браконьер! — сказал джентльмен. — Если это то, как ты проводишь свое воскресенье, я сдам тебя в полицию». Один резчик дерна, как мне сообщили, за последние восемь лет выплатил 3 фунта 15 шиллингов штрафов за незаконное проникновение, помимо потери своей тачки и т. д. при каждом осуждении: «Но он самый наглый малый, — сказал мне один из его товарищей, — и не побоится испортить чью угодно землю, чтобы избавить себя от лишних хлопот. Таких слишком много, и из-за них у нас плохая репутация». Некоторые управляющие землей, предназначенной под застройку, дают резчикам дерна свободное разрешение заниматься своим ремеслом; другие продают дерн для садовых участков или используют его для обустройства садов у любых небольших домов, с которыми они могут быть связаны, и там у резчиков дерна нет шансов срезать ни дернины, ни заработать ни пенни.

Я сопровождал резчика дерна, чтобы понаблюдать за его работой. Мы отправились в окрестности Хайгейта, куда прибыли незадолго до девяти часов утра. Ничего особенно примечательного заметить не удалось, но сцена была небезынтересна. Хотя была почти середина января, трава была очень зеленой, а погода — очень мягкой. На земле, кроме моего спутника и меня, никого не оказалось, и на некоторых участках нашего пути не было видно ничего, кроме зеленых полей с каймой из темных безлистных деревьев; в то время как в других местах, которые были несколько выше, проблески переполненной крыши омнибуса или полоска белого пушистого дыма, свидетельствующая о наличии железной дороги, указывали на близость города; но не было слышно ни звука, кроме изредка доносившегося вдалеке свистка поезда. Резчик дерна, внимательно оглядевшись по сторонам — результат привычки, ибо позже полицейский сказал мне, что никакого нарушения границ здесь нет, — быстро принялся за работу. Его инструментом был остроконечный столовый нож обычного размера, который он втыкал в землю и быстро описывал им полукруг; затем он так же быстро проводил своим инструментом по противоположному полукругу, подбрасывал дернину и, хлопнув по ней ножом, срезал нижнюю часть, чтобы она стала плоской, — работая точно так же, как мясник, вырезающий кусок или отбивную и срезающий жир. В земле при этом остаются небольшие отверстия — такой формы и размера, будто в них должны были быть вставлены глубокие блюдца, — и в случае грозового ливня в засушливую погоду они наполняются водой, и, как мне рассказывали, это вызывает недоумение у людей, совершающих спокойную прогулку после окончания шторма: почему дождь собирается в маленькие круглые лужи в одних местах, а не в других.

Человек, которого я сопровождал, нарезал и придал форму шести таким дернинам примерно за минуту, но он работал без перерыва, скорее желая показать мне, с какой быстротой и точностью он может резать, чем заботясь о выборе того, что можно продать. После этого мы свернули в сторону Хэмпстеда и в месте недалеко от временной церкви обнаружили трех резчиков дерна за работой, но они работали порознь и не общались друг с другом. Дерн, как только он нарезан и сформирован, бросают в круглую корзину, а когда корзина наполняется, ее высыпают на тачку (тачку костермонгера), которую обычно оставляют без присмотра в ближайшей точке: «Мы можем доверять друг другу, насколько я знаю, — сказал мне один из резчиков дерна, — да и никто другой не сочтет нужным воровать дерн». Наибольшее количество людей, которое когда-либо видел мой самый смышленый информатор за работой в одной местности, было четырнадцать, и это было на поле, которое вот-вот должны были застроить и «где им дали разрешение». Среди поставщиков дерна нет договоренности о том, где им «резать». Влажная погода не мешает добыче дерна; она лишь увеличивает вес, а следовательно, и тяжесть перевозки тачки. Снег скорее выгоден уличному торговцу, так как покупатели склонны думать, что если шторм продолжится, дерн достать будет невозможно, и поэтому покупают охотнее. Резчик дерна расчищает снег с земли в любом известном месте — холод щиплет его руки без перчаток — и вырезает дерн, «такой же зеленый, — сказали мне, — как апрельская дернина». Больше всего боятся погоды, когда иней долго и густо лежит на земле, ибо дерн, срезанный с изморозью, быстро чернеет и становится негодным для продажи. Туманная темная погода также вредна, «ибо тогда, — сказал один человек, — дни становятся до того короткими, что люди не хотят покупать при свечах, как и магазины. Птицы к тому времени уже спят, и те, кто больше всего их любит, говорят: “Мы можем достать свежий дерн завтра”». Собиратели не могут работать при лунном свете, «ибо листья клевера тогда закрываются, — сказал мне один, назвавшийся немного ботаником, — как крышка коробки, и их не отличить».

Один из моих информаторов рассказал мне, что в среднем он нарезает 25 дюжин дернин каждую пятницу (главный рабочий день для резчиков дерна) в течение года (иногда в этот день он нарезал свыше 30 дюжин); 17 дюжин по вторникам; и 6 дюжин в остальные дни недели, больше или меньше, в зависимости от спроса, но 6 дюжин — это средний показатель. Он также нарезал немного дерна в воскресное утро, но только с большими перерывами, иногда всего трижды в год. Таким образом, один человек нарезает 2496 дюжин, или 29 952 дернины в год, не считая продукции воскресных дней. По самым достоверным сведениям, которые я смог получить, нет сомнений, что половина резчиков дерна (20 человек) проявляют такую же степень трудолюбия, как описано, а остальные 20 добывают половину количества, нарезанного и реализованного их более сильными и удачливыми собратьями. Это дает совокупный показатель для среднего года в 598 560 дернин, или, включая воскресную нарезку, 600 000. Каждая дернина имеет диаметр не менее 6 дюймов; так что вся площадь дерна, ежегодно нарезаемого для лондонских птиц, если положить его в ряд, составила бы пятьдесят шесть миль, или расстояние от Лондона до Кентербери.

В сырую погоду 6 дюжин дернин весят в среднем 1 центнер; в сухую погоду 8 дюжин весят не больше; если, следовательно, мы примем 7 дюжин за обычный центнер, то резчик дерна высшего класса перевозит в корзинах к своей тачке, а когда запас пополнен, тащит в город из указанных мною мест свыше 3½ центнеров каждую пятницу, почти 2½ каждый вторник и около 7 центнеров в течение недели; мелкие торговцы тащат половину этого количества, а общий вес дерна, реализуемого для лондонских певчих птиц каждый год, составляет 546 тонн.

Из добытого описанным мною способом дерна по крайней мере три четверти продается в птичьи магазины, которые перепродают его своим покупателям. Цена, которую эти лавочники платят рабочим за их дерн, составляет 2 пенса и 2½ пенса за дюжину, но редко 2½ пенса. Они перепродают его по цене от 3 до 6 пенсов за дюжину, в зависимости от связей и местоположения. Остальное продается резчиками во время обхода домов по цене два или три за пенни.

Никто из резчиков дерна не ограничивается только этим. Они продают в дополнение к этому сныть, мокрицу, подорожник, что встречается очень часто; а некоторые поставляют крапиву, одуванчики, плющ, улиток, червей, лягушек и жаб. Продавцов сныти и мокрицы гораздо больше, как я показал, чем резчиков дерна — на самом деле многие из них не способны нарезать дерн или тащить вес дернин.

Об опыте и клиентах резчика дерна.

Невысокий, но крепко сложенный мужчина лет тридцати с очень английским лицом, одетый в рабочую блузу и очень прочные нечищеные сапоги, дал мне следующий отчет:—

«Мой отец, — сказал он, — был на службе у графа ——, и я вырос на конюшне. Я работал на большой почтовой станции в Ланкашире, когда в последний раз был занят таким образом, но около десяти лет назад открыли железнодорожную линию, и почтовое сообщение больше не шло; у него не было шансов окупиться, поэтому лошадей и все остальное продали, а меня уволили вместе с кучей других. Я дошел пешком из Манчестера в Лондон — ибо я думаю, что большинство людей, когда не знают, что делать, едут в Лондон, — и я прожил несколько месяцев на те небольшие деньги, что у меня были, и на то, что мог подобрать на случайной работе с лошадьми. Когда я приехал, у меня были некоторые ожидания, что я смогу получить какую-то работу через моего лорда или кого-то из его людей — они все знали меня: но мой лорд был за границей, его штата в городе не было, и мне приходилось полагаться только на себя. Я был разбит три или четыре раза и не знал, что делать, но так или иначе справился. Наконец — это было между восемью и девятью годами назад — я был окончательно разбит. Я прогуливался — не могу сейчас сказать, куда я шел, ибо было все равно куда, — но помню, что увидел человека, нарезающего дерн, и вспомнил тогда, что человек, который жил рядом со мной, жил довольно сносно нарезкой дерна. Поэтому я посмотрел, как это делается, а затем навел справки, как мне этим заняться, и, так как я платил по своим счетам, я мог дать рекомендации, чтобы показать, что мне можно доверять; поэтому я взял напрокат тачку, корзину, купил нож за 3 пенса в лавке старьевщика и принялся за работу. Поначалу я снабжал только магазины, но через некоторое время перешел на частный обход, а это приносит больше. С тех пор я занимаюсь этим почти каждый день, можно сказать. Мои лучшие клиенты — рабочие люди, которые любят птиц; они намного лучше. С ними всегда готовые деньги, и никакого ворчания. Я терял деньги, доверяя дворянам; конечно, я виню их слуг. Вы бы удивились, сэр, услышав, как часто в домах богатых людей, когда они берут свой дерн или что им нужно, они берут в кредит и говорят: «О, у меня нет сдачи» или «Я не могу возиться с медяками» или «вы должны зайти в другой раз». Есть один большой дом на Кавендиш-сквер, который всегда берет месячный кредит и платит один месяц в счет другого (платит за первый месяц, когда подходит срок второго), и не всегда очень регулярно. Они не могут знать, как бедные люди должны бороться за кусок хлеба. Некоторые люди очень придирчивы к своему дерну и очень внимательно смотрят на маленькие листья клевера. У нас никогда не остается дерна на руках: летом мы поливаем его, чтобы сохранить свежим; в сырую погоду это не требуется; он сохраняется и так. Думаю, я зарабатываю на дерне 9 шиллингов в неделю круглый год; лето в полтора раза лучше зимы. Предположим, я зарабатываю 3 шиллинга в неделю на сныти, мокрице, улитках и других вещах, это 12 шиллингов — но посмотрите сюда, сэр. Я плачу 3 шиллинга 6 пенсов в неделю за аренду — это меблированная комната — и 1 шиллинг 6 пенсов в неделю за тачку; это 5 шиллингов из 12; а у меня жена и маленький сын. Моя жена может получить день, по крайней мере каждую неделю, на поденной работе; она имеет за это 1 шиллинг и питание. Она помогает мне, когда не уходит, а если уходит, мне иногда приходится нанимать парня, так что шиллинг в день — не такое уж большое преимущество. Я плачу 1 шиллинг 6 пенсов в неделю за свою тачку — она очень хорошая и большая — уже четыре года. До этого я платил 2 шиллинга в неделю. О да, сэр, я очень хорошо знаю, что по 1 шиллингу 6 пенсов в неделю я выплатил почти 14 фунтов за тачку стоимостью всего 2 фунта 2 шиллинга; но я ничего не могу с этим поделать; правда, не могу. Я изо всех сил пытался накопить денег, чтобы иметь свою собственную, и купить немного вещей (мебели) тоже. Больше нет смысла пытаться. Если у меня когда-нибудь и появлялось несколько лишних шиллингов, то нужны ботинки, или еще что-то, или моя жена заболевает, или мой маленький сын, или что-то обязательно случается, и все уходит. Прошлая зима была очень тяжелым временем для людей моего круга из-за инея и туманов. Я залез почти в 3 фунта долга; большая часть — за аренду дома и тачку; остальное — небольшие суммы, занятые у лавочников, которых я обслуживал. Я все выплатил летом, но сейчас я должен 14 шиллингов за тачку; это всегда тянет меня назад; человек, который владеет ею, заходит каждое воскресное утро, но он не давит на меня, если у меня нет денег. Я бы ушел из этой жизни, если бы мог, но возьмет ли кто-нибудь конюха с улицы? А я ничем не владею, кроме конюшенного дела. Я умею читать и писать. Я был воспитан как католик и был крещен в этой вере. Я никогда не хожу на мессу сейчас. Человек отвыкает от таких вещей, когда приходится бороться за существование, как я. Кажется кощунством идти в церковь, когда у тебя на душе ворчание».

О продавцах подорожника.

Подорожник продается широко и дается канарейкам, но кресс-салат дают этим птицам чаще, чем любой другой зелени. Это спелые семена в колосе «большого» и «ребристого» подорожника. Зеленые листья последнего растения раньше пользовались спросом как кровоостанавливающее средство. Шенстоун говорит о «подорожнике ребристом, что лечит рану жнеца». Я полагаю, что он никогда не продавался на улицах Лондона. Большая часть подорожника собирается на кирпичных полях, где бы они ни находились, так как большой подорожник, который дает три четверти поставок, любит засушливые места. Он продается в пучках в магазины, около 60 «головок» в «пучке», по цене, в зависимости от размера и т. д., от 1 до 4 пенсов. При частном обходе пять или шесть дают за полпенни. Однако его обычно собирают и продают вместе с мокрицей, и вместе с мокрицей я показал количество используемого растения.

Денежная стоимость различных видов и количеств «зелени», ежегодно покупаемой на улицах Лондона, следующая:—

6,696,450 bunches of water-cresses, at ½d. per bunch£13,950
5,616,000„groundsel, at ½d.11,700
1,120,800„chickweed and plantain2,335
660,000 turfs, at 2½d. per doz.572
28,557

Из вышеуказанной суммы можно сказать, что свыше 14 000 фунтов ежегодно тратится на то, что можно назвать птичьим кормом Лондона.

ОБ УЛИЧНЫХ ПРОДАВЦАХ ЕДЫ И НАПИТКОВ.

Эти торговцы были более многочисленны, даже когда население метрополии составляло лишь половину нынешнего размера. Я слышал несколько причин для этого — например, более высокий уровень заработка рабочих людей в то время, а также меньшее количество лавочников, торгующих такими дешевыми предметами роскоши, как пирожки по пенни, и меньшее количество мест дешевых развлечений, таких как «пенсовые гаффы». Эти места, как мне сказали, «забирают пенни у молодежи», которые в один период тратились на улицах.

Класс людей, занятых в производстве или продаже этих товаров, — более интеллигентные люди, чем уличные торговцы в целом. Почти все они были ремесленниками, которые из-за невозможности найти работу по своей специальности — из-за неприязни к утомительному и, возможно, сидячему заключению — или из-за непреодолимого желания «быть самому себе хозяином» искали средства к существованию на улицах. Покупка и продажа рыбы, фруктов или овощей не требуют большого обучения или ловкости; но приготовление деликатесов, в которых уличные люди разборчивы, и продажа их по самой низкой цене, безусловно, требует некоторой предварительной дисциплины, чтобы выработать навык сочетания и вкус, чтобы угодить.

Здесь я могу заметить, что я часто встречал среди этих уличных торговцев привычку описывать себя и свое братство не по именам или профессиям, а по товару, которым они торгуют. Это иногда довольно смешно: «Тот человек, о котором вы спрашиваете, — маринованный моллюск, сэр?» — сказали мне. В ответ на другой вопрос мне ответили: «О да, я знаю его — он сладости». Такие эллипсисы или сокращения обычны во всех ремесленных или коммерческих профессиях.

Мужчины и женщины, и особенно мальчики, покупают свою еду изо дня в день на улицах. Кофейный киоск обеспечивает теплый завтрак; моллюски многих видов соблазняют на обед; горячие угри или гороховый суп, дополненные картофелем «с пылу с жару», служат обедом; а пирожные и тарталетки, или орехи и апельсины, со многими разновидностями выпечки, кондитерских изделий и фруктов, манят побаловать себя десертом; в то время как на ужин есть сэндвич, мясной пудинг или «троттер» (свиная ножка).

Уличные продукты состоят из приготовленной или обработанной еды, которую можно разделить на твердую пищу, выпечку, кондитерские изделия и напитки.

Однако «твердая пища» из этих трех категорий — это то, что только постоянные уличные покупатели считают достаточным для существенного приема пищи, ибо будет видно, что съестное, считающееся «хорошим для обеда», носит скорее изысканный, чем твердый характер. Люди, чьи жизни, как я уже говорил, являются чередованием голодания и пресыщения, любят легкую для проглатывания и комфортную пищу больше, чем самую одобренную основательность обеденного стола. Мне рассказал человек, который однажды был без еды тридцать восемь часов, что, глядя в окно закусочной, он гораздо больше жаждал миски супа, чем куска вареной говядины или жареных ребрышек. Он чувствовал скорее грызущее, чем волчье желание, и какой-нибудь вкусный полужидкий продукт был постоянным объектом его желаний.

Твердая пища, согласно уличной оценке, состоит из горячих угрей, маринованных моллюсков, устриц, бараньих ножек, горохового супа, жареной рыбы, сэндвичей с ветчиной, горячего зеленого горошка, пудингов с почками, пудингов с вареным мясом, пирогов с говядиной, бараниной, почками и угрями, а также печеного картофеля. В каждом из этих продуктов уличная беднота находит обед или ночную трапезу.

Выпечка и кондитерские изделия, которые соблазняют уличных едоков, — это тарталетки с ревенем, смородиной, крыжовником, вишней, яблоком, терном, клюквой и (так называемые) мясные пирожки; сливовый пирог и сливовый кекс; сальные, смородиновые, миндальные и многие другие разновидности пирожных, а также тарталеток; имбирные орешки и пряники в форме сердечек; булочки Челси; маффины и крампеты; «сладости» включают различные виды леденцов, палочек, пастилок, конфет и твердых сладостей; лечебные кондитерские изделия от кашля и шандры; и, наконец, более новая и аристократическая роскошь уличного мороженого; и клубничный крем по 1 пенсу за стакан (в Гринвич-парке).

Напитки — это чай, кофе и какао; имбирное пиво, лимонад, персидский шербет и некоторые ярко окрашенные напитки, не имеющие специфического названия, но представленные публике как «охлаждающие» напитки; горячий бузинный кордиал или вино; мятная вода; творог с сывороткой; вода (как в Хэмпстеде); рисовое молоко; и молоко в парках.

В разные периоды предпринимались попытки ввести более существенные блюда в торговлю уличным питанием, но все они за последние двадцать лет были исключительными и безуспешными. Один человек несколько лет назад основал передвижную закусочную в Летер-лейн, нарезая порции мяса, которые можно было унести или съесть на месте, по выбору покупателя. Но спекуляция провалилась. Кровяные колбасы продавались до недавнего времени, дымясь из банок, не похожих на картофельные, в таких местах, как Нью-Кат; но торговля этими довольно подозрительными продуктами постепенно исчезла.

Мистер Альберт Смит, который является проницательным наблюдателем во всех подобных делах, говорит в оживленной статье об уличных мальчишках Лондона:

«Бордюр — это его клуб, предлагающий все преимущества одного из таких учреждений без какой-либо подписки или голосования. Будь у него несколько пенсов, он мог бы пообедать так же хорошо, как в Блэкуолле, и с тем же разнообразием деликатесов, не отходя двадцати ярдов от колонн церковного двора Сент-Клемент. Он мог бы начать с супа из угрей, варьируя свое первое блюдо маринованными моллюсками, холодной жареной камбалой или барвинками. Белую рыбу, конечно, ему было бы трудно достать, но так как более хитрые гурманы не верят, что эти деликатесы вообще являются рыбой, а лишь маленькими кусочками легкого теста, обжаренного в жире; — и так как, кроме того, коричневый хлеб с маслом — это, в конце концов, главное притяжение, — мальчик мог бы вскоре найти замену. Затем пошел бы картофель, по-видимому, источающий столько пара, что банка, в которой он находится, кажется, в любой момент готова взорваться; большие, горячие, рассыпчатые ребята, которые доказывают, насколько необоснованными были тревоги о плохом урожае; и затем он мог бы съесть блюдо из вареных ножек какого-нибудь животного, которое он наверняка найдет перед джин-шопом. Сидр, возможно, он бы не получил; но там будет «имбирное пиво из фонтана по 1 пенсу за стакан»; и вместо глинтвейна он мог бы побаловать себя горячим бузинным кордиалом; в то время как на десерт он мог бы рассчитывать на все деликатесы сезона, от салатов на углу Вич-стрит до печеных яблок у Темпл-Бар. Ни одна из этих вещей не стоила бы больше пенни за штуку; некоторые из них были бы дешевле этой суммы; и поскольку, как у Верея и некоторых других иностранных рестораторов, нет возражений против того, чтобы вы делили «порции», мальчик мог бы, если бы захотел угостить друга обедом, уложиться менее чем в 6 пенсов. Было бы также пищеварительное преимущество неспешного перемещения от одного блюда к другому; и, прежде всего, не было бы платы официантам». Упомянув о былой славе некоторых уличных киосков, особенно заведений с пудингами с почками, которые выставляли грубые прозрачные картины, одна из которых изображала курьера из Санкт-Петербурга, едущего на шести лошадях сразу за пудингом с почками, мистер Смит продолжает: — «Но из всех этих закусочных киосков главный фаворит у мальчишек — картофельная банка. Они собираются вокруг нее, как на бирже, и там обсуждают местные дела или дела соседней стоянки кэбов, к которым временами присоединяется водовоз, которого они уважают, возможно, больше, чем полицейского; конечно, больше, чем уличного смотрителя, ибо его они особенно любят дразнить, и они наблюдают за любым из своих товарищей, поедающим картофелину, с любопытством и вниманием, весьма примечательными, как будто два человека не едят одинаково, и они ожидают, что с каждым кусочком произойдет что-то странное или забавное».

Джентльмен, который проявляет интерес художника ко всему, что связано с улицами, и знаком с их дневным и ночным обликом с начала нынешнего века, считает, что главное изменение заключается не столько в том, что перестали продавать, сколько во введении новых товаров в уличную торговлю — таких как ананасы и бразильские орехи, ревень и огурцы, сэндвичи с ветчиной, имбирное пиво и т. д. Кофейный киоск, по его словам, лишь вытеснил киоск с салупом (о котором я говорил ранее); в то время как класс уличных клиентов, которые поддерживали торговца салупом, теперь поддерживает поставщика кофе. Внешний вид двух киосков, однако, если смотреть перед рассветом, в холодное зимнее утро, был очень разным. Вокруг киоска с салупом была группа — едва различимая на небольшом расстоянии в тускло освещенных улицах — главными фигурами которой были представители двух ныне вымерших профессий — мальчик-трубочист и старый извозчик.

Маленький трубочист получал свой салуп дымящимся горячим — и там было обычное приспособление в виде угольной решетки — наслаждаясь ароматным паром, пока месиво не остывало достаточно, чтобы он мог его проглотить; в то время как он пытался избавить свои босые ноги от онемения из-за холода, стоя то на правой ноге, то на левой, и раскачивая другую туда-сюда, пока не требовалась смена позы; его белые зубы в это время блестели на сажистом лице, когда он радостно облизывал губы после теплого и маслянистого завтрака.

Старый извозчик был завернут в длинное пальто с множеством пелерин, цвета хаки — когда оно вышло из рук портного несколько лет назад — но теперь изношенное и обесцвеченное, и, возможно, залатанное или рваное; один его вес, однако, передавал своего рода тепло владельцу; его ноги были плотно и искусно «обмотаны» соломенными жгутами; и пока он продолжал бить себя руками по груди, «чтобы не пустить холод», пока его салуп остывал, он, не очень мягкими выражениями, выражал свое желание добавить к его утешительному влиянию стимулятор в виде «вспышки молнии», «порции рома» или «стакана макса» — ибо так тогда называли порцию чистого спирта.

Старый ночной сторож того времени, тоже почти так же тяжело одетый, как извозчик, иногда тоже принимал участие в уличном «Салуп-луп-луп! Са-луп!». Женщина города, в «петлистой и дырявой лохмотьях», изгой самого низшего класса, была у салупа, как она теперь время от времени бывает у кофейного киоска, ожидая, пока дневной свет не погонит ее в грязный ночлежный дом. Но мальчик-трубочист, к счастью, не оставил преемника; на смену извозчику пришел более щеголеватый кэбмен; а на смену молчаливому старому сторожу — праздношатающийся и опрятный полицейский.

Другой класс уличных торговцев, которых больше не увидишь, — это «женщины с тачками». Они продавали фрукты всех видов, почти ничего другого, в очень чистых белых тачках, и их фрукты были превосходны, и покупались более состоятельными классами. Они были, по большей части, ирландками, и некоторые из них были замечательны своей красотой. Их одеждой обычно было хорошее ситцевое платье, юбка которого была аккуратно подобрана или приколота сзади, «способом, — сказал один информатор, — который теперь иногда можно увидеть на сцене, когда заботятся о точности костюма». Эти женщины процветали в своем призвании, и не было никаких сомнений в их целомудрии, так как матери почти всегда были женами.

Что касается ушедших в прошлое уличных криков, я также получил следующий отчет из личных наблюдений способного корреспондента:—

«Первым среди старых «музыкальных криков» можно назвать «Тидди Долл!» — увековеченный Хогартом — затем идет последний человек, который прекрасным басом уговаривал своих клиентов покупать сладости словами: «Кря, кря, кря, кря! Коричневые, коричневые, коричневые! Есть у вас плесневелые коричневые?» Был также человек, который продавал рубец и т. д. таким образом, и не без успеха; он был таким статным мужчиной, каких свет не видывал, и его глубокий богатый голос разносился по всей улице: «Собачье мясо! Кошачье мясо! Хороший рубец! Бычьи ноги! Покупайте мои свиные ножки!» Последняя часть не опозорила бы Лаблаша. Он открыл новый способ маринования рубца — преуспел — заключил контракты на снабжение флота во время войны и приобрел большое состояние. Один из наших самых успешных художников — его внук. Затем была та радость нашего детства — восьмичасовое «Горячие пряные пряники! Горячие пряные пряники! Покупайте мои пряные пряники! Ды-ы-ы-мящиеся горячие!» Другой информатор помнил очень популярного персонажа (среди мальчишек), чей ежедневный крик был: «Горячие пряные пряничные орешки, орешки, орешки! Если один согреет вас, что сделает фунт? Что-о-о сделает фунт?» Пряники раньше пользовались гораздо большим спросом, чем сейчас.

О продавцах горохового супа и горячих угрей.

Две приправы, которыми сильно наслаждаются озябшие рабочие и другие люди, балующие себя уличными деликатесами, — это «гороховый суп» и «горячие угри». Таких торговцев сейчас на улицах в субботу может быть 500 человек. Поскольку оба дела часто ведутся одним и тем же лицом, я буду рассматривать их вместе. Наибольшее количество этих киосков находится на Олд-стрит, Сент-Люкс, около двадцати. В теплую погоду эти уличные повара торгуют только «горячими угрями» и моллюсками; так как торговля моллюсками иногда является дополнением к другим, ибо тогда суп не продается. Эти торговцы стационарны, имея киоски или прилавки на улице, и ароматный запах от них привлекает больше голодных зевак и желающих, чем витрина закусочной. Они редко перемещаются, а обычно часто посещают одно и то же место. Знаменитый торговец этого класса имеет киоск на Клэр-стрит, Клэр-маркет, напротив магазина кошачьего мяса; его слышали, как он хвастался, что не марал бы руки в этом деле, если бы не получал свои 30 шиллингов в день и 2 фунта 10 шиллингов в субботу. Половина этой суммы считается близкой к истине. Этот человек держит почти всю торговлю горячими угрями в районе Клэр-маркет. Есть еще один «поставщик горячих угрей» в конце Уиндмилл-стрит, Тоттенхэм-Корт-роуд, который ведет очень хорошую торговлю. Считается, что он зарабатывает около 5 шиллингов в день на этом деле и около 10 шиллингов в субботу. Был, до переселений, человек, который выходил около пяти часов каждый вечер, стоя в Нью-Кат, почти напротив театра Виктория, его «девушка» всегда присматривала за киоском. У него было две или три лампы с надписью «горячие угри» и красивый киоск. Считалось, что он зарабатывает около 7 шиллингов в день только на продаже угрей, но он торговал также жареной рыбой и маринованными моллюсками, и часто у него была куча жареной рыбы высотой в фут. Рядом с «Бриклейерс Армс», на пересечении Олд и Нью-Кент-роуд, человек, торгующий горячими угрями, раздает то, что юный покупатель заверил меня, было «таким же острым, как любые в Лондоне, как будто там есть джин». Но торговец на Клэр-маркет ведет самую большую торговлю из всех в линии горячих угрей. Он «главный человек». В одну субботу, как известно, он продал 100 фунтов угрей, а в большинство суббот он избавляется от своих четырех «драфтов» угрей (драфт — это 20 фунтов). Он и его сын одеты в шляпы Дженни Линд, обшитые синим бархатом, и оба раздают продукты, в то время как дочь моет чашки. «В воскресенье любой, — сказал мой информатор, — принял бы его за первого дворянина или сквайра в стране, видя его в белой шляпе с черным крепом вокруг нее, в его пальто цвета хаки с перламутровыми пуговицами и черных лайковых перчатках, пальцы которых были слишком длинны для него».

Я могу добавить, что даже самые бедные, у которых есть только полпенни, чтобы потратить, так же как и те, у кого есть лучшие средства, прибегают к стильным киоскам в предпочтение другим. Угри все покупаются в Биллингсгейте рано утром. Сами торговцы, или их сыновья или дочери, отправляются в Биллингсгейт, и водовозы везут их на лодках к голландским судам с угрями, пришвартованным у рынка. Плата, выплачиваемая водовозам, составляет 1 пенни за каждые 10 фунтов купленных и привезенных обратно в лодке, пассажир — бесплатно. Эти торговцы обычно торгуют на свой собственный капитал; но когда некоторые из них «гуляли» и «остались без запасов», чтобы использовать слова моего информатора, они занимают 1 фунт и выплачивают его обратно через неделю или две недели в крайнем случае, и дают 2 шиллинга за пользование им. Деньги обычно занимают у кредиторов тачек, грузовиков и корзин. Количество капитала, необходимое для ведения бизнеса, конечно, зависит от объема торговли; но даже в малом масштабе утварь стоит 1 фунт. Она состоит из одного рыбного котла и одного супового котла, вмещающих в среднем по три галлона каждый; помимо этого, требуются пять мисок, пять чашек и десять ложек, а также умывальная чаша, чтобы мыть чашки, миски и ложки, и доска с козлами, на которых стоит весь киоск. В большом масштабе требуется от 3 до 4 фунтов, чтобы оборудовать красивый киоск. За это сторона получила бы «два прекрасных котла», вмещающих около четырех галлонов каждый, и два патентованных чугунных камина (комплект за 1 фунт допускает использование только днищ двух жестяных кастрюль в качестве каминов, в которых всегда горит древесный уголь, чтобы поддерживать угри и суп горячими; моллюсков всегда едят холодными). Посуда и ложки ничем не были бы лучше. Мелкому торговцу требуется, сверх этой суммы, 10 шиллингов, чтобы пойти на рынок и купить запас, а крупному торговцу — около 30 шиллингов. Класс лиц, принадлежащих к этому бизнесу, либо был воспитан в нем, либо занялся им из-за отсутствия работы. Некоторые были искалечены во время работы и прибегли к этому, чтобы спасти себя от работного дома. Цена горячих угрей — полпенни за пять или семь кусочков рыбы и три четверти чашки жидкости. Плата за полпинты горохового супа — полпенни, а моллюски продаются, в зависимости от размера, от полпенни за штуку до трех или четырех за ту же сумму. Их выкладывают в блюдца.

Угри голландские, их чистят, моют и нарезают на маленькие кусочки от половины до дюйма каждый. [Дочь одного из моих информаторов была занята, пока я получал эту информацию, нарезкой рыбы. Она работала за окровавленной доской, с кучей кусочков с одной стороны и грудой внутренностей с другой.] Нарезанные таким образом порции затем варятся, а жидкость загущается мукой и приправляется нарезанной петрушкой и смешанными специями. Ее держат горячей на улицах и подают, как я уже сказал, в чашках по полпенни, с небольшим количеством уксуса и перца. Лучшие поставщики добавляют немного масла. Уличные мальчишки экстравагантны в использовании уксуса.

На приготовление драфта угрей уходит три часа — почистить, нарезать и достаточно приготовить их; и стоимость сейчас составляет 5 шиллингов 2 пенса (намного ниже летом) за драфт (2 пенса — это расходы на «береговую доставку»), 8 пенсов за 4 фунта муки для загущения жидкости, 2 пенса за петрушку для ароматизации и 1 шиллинг 6 пенсов за уксус, специи и перец (около трех кварт уксуса и две унции перца). Это количество, будучи приготовленным и приправленным, принесет при продаже порциями по полпенни от 15 до 18 шиллингов. Прибыль с этого составила бы от 7 до 9 шиллингов 6 пенсов; но из этого нужно вычесть стоимость древесного угля, а также соль, используемую при готовке. Эти две статьи составляют около 5 пенсов.

Гороховый суп состоит из колотого гороха, сельдерея и говяжьих костей. Пять пинт, по 3½ пенса за кварту, используются на каждые три галлона; кости стоят 2 пенса, морковь 1 пенни и сельдерей ½ пенни — они стоят 1 шиллинг 0¼ пенни; а перец, соль и мята для приправы — около 2 пенсов. Это, при подаче в мисках по полпенни, принесет от 2 шиллингов 3 пенсов до 2 шиллингов 4 пенсов, оставляя 1 шиллинг 1 пенни прибыли. Но из этого должны быть вычтены расходы на приготовление; так что чистый доход с трех галлонов составляет около 11 пенсов. При большой торговле три котла, или двенадцать галлонов, горохового супа будут реализованы за день, и около четырех драфтов, или 80 фунтов, горячих угрей каждый день, кроме субботы, — когда количество реализованных угрей составило бы около пяти драфтов, или 100 фунтов веса, и около 15 галлонов горохового супа. Следовательно, прибыль от хорошего бизнеса в линии горячих угрей и горохового супа вместе взятых составит от 7 до 7 фунтов 10 шиллингов в неделю или больше. Но есть только один человек в Лондоне, который ведет такой объем бизнеса, или, скорее, зарабатывает такую сумму денег. Малый бизнес реализует около 15 фунтов угрей в неделю, включая субботу, и около 12 галлонов супа. Иногда кредит дается на полпенни или пенни в крайнем случае; но очень мало теряется из-за безнадежных долгов. Мальчики, которые участвуют в потреблении продуктов, иногда говорят владельцу киоска: «Ну, мастер, они вкусные; доверь нам еще на полпенни, и я заплачу, когда приду снова»; но им редко дают в долг, ибо владельцы киосков хорошо знают, что они никогда больше их не увидят. Очень часто приготовленный запас не реализуется, и тогда его приносят домой и съедают семьей. Гороховый суп редко сохраняется на ночь, но то, что остается, семья обычно использует на ужин.

Торговцы выходят около половины одиннадцатого утра и остаются на улице до десяти вечера. Понедельник — следующий лучший день после субботы. В основном клиенты — мальчики от 12 до 16 лет. Газетчики очень неравнодушны к горячим угрям — женщины предпочитают гороховый суп. Некоторые мальчики съедают до шести чашек по полпенни подряд в субботу вечером; а некоторые женщины съедают три миски супа по полпенни. Многие люди в холодную погоду предпочитают горячий суп пиву. В сырые, промозглые, холодные дни суп идет лучше, чем обычно, а в хорошую погоду больший спрос на горячих угрей. Один торговец заверил меня, что однажды он обслужил двух слуг джентльменов двадцатью восемью чашками горячих угрей одну за другой. Один слуга съел шестнадцать, а другой двенадцать чашек, которые они съели все за один присест; и один из этих клиентов был так неравнодушен к горячим угрям, что приходил дважды в день каждый день в течение шести месяцев после этого и съедал по восемь чашек каждый день, четыре в полдень и четыре вечером. Эти два человека были лучшими клиентами, которые когда-либо были у моего информатора. Слуги, однако, обычно не неравнодушны к этому товару. Горячие угри обычно не едят на обед, как и гороховый суп, но в течение всего дня, и просто по прихоти прохожих. Нет магазинов для продажи этих продуктов. Торговцы не ведут никаких записей о своих доходах и расходах.

Лучшее время года для горячих угрей — с середины июня до конца августа. В некоторые дни в течение этого времени человек с малым бизнесом будет иметь в среднем 1 шиллинг 6 пенсов в день, в другие дни 1 шиллинг; в некоторые дни, в течение месяца августа, до 2 шиллингов 6 пенсов в день. Некоторые кричат: «Вкусные горячие угри — вкусные горячие угри!» или «Согрейте руки и наполните животы за полпенни». Один человек имел обыкновение отдавать своих лишних угрей, когда считал свою продажу завершенной на ночь, бедным существам, которым отказали в приеме в работный дом, одалживая им свой угольный огонь для тепла, который всегда возвращался ему. Бедные существа просили золу и несли огонь под железнодорожной аркой. Общее правило, однако, для торговца — молчать и просто выставлять товары на продажу. «Мне больше нравится, — сказал мне один человек, — воздействовать на носы людей, чем на их глаза или уши». Сейчас в торговле почти больше людей, чем могут заработать на жизнь, и их заработки меньше, чем были раньше. Одна сторона приписала это открытию пары магазинов пирогов по пенни в его районе. До этого он мог получать 2 шиллинга 6 пенсов в день чистыми, если брать день за днем; но с момента основания бизнеса в линии пирогов по пенни он не может брать более 1 шиллинга 6 пенсов в день чистыми. В день, когда открылся первый из этих магазинов пирогов, это составило разницу в 10 фунтов, или полдрафта угрей, для него. В магазине пирогов был оркестр и иллюминация, и невозможно было противостоять этому. Модная одежда в торговле — шляпа «Дженни Линд» или «широкополая» шляпа с широкой черной лентой, завязанной вокруг нее, и белый фартук и рукава. Торговцы обычно ездят в Хэмптон-Корт или Гринвич в хорошее воскресенье. Они неравнодушны к партеру Эстли. Один из них сказал своему водовозу в Биллингсгейте на днях, что «он и его добрая леди были очень развлечены лошадьми в Хэшли прошлой ночью».

Об опыте торговца горячими угрями и гороховым супом.

«Я был грузчиком угля», — сказал мне один из представителей этого класса, когда я сидел у него на чердаке в тесном дворе, наблюдая, как его жена «загущает похлебку». — «Я шел по доске с одной баржи на другую, когда от волны, поднятой каким-то пароходом, доску сбросило с “козлов”, и меня швырнуло вниз, и я сломал колено о борт баржи. До этого я зарабатывал в среднем от 20 до 30 шиллингов в неделю. После этого я семь месяцев и четыре дня пролежал в больнице Королевского колледжа. Я понял, что там мне не помогают, поэтому выписался и перешел в больницу Святого Варфоломея. Всего я пролежал там девятнадцать месяцев, а после этого месяц в Мидлсексской больнице, и отовсюду меня выписали как неизлечимого. Видите ли, кость начала гнить — из нее извлекли четыре осколка. Врач трижды выписывал меня, потому что я не соглашался на ампутацию. Он спрашивал мою жену, даст ли она согласие, но ни она, ни моя дочь и слышать об этом не хотели, поэтому меня отовсюду выставили. Как жила моя семья все это время, трудно сказать. Старший сын немного помогал — получал 3 шиллинга 6 пенсов в неделю в качестве посыльного, а дочь была в услужении и немного помогала мне; но это было все, на что мы жили. На моих руках было шестеро детей, и как они умудрялись выживать, я не могу сказать. После того как я вышел из больницы, я обратился в приход, и мне назначили 2 шиллинга 6 пенсов в неделю и четыре буханки хлеба. Но мне хотелось хоть что-то делать, и один знакомый мясник сказал, что поможет мне получить “точку” (право установить лоток), если я думаю, что смогу сидеть за ним и продавать кое-какие вещи. Я ответил, что, думаю, смогу, и буду очень благодарен за это. Ну, я слышал, как человек на рынке делает состояние на торговле горячими угрями и гороховым супом. [Мостильщик, который оставил у меня свою тачку и две лопаты, сказал мне сегодня, — добавил человек в скобках, — “что он точно знает, что тот выручает по 6 фунтов в неделю стабильно”]. Вот я и подумал, что попробую заняться тем же. Но, видите ли, я никогда не мог собрать достаточно денег, чтобы закупить товар и добиться успеха, и, полагаю, никогда не смогу — во всяком случае, не похоже на то. Мне нужно было иметь 5 шиллингов, чтобы завтра пойти на рынок, а у меня нет и 1 шиллинга 6 пенсов; и что это за деньги на товар, хотелось бы знать? Ну, как я уже говорил, мясник одолжил мне 10 шиллингов, чтобы начать это дело. Он был лучшим другом, который у меня когда-либо был. Но я так и не смог ничего заработать — не то чтобы на жизнь». «Он теперь ничего не может носить, сэр», — сказала его жена, пока старик пытался раздуть мехи, чтобы разогреть большой котел с гороховым супом, стоявший на огне. — «Да, я не могу ходить без костыля. Дочь ходит за меня на Биллингсгейт. У меня больше никого нет; и она разделывает угрей. Если бы не она, мне пришлось бы совсем бросить это дело и идти прямиком в работный дом. Я не мог бы их принести. По правде говоря, я должен был быть на улице сегодня до десяти вечера, если бы мне было что продавать. Жена не может много делать; ее мучает ревматизм в голове и конечностях». «Да», — сказала старушка со вздохом, — «мне никогда не бывает хорошо, и, я знаю, уже никогда не будет». «Не хотите ли отведать супца, сэр?» — спросил мужчина. — «Милости просим, уверяю вас. Вы найдете его очень вкусным, сэр». Я сказал ему, что только что пообедал, и бедный старик продолжил свой рассказ. «На прошлой неделе я заработал чистыми около 8 шиллингов, а это на содержание шестерых. Я не платил за жилье ни на прошлой неделе, ни на этой, и не знаю, когда смогу снова, если дела пойдут так и дальше. Неделей раньше был постный день, и я не заработал и 6 шиллингов за ту неделю, если вообще заработал. Мой мальчик не может ходить в школу. У него нет ни обуви, ни чего-либо, в чем можно пойти. Девочки ходят в школу для бедных, но по воскресеньям мы никуда не можем их отправить». «Другие люди могут ходить», — сказала одна из девочек, прижавшись к огню, с куском мешковины на плечах вместо шали, — «те, у кого есть в чем пойти; но мама не любит отпускать нас в таком виде». «Она надевает мамины туфли, когда выходит. Мне понадобился бы 1 фунт, чтобы хорошо начать. С этим я мог бы пойти на рынок и купить порцию угрей на шиллинг дешевле, и мог бы позволить себе резать куски немного крупнее; а люди, когда их хорошо обслуживают, приходят снова — понимаете? Я мог бы продать больше угрей, если бы они у меня были сегодня, и супа тоже. Ведь сегодня вечером я теряю четыре часа самого лучшего времени, потому что мне нечего продавать. Тот человек на рынке может дать больше, чем мы. Он дает то, что называется “щедрая порция” — то есть семь или восемь кусков; а, я смею сказать, так оно и есть; на самом деле, некоторые мальчишки говорили мне, что он дает целых восемь кусков. И потом, чем больше угрей вы варите, видите ли, тем наваристее бульон, а при нашем маленьком жестяном котелке это все равно что варить большой кусок мяса в океане воды. Конечно, мы не можем конкурировать с тем человеком на рынке, и поэтому мы полностью разоряемся. Мальчишки очень часто приходят и спрашивают меня, нет ли у меня голов за фартинг. Женщина на Бродвее, говорят мне, продает их по четыре за фартинг и с порцией бульона, но мы их выбрасываем, там нечего есть; мальчишки, правда, съедят что угодно».

В торговле горячими угрями сейчас занято 140 продавцов, каждый из которых продает по 6 фунтов угрей ежедневно на своих точках; 60 человек продают по 40 фунтов ежедневно; и 100 человек — уличные торговцы, продающие по 5 фунтов за вечер в пивных. Первые выручают по 2 шиллинга в день; вторые — 16 шиллингов; а третьи — 1 шиллинг 8 пенсов. Это дает уличные расходы в торговле горячими угрями в размере 21 910 фунтов в год.

Для начала этого бизнеса требуется капитал в следующем размере: лоток — 6 шиллингов; корзина — 1 шиллинг; котел для угрей — 3 шиллинга 6 пенсов; банка — 6 пенсов; половник — 4 пенса; 12 чашек — 1 шиллинг; 12 ложек — 1 шиллинг; сотейник — 2 шиллинга; жаровня — 6 пенсов; сито — 1 шиллинг; 8 полотенец — 2 шиллинга 8 пенсов; пара нарукавников — 4 пенса; фартук — 4 пенса; древесный уголь — 2 шиллинга (4 пенса — средний ежедневный расход); 1/4 центнера угля — 3,5 пенса; 0,5 фунта масла (еженедельный средний расход) — 4 пенса; 1 квартер муки — 5 пенсов; 4 унции перца — 4 пенса; 1 кварта уксуса — 10 пенсов; 1 фунт соли — 0,5 пенса; 1 фунт свечей для лотка — 6 пенсов; петрушка — 3 пенса; деньги на товар — 10 шиллингов. Всего 1 фунт 15 шиллингов. В течение года имущество, которое можно описать как стационарное, например, лоток и т. д., и ежедневные расходы на товар, масло, уголь, согласно вышеприведенному отчету, составляют 15 750 фунтов. Угрей, закупленных для этой торговли на Биллингсгейте, насчитывается 1 166 880 фунтов, что по цене 3 пенса за фунт составляет 14 586 фунтов.

В торговле гороховым супом сейчас занята половина от общего числа продавцов горячих угрей; из них 100 человек продают по 4 галлона ежедневно, а остальные 50 продавцов продают в среднем по 10 галлонов ежедневно. Первые выручают по 3 шиллинга в день, а последние — 7 шиллингов 6 пенсов. Это дает уличные расходы в размере 4050 фунтов в течение зимнего сезона, длящегося пять месяцев.

Для начала уличной торговли гороховым супом требуется капитал в следующем размере: котел для супа — 4 шиллинга; горох — 2 шиллинга; половник для супа — 6 пенсов; перечница — 1 пенс; коробочка для мяты — 3 пенса; жаровня — 6 пенсов; 12 мисок — 1 шиллинг; 12 ложек — 1 шиллинг; кости, сельдерей, мята, морковь и лук — 1 шиллинг 6 пенсов. Всего 10 шиллингов 10 пенсов. Поскольку торговля горячими угрями совмещается с торговлей гороховым супом, одни и те же лоток, свечи, полотенца, нарукавники и фартуки подходят для обоих видов, а количество дополнительного угля и древесного угля, перца и соли, указанное в сводке по горячим угрям, используется при приготовлении как угрей, так и горохового супа.

Об уличных торговцах маринованными трубачами.

Торговля трубачами — это сфера, в которой костермонгеры имеют неоспоримую монополию. Весь оптовый бизнес ведется на Биллингсгейте, где этих моллюсков покупают мерами (двойной пек или галлон), полумерами или «вошами». «Вош» — это четыре меры, и это самый выгодный способ покупки; «Так гораздо дешевле брать такое количество», — сказали мне, — «это все равно что получить полмеры в подарок». Средняя цена за год может составлять 4 шиллинга за «вош»; «Но я отдавал 21 шиллинг за три “воша”», — сказал один костермонгер, и он возмутился, когда говорил это, — «однажды в субботу, когда товара было много, просто потому, что в понедельник намечалась ярмарка, а торговцы трубачами, которые являются самыми большими мошенниками на Биллингсгейте, всегда взвинчивают цены в это время и мешают бедному человеку заработать — у них к этому большой талант». «Вош» весит около 60 фунтов. В редких случаях цена опускалась до 2 шиллингов 6 пенсов и даже 1 шиллинга 6 пенсов.

Около половины трубачей продаются живыми (оптом), а другая половина — «приготовленными» (вареными), причем некоторые продавцы имеют «условия для приготовления» рядом с рынком; но все они доставляются в Лондон живыми, «или тем, что должно быть живым». Когда их покупают живыми, что, как мне сказали, гарантирует лучшее качество — ибо «трубачи варятся даже после того, как сдохли, видите ли, сэр, как будто они живые и голодные», — костермонгер варит их в самой большой кастрюле, какая у него есть, около десяти минут, а затем оставляет остывать. «Они никогда не дергаются, когда варятся, как лобстеры или крабы», — сказал один торговец трубачами, — «они ведут себя тихо. Один миссионер сказал мне: “Почему вы не убиваете их сначала? Это убийство”. Они не страдают; я страдал больше от зубной боли, чем целая мера трубачей при варке, в этом я уверен». Варка — это обычно работа женщин. Следующий процесс заключается в том, чтобы поместить их в кадку, залить кипятком и перемешивать в течение десяти или пятнадцати минут ручкой метлы. Если количество составляет «вош», используются две ручки от метлы, которыми обычно орудуют мужчина и его жена. Это делается как для того, чтобы очистить их, так и для того, чтобы «они легче выходили, чтобы их можно было очистить от внутренностей». «Очистка от внутренностей» эквивалентна удалению бороды у устрицы или мидии. Трубачей очищают одного за другим. Оператор делает надрез в моллюске, быстро вытягивает «червя» и соединяет разрезанные части, которые закрываются. Мелких трубачей не очищают, «потому что это не считается необходимым, и их продают бедным мальчишкам и тому подобным, которые не привередливы; но почти все женщины и многие мальчики очень привередливы. Они думают, что червь — это яд». Затем трубачей встряхивают в кадке с холодной водой, и они готовы к продаже. Тот же процесс, после простого кипячения, соблюдается, когда трубачи покупаются «приготовленными».

Некоторые продавцы трубачей, желающие выставить товар высшего качества, нанимают детей за несколько полупенсов, чтобы те терли раковину каждого трубача, чтобы она выглядела чистой и даже блестящей.

Я сталкиваюсь с трудностью, обычной в ходе этого исследования, при определении точного числа продавцов трубачей, потому что продажа часто ведется одновременно с другими вещами (например, тушеными угрями) и потому что костермонгеры часто продают трубачей только по субботам вечером, как на лотках, так и «обходя пивные», но только тогда, когда они дешевы на Биллингсгейте. В субботу вечером на улицах может быть 300 продавцов трубачей, почти половина на лотках, а половина или больше «обходят пивные». Но при этом числе следует понимать, что, возможно, жена стоит за лотком, пока муж на обходе, а некоторые трубачи отправляются с человеком, у которого есть лишний запас. Это, следовательно, сокращает число независимых торговцев, но не фактическое число продавцов. Во все остальные вечера половина этого числа может быть занята в этой торговле на улицах регулярно в течение всего года; и более половины в понедельник, что касается бизнеса в пивных, в которых мало что делается между понедельником и субботой вечером. Но человек в некоторых случаях будет работать в пивных каждый вечер (жена присматривает за лотком), и тем усерднее, если погода плохая или туманная, когда клиентура в пивных самая лучшая. Хороший недельный заработок на трубачах, «когда человека знают», составляет 1 фунт; плохая неделя — от 5 до 8 шиллингов. Меня уверяют, что плохие недели «так же часты, как и хорошие, по крайней мере, круглый год»; и таким образом, средний заработок уличных продавцов трубачей только на трубачах составляет около 13 шиллингов, когда торговля ведется ежедневно и регулярно, и 5 шиллингов в неделю у тех, кто прибегает к ней время от времени; и поскольку случайных работников больше, средний показатель можно определить в 7 шиллингов.

Трубачи продаются на лотках по два, три, четыре, шесть и восемь за пенни, в зависимости от размера. Четыре — это средняя порция на пенни для хороших трубачей; шесть за пенни — мелкие, а восемь за пенни — очень мелкие. Основное место их продажи — Олд-стрит, Сити-роуд. Другие основные места — это уличные рынки, которые я уже перечислял. Трубачей продают в блюдцах, обычно маленьких и белых, из обычной посуды, и они содержатся в банках, готовые к тому, чтобы их «выложили» в любое блюдце, которое могло опустеть. Иногда маленькая пирамидка из раковин, увенчанная свечой, защищенной абажуром, привлекает внимание прохожих. Человека, делающего лучший бизнес в Лондоне, можно было найти до переселений, о которых я говорил, в Ламбет-уок, но теперь у него нет постоянного места. Его прибыль, как мне сообщили, составляла стабильно 3 фунта в неделю; но из этого он должен был платить за помощь двух или иногда трех человек, которые мыли его трубачей, варили их и т. д.; кроме того, его жена была так же занята, как и он сам. К качеству и чистоте своих трубачей он был очень внимателен и не продавал посредственный товар, если можно было купить лучший. «Он заслужил все, что заработал, сэр», — сказал мне другой уличный торговец; — «почему, на Олд-стрит сейчас у них будут старые оригинальные блюдца, жалкие вещи, такие, какие у них были пятьдесят лет назад; но человек, о котором мы говорим, около двух лет назад принес очень красивые тарелки, вполне предприимчивые вещи, и они хорошо пошли. Его пример распространяется, но медленно». Трубачей едят с уксусом и перцем.

Для продажи в пивных трубачей чаще всего носят в банках и перекладывают в блюдце потребителю. «Часто бывает хорошая продажа», — сказал человек, знакомый с этим бизнесом, — «когда общественный зал заполнен. Люди, пьющие там, всегда хотят поесть. Они покупают трубачей не для того, чтобы наесться, а для закуски. Человек, привыкший к торговле, часто подсунет низшие сорта пьяницам; он их проучит. Трубачи все одинаковы, хорошие, плохие или средние, когда человек пьет, если они хорошо приправлены перцем и уксусом. О да; любой торговец трубачами обманет пьяного парня, и он сделает это все равно, если решил сам напиться в тот же вечер».

Торговлю ведут обычные костермонгеры, но из нынешнего числа продавцов трубачей около двадцати были ремесленниками или слугами. Торговля трубачами — это вечерняя торговля, начинающаяся обычно около шести часов, летом и зимой, или на час раньше зимой.

Капитал, необходимый для начала бизнеса по продаже трубачей: лоток — 2 шиллинга 6 пенсов; блюдца, бутылка для уксуса, банка, перечница и маленькая лейка (используется только в пыльную погоду) — 2 шиллинга 6 пенсов; пара ходуль (опоры для лотка) — 1 шиллинг 6 пенсов; деньги на товар — 5 шиллингов; перец и уксус — 6 пенсов, или всего 12 шиллингов. Если торговля начинается с круглой корзины для продажи в пивных, требуется всего 7 или 8 шиллингов, но это рискованный эксперимент для человека, не имеющего практики в уличной торговле.

О клиентах и т. д. продавцов маринованных трубачей.

Один умный человек дал мне следующий отчет. Он был связан с уличной торговлей с юности и сейчас ему около тридцати:

«Главные покупатели трубачей, сэр, — это рабочие люди и бедняки, и они предпочитают их устрицам; я сам предпочитаю, и я думаю, что их едят не так много, потому что они не модны, как устрицы. Но я продавал их в первоклассные пивные, и в аптеки — больше, чем в другие магазины, не знаю почему — и в частные дома. Хозяева посылали своих служанок ко мне за тремя или четырьмя пенсовыми порциями на ужин. Я предлагал служанкам трубача, но они не будут есть их на улице; смею сказать, они боятся, что их молодые люди могут быть поблизости и могут подумать, что они не леди, если едят трубачей на улице. Мальчишки — лучшие покупатели “мелких”, но если не смотреть в оба, вас обсчитают на три полупенсовых порции уксуса к полупенсовой порции трубачей. Я не могу понять, почему им это так нравится. Они достаточно привередливы по-своему. Если трубачи худые, как это бывает иногда, мальчишки скажут: “Каких же улиток ты набрал сегодня вечером!” Если они пухлые и хорошие, тогда они скажут: “Жирные сегодня — просто класс!” Некоторые люди едят трубачей для аппетита; они дают мне его, и больше летом, чем зимой. Женщины легкого поведения — хорошие покупательницы, по крайней мере, они такие в Кате и Шордиче, потому что я знаю и то, и другое. Если они берут на пять пенсов, когда их угощают, возможно, всегда дают шесть пенсов. Они приходят украдкой иногда, одни, и делают то, что является едой, я уверен, на трубачах, и они иногда просят в долг. Я давал в долг женщине такого сорта до 2 шиллингов 6 пенсов. Я очень мало потерял на них; не знаю, сколько всего. Я не веду никаких счетов, а держу любой долг в голове. Эти женщины хорошо платят, если взять все вместе, потому что они знают, как трудно достать на кусок хлеба, и имеют сочувствие к бедному человеку, если не имеют к богатому — это мое мнение, сэр. Костермонгеры в хорошие времена — отличные покупатели; они купят на пять или шесть пенсов за раз. Пыль — большой вред для торговли в летнее время; она высушивает трубачей, и они выглядят старыми. Я хотел бы, чтобы трубачи были дешевле на Биллингсгейте, и я мог бы делать больше бизнеса; и я мог бы делать больше, если бы мог продавать несколько минут после двенадцати в субботу вечером, когда люди должны покинуть пивную. Я продавал три “воша” в субботу вечером и выручал 15 шиллингов на них. Я однажды за неделю сделал 3 фунта, но у меня было немного тушеных угрей для помощи — то есть я выручил 2 фунта и имел фунт сверху в субботу вечером, и отправил их на продажу — и они были проданы — в Баттерси в воскресенье; я никогда не ходил туда сам. У меня было двадцать человек вокруг моего лотка в одно время в субботу. Возможно, мой заработок на этом (и других случайных вещах) может доходить до 1 фунта в неделю, или едва ли столько, круглый год. Я не могу сказать точно. Раковины бесполезны. Мальчишки просили меня дать их “чтобы сделать морские раковины”, говорят они — чтобы прикладывать их к ушам, когда они большие, и там есть звук, похожий на шум моря. Джентльмены иногда говорили мне приберечь дюжину дюжин или двадцать дюжин для бордюров в саду. Я не беру за них никакой платы — просто то, что джентльмен может пожелать дать».

Предоставленная информация показывает расходы в размере 5250 фунтов ежегодно на уличных трубачей, и поскольку отчет, который я привел, показывает, что деньги, потраченные на трубачей на Биллингсгейте, составляют 2500 фунтов, а количество трубачей — 4 950 000, отчет верен, так как обычная «половинная прибыль» костера составляет сумму расходов.

Об уличных торговцах и приготовлении жареной рыбы.

Среди готовой еды, которая уже много лет составляет часть уличной торговли, — жареная рыба. Продавцов около 350 как максимум и 250 как минимум, 300 — среднее число. Причина изменения числа в том, что в субботу вечером, а иногда и в другие вечера, особенно по понедельникам, владельцы лотков продают жареную рыбу, а не как обычный товар своей торговли. Некоторые люди также прибегают к этой торговле на время, когда они не могут быть заняты чем-то более прибыльным или подходящим для них. Торговцы этим товаром — по большей части старики и мальчики, хотя может быть 30 или 40 женщин, которые продают ее, но только 3 или 4 девушки, и они — дочери людей в этом бизнесе, как женщины — жены. Среди продавцов жареной рыбы нет и полдюжины ирландцев, хотя рыба — такая особая часть рациона бедных ирландцев. Люди в этом призвании были, в подавляющем большинстве, ремесленниками или слугами; никто, как мне сказали, не был торговцем рыбой или их помощниками.

Рыба, жаренная уличными торговцами, известна как «камбала-ерш» и «морской язык-ерш», что является просто камбалой и морским языком, «ерш» — обычное слово для любой плоской рыбы. Рыба, которая поставляет более половины количества, жаренного для улиц, — это камбала; другие виды рыбы, используемые — морские языки, пикша, мерланг, речная камбала и сельдь, но очень экономно, что касается сельди. Морские языки используются в таком же количестве, как и другие упомянутые виды вместе взятые. На мой вопрос о точном количестве каждого вида жареной рыбы ответ от торговцев был единообразным: «Не могу сказать, сэр. Я покупаю то, что дешевле». Рыбу покупают на Биллингсгейте, но некоторые уличные торговцы получают другой и даже более дешевый товар, чем на том большом рынке. Этот запас известен в торговле как «жареная рыба» и состоит из излишков запасов торговца рыбой, того, что он не продал за ночь и не хочет предлагать к продаже на следующее утро, и поэтому продает костермонгерам, чьи клиенты — в основном среди бедных. «Жареная рыба» иногда составляет половину, а иногда и более половины оптовой цены на Биллингсгейте. Многие из них хороши, но некоторые, как мне сказали, «в любую влажную или душную погоду были очень странной рыбой, очень странной, действительно», и поэтому их жарят с очень щедрым количеством масла, «которое скроет все».

Рыбу для жарки сначала моют и потрошат; плавники, голову и хвост затем отрезают, а тушку обмакивают в муку и воду, чтобы при жарке, так как всегда используется масло, кожа не была обожжена, возможно, слишком сильным действием огня, а просто подрумянилась. Обычно используется бледное рапсовое масло. Продавцов, однако, часто упрекают в использовании лампового масла, даже когда оно дороже, чем то, что предназначено для этой цели. Рыба готовится в обычных сковородах. Один торговец в Крипплгейте, бывший костермонгер, имеет в своем помещении вместительную печь, которую он построил для жарки, или, скорее, запекания рыбы. Он снабжает мелких лавочников, которые торгуют этим товаром (хотя некоторые готовят его сами), и продает свою рыбу в розницу также, но уличные торговцы мало покупают у него, так как они почти все «сами себе повара». Некоторые из «незаконных», однако, делают запасы, покупая у упомянутого торговца. Рыба нарезается на порции перед жаркой, и жарка занимает около десяти минут. Количество, приготовленное вместе, составляет от шести до двадцати порций, в зависимости от размера сковородок; четыре дюжины порций, или «кусков», как называют их уличные люди, требуют кварты масла.

Продавцы жареной рыбы живут в каком-нибудь глухом переулке, и нередко на чердаках; ибо даже среди беднейшего класса есть большие возражения против того, чтобы они были сожителями, из-за запаха от жарки. Даже когда рыба свежая (как это чаще всего бывает), а масло чистое, запах резкий. В одном месте, которое я посетил, которое, кроме того, было достойно восхищения за чистоту, он был очень резким. Повара, однако, будь то мужья или жены — ибо женщины часто следят за сковородой — когда слышат об этой неприятной резкости, отвечают, что это может быть так, многие люди так говорят; но со своей стороны они вообще не могут его почувствовать. Одежда продавцов жареной рыбы пропитана запахом рыбы сильнее, чем у любого «мокрого» или другого торговца рыбой, которого я встречал. Их жилища находятся в некоторых лабиринтах дворов и переулков, которые тянутся от Грейс-Инн-лейн до Летер-лейн, и подобных местах между Феттер-лейн и Чансери-лейн. Их можно найти также во дворах, идущих от Кау-кросс, Смитфилд; и от Тернмилл-стрит и Рэй-стрит, Клеркенвелл; также в переулках вокруг Бишопсгейт-стрит и Кингсленд-роуд, и некоторые в полуразрушенных зданиях возле Саутуорк-роуд и Боро-роуд. Никто, или очень немногие из тех, кто сам себе повар, не проживают на расстоянии более трех миль от Биллингсгейта. Район, где пьют джин, сказал один костер, подходит лучше всего, «потому что у людей там нюх не такой правильный».

Продажа ведется как на обходах, так и на лотках, причем странствующие торговцы вдвое многочисленнее стационарных. Обход обычно идет от пивной к пивной, в густонаселенных районах. Странствующие торговцы обычно ограничиваются торговлей жареной рыбой, но владельцы лотков всегда продают вместе с ней другие товары, обычно рыбу какого-либо вида. Продажа в пивных — самая большая.

На соседних скачках и ярмарках идет большая торговля жареной рыбой. На последних скачках в Эпсоме, мне сказали, было по крайней мере пятьдесят поставщиков этого деликатеса из Лондона, половина из них, возможно, костермонгеры, которые спекулировали на этом только по случаю, готовя ее сами. Трое мужчин объединились в одну спекуляцию, потратив 8 фунтов на рыбу, и преуспели, продавая с обычной прибылью в сто процентов, но с вычетом значительных расходов. Их клиенты на скачках и ярмарках — мальчишки, которые держат лошадей или чистят одежду, или которые продают апельсины или орехи, или толкают карусели, и костеры, которые находятся там по делам. На скачках в Эпсоме было полно хлеба, как мне сообщили, который можно было подобрать на земле; он был выброшен из экипажей после обеда, и это, вместе с куском рыбы, обеспечивало еду или «закуску» сотням.

В пивных кусок хлеба, 16 или 32 из которых нарезаются из квартерной буханки — так как они целые или половинные куски — продается или предлагается с рыбой за пенни. Крик продавца: «рыба и хлеб, пенни». Иногда за кусок увеличенного размера, с хлебом, получают 2 пенса, но очень редко, а иногда два куска дают за 1,5 пенса. На лотках хлеб редко продается с обсуждаемым съедобным товаром.

ТОРГОВЕЦ ПЕЧЕНЫМ КАРТОФЕЛЕМ.

«Печеные картофелины! Все горячие, все горячие!»

[С дагеротипа Бирда.]

Для странствующей торговли используется аккуратно окрашенный деревянный поднос, подвешенный на кожаном ремне на шее: поднос обычно застелен чистыми газетами, и на бумаге разложены бесформенные коричневые куски рыбы. Петрушка часто посыпается поверх них, а солонка ставится на усмотрение клиента. Подносы содержат от двух до пяти дюжин кусков. Я понимаю, что ни у кого нет торговли значительно лучше, чем у его товарищей. Весь коллектив жалуется на то, что их заработки намного меньше, чем это было четыре или пять лет назад.

Странствующие продавцы жареной рыбы, когда занимаются своим делом, носят обычно куртку из ткани или бумазеи, застегнутую вокруг них, но остальная часть их одежды скрыта белыми нарукавниками и фартуком, которые носят некоторые, или черными ситцевыми нарукавниками и темными шерстяными фартуками, которые носят другие.

Капитал, необходимый для правильного начала бизнеса: сковорода — 2 шиллинга (подержанная 9 пенсов); поднос — 2 шиллинга 6 пенсов (подержанный 8 пенсов); солонка — 6 пенсов (подержанная 1 пенс); и деньги на товар — 5 шиллингов — всего 10 шиллингов. Человек, однако, вошел в торговлю с 1 шиллингом, который он потратил на рыбу и масло, одолжил сковороду, одолжил старый поднос для чая и так начал свое предприятие.

Об опыте продавца жареной рыбы и о классе клиентов.

Человек, который дал мне следующую информацию, был хорошо выглядящим и ему могло быть около 45 или 50 лет. Он был бедно одет, но его старый коричневый сюртук сидел на нем плотно и хорошо, был щегольски застегнут до его черного атласного галстука, поношенного, но хорошего качества; и, в целом, он имел то, что понимается среди класса как «лучший вид вокруг него». Его заявление, а также заявления других продавцов провизии, любопытны в своих деталях о причудах пивных:

«Я в торговле», — сказал он, — «семнадцать лет. До этого я был слугой джентльмена, и я женился на служанке, и у нас была семья, и по этой причине никто из нас не мог получить место, хотя у нас были хорошие рекомендации. Я был без работы семь или восемь месяцев, и вещи начали уходить в ломбард ради жизни; но наконец, когда я оставил всякую надежду попасть на службу к джентльмену, я собрал 10 шиллингов и решил попробовать что-то другое. Меня уговорил друг, который держал пивную, продавать устрицы у его двери. Я последовал его совету и пошел на Биллингсгейт впервые в жизни, и купил пек устриц за 2 шиллинга 6 пенсов. Я был одет респектабельно тогда — ничего похожего на беспорядок и грязь, в которых я сейчас» [Я могу заметить, что на нем не было никакой грязи]; «и поэтому продавец накрутил цену, но я дал ему все, что он просил. Я знаю гораздо лучше теперь. Я никогда не привык открывать устрицы, и я не мог этого сделать. Я порезал пальцы ножом, соскальзывающим по ним, и должен был нанять человека, чтобы открывал для меня, или кровь из моих порезанных пальцев текла бы на устрицы. Несмотря на все это, я выручил 2 шиллинга 6 пенсов на том пеке, и я скоро освоился в торговле и преуспел; пока через два или три месяца сезон не закончился, и мне посоветовали, тот же друг, попробовать жареную рыбу. Это подошло мне. Я жил в хороших семьях, где были первоклассные повара-мужчины, и я знаю, что значит хорошая кухня. Я купил дюжину камбал; я забыл, что я дал за них, но они были дороже тогда, чем сейчас. Несмотря на все это, я взял между 11 и 12 шиллингами в первую ночь — это была суббота — когда я начал; и я придерживался этого, и брал от 7 до 10 шиллингов каждую ночь, с большим, конечно, в субботу, и это была половина прибыли тогда. Я выручал заработок хорошего ремесленника в то время — 30 шиллингов в неделю и больше. Вскоре после этого мне сказали, что, если угодно, моя жена может иметь лоток с жареной рыбой, напротив только что открытых винных погребов, и она делала почти столько же, сколько я на своих обходах. Я обслуживал пивные и скоро стал известен. У некоторых владельцев я имел привилегию гостиной, и общего зала, и бара, когда другие торговцы не допускались. Владельцы до сих пор говорят мне: “Ты можешь войти, Рыбный”. Как-то я получил имя “Рыбный” тогда, и я сохранил его с тех пор. Было гостеприимство в те дни. Я заходил в комнату в пивной, используемую ремесленниками, и один из них говорил: “Я угощу рыбой всех, джентльмены”; и я поставлял на пятнадцать пенсов. Возможно, он был незнакомцем, такой сорт клиента, который хотел быть приятным. Сейчас, скорее, я слышу: “Джек, одолжи нам пенни, чтобы купить кусочек жареного”; и тогда Джек говорит: “Пошел ты к черту! вот, девка, давай еще пинту”. Оскорбления и трудности, которые я имел в торговле в пивных, ужасны. Я однажды продал на 16 пенсов трем грубо выглядящим парням, которых я никогда не видел раньше, и они казались сердечными, и просили меня выпить с ними, поэтому я сделал глоток; но они не хотели платить мне, когда я просил, и я ждал довольно долго, прежде чем я просил. Я думал сначала, это их шутка, но я ждал с четырех до семи, и я обнаружил, что это не шутка. Я чувствовал себя расстроенным и выбежал и сказал полицейскому, но он сказал, что это только долг, и он не может вмешаться. Поэтому я побежал в участок, но главный человек там сказал то же самое и сказал мне, что я должен передавать рыбу одной рукой, а другой рукой протягивать за моими деньгами. Поэтому я вернулся в пивную и просил мои деньги — и там были некоторые ремесленники, которые знали меня там тогда — но я не получил ничего, кроме “черт возьми!” и один из них использовал самые ужасные выражения. Наконец, один из ремесленников сказал: “Надень на него намордник, Рыбный, если он не хочет платить”. Он был намного больше меня, тот, кто был в долгу; но мой дух был поднят, и я отпустил его и дал ему в кровавый нос, и следующий удар я сбил его назад, я уверен, я не знаю как, на стол; но я упал на него, и он схватил меня за воротник пальто — я был респектабельно одет тогда — и наполовину задушил меня. Он порвал спину моего пальто, тоже, и я пошел домой как Джим Кроу. Пот-мен и другие разделили нас, и они заставили человека дать мне 1 шиллинг, и официант заплатил мне остальные 4 пенса и сказал, что он рискнет получить их — но он никогда не получил их. Другой раз я зашел в бар, и там был бал в доме, и один из бальных джентльменов спустился и дал моему подносу пинок без единого слова, и рассыпал рыбу; и в потасовке — он был маленьким парнем, но мой хозяин — я имел этот палец вывихнутым — вы можете видеть это, сэр, до сих пор — и был в больнице неделю от травмы моей ноги; большеберцовая кость была повреждена, врачи сказали” [большеберцовая кость.] “Я имел мой поднос опрокинутым ради шутки в пивной, и свалку за мою рыбу, и все ушло, и никакой помощи и никаких денег для меня. Владельцы всегда предотвращают такие вещи, когда могут, и вмешиваются за бедного человека; но тогда это делается внезапно и заканчивается в одно мгновение. Такого рода вещи были не худшими. Я однажды имел какую-то порошковую вещь, брошенную внезапно на меня у двери гостиной. Моя рыба упала, потому что я подпрыгнул, потому что я чувствовал себя ослепленным, и что стало с ними, я не знаю; но я целился сразу домой — было очень поздно — и должен был чувствовать свой путь почти как слепой человек. Я не могу сказать, что я страдал. Я обнаружил, что это было что-то черное, потому что я продолжал тереть мое лицо моим фартуком, и мог просто сказать, что оно уходило черным. Я впустил себя с моей защелкой, и моя жена была в постели, и я сказал ей встать и посмотреть на мое лицо и получить немного воды, и она думала, что я шучу, так как она была наполовину спящей; но когда она встала и получила свет и стакан, она закричала и сказала, что я выглядел таким блестящим изображением; и так я и сделал, насколько я мог видеть, потому что это был черный свинец — такой, как они используют для решеток — который был брошен на меня. Я смыл его, но это было нелегко, и мое лицо было болезненным дни спустя. Я имел респектабельное пальто тогда, тоже, которое было сильно испорчено, и никакого средства вообще. Я не знаю, кто сделал это со мной. Я слышал, кто-то сказал: “Ты обслужен прекрасно”. Это люди, которые называют себя джентльменами, которые делают такие вещи. Я знаю стиль их тогда — это было восемь или десять лет назад; они слышали о лорде —— и его делах. Таким образом, это лучше сейчас, но хуже, далеко, в пути получения жизни. Я смею сказать, если бы я оделся в грубый вельвет, я не был бы высмеян так сильно, потому что они могли бы подумать, что я был обычным костером и бойцом; но я не люблю такого рода вещи — я люблю быть приличным и респектабельным, если я могу».

«Я был в “жареной” торговле с тех пор, кроме около трех месяцев, что я пробовал сэндвичи. Я не делал так хорошо в них, но это была гораздо более легкая торговля; никакой переноски тяжелых весов всю дорогу от Биллингсгейта: но я вернулся к жареной. Почему сейчас, сэр, хорошая неделя со мной — и у меня только я сам в торговле сейчас» [он был вдовцом] — «это заработать 12 шиллингов, плохая неделя — 9 шиллингов; и есть столько же одной, сколько другой. Я известен тем, что продаю лучшую рыбу и готовлю ее в лучшем стиле. Я думаю, половина из нас, взять кругом и кругом за год, может заработать столько же, сколько я, и другая половина около половины столько же. Я так думаю. Я мог бы сэкономить деньги, но из-за семьи. У меня только один дома со мной сейчас, и он действительно хороший мальчик. Мои клиенты — люди из пивных, которые хотят закуску или своего рода ужин с их пивом, не столько пьющие. Я продаю торговцам, тоже; 4 пенса стоимостью на чай или ужин. Некоторые из них посылают к моему месту, потому что я известен. Великая выставка не может быть никакой разницей для меня. У меня есть регулярный обход. Я имел обыкновение продавать много женщинам легкого поведения, но я не делаю сейчас. У них нет денег, я полагаю. Где я брал 10 шиллингов с них, восемь или десять лет назад, я сейчас беру только 6 пенсов. Они могут идти за другими сортами закусок сейчас; я не могу сказать. Худшее в моей торговле — то, что люди должны иметь такие же большие порции, когда рыба дорогая, как когда она дешевая. Я никогда не продавал кусок рыбы итальянскому мальчику в моей жизни, хотя они католики. Действительно, я никогда не видел итальянского мальчика тратить полпенни на улицах на что-либо».

Рабочий сказал мне, что он часто покупал жареную рыбу и считал ее благом для таких людей, как он сам. Он был любителем жареной рыбы на свой ужин; он не мог купить вполовину так дешево, как уличные торговцы, возможно, не в четверть; и, если бы он мог, это стоило бы ему 1 пенни за жир, чтобы жарить рыбу в нем, и он получал ее готовой, и хорошо прожаренной, и обычно хорошей, за 1 пенни.

Последующие запросы убедили меня, что мой информатор был прав в своих расчетах заработков своих товарищей, судя по его собственным. Цена камбалы на Биллингсгейте от 0,5 пенса до 2 пенсов за штуку, в зависимости от размера (поставщики жареной рыбы никогда не рассчитывают по весу), 0,75 пенса — справедливое среднее. Камбала, стоящая 1 пенни, теперь будет пожарена на четыре куска, каждый по 1 пенни; но добавление хлеба, стоимость масла и т. д. снижает прибыль «жареных» людей до чуть менее ста процентов. Морские языки и другая рыба, кроме того, на 30 процентов дороже камбалы. Поскольку 150 продавцов зарабатывают еженедельно столько же, сколько мой информатор, а другие 150 — половину этой суммы, мы имеем средний годовой заработок 27 фунтов 6 шиллингов в одном случае и 13 фунтов 13 шиллингов в другом. Принимая только 20 фунтов в год как средний заработок и добавляя 90 процентов для прибыли, расходы на жареную рыбу, поставляемую лондонскими уличными торговцами, составляют 11 400 фунтов.

О приготовлении и количестве овечьих ножек и об уличных торговцах.

Продажа овечьих ножек как регулярная уличная торговля ограничена Лондоном, Ливерпулем, Ньюкаслом-на-Тайне и несколькими другими нашими большими городами. «Ножка», как ее обычно называют, — это вареная нога овцы. Никто из моих читателей не мог составить никакого соразмерного представления о масштабах продажи в Лондоне, и для некоторых читателей само существование такого съедобного продукта может быть неизвестно. Большой запас, который сейчас требуется, легко достигается. Оптовая торговля сейчас находится в руках одной фирмы по выделке шкур, хотя до двадцати месяцев или около того их было две, и ноги отрезаются от овечьих шкур продавцами на рынке шкур в Бермондси и доставляются в помещения фирмы по выделке шкур на телегах и грузовиках.

Овечьи ножки, один из моих информаторов мог помнить, продавались на улицах пятьдесят лет назад, но в таких малых количествах, что это едва ли можно было назвать торговлей. Вместо того чтобы быть приготовленными оптом, как в настоящее время, а затем продаваться розничным торговцам, ножки тогда готовились индивидуальными розничными торговцами или мелкими торговцами рубцом и коровьими ногами. Двадцать пять лет назад почти все овечьи ножки были «очищены и подготовлены», когда шкура попадала в руки кожевника, для производителей клея и аппрета. Двадцать лет назад только около одной двадцатой части ножек, подготовленных сейчас для еды, были посвящены той же цели; и только около пятнадцати лет назад торговля начала достигать своего нынешнего масштаба; и последние двенадцать лет она была примерно стационарной, но никогда не продавалось больше, чем в прошлом году.

От пятнадцати до двадцати лет назад столярный клей и аппрет, главным образом благодаря усовершенствованным методам производства, стали дешевле, так что скупщику шкур стало выгоднее сбывать овечьи ножки как «приготовленный» продукт для бедняков, нежели сдавать их на клееваренный завод.

Процесс приготовления на упомянутом предприятии скупщика шкур происходит быстро. Сначала ножки ошпаривают в течение получаса. После этого от десяти до пятнадцати мальчиков занимаются тем, что вычищают копыта, которые продаются на удобрение или производителям берлинской лазури, широко используемой художниками. Затем нанимаются женщины, в среднем около сорока человек, чтобы «соскоблить шерсть» — ибо это называется шерстью — быстро, но осторожно, чтобы не повредить кожу, после чего ножки варят около четырех часов, и они готовы к продаже.

Владелец этого заведения, любезно предоставив мне всю необходимую информацию, предложил мне осмотреть его владения без сопровождения и понаблюдать за тем, как ведется дело. Помещения обширны и расположены, как и почти все отрасли крупной торговли, связанной с шкурами и кожей, в Бермондси. Торговля овечьими ножками ведется отдельно от общего скупки шкур. В длинном сарае стоят пять медных котлов, каждый из которых содержит в среднем 250 «комплектов», причем комплект — это полный набор овечьих ног, то есть четыре штуки. Во время моего визита два из этих котлов были отведены под ошпаривание, а три — под варку ножек. Они выглядели как то, что можно вообразить себе в качестве ведьминых котлов: кипящие, шипящие, бурлящие и источающие пар, не особо приятный для ноздрей непосвященного. Таким образом, еженедельно «готовятся» в том или ином виде ножки 20 000 овец для потребления беднейшими классами или в качестве закуски для тех, чьи желудки жаждут съестного подобного рода. На одном конце этого сарая работают мальчики, в месте, открытом сбоку, но дымоходы и печи делают все части достаточно теплыми. У женщин есть свое место на противоположной стороне двора. В комнате, где они работают, вдоль стен стоят скамьи, и у каждой женщины перед сиденьем есть своего рода верстак, на котором она скоблит ножки. Одна из лучших работниц может соскоблить 150 комплектов, или 600 ножек, в день, но средний показатель работы составляет 500 комплектов в неделю, включая женщин и девочек. Я не видел девочек, которые казались бы моложе семнадцати или восемнадцати лет, и никто из женщин не был стар. Они были чрезвычайно веселы, смеялись и болтали, по-видимому, считая, что слушатель не имеет первостепенного значения, так как говорили почти все одновременно. Я не видел ни одной, кто был бы плохо одет, некоторые были хороши собой, и никто не выглядел болезненным.

В этом заведении еженедельно подготавливается 20 000 комплектов, или 80 000 ножек; среднегодовой показатель составляет 4 160 000 ножек, или ноги 1 040 000 овец. Из этого количества уличные торговцы скупают семь восьмых; 3 640 000 ножек ежегодно, или 70 000 еженедельно. Число продавцов овечьих ножек можно оценить в 300 человек, что дает в среднем почти шестьдесят комплектов в неделю на человека.

Оптовая цена на «дворе ножек» составляет пенни за пять штук, что дает ежегодные расходы уличных торговцев в размере 3033 фунтов 6 шиллингов 8 пенсов.

Но это еще не вся торговля. Также подготавливаются бараньи ножки, но только в количестве одной двадцатой от объема овечьих ножек, и только в течение трех месяцев в году. Все они продаются уличным торговцам. Баранья ножка обычно остается прикрепленной к ноге и лопатке ягненка. Ее взвешивают вместе с суставом, но мясник или его помощник обычно говорит покупателю: «Вам нужна ножка?» Поскольку ответ обычно отрицательный, ее сразу отрезают, и она становится «чаевыми». Есть около полудюжины человек, подмастерьев мясников, не имеющих постоянной работы, которые собирают эти ножки, подготавливают и продают их уличным торговцам, но, поскольку бараньи ножки очень редко бывают такими же свежими, как овечьи, доставляемые прямо с рынка шкур на — так сказать — большую кухню для ножек, спрос на «бараньи» ежегодно падает. В прошлом году объем продаж можно оценить примерно в 14 000 комплектов, продаваемых оптом примерно за 46 фунтов, по той же цене, что и овечьи.

Продавцы ножек, которые стоят у дверей пабов и театров, на углах улиц, а также странствующие — но странствующие в основном от одного паба к другому — представляют собой крайне бедный класс. Три четверти из них — пожилые женщины и дети, причем подавляющее большинство — ирландцы, и в этой торговле мальчиков больше, чем девочек. Капитал, необходимый для начала бизнеса, очень мал. Ручная корзина большого размера стоит 1 шиллинг 9 пенсов, но меньшая или подержанная — всего 1 шиллинг, а белая хлопчатобумажная ткань, на которой выкладываются ножки, стоит 4 или 6 пенсов; оборотные средства не должны превышать 1 шиллинг, так что 3 шиллинга — это все, что требуется. Это одна из причин, как я слышал от нескольких продавцов ножек, почему в этом бизнесе слишком много людей.

Показания женщин, торгующих овечьими ножками.

От одной женщины, которая, как меня заверили, может считаться типичным представителем лучшей части продавцов ножек — некоторые из женщин бывают пьянчужками и пристрастны к джину на пенни сверх своих средств — я получил следующие показания. Я нашел ее в верхней комнате высокого дома в Клеркенвелле. Когда я пришел, она стирала, а ее сын, 16-летний калека с костылем у бока, чистил ножи, что он делал много месяцев для семьи из соседства, которая платила за его труд тем, что мать назвала лучше денег — объедками, потому что они были хорошего, здорового качества. Комната, довольно просторная, имела красно-коричневые оштукатуренные стены, местами испачканные сыростью, но большая часть была покрыта дешевыми гравюрами, «раздаваемыми с № 6» (или любым другим номером) какого-нибудь периодического издания «с захватывающим интересом»; в то время как узкая каминная полка была почти покрыта глиняными фигурками коренастых мужчин в красных бриджах и синих куртках и подобными украшениями. Я часто замечал такие попытки подавить, так сказать, мрачность нищеты бедняками, которые «видели лучшие дни». Мать была высокой и худощавой, а у мальчика был тот вид преждевременной серьезности, его лицо было болезненного оттенка, обычного для людей спокойного нрава, которые страдали с самого детства:

«Я вдова пильщика, сэр», — сказала миссис —— с очень легким акцентом, ибо она была ирландкой, — «и я вдова уже 18 долгих лет. Мне, кажется, 54, но эти 18 лет кажутся длиннее, чем вся остальная моя жизнь вместе взятая. Мой муж зарабатывал почти всегда не меньше 30 шиллингов в неделю, иногда 3 фунта, и я не знала, что такое нужда. Но я осталась ни с чем с четырьмя маленькими детьми и должна была растить их, как могла, тем, что зарабатывала стиркой и уборкой, и это была тяжелая борьба. Один из моих детей пошел в солдаты, один умер, другой женился, а это младший, что здесь. Ах! бедняга, что он перенес! У него было 18 абсцессов, один за другим, и он четыре раза лежал в больнице Святого Варфоломея. Только Бог на небесах может помочь ему, когда меня не станет. Мое здоровье пошатнулось шесть лет назад, и я не могла заниматься тяжелой работой по стирке, и я занялась продажей ножек, потому что одна из моих соседок была в этом деле и рассказала мне, как это делается. Мой сын тоже продает ножки; он всегда сидит на углу этой улицы. Я хожу из одного паба в другой, а иногда стою у двери или сижу внутри, потому что меня знают и разрешают. Но я не могу ни сидеть, ни стоять, ни ходить долго, у меня такой ревматизм. Нет, сэр, не могу сказать, что меня когда-либо сильно оскорбляли в пабе; но я хожу только в те, которые знаю. Другие могут быть другими. Мы зависим в основном от ножек, но у меня есть шиллинг и еда за уборку один день в неделю. Я пробовала торговать и барвинками, и трубачами тоже, потому что думала, что они могут принести больше, чем ножки, но они не подходят бедной женщине, которая начала уличную торговлю, когда она уже не очень молода. А торговлю ножками можно вести с такими небольшими деньгами. Не так давно я продала ножек на три пенни — то есть он и я — довольно рано вечером; я купила их у мистера —— в Бермондси днем, ведь мы можем купить на три пенни, и я снова пошла туда — может, это четыре мили туда и обратно — и купила еще на 3 пенса. Первые три пенса — это все, что я могла собрать. Это долгий утомительный путь для меня, но некоторые ходят из Поплара и Лаймхауса. Если я потрачу 2 шиллинга в субботу — там 15 комплектов за 1 шиллинг, это 60 ножек — их хватит нам до вечера понедельника, а иногда, если они сохранятся, до вечера вторника. Иногда я могла продать ножек на полкроны за меньшее время. Мне приходится ходить в Бермондси три или четыре раза в неделю. Торговля была намного лучше шесть лет назад, хотя ножки тогда были дороже, только 13 комплектов за 1 шиллинг, потом 14, сейчас 15. За некоторые очень немногие, которые очень хорошие и очень большие, я получаю пенни за штуку; за некоторые я получаю 1,5 пенни за две; большинство — по полпенни за штуку; некоторые — четыре за 1,5 пенни; а некоторые мне приходится выбрасывать в мусор. Мы вдвоем зарабатываем 5 шиллингов в неделю на ножках, не больше, я уверена. Я продаю людям в пабах; некоторые из них могут быть немного подвыпившими, но не так много; законченные пьяницы не покупают ничего, кроме выпивки. Я продавала их также солидным, респектабельным джентльменам, которые проходили по улице и клали их в карманы на ужин. Моя арендная плата — 1 шиллинг в неделю».

Затем я немного поговорил с бедным парнем. Он рассказал мне, что пережил много горьких ночей, с половины шестого до двенадцати, потому что знал, что не будет завтрака для его матери и него, если он не сможет продать немного ножек. Он иногда плакал. Он не знал, какая от этого польза, но не мог сдержаться. Мальчишки иногда собирались вокруг него, дразнили его и хватали за костыль; а полицейский говорил, что он должен заставить его «двигаться дальше», так как он привлекает мальчишек вокруг себя. Он не любил мальчишек не больше, чем они любили полицейских. У него часто были грустные мысли, когда он сидел со своими ножками перед собой, когда не плакал; он задавался вопросом, станет ли ему когда-нибудь лучше; но что он мог сделать? Он умел читать, но не писать; ему очень нравилось читать, когда было что почитать. Они с матерью никогда не пропускали мессу.

Другая старушка, очень бедно, но довольно опрятно одетая, дала мне следующий отчет, который немного показывает нравы пабов:

«Я видела лучшие дни, сэр, правда видела; я не люблю говорить об этом, но теперь я всего лишь бедная продавщица овечьих ножек, и я была ею много лет. Я не знаю, как долго, и не люблю думать об этом. Это ужасно плохая торговля, и сколько оскорблений нам приходится терпеть. Я обслуживаю некоторые пабы, и иногда стою у двери театра. Я зарабатываю 3 шиллинга или 3 шиллинга 6 пенсов в неделю, а в очень хорошую неделю 4 шиллинга, но иногда я зарабатываю только 2 шиллинга. Я сейчас немощна, Боже помоги мне! и ничего другого делать не могу. Мы с другой старушкой снимаем комнату на двоих за 1 шиллинг 4 пенса в неделю. «Мать» — это лучшее имя, которым меня называют в пабе, и это не респектабельное имя. «Эй, мать, дай нам одну из своих чертовых ножек», — часто говорят мне. Один покупатель иногда говорит: «Эта дрянь меня задушит, но это так же хорошо, как в работном доме». Он неплохой человек, хотя. Иногда он угощает меня. Он будет дразнить меня из-за моих ножек, но это его шутливая манера, а потом он скажет:

‘A pennorth o’ gin,

’ll make your old body spin.’

Это его собственные стихи, говорит он. Я не знаю, кто он, но он часто пьян, бедняга. Женщинам гораздо труднее угодить, чем мужчинам. Я знала женщину, которая купила ножку, вонзила в нее зубы, а потом сказала, что она нехорошая, и вернула ее. Она не была оплачена, когда она это сделала, и, поскольку я ворчала, она оскорбила меня, как будто я была турком. Вмешался хозяин и сказал, сказал он: «Я не позволю оскорблять эту бедную женщину; она здесь для удобства тех, кому нужны ножки, и она хорошо себя ведет, и я не позволю ее оскорблять», — говорит он, говорит он, высокомерно и как джентльмен, сэр. «Да кто оскорбляет старую суку?» — говорит женщина, говорит она. «Да вы и оскорбляете», — говорит хозяин, говорит он, — «и вы должны заплатить ей за ее ножку, или как ей жить?» «Какого черта мне заботиться о том, как она живет», — говорит женщина, — «мне до этого нет дела, и я не буду ей платить». «Тогда я заплачу», — говорит хозяин, говорит он, — «вот 6 пенсов», — и он не взял сдачу. После этого я быстро продала все свои ножки, а некоторые дали мне двойную цену, когда хозяин показал себя таким джентльменом, и я вышла и купила еще девять ножек, запас другой женщины, который она боялась не продать, и я справилась с ними в мгновение ока. Это был лучший вечер для торговли ножками, который у меня когда-либо был. Она не была уличной женщиной, которая так со мной обошлась. Я получала больше грубости от скромных женщин, как они себя называли, чем от уличных женщин, потому что многие из них знают, что такое нищета, и они более вежливы, бедняжки — да, я уверена в этом, хотя это шокирующая жизнь — о, шокирующая! Я никогда не хожу к дверям театра, кроме как в хороший вечер. Молодые люди угощают своих возлюбленных ножкой, для аппетита, с глотком пива между актами. Дождливые вечера — лучшие для пабов. «Они недостаточно соленые», — говорили мне часто, — «они не вызывают у человека жажды». Скоро я попаду в работный дом, и, может быть, так будет даже лучше. В пабе тепло, и это иногда привлекает меня продавать там свои ножки. Я живу в основном на рыбе и хлебе».

Собранные мной данные показывают, что ежегодно на улицах Лондона на ножки тратится, при расчете их розничной продажи по полпенни за штуку, 6500 фунтов, но хотя обычная цена составляет полпенни, некоторые ножки продаются по четыре за 1,5 пенни, очень немногие дороже полпенни, а некоторые хранятся до тех пор, пока не станут негодными для продажи, так что сумма может быть оценена в 6000 фунтов, доход 7 шиллингов 6 пенсов в неделю на каждого продавца, более половины из которых составляет прибыль.

Об уличной торговле печеным картофелем.

Торговля печеным картофелем в том виде, в каком она ведется в настоящее время, известна на улицах не более пятнадцати лет. До этого картофель иногда запекали, как сейчас каштаны, но только в небольшом масштабе. Торговля более прибыльна, чем торговля фруктами, но продолжается всего шесть месяцев в году.

Картофель для уличного потребления покупается у зеленщиков по цене 5 шиллингов 6 пенсов за центнер. Обычно это «плоды» крупного размера, примерно две или три штуки на фунт. Сорт, который обычно покупают, — это так называемые «французские регенты». Французский картофель сейчас широко используется, так как он дешевле английского. Картофель перебирают, и те, что крупного размера и с грубой кожурой, отбирают от остальных, потому что они самые рассыпчатые. Восковой картофель при запекании сморщивается. В центнере обычно от 280 до 300 картофелин; их очищает разносчик, и, когда они высыхают, их относят в корзинах, примерно по четверти центнера за раз, пекарю для приготовления. Их пекут в больших жестяных формах, и требуется полтора часа, чтобы они хорошо пропеклись. Плата за выпечку составляет 9 пенсов за центнер, пекарь обычно предоставляет формы. Их приносят домой из пекарни в корзине, накрытой полутора ярдами зеленого байка, в котором они укутаны и таким образом защищены от холода. Затем разносчик помещает их в свой бак, который состоит из жестяной емкости с полукрышкой; он стоит на четырех ножках и имеет большую ручку, а железная жаровня подвешена непосредственно под сосудом, который используется для хранения картофеля. Прямо над жаровней находится котел для горячей воды. Он скрыт внутри сосуда и служит для того, чтобы картофель всегда оставался горячим. Снаружи сосуда, где хранится картофель, с одного конца есть небольшое отделение для масла и соли, а с другого конца — другое отделение для свежего древесного угля. Над котлом, рядом с крышкой, есть небольшая трубка для отвода пара. Эти картофельные баки иногда ярко отполированы, иногда выкрашены в красный цвет, а иногда украшены латунью. Некоторые из самых красивых — полностью латунные, а некоторые богато украшены латунными креплениями. Большой гордостью являются эти баки. Продавец печеного картофеля обычно тратит полчаса на их полировку, и они в основном содержатся такими же яркими, как серебро. Самый красивый картофельный бак сейчас находится в Шордиче. Он стоил десять гиней и сделан из латуни с отделкой из немецкого серебра. К нему прикреплены три лампы с цветным стеклом, выполненные в стиле, соответствующем машине; каждая лампа стоила 5 шиллингов. Стоимость обычного бака, жестяного с латунными креплениями, составляет около 50 шиллингов. Их в основном изготавливает жестянщик на Рэтклифф-Хайвей. Обычные места для стоянки этих баков — главные магистрали и уличные рынки. По мнению человека, который много лет занимается этим бизнесом, в Лондоне в этой торговле занято не менее двухсот человек, если считать тех, у кого есть постоянные точки, и тех, кто ходит со своими баками на руке. Есть три в конце Фаррингдон-стрит, два в Смитфилде и три на Тоттенхэм-Корт-роуд (последние два места считаются лучшими «точками» во всем Лондоне), два на Лезер-лейн, один на Холборн-хилл, один на Кингс-Кросс, три на Брилле, Сомерс-таун, три на Нью-Кат, три в Ковент-Гардене (это считается в рыночные дни второй лучшей точкой), два у «Слона и Замка», один у Вестминстерского моста, два в начале Эджвер-роуд, один на Сент-Мартинс-лейн, один на Ньюпорт-маркете, два в верхней части Оксфорд-стрит, один на Клэр-маркете, два на Риджент-стрит, один на Ньюгейт-маркете, два у «Ангела» в Ислингтоне, три у церкви в Шордиче, четыре вокруг Розмари-лейн, два в Уайтчепеле, два возле Спиталфилдс-маркета, и более чем вдвое большее число бродит по Лондону. У некоторых баков есть названия — например, «Королевский Юнион Джек» (выгравировано на латунной пластине), «Королевский Георг», «Принц Уэльский», «Оригинальный печеный картофель» и «Старый оригинальный печеный картофель».

Бизнес начинается примерно в середине августа и продолжается до конца апреля, или как только картофель достигает хоть какого-то размера — пока его не признают «плохим». Сезон в среднем длится около половины года и во многом зависит от погоды. Если холодно и морозно, торговля идет бойчее, чем в сырую погоду; действительно, тогда мало что делается. Лучшие часы для бизнеса — с половины одиннадцатого утра до двух часов дня и с пяти вечера до одиннадцати или двенадцати ночи. Ночная торговля считается лучшей. В холодную погоду картофель часто покупают, чтобы согреть руки. Действительно, один выдающийся священнослужитель в публичной речи отнес их к числу лучших современных улучшений, поскольку это дешевое лакомство для бедного путника, который ночью онемел от холода, и отличное средство для распространения тепла по организму, если держать его в перчатке. Некоторые покупают их утром на обед, а некоторые на ужин. Продавец газет, которому приходилось наспех обедать в своем магазине, сказал мне, что он «всегда рад слышать крик продавца печеного картофеля, так как это превращало в обед то, что без него было лишь перекусом». Лучшее время ночью — около девяти, когда картофель покупают на ужин.

Клиенты состоят из всех классов. Многие джентльмены покупают их на улице и несут домой на ужин в карманах; но рабочие классы — самые большие покупатели. Многие мальчики и девочки тратят полпенни на печеный картофель. Ирландцы особенно любят их, но они — худшие покупатели, как мне сказали, так как хотят самый большой картофель в баке. Женщины покупают большое количество продаваемого картофеля. Некоторые несут их домой, а некоторые едят на улице. Три печеные картофелины — это столько, сколько удовлетворит самый большой аппетит. Говорят, что один торговец картофелем в Смитфилде продает около 2,5 центнеров картофеля в рыночный день; или, другими словами, от 900 до 1000 картофелин, и выручает более 2 фунтов. Один информатор сказал мне, что он сам часто продавал по 1,5 центнера в день и выручал 1 фунт медью. Мне сообщили, что в среднем, если брать хорошие точки вместе с плохими по всему Лондону, каждый продавец печеного картофеля продает около 1 центнера картофеля — а всего по мегаполису их 200 — что составляет общее количество печеного картофеля, потребляемого каждый день, 10 тонн. Деньги, потраченные на них, составляют сумму, не доходящую на несколько шиллингов до 125 фунтов (при расчете 300 картофелин на центнер и продаже каждой из них по полпенни). Следовательно, 60 тонн печеного картофеля съедается на улицах Лондона, и 750 фунтов тратится на них каждую неделю в течение сезона. Субботы и понедельники — лучшие дни для продажи печеного картофеля в тех частях Лондона, которые находятся не рядом с рынками; но в тех, что находятся поблизости от Клэр, Ньюпорта, Ковент-Гардена, Ньюгейта, Смитфилда и других рынков, торговля идет бойчее в рыночные дни. Многие из продавцов печеного картофеля — разорившиеся торговцы. Многие — рабочие, которым трудно найти работу в зимнее время; некоторые — костермонгеры; некоторые были ремесленниками; действительно, среди них есть представители всех классов.

После того как сезон печеного картофеля заканчивается, большинство разносчиков переходят на продажу клубники, малины или чего-нибудь сезонного. Некоторые идут на тяжелую работу. Один из моих информаторов, который был разнорабочим каменщика, сказал, что после сезона он всегда искал работу у каменщиков, и это обеспечивало его занятостью до тех пор, пока сезон печеного картофеля не наступал снова.

«Когда я впервые взялся за это», — сказал он, — «я был в очень плохом положении. У моего хозяина не было для меня работы, мой брат был болен, как и сестра моей жены, и у меня не было способа прокормить их или себя. Рабочие люди в основном остаются без работы в зимнее время, поэтому я поговорил со своим другом, и он рассказал мне, как он справляется каждую зиму, и посоветовал мне сделать то же самое. Я взялся за это и с тех пор не бросаю. Торговля тогда была намного лучше. Я мог купить центнер картофеля за 1 шиллинг 9 пенсов — 2 шиллинга 3 пенса, и было меньше тех, кто их продавал. Мы обычно используем на центнер картофеля три четверти фунта масла — десятипенсовое соленое масло — это то, что мы покупаем, — соль на пенни, перец на пенни и древесный уголь на пять пенсов. Это, вместе с выпечкой, 9 пенсов, доводит расходы ровно до 7 шиллингов 6 пенсов за центнер, и за это наша выручка составит 12 шиллингов 6 пенсов, таким образом, оставляя около 5 шиллингов прибыли с центнера». Следовательно, средняя прибыль от торговли составляет около 30 шиллингов в неделю — «а у некоторых и больше», — сказал мой информатор. Человек на Смитфилдском рынке, как мне достоверно сообщили, получает по меньшей мере 3 фунта в неделю. В пятницу ему приносят свежую корзину горячего картофеля от пекаря каждые четверть часа. Таков его оборот, что у него даже нет времени брать деньги, и его жена стоит рядом, чтобы делать это.

Другой торговец картофелем, который перемещал свой бак, как он сказал, «от паба, где обедали в двенадцать», к другому в полумиле, где «обедали в час, и так же в гостиной», а затем в любое место, которое он считал лучшим, дал мне следующий отчет о своих клиентах:

«В такой день, как сегодня, сэр [24 января], когда туман опустился, как облако, люди очень подозрительно смотрят на мои картофелины, очень; они стали более подозрительными после картофельной гнили. Я думал, что никогда не оправлюсь; никогда, не от гнили. Я больше всего продаю механикам — я сам был грузчиком у бакалейщика, прежде чем стал продавцом печеного картофеля — на их обеды, и они заходят в хорошие заведения, где я обслуживаю краны и гостиные, и платят мне без ворчания, как джентльмены. Джентльмены, правда, ворчат, ведь я продавал им в частных домах, когда они держали дверь наполовину открытой, когда звали меня — да, и дамы тоже — и они говорили: «Это все за 2 пенса?» Если бы это был целый мешок, они сказали бы то же самое, я знаю. Некоторые клиенты очень приятны со мной и говорят, что я благословение. Один всегда говорит, что даст мне тонну картофеля, когда его корабль вернется, потому что он всегда может съесть горячую картофелину к своей холодной сардельке, когда с деньгами туго. Он шорник, и железные дороги повредили ему. Есть Юнион-стрит, есть Перл-роу, есть Маркет-стрит, сейчас — они все рядом с Боро-роуд — если я приду туда часов в десять вечера, я могу продать на 3 шиллинга, может быть, потому что они знают меня, и у меня есть еще печеный картофель, чтобы помочь там иногда. Это женщины, которых не считают лучшими в мире, которые покупают там, но они платят мне. Я знаю, почему я заработал себе имя. Мне повезло иметь хороший товар, когда была гниль, и они узнали меня. Я хожу только два или три раза в неделю, потому что это в двух милях от моих обычных мест. Я иногда доверял им. Они говорили мне, так скромно, как только могли: «Дайте мне в долг, и честное слово, вам заплатят; вы мой дорогой!» Мне платят в основном. Мелкие лавочники — честные покупатели, но лучше всего я работаю для кранов и гостиных. Может быть, я зарабатываю 12 или 15 шиллингов в неделю — я едва знаю, потому что я один и не веду никакого счета — в течение сезона; деньги уходят, не знаешь как, и особенно если выпьешь немного, как я иногда делаю. Туманная погода толкает меня на это, я так измучен; то есть, время от времени, вы понимаете, сэр».

В настоящее время в Лондоне насчитывается 300 продавцов горячего печеного картофеля, зарабатывающих на жизнь на улицах, каждый из которых продает в среднем 0,75 центнера картофеля в день. Средняя выручка каждого продавца составляет 6 шиллингов в день; а выручка всего числа в течение сезона (который длится с конца сентября по март включительно), период в 6 месяцев, составляет 14 000 фунтов.

Для начала в этой торговле требуется капитал, как следует: бак, 2 фунта; нож, 3 пенса; оборотные средства, 8 шиллингов; плата за выпечку 100 картофелин, 1 шиллинг; древесный уголь, 4 пенса; масло, 2 пенса; соль, 1 пенни и перец, 1 пенни; всего 2 фунта 9 шиллингов 11 пенсов. Бак и нож — единственное имущество, описываемое как постоянное, оборотные средства и т. д., будучи ежедневными расходами, составляют 75 фунтов в течение сезона.

О «рысящих» или «разъездных» мясниках.

Эти два названия используются или использовались несколько путано в мясной торговле. Тридцать, сорок или пятьдесят лет назад — ибо каждый термин упоминался мне — мясник, о котором идет речь, был человеком, который ездил «рысью» на своей маленькой лошадке в более отдаленные пригороды, чтобы продавать мясо. Это было тогда, когда пригороды в любом направлении «не были застроены» так, как сейчас, и появление рысящего мясника можно было приветствовать как избавление от прогулки в милю или полторы до мясной лавки, ибо только торговцы с меньшим капиталом открывали тогда мясные лавки в отдаленных пригородах. Для пригородного мясника объезжать в то время «за заказами» заняло бы слишком много времени, ибо нужно было преодолеть расстояние; а ехать или посылать верхом потребовало бы содержания или найма лошади, что в те дни было дорогим делом. Один мясник, который сказал мне, что знает эту торговлю, будучи и мужчиной, и мальчиком, почти пятьдесят лет, сказал: «Что касается «рыси», маленький человек не мог так хорошо это делать, ибо если 20 фунтов предлагали за приличную лошадь в военное время, скорее всего, сказали бы: «Я получу больше за нее в кавалерии — ибо ее часто называли кавалерией тогда — там лучше добыча». (Добыча, могу объяснить, — это обычное слово в торговле лошадьми для обозначения прибыли.) Так что достать лошадь было не так просто». Рысящие мясники были тогда людьми, посылаемыми или выезжающими из более оживленных частей, чтобы снабжать пригороды, но во многих случаях только тогда, когда торговец «застревал» с мясом. Они несли от 20 до 100 фунтов мяса, обычно в одной корзине, покоящейся на луке седла и прикрепленной длинным кожаным ремнем к человеку «рысака». Торговля, однако, была нерегулярной и, учитывая расходы, малоприбыльной; не была она и обширной, но каков мог быть масштаб, я не смог установить. Затем возник класс мясников — или, скорее, класс значительно умножился — которые посылали своих мальчиков или мужчин на быстро рысящих лошадях принимать заказы от жителей пригородов и даже улиц, не пригородов, которые были вдали от торговых магистралей, а затем доставлять заказы — все еще путешествуя верхом — к дверям покупателя. Эта система продолжается до сих пор, но далеко не в прежнем масштабе, и, поскольку она не относится специально к уличной торговле, мне не нужно останавливаться на ней в настоящее время, как и на конкуренции, которая возникла в отношении «пони рысящих мясников», — в «состязаниях» которых «на время» спортивные люди проявляли большой интерес.

«Рысящих» мясников, содержащих собственных лошадей, сейчас нет, но, как мне сказали, все еще есть около шести человек этого класса, которые умудряются, нанимая или, чаще, одалживая лошадей у какого-нибудь дружелюбного мясника, жить рысью. Эти люди все известны, и все они посещают известных клиентов — часто тех, кого они обслуживали в период своего процветания, ибо рысящий мясник — это «разорившийся» человек — и вряд ли их сменит кто-либо в той же линии, или — как я слышал, это называли — «поездке» бизнеса. Эти торговцы, существующие не совсем за счет уличного движения или какого-либо предприятия, зависящего от торговли от двери к двери или от улицы к улице, а за счет связей, оставшихся от того времени, когда они вели бизнес на свой страх и риск, не нуждаются в дальнейшем упоминании.

Нынешний класс уличных торговцев сырым мясом известен в торговле как «разъездные» мясники, и они являются такими же полноценными уличными продавцами, как «разъездные» торговцы дичью и птицей. Их число, как меня уверяют, никогда не бывает меньше 150, а иногда 200 или даже 250. Все они были мясниками или подмастерьями мясников и разорились в первом случае или не смогли получить работу во втором. Затем они «следят за поворотом рынков», как мелкие «спекулянты» мясом, и — как на фондовой бирже — «инвестируют», когда считают рынок на самом низком уровне. Купленное таким образом мясо продается вразнос в большой корзине, которую носят на плечах, если вес слишком велик, чтобы его можно было удержать в корзине на руке. Продажа ограничивается почти исключительно пабами, причем теми, что находятся недалеко от крупных мясных рынков Ньюгейт, Лиденхолл и Уайтчепел. Разъездные торговцы не ездят в пригороды. Их основная торговля — свинина и телятина, ибо эти части весят меньше и представляют большую поверхность по сравнению с весом, чем говядина или баранина. То же самое можно сказать о ягнятине; но ее они покупают не в четверть так много, как свинины или телятины.

Разъездной мясник покупал мясо в прошлом году по цене от 2,5 до 5,5 пенсов за фунт, в зависимости от вида и качества. Он редко давал 6 пенсов, даже годы назад, когда мясо было дороже; ибо трудно — как сказал мне один из этих разъездных торговцев — получить более 6 пенсов за фунт со случайных покупателей, независимо от рыночной цены. «Если я прошу 7,5 или 7 пенсов», — сказал он, — «я уверен в одном ответе — «Чепуха!» Я никогда не поднимаюсь выше 6 пенсов». Иногда — и особенно если он может получить кредит на два или три дня — разъездной мясник покупает всю тушу овцы. Если он живет рядом с рынком, он может «разделать ее» в своей комнате; но обычно он может найти необходимое место на колоде какого-нибудь дружелюбного мясника. Если погода «плохая для хранения», он сбудет часть туши своим собратьям-разъездным торговцам; если холодно, он будет упорно продавать всю тушу сам. Обычно, однако, он покупает только заднюю или переднюю четверть баранины или другого мяса, кроме говядины, которую он покупает по частям и более экономно, чем любое другое животное мясо. Разъездной торговец обычно взвешивает свои куски перед тем, как отправиться в путь, и может помнить точные фунты и унции каждого, но покупатели обычно взвешивают их перед оплатой; или, как выразился один разъездной торговец: «Они идут к весам, прежде чем придут к деньгам».

Многие из этих разъездных торговцев сильно пьют и, будучи часто людьми крепкого телосложения, до наступления старости могут жить «тяжело» — особенно что касается жилья. Один разъездной торговец, о котором я слышал, спал на бойне, на голом, но чистом полу, почти два года: «Но это было семь лет назад, и ни один мясник не позволил бы этого сейчас».

Об опыте разъездного мясника.

Мужчина средних лет, передняя часть головы которого была почти лысой, а немногие волосы, которые можно было увидеть, сильно блестели и лежали плоско, как будто натертые салом или жиром, дал мне следующий отчет. Он был одет в обычную синюю одежду мясника:

«Я занимаюсь разъездной торговлей, сэр — ну, может быть, лет пятнадцать. Мой отец был подмастерьем мясника, и я помогал ему, так и вырос в этом деле. У меня никогда не было постоянной работы, и я перебивался разъездной торговлей. Может быть, я занимался этим, если взять все вместе, почти три четверти каждого года. В остальное время я подрабатывал на бойне. Но я не забивал скот уже года три или четыре; я подрабатывал грузчиком у мясника, и хотел бы, чтобы этого было больше, так как это верные деньги, пусть даже 1 шиллинг 6 пенсов в день: но часто бывают и обрезки. Я больше всего продаю свинины осенью и зимой, а больше всего баранины летом; но лето для моей торговли не более чем наполовину так хорошо, как зима. Когда я забивал скот, я получал 3 шиллинга за быка, 4 пенса за овцу и 1 шиллинг за свинью. Телят обычно забивают люди хозяина. Ну, я смею сказать, это жестоко, как они забивают телят; вы бы, несомненно, так подумали. Я полагаю, они забивают дешевле сейчас. Если я покупаю дешево — а в очень жаркий день и на вялом рынке я покупал переднюю, да и заднюю, четверть баранины, около двух с половиной стоунов каждая (8 фунтов в стоуне), по 2 пенса за фунт; но это бывает очень, очень редко — когда я покупаю дешево, сэр, я стремлюсь к 2 пенсам за фунт сверх того, что я даю, если не так дешево — к 1 пенни, и тогда это дешево для моих клиентов. Но я сам разделываю мясо, видите ли, и я его ношу. Я продаю в восемь раз больше в пабы и закусочные, чем где-либо еще; больше всего в пабы, если у них есть обеды, и много для питания семей владельцев пабов, потому что хозяин знает, что я не обману его — и часть этого, конечно, берется выпивкой, а хозяева — хорошие судьи. Торговля была намного лучше годы назад. Я слышал, как мой отец и его приятели говорили о разъездном мяснике, который двадцать лет назад был ложно заключен в тюрьму, и нанял честного адвоката, чтобы подать иск, и получил 150 фунтов компенсации за незаконное заключение. Это было в Суде справедливости лорд-мэра, я слышал. Это был неправомерный арест. Я не понимаю подробностей, но это правда; и компенсация была за потерю времени и торговли. Я сам не юрист; ни капли. Я продавал что-то вроде корейки баранины, когда она была маленькой, в пивной, чтобы сделать отбивные для людей там. Они приготовят отбивные и стейки за пинту пива, в пабе; то есть, вы должны заказать пинту — но я продавал это очень редко. Когда баранина была дороже, ее было легче продать таким образом, потому что я продавал дешево; и в одном пабе механики — я едва знаю, кто они были, что-то связанное со строительством — собирались там в час дня и ждали «Потрошка»; так они меня там называли. Я живу немало на обрезках мяса, которым торгую, или я отрезаю себе порцию, если могу справиться или позволить себе, или моя жена — (у меня только жена, и она зарабатывает никогда не меньше 2 шиллингов в неделю стиркой для мясника-хозяина — хотел бы я быть мясником-хозяином — и это покрывает аренду) — моя жена делает из этого бульон. Если взять весь год, я полагаю, я продаю три стоуна в день (24 фунта), и по 1 пенни за фунт прибыли. Ни фартингом больше, кругом да около. Я не думаю, что остальные, вместе взятые, делают столько, потому что меня знают многие хозяева. Но некоторые зарабатывают 3 и 4 шиллинга в день довольно часто. Я сам иногда зарабатывал столько же. Мы все стремимся к 1 пенни за фунт прибыли, но иногда приходится брать меньше в жаркую погоду. В прошлом году 4 пенса за фунт были для меня средней ценой на все сорта».

«Мертвые продавцы», как их называют — то есть рыночные продавцы мяса, присылаемого в таком большом количестве из Шотландии и других мест, уже забитого — выразили мне свое убеждение, что расчет моего информатора верен и может быть принят как средний; так же поступили и мясники. Таким образом, мы обнаруживаем, что разъездные мясники, принимая их число за 150, продают 747 000 фунтов мяса, принося 12 450 фунтов ежегодно, одна четверть из которых составляет прибыль; это дает годовой доход 83 фунта каждому и годовой заработок 20 фунтов 15 шиллингов. Капитал, необходимый для начала в этой торговле, составляет около 20 шиллингов, которые обычно тратятся следующим образом: корзина для плеч, которая стоит 4 шиллинга 6 пенсов; кожаный ремень, 1 шиллинг; корзина для руки, 2 шиллинга 6 пенсов; мясницкий нож, 1 шиллинг; мусат, 1 шиллинг 6 пенсов; кожаный пояс для талии, к которому подвешивается нож, 6 пенсов; топорик, 1 шиллинг 6 пенсов; и пила, 2 шиллинга; 6 шиллингов оборотных средств, хотя иногда предоставляется кредит.

Об уличных продавцах сэндвичей с ветчиной.

Продавец сэндвичей с ветчиной носит свои сэндвичи на подносе или плоской корзине, покрытой чистой белой тканью; он также носит белый фартук и белые нарукавники. Его обычное место — у дверей театров.

Торговля была неизвестна до одиннадцати лет назад, когда человек, который безуспешно держал кофейню в Вестминстере, счел необходимым искать какой-то способ заработка, и он наткнулся на план продажи сэндвичей, точно в нынешнем стиле, у дверей театров. Попытка была успешной; человек вскоре стал выручать 10 шиллингов за вечер, половина из которых была прибылью. Он «посещал» оба больших театра и «преуспевал»; но через пять или шесть недель появились конкуренты, и их число быстро росло, и так его продажи пострадали, люди не обращали внимания на его увещевания, что он «был оригинальным продавцом сэндвичей с ветчиной». Капитал, необходимый для начала торговли, был мал; несколько фунтов ветчины, часть буханок и немного горчицы — это все, что требовалось, и для этого 10 шиллингов было достаточно. Эту сумму, однако, не могли собрать многие, кто хотел торговать сэндвичами; и человек, который начал торговлю, снабжал их по 6 пенсов за дюжину, при цене для публики 1 пенни за штуку. Некоторые из мужчин, однако, роптали, потому что думали, что то, что они таким образом покупали, не равноценно тем, которые оптовый продавец сэндвичей предлагал для продажи сам; и его оптовая торговля упала, пока сейчас, как мне сказали, у него осталось только два клиента среди уличных торговцев.

Сэндвичи с ветчиной делаются из любой части бекона, которая может быть достаточно постной, такой как «окорок», который сейчас стоит 4 и 5 пенсов за фунт. Иногда, но очень редко, его можно купить по 3,5 пенса. Когда торговля только начиналась, за ветчину платили 7 пенсов за фунт, но сэндвичи сейчас намного больше. Чтобы сделать три дюжины, требуется фунт мяса и четыре квартерные буханки. «Ветчина» может стоить 5 пенсов, хлеб 1 шиллинг 8 пенсов или 1 шиллинг 10 пенсов, а горчица 1 пенни. Выручка за это составила бы 3 шиллинга, но торговля очень ненадежна: мало что можно сделать в дождливую погоду. Если не проданы, сэндвичи портятся, ибо хлеб становится сухим, а ветчина теряет свой свежий цвет; так что те, кто зависит от этой торговли, ужасно бедны. Первоклассная неделя — это выручить 10 шиллингов; хорошая неделя оценивается в 7 шиллингов; а плохая неделя — в 3 шиллинга 6 пенсов. В некоторые вечера они не продают и дюжины сэндвичей. Есть сэндвичи по полпенни, но они составляют лишь половину размера тех, что по пенни.

Люди, занимающиеся этим промыслом, по большей части были заняты в какой-либо сфере обслуживания — рассыльными, помощниками официантов, младшими лакеями (или пажами) или подростками, работавшими при постоялых дворах. Лишь немногие были ремесленниками. Их средний недельный заработок едва превышает 5 шиллингов, но некоторые «перебиваются случайными заработками» в других делах.

«Сейчас, сэр, в театрах на этой (Стрэнд) стороне реки, а также в Эшли, Суррее и «Вике» — двадцать девять продавцов сэндвичей». Так сказал мне один из торговцев, пересчитавший для меня своих собратьев. Этот человек также подсчитал, что в «Стандарте», салонах, концертных залах, а также в Лаймхаусе, Майл-Энде, на Бетнал-Грин-роуд и в других местах их может быть еще столько же, сколько «работает» в театрах, — или всего 70 человек. Почти все они мужчины, мальчиков или девочек в этом деле сейчас нет. Когда крупные театры были открыты наряду с остальными, число этих людей было примерно вдвое больше, чем сейчас.

Собранные сведения показывают, что ежегодные расходы на сэндвичи с ветчиной, поставляемые уличными торговцами, составляют 1820 фунтов стерлингов, а потребление — 436 800 сэндвичей.

Чтобы начать уличную торговлю сэндвичами с ветчиной, требуется 2 шиллинга на корзину, 2 шиллинга на котелок для варки ветчины, 6 пенсов на нож и вилку, 2 пенса на горчичницу и ложку, 7 пенсов на полцентнера угля, 5 шиллингов на ветчину, 1 шиллинг 3 пенса на хлеб, 4 пенса на горчицу, 9 пенсов на корзину, салфетку и фартук, 4 пенса на нарукавники — или капитал в 12 шиллингов 11 пенсов.

Об опыте продавца сэндвичей с ветчиной.

Молодой человек рассказал мне следующее. Его вид и манеры были сдержанными; и хотя его одежда была старой и поношенной, она была чистой и без заплаток:

«Я почти не помню своего отца, сэр, — сказал он, — но думаю, если бы он был жив, мне жилось бы лучше. Мать не могла прокормить меня и брата — он старше меня, — когда нам исполнилось двенадцать или тринадцать лет, и нам пришлось самим заботиться о себе. Она работает швеей корсетов, сейчас зарабатывает всего 3 шиллинга в неделю, и мы не можем ей помочь. Сначала я устроился кем-то вроде рассыльного, потом был мальчиком в магазине канцтоваров, а затем у агента по продаже газет. Я больше был не нужен, но ушел с хорошей характеристикой. Мой брат занялся торговлей сэндвичами — уж не знаю, что его на это толкнуло, — и посоветовал мне стать продавцом сэндвичей с ветчиной, так я и начал. Поначалу я зарабатывал 10, 7 и 8 шиллингов в неделю — это было лет семь назад, — но сейчас дела идут хуже, и в иные недели я зарабатываю 3 шиллинга 6 пенсов, в другие — 5 шиллингов, а 6 шиллингов — это уже предел мечтаний. Моя арендная плата — 2 шиллинга в неделю, но у меня нет своих вещей. Мне так осточертела эта жизнь, я бы сделал что угодно, чтобы выбраться из нее, но не вижу выхода. Может, мне стоило быть бережливее, когда я только начинал, но, право, если зарабатываешь 10 шиллингов в неделю, то нужны ботинки или рубашка — так что же такое 10 шиллингов в конце концов? Хотя сейчас я бы не отказался от них. Раньше я покупал сэндвичи по 6 пенсов за дюжину, но понял, что это невыгодно; теперь я сам покупаю и варю мясо и делаю их. То, что стоило 6 пенсов, теперь обходится мне всего в 4 или 4,5 пенса. Я работаю у театров на этой стороне реки, в основном у «Олимпика» и «Адельфи». Лучшим театром, где я когда-либо работал, был «Гардинг», когда там было два яруса и ставили драмы, — от опер там мне не было никакой пользы. «Лицеум» был хорош, когда им управлял мистер Кили. Я почти не знаю, кто мои покупатели, но, думаю, это те, кто ходит в театры: лавочники и клерки. Джентльмены покупают у меня нечасто. Хотя бывало. О нет, они никогда не дают ни фартинга сверх цены; скорее, они захотят получить семь штук за 6 пенсов. Уличные женщины покупают у меня, когда становится поздно, для себя и своих кавалеров. Они довольно щедры, когда у них есть деньги. Иногда они угощают беднягу в пабе. Летом я часто работаю до четырех утра, а потом приходится отсыпаться полдня. В «Адельфи» было лучше, чем сейчас. Я выручал 3 шиллинга за первый «выход» (когда публика ненадолго покидает театр после первого акта), но выходы в «Гардинге» были лучше. Лавка с пирожками по пенни разорила нас в «Адельфи» и у Эшли. Я выхожу между восемью и девятью вечера. Люди часто хотят, чтобы в моих сэндвичах было больше мяса, хотя я сам на них голодаю. «О, — говорят они, — ты, должно быть, учился в Воксхолле». «Там они стоят 1 шиллинг, — отвечаю я, — и не больше. У меня не воксхолльские цены». Когда поздно, я стою у ночных заведений — не фешенебельных. Их клиенты на меня и не взглянули бы, но я знал женщин, которые держались очень высокомерно, а потом были рады получить сэндвич. Шесть раз пьяные молодчики нарочно, я уверен, опрокидывали меня, и я терял весь товар. Однажды один джентльмен пнул мою корзину в грязь и собрался уходить — было уже поздно, — но люди вокруг начали возмущаться, что так обращаются с беднягой, и он заплатил за все, после того как пересчитал сэндвичи. Мне так осточертела эта жизнь, сэр. Я так боюсь зимы. Я стоял по щиколотку в снегу за полночь и мечтал, чтобы самому стать снегом, чтобы растаять и покончить со всем этим. Я бы сделал что угодно, чтобы уйти отсюда, но не могу. Страстная неделя — еще одно ужасное время. Она обрекает нас на голод как раз тогда, когда мы хотим накопить немного денег на товар к Пасте. Меня обманывали извозчики, которые брали сэндвич, но вместо того чтобы платить, предлагали подраться. Никакой помощи. Полиция нас нещадно гоняет. Иногда время тянется очень медленно, и вот тогда-то это чувствуешь. Я немного читаю, если удается что-то достать, ведь я учился в школе Сент-Клемент, или хожу искать работу. В летние дни я продаю пару свиных ножек. Но моя жизнь — жалкая, как и у большинства продавцов сэндвичей с ветчиной. У меня нет радости от молодости, нет никакого утешения».

«Ах, сэр! Живу я очень бедно. Полпенни или пенни за дешевую рыбу, которую я сам готовлю, — это одно из моих лакомств, либо сельдь, либо камбала, может, с картофелиной. Потом бывает еда, время от времени, из обрезков ветчины, которые не совсем презентабельны для публики, вместе с остатками хлеба. Я не могу сварить немного зелени с ветчиной, потому что боюсь, что это может испортить цвет. Я не нарезаю ветчину, пока она не остынет — она легче режется, и цвет тогда лучше, я думаю. Я сам стираю свои фартуки, нарукавники и салфетки, и глажу их тоже. Человек, который иногда зарабатывает всего 3 шиллинга 6 пенсов в неделю, а иногда и меньше, и должен платить из этого 2 шиллинга за аренду, должен следить за каждым фартингом. Я часто проходил восемь миль, чтобы узнать, не найду ли где-нибудь ветчину на полпенни за фунт дешевле. Если бы она была с душком, я знаю, мне бы ее бросили в лицо. Если я заболею, для меня есть только приход».

Об уличных торговцах хлебом.

Уличная торговля хлебом не так обширна, как можно было бы ожидать, учитывая всеобщность его потребления. Она ограничена Петтикоут-лейн и более бедными районами в окрестностях. Человек, который знает Ист-Энд почти пятьдесят лет, сказал мне, что, сколько он себя помнит, хлеб продавали на улицах, но не в таких масштабах, как сейчас. В 1812 и 1813 годах, когда хлеб был самым дорогим, на улицах его продавали очень мало. В то время и до 1815 года действовали законы об установлении цен (Assize Acts), регулирующие торговлю хлебом, которые действовали в Лондоне с 1266 года. До 1815 года пекари были ограничены этими законами выпечкой трех видов хлеба: пшеничного, стандартного пшеничного и домашнего. Пшеничный делали из лучшей муки, стандартный пшеничный — из смеси муки разных сортов, а домашний — из более грубой и простой муки. Однако в 1823 году было принято постановление, что в пределах лондонского Сити и десяти миль вокруг «пекарям разрешается изготавливать и продавать хлеб из пшеницы, ячменя, ржи, овса, гречихи, кукурузы, гороха, бобов, риса или картофеля, или любого из них, вместе с поваренной солью, чистой водой, яйцами, молоком, пивными дрожжами, картофельными или другими дрожжами, смешанными в таких пропорциях, какие они сочтут нужными». Я упоминаю об этом потому, что мой собеседник, как и старый мастер-пекарь, с которым я беседовал на эту тему, помнили, что время от времени после 1823 года, но только в течение двух-трех лет, какой-нибудь предприимчивый торговец, как в лавках, так и на улицах, пытался предложить покупателям более низкосортный, но все же полезный хлеб, например, с добавлением ячменя к пшеничной муке, но никто — насколько я мог узнать — не упорствовал в этом начинании дольше недели или около того. Их попытки были не только безуспешными, но они сталкивались с оскорблениями, особенно со стороны уличных покупателей, за попытки выдать «коричневый» хлеб за «достаточно хороший для бедных людей». Один из моих пожилых собеседников помнил, как его отец рассказывал ему, что в 1800 и 1801 годах Георг III подал пример, употребляя коричневый хлеб за своим обедом в час дня, но его иногда осыпали упреками, когда он проезжал в своей карете, называя его «Коричневым Георгом». Это чувство сохраняется, ибо бедняки и даже более сознательные рабочие, если они лондонцы, все еще полагают, что для потребления пригоден только «белый» хлеб. К вопросу об относительной питательности хлеба я перейду, когда буду писать о пекарях.

В течение примерно четырех летних месяцев ежедневно от двадцати до тридцати человек продают черствый хлеб. Из них только двенадцать продают его регулярно каждый день в году, и торгуют они в основном на свой страх и риск. Остальных посылают хозяева, выплачивая им от 1 до 2 шиллингов за работу. Те, кто торгует на свой счет, обходят пекарни в Степни, Майл-Энде и Уайтчепеле и скупают имеющийся черствый хлеб. Его продают им на полпенни, пенни или полтора пенни за кварту дешевле, чем в розничной лавке; но когда стоит сильная жара и у пекарей скапливается большое количество черствого хлеба, уличные торговцы иногда получают его на 2 пенса за кварту дешевле розничной цены. Все уличные торговцы хлебом вышли из пекарей. Некоторые, как мне сказали, прибегли к уличной торговле, когда не могли найти работу; другие — потому что это менее утомительный, а иногда и более прибыльный способ существования, чем труд наемного пекаря. Очень редко кто-то из уличных торговцев оставляет свое занятие, чтобы вернуться к работе подмастерьем. У некоторых из этих торговцев есть корзины с хлебом для уличной продажи; у других — тележки, а у одного есть тележка, похожая на костермонгерскую, с длинной корзиной, приспособленной к ней. Одежда этих продавцов — легкое пальто из ткани или фустиана; вельветовые, фустиановые или суконные брюки и суконная кепка или шляпа, причем весь наряд — то, что лучше всего можно назвать «пыльным», так как он пропитан мукой.

От одного продавца хлеба, человека средних лет, с бледным лицом и привычной сутулостью наемного пекаря, я получил следующий отчет:

«Я знаю уличную торговлю несколько лет; не могу сказать точно, сколько. До этого я был наемным пекарем и не могу сказать, что у меня не было довольно регулярной работы; но ведь, сэр, что это за работа! Столько ночных смен, жара от печи, спертый воздух и сон на мешках по ночам (ведь нельзя оставить место), так что в целом это рабская жизнь. У наемного пекаря нет того, что можно назвать домом, потому что он слишком много времени проводит у печи; ему лучше не быть женатым, потому что если жена не очень осторожна, начинаются разговоры, и несчастья из-за пустяков, пожалуй. Хотя не могу сказать, что говорю это с чувством, ведь мне повезло с женой. Но жизнь наемного пекаря толкает его к пьянству, почти хочешь ты того или нет. Уличная жизнь не так уж плоха. Я был без работы две или три недели и, конечно, слишком много пил, не могу сказать, что очень старался найти работу, но у меня было фунт или два в кармане, а потом я начал думать, что попробую продавать черствый хлеб на улицах, ведь это более здоровая торговля, чем та; так я и начал и с тех пор занимаюсь этим, за исключением тех случаев, когда работаю несколько дней или недель на мастера-пекаря; но он мой родственник, и я помогаю ему, когда он болен. Мои покупатели — все бедняки, некоторые в лохмотьях, а некоторые настолько приличные, насколько позволяют их плохие заработки. Нет сомнений, сэр, есть бедные женщины, которые покупают у меня, жены механиков, работающих на дешевых заказах, и они вынуждены жить на черством хлебе. Там, где есть семья детей, черствый хлеб идет гораздо дальше. Думаю, я продаю немногим, у кого нет семей, ведь кварта — это слишком много за раз для одинокой женщины. Я часто слышу, как мои покупатели говорят о своих детях и говорят, что должны поторопиться, так как бедняжки голодны, а они не могли достать им хлеба раньше. О, это тяжелая борьба за жизнь, во всем Спитальфилдсе и Бетнал-Грине, ведь я знаю там все. Есть сначала наемные пекари, переутомленные и доведенные до пьянства изготовлением хлеба, и есть бедняги всех профессий, переутомленные, чтобы заработать деньги на его покупку. Ко мне по вечерам, как только стемнеет, приходили женщины, которые выглядели так, будто они «опустились», и покупали черствый хлеб, как будто им было стыдно, что их видят. Да, я даю в долг. Некоторые берут в долг регулярно на неделю и расплачиваются каждую субботу вечером. Я очень мало теряю, доверяя людям. Иногда у меня остается хлеб, и я продаю его — вместо того чтобы держать до следующего дня — за полцены. Я отдавал его нищим, лишь бы не хранить, пока он не станет слишком черствым, а они могли бы получить за него что-то в ночлежке. Хозяева ночлежек никогда не покупают у меня, насколько я знаю. Они могут покупать гораздо дешевле, чем я — вы понимаете, сэр. Пожалуй, в общей сложности я зарабатываю около гинеи в неделю; сырая погода и короткие дни против меня. Не думаю, что в субботу я продаю больше, чем в другие вечера. Вечера в этом плане примерно одинаковы».

Среднее количество, продаваемое каждым продавцом в летние месяцы, составляет 150 кварт ежедневно, обычно по 4 пенса, но иногда по 3 пенса за кварту. Один человек сообщил мне, что за один день продал 350 кварт, получив за них 5 фунтов 16 шиллингов 8 пенсов.

Количество людей (ибо если есть женщины, то это жены мужчин), ежедневно занятых в течение года в уличной продаже хлеба, составляет 12 человек. Они продают в среднем по 100 кварт каждый в день: получая каждый день в году по 1 фунту 12 шиллингов (несколько продается по 3 пенса).

Подсчитывая торговлю в течение четырех летних месяцев по 150 кварт в день на человека, учитывая 15 торгующих человек, каждый из которых получает 45 шиллингов (таким образом, учитывая продажу по три пенса); и принимая выручку 12 регулярных торговцев по 1 фунту 12 шиллингов в день, мы обнаруживаем, что ежегодно на уличную покупку 700 000 квартовых буханок хлеба тратится почти 9000 фунтов стерлингов. Прибыль продавцов варьируется от 1 до 2 фунтов в неделю, в зависимости от объема их бизнеса.

Чтобы начать в этой отрасли уличной торговли, требуется капитал согласно следующей ставке: деньги на товар для хлеба, в среднем 1 фунт; (наибольшая требуемая сумма — 5 фунтов; наименьшая — 10 шиллингов); корзина — 4 шиллинга 6 пенсов. Из тех, кто занят летом, половина имеет корзины, а другая половина — пекарские тележки; в то время как из тех, кто работает круглый год, 8 имеют корзины по 4 шиллинга 6 пенсов каждая, 3 имеют тележки по 40 шиллингов каждая, и один — тележку и длинную корзину, упомянутую ранее. Тележка стоит 30 шиллингов, а корзина — 2 фунта.

Об уличных продавцах горячего зеленого горошка.

Продажа горячего зеленого горошка на улицах очень древняя, то есть если крик «горячие стручки гороха», записанный Лидгейтом (и ранее упоминавшийся), можно считать указанием на продажу того же самого товара. Во многих частях страны принято или было принято устраивать «гороховые пиры», часто проводимые как своего рода деревенский праздник. Горох не лущили, а варили в стручках и ели, макая стручок в растопленное масло с небольшим количеством перца, соли и уксуса, а затем протягивали через зубы, чтобы извлечь горошины, а стручок выбрасывали. Упоминание Лидгейтом стручков гороха делает вероятным, что метод «пира» был тем, который тогда использовался на улицах. Однако никто из уличных торговцев, которых я видел, не помнил, чтобы горох продавался в каком-либо ином виде, кроме лущеного и вареного, как сейчас.

У продавцов зеленого горошка нет прилавков, они носят круглый или овальный жестяной котелок или кастрюлю с ручкой; кастрюля обернута толстой тканью, чтобы удерживать тепло. Горох подают половником, и покупатели, если едят на улице, едят из мисок, предоставленных продавцом гороха, с ложками. Соль, уксус и перец добавляются из запасов продавца по усмотрению покупателя.

Сейчас этим промыслом занимаются четыре человека. Они не носят никакой особой одежды, «просто ту, что можем достать», — сказал один из них. Один, который в торговле двадцать пять лет, был раньше портье в гостинице; остальные трое — дамские сапожники днем, а продавцы гороха вечером или рано утром на любом рынке. Их средняя продажа составляет три галлона в день, с выручкой 7 шиллингов на человека. Семь галлонов в день считается большой продажей; но самая большая — на Гринвичской ярмарке, когда каждый продавец гороха выручает по 35 шиллингов в день. У каждого продавца свой район. Один берет Биллингсгейт, Розмари-лейн и окрестности; другой — Биржу старой одежды, Бишопсгейт, Шордич и Бетнал-Грин; третий — Майл-Энд и Степни; а четвертый — Рэтклифф-хайвей, Лаймхаус и Поплар. Каждый человек живет в своем «районе» для удобства варки гороха и предложения его покупателям «с пылу с жару».

Горох, используемый в этой торговле, — это сушеный полевой горох, но сушеный зеленым и цельным, а не колотый или подготовленный, как желтый горох для супа или пудингов. Его покупают в лавках торговцев зерном или семенами, цена — 2 шиллинга за пек (или два галлона). Горох замачивают перед варкой, и он значительно разбухает, так что один галлон сушеного гороха дает чуть больше двух галлонов вареного. Горячий зеленый горошек продается по полпенни; порция за полпенни — это около четверти пинты. Крик продавцов: «Горячий зеленый горошек! Весь горячий, весь горячий! Вот ваш горошек горячий, горячий, горячий!»

Об опыте продавца горячего зеленого горошка.

Самый опытный человек в этом деле рассказал мне следующее:

«Придет 25 марта, сэр, и будет 26 лет, как я в этом бизнесе, потому что я начал его 25 марта — это день, который легко запомнить, потому что все знают, что это день оплаты по кварталам — в 1825 году. Раньше я был портье в почтовых гостиницах; но случилась неприятность, и мне пришлось бросить это дело. Я ушел не потому, что думал, что гороховый бизнес будет лучше, а потому, что должен был что-то делать, знал человека в этом деле и все о нем. Тогда это был отличный бизнес, и еще много лет после того, как я начал. Во многие дни я выручал гинею, а иногда и 35 шиллингов; и я выручал две гинеи на Гринвичской ярмарке, но тогда я работал до часа или двух ночи с одиннадцати часов предыдущего дня. Деньги тогда были не такими редкими. О, сэр, что касается того, какова была или есть моя прибыль, я никогда не скажу. Я бы не сказал даже своей жене; ни той, что жива, ни той, что умерла». [Присутствующий человек намекнул, что секрет можно было бы безопасно доверить покойной жене, но продавец гороха покачал головой.] «Теперь, изо дня в день, кроме воскресений, когда я не работаю, я могу выручать 7 шиллингов. Я всегда использую сушеный горох. Он выгоднее, чем был бы свежий садовый горошек по гроуту за пек. Люди спрашивали молодой зеленый горошек, но я говорил, что у меня его нет. Биллингсгейт — мое лучшее место. Я продаю костермонгерам, грубым парням и всем тем, кто обедает в пивных — у них есть кусочек стейка или кусочек холодного мяса, который они принесли с собой. На Биллингсгейте едят очень мало рыбы, за исключением, пожалуй, ординарных обедов. Меня ждут так же регулярно, как обеденное время. Хозяева пабов говорят мне давать моим клиентам побольше перца и соли, чтобы вызвать жажду. Я также захожу на корабли в Биллингсгейте и иногда продаю капитану и команде на 6 пенсов. Это лакомство после тяжелого плавания. О нет, сэр, я никогда не захожу на голландские суда для ловли угрей. С чешуйчатых иностранцев ничего не возьмешь. Я продаю на лодки с сельдью, скумбрией и устрицами, когда они приходят. Моя главная продажа — в пабах, но иногда я продаю на 2 или 3 пенса в частные дома. Я выхожу утром, днем и вечером; а ночью я делаю свой обход, когда люди, возможно, перекусывают в пабах. Тогда я продаю уличным женщинам. Да, я даю им в долг. Сегодня вечером, сейчас (суббота), я надеюсь получить 2 шиллинга 3 пенса, или около того, которые я доверил им на этой неделе. Они в основном расплачиваются со мной в субботу вечером. Я очень мало теряю на них. Меня толкают в пабах биллингсгейтские грубияны, и меня обманывали воры. Я знал по крайней мере шесть человек, которые пробовали мой бизнес и провалились, и я был рад видеть, что они разорились. В холодную погоду я продаю вдвое больше, чем в теплую».

Я установил, что мой собеседник продает в три раза больше, чем другие торговцы, которые ограничивают свою торговлю в основном вечерним обходом. Подсчитывая, что главный торговец продает 3 галлона в день (что при 1 пенсе за четверть пинты составило бы 8 шиллингов, мой собеседник сказал 7 шиллингов), и что остальные трое вместе продают такое же количество, мы обнаруживаем уличные расходы на горячий зеленый горошек в 250 фунтов стерлингов и уличное потребление в 1870 галлонов. Горох, стоящий 2 шиллинга за два галлона, продается как минимум за 4 или 5 шиллингов, так как при варке он увеличивается более чем вдвое, а галлон в розницу стоит 2 шиллинга 8 пенсов; но добавление уксуса, перца и т. д. может снизить прибыль до ста процентов, в то время как есть еще и накладывание с верхом каждой розничной меры, что снижает прибыль. Таким образом, независимо от каких-либо соображений о труде при варке и т. д. (обычно выполняемой женщинами), прибыль главного человека составляет 21 шиллинг в неделю; прибыль остальных — по 7 шиллингов в неделю.

Капитал, необходимый для начала бизнеса: котелок — 2 шиллинга 6 пенсов; бутылка для уксуса и перечница — 4 пенса; блюдца и ложки — 6 пенсов; деньги на товар — около 2 шиллингов; ткань, чтобы обернуть горох — 4 пенса (продавец изнашивает ткань за три месяца); или в среднем 9 или 10 шиллингов.

О торговцах мясом для кошек и собак.

Запасы еды для кошек и собак гораздо больше, чем можно подумать. «Ну, сэр, — сказал мне один из торговцев, — можете ли вы сказать мне, сколько людей в Лондоне?» На мой ответ, что более двух миллионов, «Я ничего не знаю, — сказал мой собеседник, — о миллионах, но я думаю, что на каждые десять человек приходится по кошке, да, и даже больше; так что, сэр, вы можете посчитать». [Я сказал ему, что это дает в общей сложности 200 000 кошек в Лондоне; но количество жилых домов в мегаполисе было на 100 000 больше, и хотя кошка была не в каждом доме, все же, поскольку многие жильцы, как и домовладельцы, держали кошек, я добавил, что, по моему мнению, общее число кошек в Лондоне можно принять за такое же, как число жилых домов, или 300 000 всего.] «Собак гораздо меньше, чем кошек. Я должен знать, ведь они все знают меня, и я обслуживаю около 200 кошек и 70 собак. У меня средняя торговля, но некоторые делают гораздо лучше. У некоторых кошек порция на полпенни в день, у некоторых через день; очень немногие могут позволить себе порцию на пенни, но времена сейчас хуже. Собаки — это лучший заработок, когда у вас есть связи среди них».

Торговцы мясом для кошек и собак, или «разносчики», как они себя называют, обычно покупают мясо на живодернях (бойнях для лошадей). В Лондоне более двадцати таких дворов; три или четыре в Уайтчепеле, один в Уондсворте, два в Коу-Кросс — один из двух последних является крупнейшим заведением в Лондоне — и два в районе Бермондси. Владельцы этих дворов покупают живых и мертвых лошадей. Они заключают контракты с крупными фирмами, такими как пивоварни, угольные торговцы, крупные конюшни кэбов и автобусов, давая определенную сумму за голову за их старых живых и мертвых лошадей в течение года. Цена варьируется от 2 фунтов до 50 шиллингов за тушу. У живодеров также есть подрядчики в сельской местности (шорники и другие), которые привозят или присылают им в город живой и мертвый скот из тех мест. Мертвых лошадей привозят на двор — по две или три на одной тележке, а иногда и пять. Живых привязывают к хвостам этих тележек и друг к другу. Иногда связку из четырнадцати или пятнадцати приводят, голова к хвосту, за один раз. Живых лошадей покупают только для убоя. Если среди купленной партии случайно окажется молодая, но в плохом состоянии, ее помещают в конюшню, откармливают, а затем пускают в тележки живодеров, или продают, или сдают в наем. Иногда таким образом удавалось спасти прекрасную лошадь. Известен случай, когда человек купил животное за 15 шиллингов, за которое потом получил 150 фунтов. Часто молодых лошадей, которые не хотят работать в кэбах, — таких как «упрямцы», — продают живодерам как бесполезных. Их держат во дворе, и после того, как их хорошо кормят, они часто превращаются в хороших лошадей. Живых лошадей забивают люди, называемые «живодерами». Эти люди получают в среднем 4 шиллинга в день. Они начинают работу в двенадцать ночи, потому что часть мяса должна быть сварена до шести утра; действительно, большая часть мяса доставляется разносчикам до этого часа. У лошади, предназначенной для убоя, гриву стригут как можно короче (из-за волоса, который ценен). Затем ее ослепляют куском старого фартука, пропитанного кровью, чтобы она не видела забойщика, когда тот собирается ударить. Используется клевец и трость, чтобы немедленно положить конец страданиям животного. После того как животное забито, снимают шкуру, а мясо срезают с костей большими кусками. Эти куски называются, в зависимости от части, из которой они срезаны: задние четверти, передние четверти, коленные кости, горловины, шеи, грудинки, спины, ребра, почечные части, сердца, языки, печень и легкие. Кости (называемые «стойками» у живодеров) рубят и варят, чтобы извлечь жир, который используется для смазки обычной упряжи, колес тележек и повозок и т. д. Сами кости продаются на удобрение. Куски мяса бросают в большие медные котлы или чаны, около девяти футов в диаметре и четырех футов глубиной. Каждый из этих чанов вмещает около трех лошадей среднего размера. Иногда два больших пивоваренных коня заполняют их, а иногда в них можно положить до четырех «тощих» кэб-лошадей. Мясо варят около часа и 20 минут для «убитой» лошади и от двух часов до двух часов 20 минут для мертвой лошади (лошади, умершей от старости или болезни). Мясо после варки вынимают из котлов, кладут на камни и сбрызгивают водой, чтобы охладить. Затем его взвешивают кусками весом 112, 56, 28, 21, 14, 7 и 3,5 фунта. Их либо развозят на тележке «разносчикам», либо около пяти часов разносчики заезжают на двор, чтобы купить, и продолжают делать это до двенадцати часов дня. Цена составляет 14 шиллингов за центнер зимой и 16 шиллингов летом. Рубец подают по 12 фунтов за 6 пенсов. Все это для кошек и собак. Затем разносчики развозят мясо по городу, где бы ни пролегал их «маршрут». Они продают его публике по цене 2,5 пенса за фунт, а небольшими кусочками, на шампурах, по фартингу, полпенни и пенни за штуку. Некоторые разносчики продают до центнера в день, а около половины центнера — среднее количество, реализуемое разносчиками в Лондоне. Некоторые продают гораздо дешевле других. Эти торговцы часто стучатся в двери людей, которых они видели обслуживаемыми другим накануне, и показывают им, что могут дать им большее количество мяса за те же деньги. Класс людей, принадлежащих к этому бизнесу, — в основном те, кто не смог получить работу по своей специальности. Иногда человек вырастает в нем, будучи нанятым мальчиком каким-нибудь разносчиком, чтобы ходить с тележкой и помогать ему в бизнесе. Эти мальчики через некоторое время находят «маршрут» для себя, начиная сначала с корзины и в конечном итоге дорастая до тележки. Многие разносчики дают неполный вес до 2–4 унций на фунт. Только на одном дворе мясо покупают около 100 разносчиков, и там в среднем забивают 150 лошадей каждую неделю. Можно сказать, что каждая бойня делает, одна с другой, 60 лошадей в неделю в течение года, что, если считать лондонские бойни за 12, дает в общей сложности 720 лошадей, убиваемых каждую неделю в мегаполисе, или, в круглых цифрах, 37 500 в течение года.

Лондонских разносчиков или продавцов мяса для кошек и собак — почти все мужчины — насчитывается не менее 1000.

Говорят, что забойщики очень быстро наживают огромные состояния — действительно, разносчики говорят, что они гребут деньги лопатой. Многие из них уходят на покой через несколько лет и покупают большие фермы. Один, после 12 лет бизнеса, ушел на покой с несколькими тысячами фунтов и теперь имеет три большие фермы. Разносчики — это мужчины, женщины и мальчики. Очень немногие женщины преуспевают в этом так же, как мужчины. Разносчики «обычно горькие пьяницы». Из пятисот, говорят, по крайней мере триста тратят по 1 фунту на человека в неделю на выпивку. Один человек в торговле сказал мне, что знал разносчика, который часто тратил 10 шиллингов на спиртное за один присест. Прибыль, которую разносчики получают от мяса, в настоящее время составляет всего пенни за фунт. В летнее время прибыль за фунт снижается до полпенни, из-за того что мясо дороже из-за его дефицита. Разносчики дают много в долг — действительно, они берут мало наличных денег. В некоторые дни они не приходят домой с выручкой более 2 шиллингов. Тот, у кого средний маршрут, платит за свое мясо 7 шиллингов 6 пенсов в день. За это он получает полцентнера. Это приносит ему до 11 шиллингов 6 пенсов, так что его прибыль составляет 4 шиллинга; что, как меня уверяют, является довольно справедливым средним заработком в этой торговле. Говорят, один разносчик накопил 1000 фунтов на этом бизнесе. Он обычно продавал от 1,5 до 2 центнеров каждое утро, так что его прибыль обычно составляла от 16 шиллингов до 1 фунта в день. Но сейчас торговля намного хуже. Они говорят, что этим занимается так много людей, что едва хватает на жизнь. Один разносчик заверил меня, что он редко проходил менее 30, а часто и 40 миль по улицам каждый день. Лучшие районы — среди домов торговцев, механиков и рабочих. Кучера в конюшнях за площадями — очень хорошие клиенты. «Там работа идет гуще», — сказал мой собеседник. Старые девы — плохие, хотя и очень многочисленные, клиенты. Они так сбивают цену разносчикам, что те едва могут прожить на этом бизнесе. «Они заплатят полпенни и будут должны еще столько же, и забудут об этом через день или два». Торговцы мясом для кошек обычно жалуются на свои потери от безнадежных долгов. Их клиенты часто требуют кредита до 1 фунта. «Один человек должен мне 15 шиллингов сейчас, — сказал мне разносчик, — и многие 10 шиллингов; на самом деле, очень немногие люди платят наличными за мясо».

Разносчики часто обслуживают до десяти порций по пенни одному человеку в день. Один джентльмен берет до 4 фунтов мяса каждое утро для двух ньюфаундлендов; и была одна женщина — чернокожая, — которая обычно брала до 16 порций по пенни каждый день. Этот человек обычно выходила на крышу дома и бросала его кошкам на черепице. Этим она привлекла так много бродячих кошек в окрестности, что люди по соседству жаловались; это было настоящее бедствие. Она всегда требовала, чтобы мясо приносили ей до десяти утра, иначе она посылала за ним в лавку, и между десятью и одиннадцатью утра шум и крики сотен бродячих кошек, привлеченных к месту, были «ужасны для слуха». Когда мясо бросали кошкам на крышу, буйство, беспорядок и драки были неописуемы. «Владелец пивной, — сказали мне, — был вынужден держать пять или шесть собак, чтобы отгонять кошек от своих стен». Была также сумасшедшая женщина в Ислингтоне, которая обычно брала 14 фунтов мяса в день. Человек, который снабжал ее, часто получал свои деньги по 2 и 3 фунта за раз. У нее в доме иногда было до тридцати кошек. Каждую бродячую кошку, которая приходила, она принимала и содержала. Зловоние было настолько сильным, что ее пришлось выселить. Лучшие дни для бизнеса по продаже мяса для кошек — понедельник, вторник и суббота. В субботу продается двойное количество мяса; и в этот день, а также в понедельник и вторник еженедельные клиенты обычно расплачиваются.

«Мой отец был пекарем по профессии, — сказал мне разносчик, — но из-за увеличения сердца он был вынужден бросить работу по своей специальности; наклоны над корытом усиливали его недуг настолько сильно, что он падал и его приходилось приносить домой. Это заставило его заняться торговлей мясом для кошек и собак, и он приучил меня к ней. Я живу довольно комфортно. У меня очень хороший бизнес, так как я всю жизнь занимаюсь этим. Если бы не безнадежные долги, я бы жил гораздо лучше; но некоторые из людей, которым я доверяю, съезжают из домов и на самом деле берут двойное количество мяса за день до этого. Я полагаю, что в данный момент мне должны до 20 фунтов, от которых я никогда не надеюсь увидеть ни фартинга».

Большинство торговцев носят блестящую шляпу, черный плюшевый жилет и нарукавники, синий фартук, вельветовые брюки и сине-белый клетчатый платок на шее. Некоторые, действительно, носят по два и три платка на шее, это модно среди них. Очень многие встречаются каждую пятницу днем на ослином рынке в Смитфилде и уходят в прилегающий паб, чтобы провести вечер.

«Разносчик мяса для кошек», который предоставил мне информацию, был в более комфортном положении, чем кто-либо из бедных классов, которых я видел до сих пор. Он жил в передней комнате второго этажа, в открытом и респектабельном квартале города, и его жилье было воплощением комфорта и чистоты в скромной сфере. Было поздно вечером, когда я добрался до дома. Я застал «разносчика» и его семью за приготовлением ужина. В большом кресле из марокканской кожи сидел сам разносчик мяса для кошек; его «синий фартук и черная блестящая шляпа» исчезли, и вместо них он был в «выходном» пиджаке и черном атласном жилете. Его жена, которая была удивительно красивой женщиной с очень привлекательными манерами, носила чепчик «Долли Варден», кокетливо сдвинутый на затылок, и платье из серой мериносовой шерсти. Комната была уютно устлана ковром, а в углу стояла красная «колыбель» с плетеными боковинами, в которой спал один из детей. На столе была чистая белая скатерть, и в комнате пахло стейками и картофельным пюре, которые готовились на огне. Действительно, я еще не видел большего комфорта в жилищах бедняков. Чистота и опрятность квартиры были тем более поразительны из-за неприятных ассоциаций, связанных с этим занятием.

Тот, кто занимается этим бизнесом 25 лет, полагает, что каждую неделю переваривается от 900 до 1000 лошадей, в среднем по 2 центнера мяса каждая — маленьких и больших; так что количество мяса для кошек и собак, используемого по всему Лондону, составляет около 200 000 фунтов в неделю, и это, проданное по цене 2,5 пенса за фунт, дает 2000 фунтов в неделю денег, потраченных на мясо для кошек и собак, или более 100 000 фунтов в год, что составляет 100 фунтов, продаваемых ежегодно каждым разносчиком. Прибыль разносчиков можно оценить примерно в 50 фунтов на каждого в год.

Капитал, необходимый для начала этого бизнеса, варьируется от 1 до 2 фунтов. Деньги на товар нужны в пределах от 5 до 10 шиллингов. Тележка и корзина, гири и весы, нож и сталь или точильный камень стоят около 2 фунтов, если новые, и от 15 до 4 шиллингов, если подержанные.

Об уличной продаже напитков.

Уличные торговцы напитками, которых теперь предстоит рассмотреть, принадлежат к тому же классу, который я описал, рассматривая продажу уличных продуктов в целом. Покупатели не совсем того же класса, ибо уличная еда часто обеспечивает прием пищи, но, за исключением кофейных киосков и иногда рисового молока, напитки — это скорее роскошь, чем еда. Таким образом, покупатели — это в основном те, у кого есть «пенни на расходы», а не те, у кого есть «пенни на обед». Я описал различные классы покупателей каждого напитка, и, возможно, эти отчеты — как картина уличной жизни — даже более любопытны, чем те, что я дал о покупателях еды — о (буквально) тех, кто обедает вне дома.

О владельцах кофейных киосков.

Торговля чаем и кофе на улицах была мало или совсем не известна двадцать лет назад, тогда напитком, поставляемым из киосков поздним и ранним путникам, был салуп. И только после 1842 года количество киосков приблизилось к их нынешнему числу, которое, как говорят, превышает 300 — большинство владельцев — женщины. До 1824 года кофе был мало востребован даже среди мелких торговцев или фермеров, но в том году, после того как пошлина была снижена с 1 шиллинга до 6 пенсов за фунт, потребление по всей стране за следующие семь лет почти утроилось, увеличившись с 7 933 041 фунта в 1824 году до 22 745 627 фунтов в 1831 году. В 1842 году пошлина на кофе была установлена в размере 4 пенсов для британских владений и 6 пенсов для иностранных государств.

Но не только из-за сниженной цены на кофе уличные торговцы им увеличились в год или два после 1842 года, по крайней мере, на 100 процентов. Большие возможности, предложенные тогда для дешевой фальсификации путем смешивания молотого цикория с молотым кофе, были увеличением прибыли и большим искушением заняться этим бизнесом, так как требовалось меньшее количество капитала. В течение этих двух-трех лет эта дешевизна еще больше продвигалась посредством фальсификации, сам цикорий, в свою очередь, фальсифицировался добавлением печеной моркови и подобных сахаристых корней, которые, конечно, не облагаются никакими пошлинами, в то время как иностранный цикорий облагается 6 пенсами за фунт. Английский цикорий не облагается пошлиной, и сейчас его выращивают, как меня уверяют, с урожайностью от 4000 до 5000 тонн ежегодно, и почти все это используется для фальсификации кофе. И нет большей вины в этой торговле среди уличных торговцев, чем среди «респектабельных» лавочников; ибо меня заверил один ведущий бакалейщик, что он не может назвать двадцать лавок в городе, о которых он мог бы сказать: «Вы можете пойти и купить там фунт молотого кофе, и он не будет фальсифицирован». Откровения, недавно сделанные на эту тему журналом Lancet, являются еще более убедительным доказательством всеобщей нечестности бакалейщиков.

Владельцы кофейных киосков обычно стоят на углу улицы. На рынках фруктов и мяса, как правило, есть два или три кофейных киоска, а на улицах, ведущих к ним, — еще один или два; в Ковент-Гардене их не менее четырех. В самом деле, киоски в изобилии встречаются на всех крупных магистралях, и больше всего — не на тех, что считаются «модными» или главными «деловыми» маршрутами, а на тех, которыми пользуются рабочие люди по пути к месту своей дневной работы. Считается, что лучшее «торговое место» в Лондоне находится на углу Дьюк-стрит и Оксфорд-стрит. Говорят, что владелец этого киоска выручает по утрам целых 30 шиллингов, причем медяками. Один владелец киоска, как мне сообщили, когда «уходит в запой», не задумываясь тратит по 10 или 15 фунтов в неделю. Один человек заверил меня, что однажды, когда вышеупомянутый владелец киоска был «в загуле», он встал на его место и за десять минут в самый оживленный утренний час заработал от 4 до 5 шиллингов.

Кофейный киоск обычно представляет собой пружинную тележку на двух, а иногда и на четырех колесах. Некоторые сделаны из столов, у других есть козлы и доска. Сверху ставят две-три, а иногда и четыре большие жестяные банки, вмещающие в среднем по пять галлонов каждая. Под каждой банкой находится небольшая железная жаровня, перфорированная, как абажур для свечи, где постоянно горит древесный уголь, чтобы кофе или чай, которыми наполнены банки, оставались горячими в течение первой половины утра. На доске киоска обычно есть отделение для хлеба с маслом, кексов и сэндвичей с ветчиной, а другое — для кофейных кружек. Под каждым киоском обычно стоит небольшая бадья, в которой моют кружки и блюдца. Самый «грандиозный» киоск в этом роде — тот, что упоминался ранее, стоящий на углу Дьюк-стрит и Оксфорд-стрит (его гравюра приведена здесь). Это большая тележка на четырех колесах, выкрашенная в ярко-зеленый цвет. Банк четыре, они из блестящей полированной жести, украшены латунными пластинами. Есть отделения для хлеба с маслом, сэндвичей и кексов. Киоск освещается тремя большими масляными лампами с блестящими латунными креплениями и накрыт крышей из промасленной ткани. Кофейные киоски в целом освещаются свечными фонарями. Некоторые киоски накрыты брезентом, как палатки, а другие защищены от резкого ночного или утреннего воздуха ширмой для одежды, покрытой одеялами и установленной полукругом вокруг киоска.

Некоторые владельцы киосков появляются в двенадцать часов ночи, а некоторые — только к трем или четырем часам утра. Те, что выходят в полночь, предназначены для обслуживания «ночных гуляк» — «модных джентльменов» и распутных девиц; а те, что выходят утром, — для обслуживания рабочих.

Добавлю, что довольно жалко видеть нескольких молодых и симпатичных девушек, на лицах некоторых из которых еще нет неизгладимого отпечатка привычного порока, сбивающихся в кучу ради тепла вокруг кофейного киоска, к которому их допустили за пенни или по милости владельца. Воры не прибегают к услугам кофейных киосков, которые находятся под непосредственным присмотром полицейских.

Владельцы кофейных киосков обычно продают кофе и чай, а некоторые из них — какао. В одной из больших банок они держат горячее молоко, а в остальных — кофе, чай или какао. Они предлагают хлеб с маслом или кекс с изюмом в ломтиках, сэндвичи с ветчиной, водяной кресс и вареные яйца. Цена составляет 1 пенни за кружку или полпенни за полкружки кофе, чая или какао; и полпенни за ломтик хлеба с маслом или кекса. Сэндвичи с ветчиной стоят по 2 пенни (или 1 пенни), вареные яйца — 1 пенни, а водяной кресс — полпенни за пучок. Кофе, чай, какао и сахар они обычно покупают по фунту в бакалейных лавках. Те, кто ведет обширную торговлю, закупают в больших количествах. Кофе обычно покупают в зернах и сами перемалывают. Все покупают цикорий, чтобы смешивать его с кофе. За кофе они платят около 1 шиллинга; за чай — около 3 шиллингов; за какао — 6 пенсов за фунт; а за сахар — от 3,5 до 4 пенсов. Цена на цикорий составляет 6 пенсов (что равно сумме одной только пошлины на иностранный цикорий), и его смешивают с кофе в пропорции 6 унций на фунт; многие используют до 9 и 12 унций. Кофе придают темный цвет с помощью так называемых «осветлителей», которые состоят из жженого сахара — такого же, как тот, что используется для подкрашивания супов. Кофе — это товар, который в основном продается в киосках; действительно, едва ли найдется один киоск из сотни, где подают чай, и не более дюжины на весь Лондон, где подают какао. Владельцы киосков обычно сами пекут кексы. Четырехфунтовый кекс обычно состоит из полфунта изюма, полфунта сахара, шести унций говяжьего жира и четверти фунта муки. Ветчина для сэндвичей стоит 5,5 или 6 пенсов за фунт; а при варке дает около 2 шиллингов с фунта в виде сэндвичей. Обычно ее нарезают ломтиками чуть толще бумаги. Хлеб обычно «второго сорта»; масло — соленое, по цене около 8 пенсов за фунт. Некоторые берут тележки напрокат и платят за них 1 шиллинг в неделю. Многие занимают капитал, на который торгуют, часто у своего домовладельца. Некоторые берут бакалею в кредит, некоторые — хлеб. Если они занимают деньги, то платят около 20 процентов в неделю за кредит. Мне рассказывали об одном человеке, который практикует выдачу денег взаймы владельцам кофейных киосков и другим уличным торговцам по ставке не менее 20 процентов в неделю. Если человек, желающий занять фунт или два, неизвестен ростовщику, тот требует залог, а проценты должны выплачиваться еженедельно. Этот ростовщик, как мне сообщили, был однажды сослан за скупку краденого и сейчас купил бы любое количество серебра, которое ему принесут.

ЛОНДОНСКИЙ КОФЕЙНЫЙ КИОСК.

[С дагеротипа работы Бирда.]

Люди, обычно занимающиеся этим бизнесом, были либо извозчиками, полицейскими, разнорабочими, либо ремесленниками. Многие с детства привыкли к уличной торговле и не знали другой работы, но многие занялись этим делом из-за трудностей с получением работы по своей специальности. Большинство из них — конкуренты друг другу. Я спросил одного из них, занимающегося мелким бизнесом, какова средняя сумма его прибыли, и он ответил:—

«Обычно я покупаю 10 унций кофе за ночь. Это стоит, если хороший, 1 шиллинг 0,5 пенни. Из этого я должен сделать пять галлонов кофе, такого, какой я продаю на улице, на что потребуется 3 кварты молока по 3 пенни за кварту и 1,5 фунта сахара по 3,5 пенни за фунт, есть и по 3 пенни. Это составит 2 шиллинга 2,75 пенни; и, если добавить 1,25 пенни за четверть пека древесного угля для поддержания кофе горячим, это даст 2 шиллинга 4 пенни в качестве себестоимости пяти галлонов кофе. Я должен продать это примерно по 1,5 пенни за пинту; так что пять галлонов принесут мне 5 шиллингов, или 2 шиллинга 8 пенни чистой прибыли. Обычно я расходую одну четвертную буханку хлеба и 6 унций масла на это количество кофе, и за это я плачу 5 пенни за буханку и 3 пенни за масло, что составляет 8 пенни; и из этого я делаю двадцать восемь ломтиков по 0,5 пенни за ломтик; так что все это приносит мне 1 шиллинг 2 пенни, или около 6 пенни чистой прибыли. В дополнение к этому я продаю 4-фунтовый кекс, который обходится мне в 3,5 пенни за фунт — 1 шиллинг 2 пенни за весь кекс; и это в двадцати восьми ломтиках по 1 пенни за ломтик принесло бы 2 шиллинга 4 пенни, или 1 шиллинг 2 пенни чистой прибыли; так что в общей сложности моя чистая прибыль составила бы 4 шиллинга 4 пенни при расходах в 2 шиллинга 2 пенни — скажем, 200 процентов».

Говорят, что это обычная прибыль в данном бизнесе. Иногда они дают в долг. Один человек заверил меня, что в то утро он отпустил в долг целых 9,5 пенни, и был уверен, что по крайней мере 4 пенни из них он никогда не увидит. Большинство киосков стационарные, но некоторые — передвижные. Некоторые банки носят с собой на коромыслах, как молочные бидоны, а кружки держат в корзине. Лучший район для ночной торговли — Сити и подходы к мостам. Мне сказали, что больше всего мужчин и женщин ходит по Чипсайду, Олдерсгейт-стрит, Бишопсгейт-стрит и Флит-стрит. В последнем месте бойкая торговля часто идет с двенадцати ночи до двух часов утра. Для утренней торговли лучшие районы — Стрэнд, Оксфорд-стрит, Сити-роуд, Нью-роуд (от одного конца до другого), рынки, особенно Ковент-Гарден, Биллингсгейт, Ньюгейт и Боро. В Смитфилде нет кофейных киосков. Причина в том, что погонщики, прибывая на рынок, обычно устают и замерзают, и предпочитают посидеть со своим кофе в теплой лавке, чем пить его на открытой улице. Лучшие дни для кофейных киосков — рыночные утра, а именно вторник, четверг и суббота. В эти дни выручка обычно в полтора раза больше, чем в другие утра. Лучшее время года для этого бизнеса — лето. Это, как мне сказали, потому, что у рабочих и костермонгеров больше денег на расходы. Некоторые владельцы киосков откладывают достаточно, чтобы снять лавку, но это только те, у кого есть «торговое место» на самых оживленных магистралях. Один, который вел небольшой бизнес, сообщил мне, что обычно выручал, включая воскресенье, 14 шиллингов — на прошлой неделе его заработок составил 15 шиллингов; неделю до этого он не мог вспомнить. Он очень часто работает всю ночь и не зарабатывает и шести пенсов. Это бывает в дождливые и холодные ночи, когда на улице мало людей. У него обычно ночная торговля. Средний недельный заработок в этом бизнесе в течение года, как говорят, составляет 1 фунт. Торговля, как меня уверяют все, перенасыщена. Их вдвое больше, чем нужно, говорят они. «Двое из нас», — если использовать их собственные слова, — «едят хлеб одного человека». «Когда кофе на улицах только появился, человек мог пойти и заработать», — говорят мне, — «свои 8 шиллингов за ночь в самом худшем случае; но теперь тот же класс людей не может заработать больше 3 шиллингов». Некоторые люди могут зарабатывать сравнительно большую сумму, до 38 шиллингов или 2 фунтов, но большинство в этом бизнесе не может заработать больше 1 фунта в неделю, если вообще столько. Ниже приводится заявление одного из представителей этого класса:—

«Я был подсобным рабочим у каменщика, кузнеца, штукатура или кирпичника. Я был, по сути, чернорабочим. Я не мог получить работу. Я шесть месяцев был без всякой работы. Я не знал, как прокормить жену и ребенка (у меня только один ребенок). Будучи так долго без работы, я не видел иного способа заработать на жизнь, кроме как на улице. Я был почти на грани голода, прежде чем занялся этим — это уж точно. Я не стыжусь говорить это кому угодно, потому что это правда, и я искал средства к существованию везде, где мог. Многие говорили, что они бы ни за что не стали держать кофейный киоск, но я сказал, что сделаю что угодно, чтобы честно заработать на кусок хлеба. Много лет назад, когда я был мальчишкой, я ходил продавать водяной кресс, яблоки, апельсины и редис с тележкой для своего домовладельца; поэтому я подумал, когда остался без работы, что займусь продажей кофе на улицах. Я пошел к жестянщику и заплатил ему 10 шиллингов 6 пенсов (последние из моих сбережений, после того как я четыре или пять месяцев был без работы) за банку. Мне было все равно, как я зарабатываю на жизнь, лишь бы я мог честно заработать пенни. Ну, я начал, мыкался, и нигде не мог получить торговое место; но в конце концов я услышал, что старик, который много лет стоял у входа на один из рынков, заболел; так что я взял и втиснулся на его место, и там у меня дела пошли лучше, чем когда-либо прежде. Я получаю 20 шиллингов сейчас, где раньше получал 10; и если бы у меня было хотя бы 5 или 10 фунтов, я мог бы обеспечить себе хорошую жизнь на всю жизнь. Я не могу сделать и половины того, что делал человек, который был там до меня. Он обычно готовил кофе там же, и у него была банка для горячей воды; а у меня только одна банка, чтобы держать в ней кофе и все остальное; и мне приходится брать тележку напрокат и платить за нее 1 шиллинг в неделю. Если я распродам свою банку, я больше ничего не могу сделать. Борьба за существование настолько велика, что, учитывая всех остальных в кофейном бизнесе, только те, кто может получить хорошие «торговые места», могут заработать на кусок хлеба».

Поскольку каждый владелец кофейного киоска в среднем зарабатывает 1 фунт в неделю, а его выручку можно считать по меньшей мере вдвое большей, ежегодные уличные расходы на чай, кофе и т. д. составляют 31 200 фунтов. Количество кофе, ежегодно продаваемого на улицах, по-видимому, составляет около 550 000 галлонов.

Чтобы начать работу в качестве владельца кофейного киоска умеренным образом, требуется около 5 фунтов капитала. Тележка стоит 2 фунта, а остальная утварь и материалы — 3 фунта. Расходы на банки составляют около 16 шиллингов каждая. Оборотные средства — несколько шиллингов.

Об уличной продаже имбирного пива, шербета, лимонада и т. д.

Уличная торговля имбирным пивом — ныне весьма значительный промысел — не была известна в сколько-нибудь заметных масштабах примерно до тридцати лет назад. Примерно в то время (1822 г.) один человек во время сильнейшей засухи продавал необычайные количества «холодного имбирного пива» и «содовых порошков» возле Королевской биржи, зарабатывая за три или четыре недели, пока стояла жара, по 30 шиллингов в день, или 9 фунтов в неделю. Содовую воду он продавал «в порошках», кислоту и щелочь смешивали в воде в стакане, который держал покупатель, и пили, пока она шипела. Его цены были 2 и 3 пенни за стакан имбирного пива; и 3 и 4 пенни за содовую воду, «в зависимости от качества»; хотя на самом деле никакой разницы в качестве не было — только в цене. С того времени число людей, занимающихся этим уличным промыслом, постепенно увеличивалось; однако в последние годы оно сократилось.

Уличные торговцы, которые «варят свое пиво», обычно готовят по полгросса (шесть дюжин) за раз. Для «хорошего качества» или торговли «пенни за бутылку» используются следующие ингредиенты и способ приготовления: 3 галлона воды; 1 фунт имбиря — 6 пенсов; лимонная кислота — 2 пенни; эссенция гвоздики — 2 пенни; дрожжи — 2 пенни; и 1 фунт сырого сахара — 7 пенсов. Эта смесь, в которую дрожжи добавляются в последнюю очередь, стоит 24 часа, а затем готова к розливу. Если напиток нужен через 12 часов, используется двойное количество дрожжей. Бутылки наполняются только «до горлышка», но жидкость и пена более чем наполняют полноразмерный стакан в полпинты. «Только половина пены», — сказали мне, — «считается очень честным, и точно так же в магазинах». Таким образом, 72 бутылки, каждая по 1 пенни, стоят — не считая затрат на утварь или стоимости труда — всего 1 шиллинг 7 пенни, и приносят по 1 пенни за бутылку 6 шиллингов. Для более дешевого напитка — называемого в торговле «театральным имбирным пивом» — вместо сахара используется патока с «частных винокурен». «Частные» винокурни — это незаконные: «Мы называем их «джиггерами», — сказал один человек; — «и я мог бы пройти мимо 100 из них за 10 минут ходьбы от того места, где мы разговариваем». Патоки, стоящей 3 пенни в «джиггере», достаточно для полугросса бутылок имбирного пива; а из других ингредиентов используется только половина количества, гвоздика вообще не используется, но дрожжей обычно добавляется столько же. Это качество «пива» продается по полпенни за стакан.

Около пяти лет назад «фонтаны» для производства имбирного пива стали обычным явлением на улицах. Торговля имбирным пивом на открытом воздухе существует только в летний сезон, длящийся от четырех до семи месяцев, в зависимости от погоды; в прошлом году сезон закончился примерно через четыре месяца. Тогда на улицах было 200 фонтанов, все из которых, за исключением 20 или 30 лучших, были арендованы у производителей имбирного пива, которые делают на них прибыльный бизнес. Средняя стоимость уличного фонтана с красивой рамой или подставкой, которая обычно закреплена на колесной и передвижной тележке, так что силы одного человека достаточно, чтобы ее везти, составляет 7 фунтов; и за аренду такого фонтана платят 6 шиллингов в неделю, когда сезон оживленный, и 4 шиллинга, когда он вялый; но прошлым летом, как мне сказали, средняя цена составляла 4 шиллинга 6 пенни. Самый большой и красивый фонтан имбирного пива в Лондоне был — я говорю о прошлом лете — в использовании в Ист-Энде, обычно стоял в Петтикоут-лейн, и является собственностью учителя танцев. Он сделан из красного дерева и представляет собой нечто вроде пианино на колесах. У него два насоса, а латунь ручек насосов и стеклянные приемники всегда содержатся в чистоте и блеске, так что все это красиво сверкает на свету. У этого фонтана «обслуживают» два человека; и в погожее воскресное утро, с шести до часу, что является лучшим временем для торговли, они выручают 7 или 8 фунтов медяками — ведь «пиво» стоит полпенни за стакан — и по 2 фунта в каждый другой день недели. Эта машина, как ее можно назвать, запряжена двумя пони, которые, как говорят, стоят по 10 фунтов каждый; и общая стоимость, как утверждают — возможно, с достаточным преувеличением — составила 150 фунтов. В том же районе было еще два фонтана такого же масштаба, но попроще, каждый запряжен только одним пони вместо аристократической «пары».

Ингредиенты, необходимые для питания «фонтанов» имбирного пива, очень дешевы. Для приготовления 10 галлонов в углубление помещают 2 кварты лаймового сока (как его называют, но на самом деле это лимонный сок), стоящего 3 шиллинга 6 пенни, иногда с добавлением фунта сахара (4 пенни); в то время как некоторые, как меня уверяют, кладут меньшее количество сока и добавляют на два пенни масла купороса, которое «выявляет остроту лаймового сока». Остальное — вода. Никакого процесса варки или брожения не требуется, так как сжатый воздух, накачиваемый в жидкость по мере того, как она вытекает из фонтана, придает достаточную бодрость или шипучесть. «Чем сильнее качаешь», — сказал один человек, работавший на фонтане, — «тем больше пены, и хотя кажется, что наполняется большой стакан — а стакан не такой уж большой, как кажется — дай ему отстояться, и там всего четверть пинты». Арендатор фонтана обязан предоставить залог. Это не, как в некоторых дешевых промыслах, денежный депозит; но домовладелец должен по письменному соглашению взять на себя ответственность за любой ущерб, который может получить фонтан, а также за его возврат, или возместить убытки: уличный продавец имбирного пива несет единоличную ответственность за аренду машины. Однако доверяют таким образом только тем, кого знают. Из арендованных таким образом фонтанов 50 обычно можно найти на соседних ярмарках и скачках. Поскольку продавцы имбирного пива возят с собой лаймовый сок и т. д., для завершения «варки пива» требуется только вода, поэтому перевозка не представляет сложности.

Существует другой вид «имбирного пива», или, скорее, «слабого кислого напитка», который продается из бочек в уличных киосках по полпенни за стакан. Чтобы сделать 2,5 галлона этого, используется 0,5 фунта винной или другой кислоты — 1 шиллинг; 0,5 фунта щелочи (соды) — 10 пенни; 0,5 фунта кускового сахара, мелко растертого — 4 пенни; и дрожжи — 1 пенни. Таких «бочечников» сейчас около сотни.

Другой класс уличных торговцев получает свой запас имбирного пива у производителей. Один из крупнейших производителей для уличной торговли находится недалеко от Рэтклифф-хайвей, а другой — на Коммершиал-роуд. Оптовая цена составляет 8 пенни за дюжину, в то время как знакомому человеку или за наличные дают 13 штук на дюжину. Пиво, однако, часто отпускается в кредит — или в некоторых случаях предоставляется залог, как и в случае с фонтанами — и пустые бутылки должны быть должным образом возвращены. Нередко за раз отпускается два гросса пива. Для передвижной торговли их помещают на тележку или тачку, оборудованную четырьмя полками, на которых расставлены бутылки. Эти тачки арендуются так же, как и тачки костермонгеров. Некоторые продают свое пиво в киосках, оборудованных исключительно для этой торговли, причем в центре доски врезан своего рода резервуар, наполненный водой, в котором ополаскиваются или моются стаканы. Под киоском обычно есть запас пива и бочонок с водой. Некоторые из наиболее посещаемых киосков находились в Уайтчепеле, Олд-стрит-роуд, Сити-роуд, Тоттенхэм-корт-роуд, Нью-Кате, Элефант-энд-Касл, Коммершиал-роуд, Тауэр-хилл, на Стрэнде и возле Вестминстерского моста.

Стационарная торговля пивом по большей части ведется на более оживленных улицах, таких как Холборн и Оксфорд-стрит, а на рынках Ковент-Гарден, Смитфилд и Биллингсгейт; в то время как передвижная торговля, которая наиболее оживлена по воскресеньям — когда, собственно, некоторые стационарные торговцы становятся передвижными — больше ориентирована на пригороды; Виктория-парк, Баттерси-филдс, Хэмпстед-хит, Примроуз-хилл, Кеннингтон-коммон и Камберуэлл-грин являются излюбленными воскресными местами.

Лондонских уличных торговцев имбирным пивом, по словам более опытных, можно насчитать 3000 — из которых около трети составляют женщины. Я часто слышал оценки в 5000, и некоторые настаивали, что число ближе к 5000, чем к 3000. Со своей стороны, я склонен полагать, что половина меньшего числа была бы ближе к истине. Судя по количеству миль улиц по всему мегаполису и сравнивая уличных торговцев имбирным пивом с владельцами фруктовых киосков, я убежден, что, оценивая число продавцов имбирного пива в 1500, мы скорее завышаем, чем занижаем истину. Пять лет назад эта группа уличных торговцев была многочисленнее на 15 или 20 процентов, но появление уличных фонтанов и то, что торговлей стали заниматься владельцы угольных складов и мелкие лавочники — у которых часто перед магазином стоит киоск с имбирным пивом — сократили число уличных торговцев. В 1842 году на улицах было 1200 продавцов имбирного пива, которые прикрепляли к своим киоскам или тележкам ярлыки, показывающие, что они являются членами — или предполагают быть членами — Общества странных товарищей. Это делалось в надежде на большее количество заказов от других членов Общества, но ожидание не оправдалось — и так «странное товарищество» продавцов имбирного пива исчезло. Из уличных торговцев 200 работают на фонтанах; а из оставшейся части стационарные и передвижные делятся примерно поровну. Однако из общего числа не более восьми процентов ограничиваются только этой торговлей, а обычно продают вместе со своим «шипучим напитком» какой-то другой товар уличной торговли — фрукты, сладости или моллюсков. Всего насчитывается около 350 человек, которые, когда позволяет погода, остаются на всю ночь со своими стойками или тележками и их можно найти особенно на всех подходах к Ковент-Гардену и другим рынкам, куда стекаются люди ночью или на рассвете. Эти люди, как мне сказал один из них, работали с восьми вечера до восьми или десяти утра следующего дня, затем ложились спать, вставали в три, и «многие из них потом идут играть в кегли или напиваться».

Характер продавцов имбирного пива не отличается от того, что я описал как присущее классу костермонгеров и уличным торговцам в целом. Здесь такое же смешение опустившегося ремесленника, разорившегося слуги джентльмена, человека любого класса общества, который не может вынести замкнутости и ограничений обычной работы в помещении, и человека, «выросшего на улице». Один опытный и заслуживающий доверия человек сказал мне, что по собственному опыту может насчитать двадцать «классических людей», как он их назвал, которые занимались уличной торговлей имбирным пивом, и из них четверо были или, как говорили, были «священниками», двое из них носили одну и ту же фамилию (мистер С ——); но мой информатор не знал, состоят ли они в каком-либо родстве друг с другом. Женщины — это жены, дочери или другие родственницы мужчин.

Некоторые киоски, где продается имбирное пиво — и то же самое на угольных складах и в лавках — украшены картинками. В конце киоска часто установлена картина, наклеенная на доску, на которой джентльмен в синем-пресинем сюртуке, белейших брюках, желтейшем жилете и с огромной цепочкой от часов или лорнетом подает стакан имбирного пива, вспенившегося, как кружка стаута, и содержащего, по-видимому, полторы пинты, какой-то даме в струящихся белых одеждах или великолепной в пурпурном или оранжевом.

Чтобы начать работу в этой отрасли уличного бизнеса, требуется в общей сложности 18 шиллингов 3 пенни: шесть стаканов — 2 шиллинга 9 пенни; доска — 5 шиллингов; резервуар — 1 шиллинг; бочонок — 1 шиллинг; гросс пива — 8 шиллингов (это если продавец не является также производителем); и на полотенца и т. д. — 6 пенни; если же уличный торговец сам варит свое пиво, ему потребуется полгросса бутылок — 5 шиллингов 6 пенни; и ингредиенты, которые я перечислил — 1 шиллинг 7 пенни.

В дополнение к уличной продаже имбирного пива идет продажа других летних напитков. Из них основным является лимонад, потребление которого равно потреблению всех остальных вместе взятых. Действительно, громкие названия, данные некоторым из этих напитков — такие как «Нектар» и «Персидский шербет» — являются лишь другими названиями лимонада, слегка отличающегося по цвету или способу приготовления.

Лимонад готовится теми продавцами, которые торгуют лучшими товарами, следующим способом: 1 фунт карбоната соды — 6 пенсов; 1 фунт винной кислоты — 1 шиллинг 4 пенни («по крайней мере», сказал информатор, «я плачу 1 шиллинг 4 пенни в Аптекарском зале, но можно достать и за 1 шиллинг»); 1 фунт сахара-рафинада — 5,5 пенни; эссенция лимона — 3 пенни. Эта смесь хранится в виде порошка в банке, а вода берется из того, что уличные торговцы называют «каменной бочкой» — это каменная банка, чем-то похожая на фильтры обычной формы, с краном — и большая или меньшая ложка смеси в стакане воды дает шипучий напиток за 1 пенни или полпенни. «Иногда в торговле встречается шокирующее мошенничество», — сказал один человек, — «и так во многих профессиях — некоторые используют купорос!». Лимонад, приготовленный по рецепту, который я дал, иногда разливается уличными торговцами в бутылки и продается так же, как имбирное пиво. Его также покупают для уличной продажи у производителей имбирного пива — прибыль та же — но так покупается менее двадцатой части всей продажи. Вода в каменной бочке — родниковая, полученная из ближайшей колонки, и в жаркую погоду ее часто набирают, чтобы она «подавалась» в как можно более холодном состоянии. Иногда используются лимонадные порошки; их покупают в аптеке по 1 шиллингу 6 пенни за фунт. «Шербет» — это та же смесь, с винным камнем вместо винной кислоты. «Малиновый» иногда имеет добавление нескольких раздавленных ягод малины и окраску кошенилью, с, как правило, большей степенью подслащивания, чем лимонад. «Если для окрашивания используется кошениль», — сказал один человек, — «она иногда коричневеет на солнце, и малиновый не продается. Немного лака лучше». «Лимонный сок» — это снова лимонад, с легким настоем шафрана, чтобы придать ему желтый или бледно-оранжевый цвет. «Нектар», в подражание Сойеру, содержит больше сахара и меньше кислоты, чем лимонад; для ароматизации используются специи, такие как корица, а окрашивание производится лаком и шафраном.

Эти «охлаждающие напитки» продаются из порошка или банки, как я описал, из фонтанов и из бутылок. Продажа из фонтанов составляет не более десятой части от общего объема. Все продается в стаканах по полпенни и 1 пенни, кроме нектара, который никогда не бывает дешевле 1 пенни. Покупатели те же, что и те, кто покупает имбирное пиво; но один «лимонадчик», с которым я беседовал, был склонен настаивать, что они «более респектабельный класс». Мальчишки — хорошие покупатели — возможно, лучше, чем на пиво, — так как «цвет и красивые названия привлекают их».

Сезон «охлаждающих напитков», как и у имбирного пива, определяется погодой, и прошлым летом он длился всего четыре месяца. Для меня было подсчитано, что существует 200 человек, в основном мужчин, продающих исключительно лимонад и т. д., и еще 300, совмещающих продажу с имбирным пивом. Один человек, чье заявление было подтверждено другими, сказал мне, что в погожие дни он выручал 3 шиллинга 6 пенни, из которых он получал чистыми от 2 до 2 шиллингов 6 пенни; и он пришел к выводу, что его коллеги-торговцы зарабатывали столько же каждый погожий день, и поэтому, делая поправку на дождливую погоду и уменьшение выручки, зарабатывали 10 шиллингов в неделю. Выручка, таким образом, от этого уличного лакомства — выручка в 17 шиллингов 6 пенни, дающая прибыль в 10 шиллингов — показывает уличные расходы в такое лето, как последнее, в 2800 фунтов теми, кто не совмещает имбирное пиво с торговлей. Подсчитав, что те, кто совмещает имбирное пиво с ним, продают только наполовину меньше, чем другие, мы получаем общие затраты в 4900 фунтов. Одна из лучших торговых точек находится в руках человека, который «работает» на Смитфилде, и в рыночные дни зарабатывает обычно от 6 до 9 шиллингов.

Киоски и т. д. такого же характера, как у продавцов имбирного пива. Капитал, необходимый для начала: каменная бочка с латунным краном — 5 шиллингов 6 пенни; подставка и козлы — 6 шиллингов; 6 стаканов — 2 шиллинга 3 пенни; 2 полотенца — 6 пенни; оборотные средства — 2 шиллинга 6 пенни; банка — 2 шиллинга; 12 бутылок (когда используются) — 3 шиллинга 6 пенни; всего около гинеи.

Показывая деньги, потраченные в торговле имбирным пивом, необходимо иметь в виду, что большая часть прибыли достается лицам, которых нельзя должным образом отнести к обычным уличным торговцам. Таков владелец большого фонтана, о котором я говорил, которого следует классифицировать как спекулятивного человека, готового вложить капитал любым способом — связанным с уличной торговлей или нет — который, вероятно, будет прибыльным. Другие и крупные участники прибыли — это оптовые производители имбирного пива, которые также являются арендодателями фонтанов, причем один из них обычно сдает в аренду девять штук за раз. Для уличного торговца продать три гросса имбирного пива в бутылках сейчас считается хорошей неделей, и за это выручка составит 36 шиллингов с прибылью в торговле бутылками по пенни, для продавца, если он покупает у производителя, — 12 шиллингов; если он сам себе пивовар — считая справедливую компенсацию за труд и за деньги, вложенные в утварь, бутылки и т. д., — 20 шиллингов. Обычная недельная продажа — два гросса, обходящиеся публике в 24 шиллинга, с той же долей прибыли в той же торговле для продавца. В плохую неделю, или «в небольшом объеме, чтобы помочь другим вещам», продается не более одного гросса.

Торговля через фонтаны является наиболее прибыльной для владельцев, независимо от того, отправляют ли они свои машины на свой счет или сдают их в аренду; но, возможно, только восьмая часть от общего числа не сдается в аренду. Подсчитав, что фонтан сдается в аренду на три последовательных сезона по двадцать недель каждый, всего по 4 шиллинга в неделю, валовая выручка составляет 12 фунтов за то, что в первый день аренды стоило всего 7 фунтов; так что доходы от 200 машин, сданных в аренду на тот же срок, составили бы 2400 фунтов, или прибыль в 1000 фунтов сверх стоимости фонтана, который, будучи таким образом оплаченным, является, конечно, в последующий год средством получения чистой прибыли в 4 фунта. Меня уверяют, что недельный средний показатель «выручки фонтана», когда он находится в руках обычных уличных торговцев, составляет 18 шиллингов.

Бочечные торговцы могут считаться имеющими среднюю выручку в 6 шиллингов в неделю.

Продолжительность сезона в прошлом году составила всего шестнадцать недель. Подсчитывая по лучшим данным, которые я смог получить, оказывается, что за этот период 200 уличных продавцов имбирного пива в бутылочной торговле класса «пенни» выручают по 30 шиллингов в неделю каждый (таким образом, делая поправку на низкую выручку в плохую погоду); 300 выручают по 20 шиллингов каждый, продавая по большей части по полпенни за бутылку, и что остальные 400 «в небольшом объеме» выручают по 6 шиллингов каждый; следовательно, мы находим 11 480 фунтов, потраченных на бутылочное имбирное пиво на улицах. Добавляя выручку от фонтанов и бочек, причем бочечный сезон длится всего десять недель, общая сумма, ежегодно расходуемая на уличное имбирное пиво, составляет в общей сложности 14 660 фунтов. Бутылок имбирного пива, продаваемых ежегодно на улицах, будет около 4 798 000, и общее уличное потребление того же напитка можно сказать около 250 000 галлонов в год.

Об опыте и клиентах продавца имбирного пива.

Стройный, хорошо говорящий человек с полувоенным видом, так как у него были хорошо подстриженные усы, и он был очень опрятно одет, дал мне следующий отчет: «Я знаю торговлю имбирным пивом восемь лет, и каждую ее ветвь. Действительно, я думаю, я попробовал все виды уличного бизнеса. Я был костермонгером, продавцом лотерейных билетов, продавцом орехов, продавцом секретных бумажек (с соломинками, вы знаете, сэр), продавцом кепок, уличным печатником, продавцом кексов, клоуном, изготовителем зонтиков, изготовителем вилок для тостов, продавцом суверенов и продавцом имбирного пива. Я едва ли знаю, кем я не был. Я делал свое собственное, когда в последний раз работал с пивом. Воскресенье было моим лучшим днем, или, скорее, воскресные утра, когда не открыты пабы. Пьянство в субботу вечером делает сухими воскресные утра. Много раз люди говорили мне: «Дай-ка бутылку, чтобы погасить искру в горле», или «У меня во рту как в печи». Мне приходилось помогать людям подносить стакан к губам, так у них дрожали руки. Они не смогли бы написать свои имена разборчиво, даже если бы за это давали суверен. Но это были только случайные клиенты; один или два утром, и пять или шесть в воскресенье утром. Я сам был трезвенником пятнадцать лет. Нет, сэр, я не стал им — но я никогда не был пьяницей — не из-за какого-то большого уважения к торговле имбирным пивом, а потому, что я думал, что это дает больше шансов преуспеть. Однажды я накопил денег, но они ушли на долгую болезнь. Я часто уходил рано утром в воскресенье на Хэкни-Марш и продавал там свое пиво джентльменам — пожилым джентльменам, некоторые из них — отправляющимся на рыбалку. Другие шли туда купаться. Одну неделю я выручил 35 шиллингов по 1 пенни за бутылку, выходя рано утром; может быть, 20 шиллингов из этого была прибыль, но мой заработок в торговле в хороший сезон был не более 12 шиллингов в неделю, если считать один с другим. Все виды торговли на улицах сейчас плохи, я думаю. Восемь лет назад я мог заработать в полтора раза больше на имбирном пиве, чем можно было заработать прошлым летом. Рабочие люди и мальчишки были моими другими клиентами. Я держался за имбирное пиво в сезон, а потом переходил на что-то другое, потому что могу взяться за что угодно. Я начал уличную жизнь в восемь лет, продавая записные книжки на бычьем ринге в Бирмингеме. Мои родители болели, и у них не было ни фартинга в доме. Я начал с 1 пенни оборотных средств, и купил на них три записные книжки в соломенном доме «Дешевого Джека». Я в Лондоне семнадцать или восемнадцать лет. Я сейчас изготовитель рулеток; я имею в виду рулеточные коробки, которые джентльмены берут с собой, чтобы играть, путешествуя по железной дороге или в такие времена. Я делаю и крапленые кости, и снабжаю игорные дома. Я думаю, я знаю больше игорных домов, чем любой человек в Лондоне. Я продавал их джентльменам и священникам, то есть служителям религии. Я могу это доказать. Я не продаю такие вещи на улицах. Я мог бы очень хорошо преуспеть в торговле, но она такая ненадежная и так мало нужно по сравнению с тем, что нужно, чтобы поддерживать человека, а у меня мать, которой шестьдесят, на иждивении. В целом, мой нынешний бизнес хуже, чем имбирное пиво; но фонтаны уничтожат всю честную торговлю имбирным пивом».

Об уличных продавцах горячего вина из бузины.

Продажа горячего вина из бузины на улицах — один из давно существующих промыслов, но только в последние восемь или десять лет он ведется в нынешнем виде. Он продолжается около четырех месяцев зимой.

Вино из бузины делается из ягод бузины. Сироп из бузины — также сделанный из ягод — был ранее знаменит на севере Англии как средство от простуды и часто принимался с небольшим добавлением рома перед сном. Некоторые уличные торговцы делают вино сами; большинство, однако, покупают его у производителей британских вин. Ягоды должны быть собраны, когда они полностью созрели, и в сухой день. Их собирают, измеряют и кладут в медный котел, добавляя два галлона воды на каждый галлон ягод. Затем их варят, пока ягоды не станут совсем мягкими, после чего жидкость процеживают и отжимают из них через сито из конского волоса. Полученную таким образом жидкость снова кладут в котел, варят час, снимают пену и помещают в бадью вместе с хлебным тостом, на который густо намазаны дрожжи; затем она стоит два дня, а после этого переливается в бочку, причем несколько гвоздик и засахаренный имбирь подвешиваются в муслиновом мешочке из шпунтового отверстия, чтобы придать жидкости аромат. Иногда эта приправа добавляется позже, когда жидкость подогревается. Ягоды продаются на рынках, в основном в Ковент-Гардене — цена варьируется в зависимости от сезона от 1 шиллинга 6 пенни до 3 шиллингов за галлон. Из всех производителей вина из бузины евреи — лучшие, что касается уличного товара. Костермонгеры говорят, что у них «есть секрет»; вещь, которую говорят довольно часто, когда проявляется превосходное мастерство, и особенно когда, как в случае с вином из бузины у евреев, дают больше за пенни. Евреи, как мне сказали, добавляют небольшое количество малинового уксуса в свою «бузину», чтобы придать ей «острый приятный привкус». Жар и острота вина из бузины, продаваемого на улицах, увеличиваются некоторыми уличными торговцами с помощью цельного черного перца и стручкового перца.

Аппарат, в котором вино теперь хранится для продажи на улицах, сделан из меди или латуни и иногда бывает «красивым». Это обычно урна продолговатой формы, установленная на своего рода пьедестале, с крышкой или верхом, украшенным латунными молдингами и т. д. Три крана с покрытием дают выход напитку. Придуманы отверстия, которые обычно скрыты или частично скрыты каким-либо украшением, которые действуют как предохранительные клапаны, или, как выразился один человек, «дымоходы». Внутри этих урн помещается три или четыре кварты вина из бузины, которое окружено кипящей водой, и вода и вино поддерживаются до точки кипения с помощью угольного огня у основания сосуда. Фрукты какого-либо вида обычно продаются продавцами вина из бузины на их стойке.

Урна с вином из бузины помещается на подставку, покрытую промасленной тканью, вокруг нее расставлено шесть или восемь стаканов. Оно продается по полпенни и пенни за стакан; но «мало разницы в некоторых винах из бузины», сказали мне, «между порциями за пенни и за полпенни». Винный стакан «обычного» размера — это полчетверти, или восьмая часть пинты.

Вместе с каждым стаканом горячего вина из бузины дается небольшой кусочек поджаренного хлеба. Некоторые покупатели макают этот хлеб в вино и таким образом впитывают аромат. «От этого нет никакой пользы, насколько я знаю», — сказал продавец вина из бузины, — «но это мода, и поэтому люди должны это иметь». Покупатели вина из бузины — рабочий класс, но не лучший его разряд, и уличные мальчишки. Некоторые из этих парней, как мне сказали, были очень разборчивы и критичны в своих винах из бузины. Некоторые скажут: «Это не такое уж плохое вино, но не настоящее пряное». — «Бузина, я думаю», — сказал другой, — «средняя, но почему-то нет ничего, кроме остроты, чтобы попробовать».

Таких торговцев в Лондоне сейчас, пожалуй, человек пятьдесят. Один из них насчитал тридцать своих собратьев, которых знал лично или о которых знал, что они «работают в этой сфере», и предположил, что их может быть еще столько же, но меня заверили, что пятьдесят — это примерная цифра. Продавцы вина из бузины по большей части были ремесленниками, которые выбрали это занятие по причинам, о которых я часто упоминал. Никто из них, в ходе моего опроса, не зависел исключительно от продажи вина, а торговал еще и фруктами. Все жаловались на плохое состояние торговли. Один человек сказал, что четыре или пять лет назад он двенадцать раз в день наполнял вино из трехквартового сосуда, причем кувшин с вином всегда был наготове на прилавке для этой цели. Это составляло 576 стаканов, проданных в течение дня, и выручку — если считать каждый стакан по пенни — в 48 шиллингов; но, вероятно, получалось не более 40 шиллингов, так как некоторые покупали полупенсовые стаканы. Сейчас тот же человек редко продает три кварты в день, за исключением, пожалуй, субботы, а в дождливые дни он не продает ничего вовсе. Вино из бузины можно купить у виноделов почти по любой цене, от 4 пенсов до 1 шиллинга 6 пенсов за кварту. В пабах цена вдвое выше, чем на улицах, но трактирное вино, как мне сказал человек, знакомый с торговлей, содержит спирт и в нем больше специй.

Прилично выглядящий мужчина средних лет, который был в услужении у джентльмена, но стал нетрудоспособным из-за несчастного случая, раздробившего ему руку, и после этого перешел к уличной торговле, продолжая заниматься ею в разных видах от пятнадцати до двадцати лет, рассказал мне о своих покупателях. Он был знаком с торговлей вином из бузины не более четырех или пяти лет, когда купил бидон для бузины примерно за 15 шиллингов среди дешевого разношерстного «лота» в Смитфилде в одну из пятниц после обеда, и так начал:

«Это плохая торговля, сэр, — сказал он. — Не думаю, что кто-то из нас делает на ней одной 10 шиллингов в неделю, но это хорошее подспорье к другим делам, и я справляюсь средненько. Я бы сказал, что меньше 1 шиллинга в день — это выше среднего заработка в этой торговле. Скажем, 5 шиллингов в неделю, потому что в дождливые дни мы вообще не можем торговать. Никто не остановится, чтобы выпить вина из бузины в дождь. Они скорее предпочтут выпить на пенни джина или полпинты подогретого пива под навесом. Иногда я продаю людям, которые говорят, что они трезвенники, и спрашивают, есть ли в моем вине спирт. Я уверяю их, что нет, только сок ягод. Я начинаю, когда считаю, что погода достаточно холодная, и продолжаю, пока есть спрос. Мои покупатели — мальчишки и бедняки, и я продаю больше на полпенни, чем на пенни. Я слышал, как бедные женщины, которые покупали у меня, говорили, что это единственное вино, которое они когда-либо пробовали. Мальчишки — народ привередливый, но я не собираюсь терпеть их глупости. Не чаще одного раза из пятидесяти у меня покупает вино уличная девица. Думаю, оно для нее недостаточно крепкое. Больше всего мне подходит ясный, морозный, сухой день. Тогда я могу продать три или четыре кварты. Я его не делаю, а покупаю. Это плохая торговля, и я думаю, что с каждым годом она становится хуже, хотя, полагаю, нас стало гораздо меньше».

Один прилавок для продажи вина из бузины на Тоттенхэм-Корт-роуд стоил, когда был новым, 7 фунтов, но это было шесть или семь лет назад. Подсчитав, что 50 человек получают чистыми по 5 шиллингов в неделю в течение 16 недель, при том что их прибыль составляет не менее ста процентов, уличные расходы на это чисто британское вино составят всего 200 фунтов, а уличное потребление его в течение года — 1500 галлонов.

Об уличной продаже мятной воды.

Пожалуй, единственное, что можно назвать кордиалом или ликером, продаваемым на улицах (если не считать вина из бузины), — это мятная вода, и продажа ее очень ограничена. В течение первых 15 или 20 лет нынешнего столетия, как мне рассказал человек, говоривший на основании личного опыта, у «мятника» было два маленьких краника на бочонке, внутри которого была перегородка. Из одного краника извлекалась «мятная вода», из другого — «крепкая мятная вода». Первая в то время стоила 1 пенни за стакан, вторая — от 2 до 4 пенсов, в зависимости от размера стакана. В «крепкий» напиток подмешивали контрабандный спирт, но настолько сильно пропитанный запахом мяты, что прохожий не мог обнаружить присутствие незаконного состава. Зимой мятную воду продают шесть человек, а летом — лишь половина этого числа. Торговля нерегулярна, так как некоторые занимаются ею только по ночам и, как правило, на уличных рынках; другие торгуют у Биллингсгейта и в местах большого скопления людей, когда там идет торговля. Они стоят на месте некоторое время, но постоянно меняют дислокацию. Продавцы обычно «сами перегоняли свою мяту», когда продажи были выше, но за последние шесть или восемь лет они стали покупать ее у аптекарей-дистилляторов и лишь готовили к продаже. К дистиллированной жидкости, купленной у аптекаря, добавляют воду, чтобы увеличить объем; но чтобы усилить жгучесть напитка — что привлекает некоторых покупателей, — в него настаивают черный перец (немолотый), имбирь или, хотя и редко, стручковый перец. Мятную воду продавцы, когда их о ней спрашивают, расхваливают как отличное желудочное средство; но публично о ее достоинствах ничего не говорят, выкрикивая лишь: «Мятная вода, полпенни за стакан».

Продавцы обычно говорят, что сами перегоняют мятную воду, но сейчас это случается нечасто. Процесс, однако, довольно прост. Используемую мяту собирают как раз в тот момент, когда она начинает цвести, и листья с бутонами помещают в чан, заливая ровно таким количеством воды, чтобы они были покрыты. Это настаивание длится 24 часа, затем перегонный куб заполняют на три четверти, и воду выпаривают очень медленно.

Цена у аптекаря составляет 1 шиллинг за кварту обычной мятной воды; уличная цена — ½ пенни за стакан, содержащий чуть меньше восьмой части пинты. То, что стоит 1 шиллинг, уличный торговец сбывает за 2 шиллинга, таким образом получая обычные сто процентов прибыли.

Выручка в 2 шиллинга сейчас считается «неплохой дневной работой»; и, подсчитав, что четыре «мятника» получают такую сумму круглый год, за исключением воскресений, мы обнаружим, что ежегодно на улицах Лондона тратится почти 125 фунтов на мятную воду и потребляется 900 галлонов ее каждый год.

Необходимый капитал: бочонок — 3 шиллинга 6 пенсов или кувшин — 2 шиллинга (ибо они используются без разбора); четыре стакана — 1 шиллинг; полотенце — 4 пенса и оборотные средства — 4 шиллинга; или всего около 8 шиллингов. Бочонок или кувшин с «водой» продавец носит с собой, но иногда ставит на большой табурет, который носит для этой цели. Перегонный аппарат, подобный тем, что использовали уличные торговцы, стоил около 10 шиллингов. Продавцы относятся к тому же классу уличных торговцев, что и продавцы имбирного пива.

О продаже молока в Сент-Джеймсском парке.

Основная продажа молока от коровы происходит в Сент-Джеймсском парке. Некогда модный напиток, известный как силлабаб — когда молоко доили теплым прямо из коровьего вымени в порцию вина, сахара, специй и т. д., — сейчас неизвестен. Поскольку продавцы молока в парке являются лишь слугами владельцев коров и занимаются продажей как частью своих обязанностей, подробного описания не требуется.

Продавцы молока получают разрешение от министра внутренних дел на ведение торговли в парке. Летом там восемь прилавков и столько же коров, но зимой — только четыре коровы. Продавцы молока продают в среднем летом от восемнадцати до двадцати кварт в день; зимой — не более трети этого количества. Прерывистое доение коров, практикуемое в парке, часто приводит к тому, что они дают меньше молока, чем обычным способом. Главные покупатели — младенцы, взрослые и другие люди со слабым здоровьем, которым рекомендовали пить парное молоко. В дождливый день почти ничего продать не удается. Солдаты — случайные покупатели.

Несколько сварливая старуха, говорившая так, будто ее постигла несчастная любовь, но опытная в этой торговле, дала мне следующий отчет:

«Это совсем не веселая жизнь — продавать молоко от коров, хотя некоторые думают, что в парке это веселое времяпрепровождение! Мне часто бывало довольно скучно, и я не видела ничего интересного в том, чтобы сидеть рядом с коровой. Люди пьют парное молоко для здоровья, и я обслужила многих таких. Думаю, в основном это молодые женщины, которые болезненны и делают из этого целое событие. На одного мужчину, пьющего парное молоко, приходится двадцать женщин и больше. Если бы их заставили заняться хорошей тяжелой работой, это принесло бы им больше пользы, чем парное молоко или даже ослиное. Пусть идут на молочную ферму, чтобы вылечиться — вот что я скажу. Некоторые дети приходят довольно регулярно со своими нянями, чтобы попить парного молока. Некоторые приносят свои собственные фарфоровые кружки, чтобы пить из них; ничего меньшего для них не годилось. Я видела, как няньки до смерти пугались за эти кружки. Я слышала, как один маленький ребенок говорил другому: «Я скажу маме, что Кэролайн разговаривала с механиком, который подошел и пожал ей руку». Девушка была красная как огонь и сказала, что это ее брат. О да, много братьев приходит искать своих сестер в парк. Самые большие дуры, которым я продавала молоко, — это служанки, вышедшие на день. Некоторым нужно иметь день или полдня в месяц. Их хозяйки должны держать их дома, я считаю, а не отпускать тратить деньги и попадать в неизвестно какую компанию ради праздника; хозяйки слишком мягки в этом отношении. Именно такие девицы делают из себя дур, когда им нравится, что за ними бегает солдат. Я видела одну из них — да, некоторые назвали бы ее хорошенькой, а самые хорошенькие — самые глупые и их легче всего обмануть на деньги, это мое мнение, во всяком случае — я видела одну из них, и не одну, как она гуляла с солдатом, они останавливались на минуту, и она доставала что-то из перчатки и отдавала ему. Потом они подходили ко мне, и он говорил ей: «Могу я угостить тебя немного парным молоком, дорогая?», и разменивал шиллинг. Ну, конечно, эта глупая дура-девица дала ему этот самый шиллинг. Я думала, когда Аннет Майерс застрелила солдата, это будет уроком, но ничто не является уроком для некоторых девиц. Она была одной из таких дур. Об этом много говорили на прилавке, но я думаю, никто из нас ее не знал. Действительно, мы не знаем своих покупателей, кроме как в лицо. Да, время от времени появляются пожилые джентльмены — я полагаю, они джентльмены, во всяком случае, это праздные люди, — слоняющиеся около прилавка: но там нет никаких глупостей. Мне также говорят, что слоняющихся стало не так много, как раньше; те, кто знает эту торговлю дольше меня, так считают. Эти дети — большая помеха для нянек, и они не могут быть такими дурами, как служанки. Я не знаю, сколько из них я обслужила молоком вместе с солдатами: я никогда их не считала. Они для меня ничего не значат. Очень немногие пожилые люди пьют парное молоко. В основном это молодежь. Незнакомцы спрашивали меня, когда герцог Веллингтон проедет к Конной гвардии или в Палату лордов. Он ездит довольно регулярно. Мне давали 6 пенсов — но не чаще одного-двух раз в год — за то, чтобы я подсказала незнакомцам, откуда лучше всего смотреть на него, когда он проезжает. Я ничего не понимаю в этой Великой выставке, но, без сомнения, парного молока будут продавать больше, когда она откроется, и это все, что меня заботит».

Об уличной продаже молока.

В летние месяцы молоко продают в Смитфилде, Биллингсгейте и на других рынках, а по воскресеньям — в Баттерси-филдс, на Клэпхэм-коммон, Камберуэлл-грин, Хэмпстед-хит и в подобных местах. В этой торговле занято около двадцати человек. Обычно они носят блузы и имеют бидоны и коромысло, используемые обычными молочниками; они не странствуют. Снятое молоко — ибо они не продают никакого другого — покупают на молочных фермах по 1½ пенса за кварту, и даже это снятое молоко уличные торговцы дополнительно разбавляют водой. Их крик: «Полпенни за полпинты! Молоко!» Однако жестяная мера, в которой подается молоко с водой, обычно «фальшивая» и содержит лишь половину провозглашенного количества. Покупатели — в основном мальчики и дети; редко мужчины, и никогда костермонгеры, как мне сказали, «ибо они считают молоко болезненным». Эти уличные торговцы — большинство из которых были заняты в более регулярной молочной торговле — получают около 1 шиллинга 6 пенсов в день каждый в течение трех месяцев; и поскольку прибыль составляет чуть более ста процентов, оказывается, что таким образом ежегодно продается около 4000 галлонов молока и свыше 260 фунтов тратится на его покупку у этих людей.

Пара бидонов с коромыслом стоит 15 шиллингов, и 1 фунта вполне достаточно в качестве капитала, чтобы начать эту торговлю, так как две используемые меры можно купить за 2 шиллинга; а 3 шиллинга можно выделить на покупку самой жидкости.

Об уличной продаже творога и сыворотки.

Молочные продукты, составляющие уличную торговлю, — это творог с сывороткой и рисовое молоко; старейшие уличные торговцы утверждают, что они были частью торговли еще в их детстве. Одно — летняя, другое — зимняя торговля, и обе находятся исключительно в руках одних и тех же женщин среднего и пожилого возраста. Продавцы во всех случаях готовят творог с сывороткой сами. Уличные поставщики используют «снятое молоко», купленное на молочных фермах, причем обычно готовят по галлону за раз. Этот молочный галлон вдвое больше обычного количества, то есть восемь кварт. Молоко сначала «ошпаривают», внимательно следя за кастрюлей, чтобы содержимое не закипело. Ошпаривание занимает 10 или 15 минут, после чего его «охлаждают» до теплоты парного молока. Затем в молоко растворяют полфунта сахара и добавляют чайную ложку сычужного фермента, чего достаточно, чтобы «створожить» галлон. Через час, а иногда через два, молоко створаживается и готово к употреблению. Уличная продажа ограничена прилавками; прилавок, который является обычным стендом, покрыт белой тканью, а иногда клеенкой, и на нем размещается творог в ярком жестяном котелке или кастрюле. На доске стоят шесть кружек, в каждой по ложке, но те, кто претендует на более современный стиль, используют стаканы. Один из самых опрятных прилавков, что касается демонстрации стекла и яркой чистоты сосуда с творогом, находится в Холборне; но продавец творога там имеет лишь средний оборот. Кружки или стаканы вмещают около трети пинты, и «полная» стоит пенни; за полпенни сосуд наполняют наполовину. Сезон приходится на разгар лета и длится три или четыре месяца, или, как лаконично и по-деловому выразилась одна женщина, «от Пасхи до фруктов». Число уличных продавщиц составляет около 100. Вместе с творогом они обычно продают апельсины или такие ранние фрукты, как вишня.

Женщина, которая продавала «творог» — как его обычно называют уличные люди — в течение восемнадцати лет, дала мне следующий отчет: «Мальчики и девочки — мои лучшие покупатели творога, сэр. Пожалуй, я продаю им почти половину всего, что сбываю. Совсем маленькие парни угощают девочек, часто старше себя, у моего прилавка, и у них столько подшучиваний и глупостей по поводу того, что это «чертовски полезно для зубов» и тому подобного, как будто они взрослые. Некоторым сначала не очень нравится, но потом они привыкают. Один мальчик, чья подружка кривилась от него — а он был немного кисловат в то утро, — очень рассердился и сказал: «Ну и рожу же ты строишь!». Я не знаю, что это за мальчики, только то, что они в основном уличные. Тихие рабочие люди — мои другие покупатели, пожалуй, женщин немного больше, чем мужчин. Некоторые говорили мне, что они трезвенники. Еще есть уличные женщины из бедных слоев, они хорошие покупатели — как, впрочем, я думаю, они покупатели большинства прохладительных напитков, ибо мне кажется, что они всегда хотят пить. Я никогда не продаю мусорщикам или подобным людям. Суббота — мой лучший день. Если погода хорошая и теплая, я продаю тогда галлон, что составляет около 40 порций по пенни; иногда это приносит мне 3 шиллинга, иногда 3 шиллинга 6 пенсов; это чуть больше половины прибыли. В целом, я продаю пять галлонов в хорошие сухие недели и половину этого в дождливые; и, пожалуй, на каждые две сухие недели приходится то, что я называю затяжной дождливой неделей. Никто не имеет большего права молиться против дождливой погоды, чем бедные женщины, подобные мне. Десять лет назад я продавала почти вдвое больше, чем сейчас. Нас сейчас так много, я думаю, да и к тому же больше магазинов тоже его держат».

Другая старуха рассказала мне, что она бывало, «когда дни были самыми длинными», не спала всю ночь и продавала свой «творог» возле театра Друри-Лейн, и часто получала за несколько часов 5 или 6 шиллингов от «дам и джентльменов, гуляющих по ночам». Но мужчины были такими шумными, сказала она, и ее прилавок так часто опрокидывали пьяные, и никакой помощи не было, что она бросила ночную торговлю, и она полагала, что ею сейчас почти никто не занимается.

Чтобы начать в сфере творога и сыворотки, требуется следующий капитал: кастрюля для ошпаривания и кипячения — 2 шиллинга; прилавок — 5 шиллингов; 6 кружек — 6 пенсов; или 6 стаканов — 2 шиллинга 6 пенсов; 6 ложек — 3 пенса; жестяной котелок на прилавке — 3 шиллинга 6 пенсов; ведро для воды, чтобы ополаскивать стаканы — 1 шиллинг. Затем на оборотные средства: 1 галлон снятого молока — 1 шиллинг 6 пенсов или 1 шиллинг 8 пенсов; и ½ фунта сахара — 2 пенса. Всего 14 шиллингов 1 пенни, если считать материалы лучшего сорта.

Из общего числа уличных продавцов творога 50 сбывают столько же, сколько мой информатор, то есть 12½ галлонов за 3 недели; остальные 50 продают лишь вдвое меньше. Принимая сезон за 3 месяца, мы обнаруживаем, что потребление творога и сыворотки на улице составляет 2812 двойных галлонов (что касается молочного ингредиента) по цене для покупателей в 421 фунт, половина из которых — прибыль, причитающаяся уличному торговцу. Выручка тех, у кого бизнес получше, составляет 9 шиллингов 4 пенса в неделю; у мелких торговцев — 4 шиллинга 8 пенсов. Существует небольшой и случайный убыток из-за того, что «творог» хранится до тех пор, пока не станет негодным для продажи, в этом случае он «годен только для корма свиней».

Об уличных продавцах рисового молока.

Чтобы приготовить рисовое молоко, уличный торговец обычно кипятит четыре кварты, по обычной мере, «снятого молока» с одним фунтом риса, который был предварительно отварен в воде. Часа достаточно для кипячения молока; и добавление риса, разбухшего от кипящей воды, увеличивает объем до шести кварт. Никакого другого процесса не соблюдается, за исключением того, что некоторые подслащивают свое рисовое молоко перед тем, как предложить его к продаже; большинство, однако, подслащивает его по вкусу покупателя, когда его «обслуживают», если только — говоря словами одного информатора — «у него нет очень, очень сладкого зуба, сэр; и это невозможно вынести». Для подслащивания шести кварт используется полфунта сахара; для «приправы» — пол-унции душистого перца, щедро посыпанного на молоко из перечницы. Рисовое молоко всегда продается на прилавках, устроенных для этой цели, и хранится в жестяной кастрюле, установленной на угольной жаровне, так что «напиток» всегда горячий. Этот аппарат обычно стоит на земле рядом с прилавком и приподнят только на ножках жаровни. «Женщина с рисовым молоком» — ибо уличные торговцы обычно женщины — окунает большую чашку для завтрака, вмещающую полпинты, в кастрюлю, кладет в нее чайную ложку сахара, приправляет все душистым перцем и получает 1 пенни; порция за полпенни — это, конечно, половина количества. Женщины, торгующие рисовым молоком, также продают апельсины, каштаны, яблоки или какие-то другие фрукты, помимо рисового молока; но иногда, когда погода очень холодная и морозная, они продают только рисовое молоко. В Лондоне пятьдесят уличных продавцов рисового молока. Субботний вечер — лучшее время для продажи, когда нередко женщина, торгующая рисовым молоком, продает шесть кварт; но при хорошей торговле четыре кварты в день в течение шести дней недели — это средний показатель. Покупатели — бедные люди; и четверть молока продается мальчикам и девочкам, для которых это часто еда. «Ах, сэр, — сказала одна женщина, — вы бы видели, как бедный человек прошлой зимой проглотил порцию за пенни. Он блуждал всю ночь, сказал он, и выглядел соответственно, а джентльмен дал ему 2 пенса, ибо сжалился над его голодным видом, и он потратил 1 пенни у меня, а я дала ему еще одну чашку из милосердия. «Бог благословит джентльмена и вас! — говорит он, — это спасло мне жизнь; если бы я купил хлеб за пенни, я бы подавился им». Он не был нищим, ибо я никогда не видела его раньше, и с того дня до этого момента никогда больше не видела». Тот же информатор сказал мне, что она полагает, что рисовое молоко не покупают уличные женщины: «это не подходит таким, как они». Также его не покупают те, кто занят на вредных производствах. Если к ночи остается рисовое молоко и у продавщицы есть сомнения в его «сохранности», его перекипячивают со свежим рисом и молоком. Прибыль значительна; ибо ингредиенты, которые стоят менее 1 шиллинга 6 пенсов, превращаются в 96 порций по пенни и, таким образом, приносят 8 шиллингов. В некоторых более бедных районах, таких как Розмари-лейн, можно получить только ½ пенни за полпинты, и тогда за шесть кварт выручается 4 шиллинга вместо 8.

Чтобы начать «в рисовом молоке», требуется 13 шиллингов капитала, что включает кастрюлю для кипячения молока — 2 шиллинга; котелок с жаровней для прилавка — 4 шиллинга; прилавок или стенд — 5 шиллингов; шесть чашек — 9 пенсов; на оборотные средства 15½ пенсов, на которые покупается 4 кварты снятого молока — 9 пенсов; 1 фунт риса — 3 пенса; ½ фунта сахара — 2 пенса; душистый перец — 1 пенни.

Сезон длится четыре месяца; и подсчитав — расчет в пределах нормы — что одна половина из 50 продавцов имеет такую же торговлю, как мой информатор — 24 кварты в неделю — и что из оставшихся 25 одна половина продает по 12 кварт каждая в неделю по 1 пенни за полпинты, а другая половина продает 24 кварты по ½ пенни за полпинты, мы обнаруживаем, что 320 фунтов ежегодно тратится на рисовое молоко и около 3000 галлонов его ежегодно потребляется на улицах Лондона.

О водоносах.

Многих может удивить, что в Лондоне до сих пор существуют водоносы, и некоторые из них зависят от этой торговли как от средства к существованию; в то время как другие, «разнорабочие» по соседству, носят ведра с родниковой водой трактирщикам или владельцам закусочных, у которых может не быть слуг, чтобы послать их к ближайшей колонке, и которым она нужна свежей и прохладной для тех, кто пьет ее во время еды. Таких людей, насколько я могу установить, от 100 до 150; их плата — 1 пенни за ведро. Их заработок в день — от 6 пенсов до 1 шиллинга. Пожалуй, никто из них не зависит исключительно от этого труда в своем обеспечении.

Иначе обстоит дело в Хайгейте и Хэмпстеде, ибо в этих местах и мужчины, и женщины полностью зависят от ношения воды для своего ежедневного хлеба. В Хэмпстеде снабжение идет из того, что можно назвать двойным колодцем, известным как «Кондуит». Земля вымощена плитами, и воду видно в каждом углу стены, построенной до поверхности земли (около восьми футов) и увенчанной железной решеткой. Вода закрыта в одном углу, а не в другом, и носильщик спускается на ступеньку или две, окунает свои ведра и уходит с ними, когда они наполнены. Воду носят с помощью «коромысла», так же, как мы видим, как носят ведра с молоком на каждой улице Лондона. Колодец и поле, в котором расположена хэмпстедская вода, являются собственностью Церкви, и вода свободна для любого, в любом количестве, как для продажи, так и для любых других целей, «без разрешения». В засуху или морозы снабжение прекращается, и носильщикам иногда приходится ждать часами своей «очереди», а затем черпать воду в свои ведра с помощью чашки. Ближайшая улица, куда носят воду, находится в полумиле. Некоторую носят на три четверти мили, а некоторую (иногда) на милю. Два полных ведра, содержащие семь галлонов, продаются по 1½ пенса. Вес составляет около 70 фунтов. Семнадцать лет назад цена была 3 пенса; после чего она упала до 2½ пенсов, затем до 2 пенсов, и вот уже пять или шесть лет составляет 1½ пенса, в то время как сейчас есть три или четыре носильщика, которые даже «носят» по два ведра за пенни в ближайшие места. Снабжение колодца (помимо засухи или мороза) составляет пятьдесят шесть галлонов в час. Главные покупатели — прачки; но в дождливую погоду их цистерны и баки для воды наполняются, и носильщики, или большая их часть, бездельничают. Средний заработок носильщиков составляет 5 шиллингов в неделю круглый год. Двум из них по семьдесят лет. Примерно на полпути к Хэмпстеду есть скамейка, на которой эти рабочие отдыхают; и здесь почти каждый погожий день сидит с ними старый солдат с параличом, пенсионер лет восьмидесяти, который почти ежедневно угощает их длинными рассказами о Винегар-Хилл, Джемми О'Брайене (осведомителе) и всех ужасах страшных времен ирландского восстания 1798 года; ибо старик (сам ирландец) прошел через все это. Это кажется несколько любопытной темой для постоянных рассуждений перед группой лондонских водоносов.

Сейчас в Хэмпстеде носят воду двадцать человек, четырнадцать мужчин и шесть женщин, а в Хайгейте — вдвое больше. Некоторые бросают ношение, когда находят работу получше, — но три четверти из них живут этим полностью. Женщины — жены и вдовы носильщиков. Мужчины были либо ремесленниками, либо рабочими, за исключением шести или восьми юношей (мой информатор не был уверен, сколько именно), которые были «приучены к воде, но охотно ушли бы от нее, если бы могли».

Хорошо говорящий и выглядящий интеллигентно мужчина, одетый в толстый бумазейный костюм, старый и засаленный, «но достаточно хороший для ношения», дал мне следующий отчет.

«Я был печатником на медных пластинах, — сказал он, — и двадцать лет назад мог зарабатывать 25 шиллингов в неделю. Но работы стало меньше. Литография повредила этому, и в конце концов я мог получить очень мало работы, а потом и вовсе никакой, так что я ношу воду уже между тремя и четырьмя годами. Мой тесть был в этой торговле, и это заставило меня подумать о ней. Моя лучшая дневная работа, и так у всех, — 2 шиллинга, что составляет шестнадцать ходок. Больше сделать невозможно. Если бы это можно было делать каждый день, было бы очень хорошо, но в дождливую погоду, когда прачки, которые являются моими покупателями, не нуждаются в воде, я не могу заработать и 1 шиллинга в неделю. Затем в засуху или мороз приходится так долго ждать своей очереди, что выходит меньше 6 пенсов в день; сухая весна — худшее время. В прошлом марте мне много дней приходилось ждать по шесть ходок, а на ходку тогда уходит почти час. Мы сидим у колодца и разговариваем, когда ждем. О да, сэр, Папа Римский тоже был темой разговоров. В Хэмпстеде и Хайгейте есть водопроводные компании, но нашу колодезную воду (Хэмпстедскую) все равно просят. Так же и с Хайгейтом. Это прекрасная вода, как для стирки, так и для питья. Пожалуй, она лучше с капелькой спиртного для питья, но я редко пробую ее в таком виде. Усталость такая большая, что мы должны принять капельку спиртного в долгий день. Нет, сэр, мы не смешиваем; это портит две хорошие вещи. Я был у колодца на рассвете, а летом работал у него всю ночь. У нас нет правил, но принято, что у каждого своя очередь. Иногда бывают подшучивания, и некоторые злятся, что приходится ждать, но я никогда не видел драки. У меня жена и трое детей. Она работает у прачки и получает 2 шиллинга 6 пенсов в день. У нее два регулярных дня каждую неделю, а иногда и случайные подработки тоже. Я думаю, что женщины зарабатывают больше, чем мужчины в Хэмпстеде. Моя аренда — 1 шиллинг 6 пенсов в неделю за немеблированную комнату. По воскресеньям торговли нет, но в погожие летние воскресенья старый —— приходит к колодцу и продает стаканы прохладной воды. Он получает 2 шиллинга 6 пенсов в некоторые дни. Он не берет никакой платы; просто то, что кто-то пожелает дать. Любой мог бы это делать, но старый джентльмен ворчал бы, что они занимают его место».

Подсчитывая число водоносов в двух местах как шестьдесят, а их средний заработок в течение года как 5 шиллингов в неделю, оказывается, что эти люди получают 780 фунтов ежегодно. Капитал, необходимый для начала бизнеса, составляет 9 шиллингов — стоимость пары ведер и коромысла.

Старик, который продает воду летними воскресными утрами, обычно прекращая торговлю к церковному времени, сказал мне, что его лучшими покупателями были дамы и джентльмены, которые любили раннюю прогулку и покупали у него «потому что это выглядело как кусочек деревенской жизни», полагал он, больше, чем от жажды. Когда такие покупатели не были жителями окрестностей, они приходили к нему спросить дорогу или навести справки о местности. Иногда он раздавал воду людям, которые «выглядели так, будто гуляли всю ночь». «Один джентльмен, — сказал он, — оглядывается по сторонам и добавляет темную жидкость — очень вероятно, это бренди — в два или три стакана воды, которые он выпивает каждое воскресенье, или, скорее, выпивал, ибо я не видел его все прошлое лето, кажется. Его рука дрожала как осиновый лист; он обычно давал мне 6 пенсов». Водонос говорил с некоторым возмущением о мальчишках, а иногда и мужчинах, которые приходят к колодцу в воскресное утро и «пьют из своих собственных жестянок, которые они принесли с собой».

Об уличных продавцах выпечки и кондитерских изделий.

Приготовленные продукты, продаваемые на улицах, как было сказано ранее, состоят из трех видов — твердые, жидкие, а также выпечка и кондитерские изделия. Первые два уже были полностью описаны, но последнее еще предстоит изложить.

Уличную выпечку лучше всего охарактеризовать как имеющую сильный вкус. Это по большей части объясняется использованием старого или прогорклого масла — обладающего важнейшей рекомендацией дешевизны — или заменой его салом, жиром или каким-то подходящим веществом. «Сильный» вкус, однако, по-видимому, имеет свою ценность в глазах покупателей уличной выпечки, особенно среди мальчиков. Это может происходить от того, что вкусовые рецепторы потребителей не привыкли к более тонким ароматам и привыкли к вкусу того, что несколько прогоркло; точно так же, как «аромат» дичи или оленины становится дорогим для вкуса более аристократического гурмана. К некоторым видам уличной выпечки эпитет «сильно ароматизированная» может показаться неуместным, но он уместен для большинства этих съестных припасов — особенно для пирожных, которые составляют роскошь, если не для мясных пирогов или пудингов, которые могут служить едой.

Изделия из теста, продаваемые на улицах Лондона, — это мясные и фруктовые пироги, вареные пудинги с мясом и почками, сливовый «дафф» или пудинг, а также почти бесконечное разнообразие пирожных, кексов, булочек и печенья; в то время как кондитерские изделия состоят из всех различных препаратов, включенных под широким названием «сладости», а также более «лечебного» вида, известного как «леденцы от кашля»; в дополнение к ним существуют более «аристократические» деликатесы, недавно введенные в уличную торговлю, а именно: малиновые кремы по пенни и мороженое.

Об уличных продавцах пирогов.

Странствующая торговля пирогами — одно из самых древних уличных занятий Лондона. Мясные пироги делают из говядины или баранины; рыбные — из угрей; фруктовые — из яблок, смородины, крыжовника, слив, терна, вишни, малины или ревеня, в зависимости от сезона — а иногда из фарша. Несколько лет назад уличная торговля пирогами была очень прибыльной, но она была почти уничтожена «пирожковыми», и, кроме того, немногие оставшиеся уличные торговцы говорят, что «у людей теперь нет лишних пенни». Летние ярмарки и скачки — лучшие места для продавцов пирогов. В Лондоне лучшие времена — во время любого грандиозного зрелища или праздника, такого как парад в Гайд-парке, шоу лорд-мэра, открытие парламента, Гринвичская ярмарка и т. д. Почти все люди этого класса, которых я видел, любили рассуждать о том, будет ли Великая выставка «хоть какой-то пользой» для них или нет.

Лондонские продавцы пирогов, число которых может достигать около сорока зимой и вдвое больше летом, редко стоят на месте. Они ходят со своими лотками для пирогов на руках, выкрикивая: «Пироги, все горячие! Пироги с угрями, говядиной или бараниной! Пироги по пенни, все горячие — все горячие!» «Лотки» были описаны ранее. Пироги поддерживаются в горячем состоянии с помощью угольного огня внизу, и в корпусе лотка есть перегородка, чтобы отделить горячие пироги от холодных. У «лотка» два жестяных ящика, один внизу, где хранятся горячие пироги, а над ними — холодные. Как только горячие лакомства продаются, их место занимают холодные из верхнего ящика.

У одного продавца пирогов-трезвенника в Биллингсгейте есть пони и «повозка». Его бизнес — самый обширный в Лондоне. Считается, что он продает пирогов на 20 шиллингов или 240 штук в день, но его собратья по торговле не продают такого количества. «Я был вчера вечером, — сказал мне один человек, — с четырех часов дня до половины первого. Я прошел от Сомерс-тауна до Конной гвардии и заглянул во все пабы по пути, и не выручил больше 1 шиллинга 6 пенсов. Я иногда выходил с начала вечера до глубокой ночи и не выручал больше 4 пенсов, а из них я должен заплатить 1 пенни за уголь».

Продавцы пирогов обычно делают пироги сами. Мясо покупают «кусками», из той же части, что покупают производители сосисок — «шейки» — примерно по 3 пенса за фунт. «Люди, когда я захожу в дома, — сказал один человек, — часто начинают кричать мне: «Мяу!» или «Гав-гав-гав!»; но сейчас ничего такого нет. Мясо, видите ли, такое дешевое». Обычно за раз делают около пяти дюжин пирогов. Для них требуется четверть муки по 5 или 6 пенсов; 2 фунта нутряного сала по 6 пенсов; 1½ фунта мяса по 3 пенса, всего около 2 шиллингов. К этому нужно добавить 3 пенса за выпечку; 1 пенни за расходы на поддержание тепла и 2 пенса за перец, соль и яйца, которыми их приправляют и смазывают сверху. Следовательно, стоимость пяти дюжин составила бы около 2 шиллингов 6 пенсов, и прибыль такая же. Обычное количество мяса в каждом пироге — около полу-унции. Сейчас в Лондоне не более 20 продавцов горячих пирогов. Есть некоторые, кто носит пироги на подносе, подвешенном перед собой; это в основном мальчики, и, включая их, число составляет около шестидесяти круглый год, как я и заявлял.

Пирожковые по пенни, говорят уличные торговцы, нанесли их торговле большой вред. Эти магазины теперь забрали почти всю клиентуру, так как они делают пироги намного больше за те же деньги, чем те, что продаются на улицах. Пироги на Тоттенхэм-Корт-роуд очень сильно приправлены. «Я купил там один на днях, и он чуть не содрал кожу с моего рта; он был полон перца», — сказал мне уличный продавец пирогов с немалой горечью. Причина, по которой кладется такое большое количество перца, заключается в том, что люди не могут точно определить вкус мяса с ним. Продавцы пирогов обычно не очень разборчивы во вкусе мяса, которое покупают, так как могут приправить его до чего угодно. Летом уличный продавец пирогов считает, что ведет хороший бизнес, если выручает 5 шиллингов в день, а зимой — если получает половину этого. В субботу вечером, однако, он обычно выручает 5 шиллингов зимой и около 8 шиллингов летом. На Гринвичской ярмарке он выручит около 14 шиллингов. На параде в Гайд-парке, если он хороший, он продаст пирогов примерно на 10 шиллингов. Основная масса покупателей — лондонские мальчишки. Женщины редко, если вообще когда-либо, покупают пироги на улицах. В пабах продается немного пирогов, и продавец пирогов берет за правило «заглядывать» во все трактиры по пути. Здесь его покупатели находятся в основном в пивной. «Вот все горячие!» — кричит продавец пирогов, входя внутрь; «Орел или решка, или покупай! Подбрасывай и выигрывай их!» Это единственный способ, которым можно сбыть пироги. «Если бы не подбрасывание, мы бы не продали ни одного».

«Подбросить продавцу пирогов» — любимое развлечение мальчишек-костермонгеров и всего этого класса; некоторые из них стремятся к репутации гурманов и критически относятся к качеству съестного. Если продавец пирогов выигрывает подбрасывание, он получает 1 пенни, не давая пирога; если проигрывает, он отдает его даром. Сам продавец пирогов никогда не «подбрасывает», а всегда называет орел или решка для своего покупателя. К концу недели выходит одно и то же, говорят они, подбрасывают они или нет, или, скорее, выигрывают они или проигрывают подбрасывание: «Я выручал до 2 шиллингов 6 пенсов на подбрасывании, чего у меня не было бы, если бы я этого не делал. Очень немногие покупают без подбрасывания, особенно мальчики. Джентльмены, «гуляющие на всю катушку» в поздних пабах, часто подбрасывают, когда им не нужны пироги, и когда они выигрывают, они развлекаются, бросая пироги друг в друга или в меня. Иногда я выручал до полукроны, а люди, у которых я взял деньги, никогда не ели пирога. Мальчики больше всего любят азартные игры, и они редко, если вообще когда-либо, покупают без подбрасывания». Одна из причин, почему уличные мальчишки любят подбрасывание, заключается в том, что они часто могут получить пирог таким способом, когда у них есть только полпенни для игры. Если парень выигрывает, он получает пирог за пенни за свой полпенни.

Для уличных пирогов с фаршем продавец пирогов обычно делает 5 фунтов фарша за раз, и для этого он положит 2 дюжины яблок, 1 фунт сахара, 1 фунт смородины, 2 фунта «критлингов» (критлинги — это отходы, остающиеся после вытапливания сала), немного специй, чтобы придать критлингам вкус, и много патоки, чтобы фарш выглядел богатым.

МАЛЬЧИК И ДЕВОЧКА-КОСТЕРМОНГЕРЫ ПОДБРАСЫВАЮТ ПРОДАВЦУ ПИРОГОВ.

[С дагеротипа работы Бирда.]

«Подливку», которую раньше давали к мясным пирогам, наливали из масленки и состояла она из небольшого количества соли и воды, подкрашенных в коричневый цвет. В верхней части мясного пирога мизинцем делали отверстие и вливали «подливку», пока корочка не поднималась. С этой подливкой человек, работающий в этой сфере, заверил меня, что он знал случаи, когда пироги четырехдневной давности расходились очень свободно и их объявляли превосходными. Уличные продавцы пирогов — в основном пекари, которые не могут найти работу по своей специальности. «Я сам, — сказал один, — был пекарем хлеба и печенья. Я занимаюсь пирогами уже около двух с половиной лет, и не могу заработать на жизнь этим. На прошлой неделе мой заработок составил не более 7 шиллингов за всю неделю, и я был на улице до трех часов ночи, чтобы получить это». Продавцы пирогов редко начинают бизнес до шести часов, а некоторые остаются на улице всю ночь. Лучшее время для продажи пирогов — обычно с десяти вечера до часа ночи.

Если предположить, что в Лондоне круглый год торгуют всего пятьдесят уличных продавцов пирогов и что их средний заработок составляет 8 шиллингов в неделю, то мы получим, что уличные расходы превышают 1040 фунтов стерлингов, а годовое потребление пирогов на улицах составляет почти три четверти миллиона штук.

Чтобы начать торговлю пирогами по пенни на улице, требуется 1 фунт стерлингов на «бидон», 2 шиллинга 6 пенсов на доску для игры в «орлянку» (для азартных игр), 12 шиллингов на гросс жестяных форм для пирогов, 8 пенсов на фартук и около 6 шиллингов 6 пенсов на товар — при этом 1 шиллинг идет на муку, 1 шиллинг 3 пенса на мясо, 2 пенса на яблоки, 4 пенса на угря, 2 шиллинга на свиное сало или жир, 2 пенса на сахар, полпенни на гвоздику, 1 пенни на перец и соль, 1 пенни на яйцо для смазывания пирогов, 6 пенсов на выпечку и 1 пенни на древесный уголь, чтобы пироги оставались горячими на улице. Таким образом, необходимый капитал составит в общей сложности около 2 фунтов стерлингов.

Об уличных продавцах вареных пудингов.

Продажа вареных пудингов, мясных и с изюмом — которые, возможно, правильнее было бы называть клецками, — по словам одного из торговцев, существует в Лондоне не более двенадцати-четырнадцати лет. Ингредиенты для мясных пудингов мало чем отличаются от тех, что я описывал для мясных пирогов, но пудинги варят в хлопчатобумажных мешочках в медных котлах или больших кастрюлях, и они имеют форму круглого шара. Цена — полпенни за штуку. Лет пять или шесть назад один человек вложил свои средства — говорят, около 15 фунтов стерлингов — в дело с мясными пудингами и приготовил продукт высшего качества, который на улице поддерживали теплым с помощью пара, подобно тому, как это делают продавцы пирогов. Этот предприниматель нанял безработного механика, чтобы тот помогал ему в продаже уличных деликатесов, и механик с двумя мальчиками зарабатывали этим на жизнь в течение двух-трех лет. Первоначальный организатор пудингового дела оставил уличную торговлю, чтобы открыть небольшую лавку, а человек, который продавал за него на своего рода комиссионных, зарабатывая от 12 до 18 шиллингов в неделю, стал делать пудинги на свой страх и риск. Однако его заработок на собственном деле был не более чем на 1–2 шиллинга 6 пенсов в неделю выше того, что он получал на комиссионных, и некоторое время назад он снова устроился на работу по своей специальности, но двое его мальчиков до сих пор продают пудинги на улице.

Продажа вареных мясных пудингов ведется только в осенние и зимние месяцы и только по вечерам, за исключением суббот, когда торговля начинается после обеда. Как сообщил мне один из участников, в один субботний вечер было продано до сорока пяти дюжин пудингов. Жестяные короба, в которых разносят пудинги, вмещают от четырех до шести дюжин и пополняются из кастрюль — производители всегда живут рядом с улицей, где идет торговля, — по мере того, как возникает спрос. Средний объем продаж в погожий сухой зимний субботний вечер составляет тридцать дюжин, но, как и в большинстве уличных профессий, «погода» — замечание, которое мне часто делали, — «имеет к этому немалое отношение». Мороз, как мне сказали, помогает сбыту пудингов, а дождь сдерживает его. После субботы лучшим вечером для торговли является понедельник; но средний объем продаж в понедельник едва ли составляет половину от субботнего, а в остальные вечера недели — около трети. Это дает еженедельный объем продаж на каждого уличного торговца в 85 дюжин, или 1020 пудингов, и, поскольку мне сообщили, что сейчас (регулярно) этим съестным товаром торгуют всего шесть человек, еженедельный совокупный объем составит — с учетом плохой погоды — 5400 штук, или 129 600 за сезон из 24 недель; расходы уличных мальчишек и девчонок (которые являются основными покупателями), а также бедняков, поддерживающих уличную торговлю, составят около 270 фунтов стерлингов в год. Странствующие уличные музыканты из бедных слоев — такие как «Старая Сари» и итальянские мальчики — часто обедают мясным пудингом, купленным во время своих обходов; ведь у таких людей заведено никогда не возвращаться домой после утреннего выхода, пока не закончена дневная работа.

Мальчики, которые промышляют на улице или много времени проводят на открытом воздухе, очень любят эти пудинги, и наблюдать за тем, как они перебрасывают пудинг из руки в руку, когда он очень горячий, разглядывая его с выражением, в котором читается нетерпение съесть его и страх обжечь рот, бывает порой смешно, а порой и больно, потому что нередко в глазах этого — вероятно, отверженного — подростка виден острый голод. Пудинги с изюмом, насколько мне известно, продаются только в Биллингсгейте и Петтикоут-лейн.

Об уличных продавцах сливового «даффа» или теста.

Сливовое тесто — это одна из уличных съедобных вещей, хотя, возможно, будет некоторым преувеличением относить его к уличной выпечке, — которую обычно готовят сами продавцы. Это просто вареный сливовый пудинг или пудинг с изюмом самого простого состава. Иногда его делают в округлой форме сливового пудинга, но чаще в стиле «роли-поли» (рулета). Горячий пудинг раньше продавался на улицах гораздо шире. Один информатор рассказал мне, что двадцать или тридцать лет назад блинный или йоркширский пудинг «со сливами» был популярным уличным товаром. «Сливы», как и в традиционных сливовых пудингах, — это изюм. Уличных продавцов сливового «даффа» сейчас очень мало, в среднем всего шесть человек, и обычно это женщины, или, если продавец мужчина, то это муж женщины. Продажа в основном вечерняя, а некоторые торгуют сливовым тестом только по субботам вечером. Женщина на Летер-лейн, чья торговля приходится на субботний вечер, считается «одной из лучших по сливовому даффу» в Лондоне, что касается качества продукта, но ее оборот невелик.

Продавцы сливового теста — это уличные торговцы, которые живут продажей других товаров и прибегают к сливовому тесту, как и к другим вещам, «в качестве подспорья». Это тесто продают из корзин, в которых его сохраняют горячим, накрывая тканью, иногда в два и даже три слоя; дым, исходящий из корзины, и крик уличного торговца: «Горячий сливовый дафф, горячий сливовый!» — привлекают покупателей. Четверть муки — 5 пенсов; полфунта валенсийского изюма — 2 пенса; жир и нутряное сало в равных пропорциях — 2,5 пенса; патока — 0,5 пенни; и душистый перец — 0,5 пенни — всего 10,5 пенсов; дают рулет стоимостью в двадцать пенсов. Патока, однако, добавляется только «чтобы тесто выглядело богатым и пряным», и ее нужно использовать экономно.

Сливовое тесто продается ломтиками по 0,5 пенни или 1 пенни за штуку, а покупатели почти исключительно мальчики и девочки — мальчики составляют не менее трех четвертей любителей этого уличного лакомства. Я установил — насколько мне позволила информация уличных торговцев, — что в течение года шесть «продавцов сливового даффа» выручают по 1 шиллингу в день каждый в течение четырех зимних месяцев, включая воскресенья, когда торговля также ведется. Некоторые выручают от 4 до 10 шиллингов (но редко 10) в субботу вечером и ничего в другие вечера, а некоторые немного торгуют летом. Продавцы, которые все являются стационарными, стоят в основном на уличных рынках и живут рядом со своими точками, чтобы иметь возможность получать свежие порции горячего теста.

Если мы подсчитаем 42 шиллинга в неделю как выручку шести человек в течение пяти месяцев, включая летнюю торговлю, то обнаружим, что на уличную покупку сливового теста расходуется более 200 фунтов стерлингов, почти половина из которых — прибыль. Однако эта торговля считается одной из тех, что со временем совсем исчезнет с улиц.

Капитал, необходимый для начала: корзина — 1 шиллинг 9 пенсов; ткань — 6 пенсов; кастрюля для варки — 2 шиллинга; нож — 2 пенса; деньги на товар — 2 шиллинга; всего около 7 шиллингов 6 пенсов.

Об уличных продавцах пирожных, тарталеток и т. д.

Эти мужчины и мальчики — ибо женщин или девочек в этой торговле очень мало — составляют довольно многочисленный класс. Их насчитывается (включая евреев) не менее 150 человек, все они постоянные работники, плюс, возможно, 15 или 20 человек, которые пытаются заработать несколько пенсов в воскресенье, но имеют другую, хотя и плохо оплачиваемую работу в будние дни. Продавцы пирожных и тарталеток на улицах по большей части были механиками или служащими; однако пятая часть этой группы с детства занималась этим или каким-то другим уличным ремеслом.

Продавцы пирожных носят свой товар на подносе, перекинутом через плечо, когда предлагают свои деликатесы на продажу, и на голове, когда не заняты торговлей. Их можно встретить вблизи всех общественных мест. Их товар обычно разложен на подносах парами; в плохую погоду он накрыт зеленой тканью.

Никто из уличных торговцев не делает товары, которые продает; действительно, разнообразие этих товаров делает это невозможным. Среди постоянных товаров этой уличной торговли — «Ковентри», или трехгранные слойки с джемом внутри; малиновое печенье; коричное печенье; «чонки», или своего рода мясной фарш, запеченный в тесте; голландские масляные лепешки; еврейские масляные лепешки; «боулы», или круглые тарталетки из сахара, яблок и хлеба; «джамблы», или тонкое хрустящее печенье из патоки, масла и муки; и джемы, или открытые тарталетки с небольшим количеством варенья в центре.

Все эти вещи изготавливаются для уличных торговцев примерно дюжиной еврейских кондитеров, большинство из которых живут в районе Уайтчепела. Они ограничиваются только этой торговлей и делают все виды изделий. В погожее праздничное утро их лавки, или, вернее, пекарни, заполнены покупателями, так как они снабжают как маленькие магазинчики, так и уличных торговцев Лондона. Каждое изделие делается для продажи по полпенни, и наценка оптового кондитера позволяет его клиентам получать прибыль в 4 пенса с 1 шиллинга; таким образом, он берет 4 пенса за дюжину различных изделий. За последние семь лет, как меня уверяют, состав этих пирожных и т. д. значительно улучшился. Это объясняется тем, что евреи ввели более качественные лакомства, и, конечно, это заставило остальных конкурировать с ними: изделия, продаваемые этими евреями (которых на улицах от 20 до 40 человек), до сих пор признаются многими знатоками уличной выпечки лучшими. Некоторые продают и деликатесы по пенни, но это не составляет и двадцатой части торговли по полпенни. Один из оптовых кондитеров выручает 40 фунтов стерлингов в неделю. Эти оптовики, которые иногда дают уличным торговцам товар в кредит, покупают по десять, пятнадцать или двадцать мешков муки за раз, когда представляется выгодная сделка. Они закупают в больших количествах ирландское масло, которое покупали по 3 или 2,5 пенса за фунт. Они также покупают «соскобы», или то, что остается в бочонках из-под масла, когда их опустошают продавцы масла в лавках. «Хорошие соскобы» используются для лучших пирожных; джем они делают сами. Чтобы начать оптовый бизнес, требуется капитал в 600 фунтов стерлингов. Чтобы начать уличную торговлю, требуется капитал всего в 10 шиллингов; сюда входит стоимость подноса — около 1 шиллинга 9 пенсов; ткань — 1 шиллинг; и кожаный ремень с пряжкой, чтобы носить через шею, — 6 пенсов; остальное идет на товар, с шиллингом или двумя в резерве. Все уличные торговцы настаивают на невозможности того, чтобы обычный пекарь делал пирожные такими же дешевыми, как те, что продают они. «Это невозможно, сэр, — сказал мне один человек, — это отдельное ремесло; никто другой не может за него взяться. Семь лет назад это были жалкие маленькие штучки».

Один проницательный на вид человек, прилично одетый, дал мне следующий отчет. Он жил с женой, которая ходила на поденную работу, в приличной маленькой задней комнате в Ист-Энде, за которую платил 1 шиллинг в неделю. Детей у него не было:

«Я по профессии «транслятор» (разновидность сапожника), — сказал он, — но уже семь или восемь лет торгую на улице пирожными и тарталетками. Я не мог заработать 1 шиллинг 3 пенса в день за двенадцать часов работы, а иногда и ничего, занимаясь починкой. К тому же мое здоровье пошатнулось; и, поскольку я раньше выходил по воскресеньям продавать пирожные для своего кузена, я сам занялся этой торговлей, потому что привык к ней. Первые три или четыре года я торговал средне, да и сейчас торговал бы средне, если бы не плохая погода и полиция. Меня трижды привлекали за «создание помех». Да что вы, сэр, я никогда не создавал помех и на четверть так сильно, как магазины эстампов и газетные лавки вон там» (указывая на узкую улицу в Сити). «Но владельцы тех лавок могут поглядывать на лорд-мэра из-за своих прилавков. В первый раз, когда я предстал перед лорд-мэром — это было несколько лет назад, — мне показалось, что он говорит как старая баба. «Вы не должны стоять здесь, — говорит он, — и вы не должны делать то, и вы не должны делать это». «Ну, милорд, — говорю я, — тогда я не должен жить честно. Но если вы дадите мне 9 шиллингов в неделю, я обещаю не стоять здесь и не стоять там; и не делать ни того, ни этого, и вообще ничего, если вам так больше нравится». Они были шокированы, сказали они, моей наглостью — такой молодой парень, к тому же! Я каждый раз выходил сухим из воды, но много моего товара портилось. В будние дни я работаю в Сити, а по воскресеньям — в Виктория-парке. В Сити мои лучшие покупатели — не дети, а молодые джентльмены; настоящие джентльмены, некоторые из них с золотыми часами. Они покупают в основном на два пенса — это четыре штуки любого сорта или разных сортов. Это клерки в банках и конторах, я полагаю, которые должны выглядеть прилично при небольшом доходе, вот и питаются дешево, бедняги! Ведь они обедают или завтракают этим, не сомневайтесь. Или, может, приберегают деньги на другие вещи. Продать одиннадцать дюжин — это первоклассная дневная работа; это 1 шиллинг 9 пенсов или 1 шиллинг 10 пенсов прибыли. Но потом наступают дождливые дни, и я вообще не могу торговать в дождь; и поэтому товар черствеет, и мне приходится продавать его в Петтикоут-лейн по две штуки за полпенни. Виктория-парк — меня не пускают внутрь с моим подносом — бывает хорошим и плохим, как повезет. Там в основном торговля на «орлянку». О, я смею сказать, я подбрасываю монетку 100 раз в некоторые воскресенья. Я не люблю играть в «орлянку» с костермонгерами, они самые ушлые в этом деле. Воры используют «серые» монеты. Это полпенни, у которых либо с обеих сторон «орел», либо с обеих «решка». «Серые» продаются от 2 до 6 пенсов. Меня, правда, не часто так обводят. Рабочие покупают у меня очень мало по воскресеньям; в основном мальчишки; а после джентльменов, ну, может быть, мальчишки — мои лучшие покупатели в Сити. Только в понедельник один паренек, которому повезло «пофиддлить» (подержать лошадей или заработать денег как-нибудь иначе), потратил на меня целый шиллинг. Я чистыми, я думаю — а я среди торговцев пирожными на самом верху, — получаю около 10 шиллингов в неделю летом и едва 7 шиллингов в неделю зимой. Мы с моей старухой сводим концы с концами, и это все».

Если считать, что 150 продавцов пирожных получают по 6 шиллингов в неделю чистыми, что является достаточно низким средним показателем, то уличные расходы составят 2340 фунтов стерлингов, что представляет собой уличный объем потребления в 1 123 200 пирожных, тарталеток и т. д.

О других продавцах пирожных на улицах.

Уличная торговля пирожными в Лондоне не ограничивается только тем классом, который я описал; но другие занятые в ней лица не являются постоянными участниками этого бизнеса и числом не превышают тридцати. Некоторые наполняют свои подносы «флэр-кейками» (лепешками на сале), которые представляют собой круглые лепешки, сделанные из муки и «невытопленного» (нерастопленного) свиного сала, и густо усыпанные изюмом. Они продаются по фартингу и полпенни за штуку. Другие, опять же, носят только бисквиты, сделанные из муки и яиц, плотно и аккуратно упакованные вместе, чтобы представить однородную и привлекательную поверхность. Третьи носят только имбирные пряники, сделанные из муки и патоки. К этим мелким промыслам иногда прибегают ради временной цели, чтобы уличный торговец не оставался в вынужденном бездействии. Я также узнал, что продавцы пирожных основного профиля, когда не могут собрать достаточный капитал для ведения торговли привычным им способом, продают «флейеры», так называемые из-за того, что они сделаны из свиного или овечьего «флея» (сала), или любые другие дешевые пирожные, и таким образом пытаются поправить свои дела. Прибыль на эти более простые сорта на 1 пенни с 1 шиллинга выше, чем на другие, но продажи редко превышают половину объема. Я слышал, однако, об одном человеке, который за восемь дней внес пенсами 1 шиллинг 10 пенсов оптовому кондитеру. Он сэкономил эту сумму, почти голодая, на продаже низкосортных пирожных, и торговец доверил ему 10 пенсов, чтобы составить восемь дюжин для торговли обычными пирожными. Чтобы начать уличную продажу дешевых пирожных, требуется капитал менее 5 шиллингов; на поднос — 1 шиллинг 6 пенсов; ткань — 6 пенсов; ремень — 6 пенсов; и деньги на товар — 1 шиллинг 6 пенсов.

Три или четыре человека заняты продажей сливовых кексов. Они обычно продаются порциями по полпенни и пенни. Сливовый кекс изготавливается тем же классом кондитеров, которых я описал как поставщиков тарталеток, слоек и т. д., и продается на тех же условиях. Прибыль составляет пятьдесят процентов — то, что стоило 4 шиллинга, приносит 6 шиллингов. Один человек, который ездит по всем ярмаркам и скачкам и летом и осенью больше бывает в деревне, чем в городе, продает большое количество сливовых кексов в Смитфилде, когда находится в городе, иногда имея на своем прилавке товара на 2 фунта стерлингов и более. Он продает кексы весом в фунт (якобы) по 4, 6 и 8 пенсов, в зависимости от качества. Иногда он снабжает уличных торговцев на тех же условиях, что и кондитеры, ибо когда-то он был пекарем.

По лучшим имеющимся у меня данным, оказывается, что продажа этих низкосортных пирожных приносит не более пятой части того, что выручают другие продавцы, о которых я писал, составляя в общей сложности около 450 фунтов стерлингов.

Об уличных продавцах имбирных орешков и т. д.

Продажа имбирных пряников, как я уже отмечал ранее, была на улицах гораздо более обширной, чем сейчас. Действительно, то, что раньше было известно в торговле как «игрушечные» пряники, сейчас на улицах не встречается, за исключением редких случаев, и то только тогда, когда все не было распродано на соседних ярмарках, где их до сих пор предлагают. Но даже на этих ярмарках основным, а иногда и единственным игрушечным пряником, который продается, является «петух в бриджах»; грозного вида птица, чьи нижние одежды из золота. Двадцать или тридцать лет назад «король Георг на коне» был популярен в виде пряника. Его Величество, в позолоченной короне, позолоченных шпорах и с позолоченным мечом, восседал в позолоченном седле своего скакуна и поедался с большим аппетитом своими юными подданными. Были также овцы, собаки и другие животные, все украшенные подобным образом и выглядящие так, будто они были созданы в точном и верном подражании первым попыткам детей рисовать скот. Эти съедобные игрушки тогда продавались как в «белом», так и в «коричневом» пряничном исполнении, причем белый во всех остальных отношениях был таким же, как коричневый, за исключением того, что в его состав вместо патоки добавлялось немного сахара.

Сейчас в Лондоне есть только два человека, которые сами делают свои имбирные орешки для продажи на улицах. Эта разновидность пряников называется уличными торговцами, по распространенной эллиптической манере, просто «орешки». От самого опытного человека в уличной торговле я получил следующий отчет: он был умным, воспитанным и хорошо говорящим человеком, и когда он смеялся или улыбался, у него был, как лучше всего можно описать, приятный вид. После того как он посвятил меня в искусство и тайну изготовления пряников — которые я опишу отдельно, — он сказал:

«Я в «ореховом» деле лет 25, или около того, и сам делаю свои орешки 20 лет из этого времени. Сначала я покупал у пряничного пекаря — их в те дни было полно — и прибыль была живой прибылью. Конечно, была, ведь то, что я покупал за 5 шиллингов, я мог продать за 16. Я был воспитан как пекарь, но как только вышел из учеников, начал уличную торговлю орешками сам. Я знал прибыль от этого и считал, что это лучше, чем рабство жизни подмастерья пекаря. Вы упомянули, сэр, в своей работе, музыкального уличного зазывалу пряников (см. стр. 160), и я думаю, и даже почти уверен, что это тот же человек, что был моим партнером 20 лет назад; да, больше 20, но я не могу сказать точно про годы». [Читатель заметит, как часто это забвение дат и периодов характеризует заявления уличных торговцев. Пожалуй, никто не придает меньше значения времени.] «В то время он был моим партнером в торговле свиньями. Молочные, говорите, сэр? Ничуть. Снаружи животные были из теста, а внутри — сплошной мясной фарш. Глазами у них был изюм. Мы двое были оригинальными свиньями, и, я полагаю, единственными двумя свиньями на улицах. Мы часто делали 15 шиллингов на двоих в день только на свиньях. Тот музыкальный человек, как вы его называете — бедняга, он упал замертво на улице однажды, когда зазывал; он был совсем измотан — зазывал себя в могилу, можно сказать — бедняга, он обычно распевал:

‘Here’s a long-tailed pig, and a short-tailed pig,

And a pig with a curly tail:

Here’s a Yorkshire pig, and a Hampshire pig,

And a pig without e’er a tail.’

«Когда я только начал торговать, я продавал вдвое больше орешков, чем сейчас, хотя мои орешки тогда стоили 12 за пенни, а сейчас 40. Те 12 были немного покрупнее, но не намного. Я выручал 20 и 24 шиллинга много-много раз по субботам. Я тогда делал от 2 до 2 фунтов 10 шиллингов в неделю, если не отступал, и деньги можно было скопить. Я выручал между 7 и 8 фунтами на Гринвичской ярмарке за три дня, в те времена, в одиночку. Действительно, на прошлую Пасху мы с женой — ведь она работает так же, как и я, и продает почти столько же — выручили 5 фунтов. Но пряники были деньгами в старые времена, и я продавал «куски» так же, как и «орешки»; но сейчас куски не идут — не на ярмарке, никак. Я в торговле с тех пор, как начал, но у меня были повороты к другим вещам. Я был на службе у таможенного агентства; но они попали в неприятности из-за контрабанды и доходов и сбежали в Америку — я полагаю, они прихватили с собой деньги, немало — и меня обвинили, или как они это называют, в Казначейском суде — я никогда в жизни не был в суде — и меня призвали в один прекрасный день заплатить Короне 1580 фунтов стерлингов, и еще несколько фунтов и шиллингов сверх того! Я никогда не понимал сути дела, но это было из-за контрабанды. Меня обвинили одного, я полагаю. Когда мистер Кэнди и другие крупные дома в Сити были уличены в этом, они все уладили; заплатили что-то, как я слышал, и присвоили прибыль. Ну, когда меня призвали, это было, уверяю вас, сэр — ха-ха-ха! — совсем не удобно для слуги — а я был только им — платить полторы тысячи с лишним; так что я отсидел 12 месяцев и 2 дня в тюрьме за это. Я немного сэкономил денег и не чувствовал себя так уж неуютно в тюрьме. Я мог получить обед и дать обед. Когда я вышел, я взялся за орешки. Мне повезло, что у меня было ремесло, к которому можно было вернуться; ибо даже если бы я мог доказать, что совсем не виноват в делах Казначейства, я бы никогда не получил другого места — никогда. Так что улицы спасли меня: мои орешки были моим хлебом».

«В настоящее время, сэр, если я делаю, круглый год, 9 шиллингов в неделю, а моя жена на 1 или 2 шиллинга меньше, это предел. Когда Королева открывала Парламент, мы вдвоем выручили 10 шиллингов. Королева хороша для этого, во всяком случае, лично. Если бы открытие было по прокламации» [так он называл это три или четыре раза], «не стоило бы и ходить — совсем. Если нет толпы, полиция вмешивается, и «двигайтесь!» — это приказ. Королева популярна у меня за то, что открывает Парламент сама. Я считаю это ее долгом. Полиция — большая беда. Я не могу сказать, что они беспокоят меня на месте (неважно, упоминать его, сэр), где вы меня видели, но они делают это в других местах. Говорят, нет покоя нечестивым; но на улицах нет покоя человеку, пытающемуся заработать на честную жизнь, как я, уверен, делаю. Одно время я мог встать где угодно».

«Моя главная надежда — рабочие, которые покупают мои орешки, чтобы принести домой своим детишкам. Я никогда не продаю для вечеринок или десертов, насколько я знаю. Я беру очень мало с мальчиков — очень мало. Женщины города почти ничего у меня не покупают. Раньше я продавал им много свиней, на некоторых улицах около Брансуик-сквер; содержанки и тому подобное — и они были очень приятными покупательницами, и платили хорошо: но это все теперь позади. Они никогда не торговались со мной — никогда».

Чтобы сделать около 56 фунтов имбирных орешков, продаваемых моим информатором, требуется 28 фунтов патоки — 7 шиллингов; 48 фунтов муки — 14 шиллингов; 0,5 фунта имбиря — 4 пенса; и 0,5 фунта душистого перца — 4 пенса. От 18 до 20 дюжин маленьких орешков идет на фунт. Это количество, по 40 за пенни, считая 18 дюжин на фунт, приносит около 5 пенсов за фунт; или около 25 шиллингов при затратах 11 шиллингов 8 пенсов. Расходы на выпечку, однако, и на «принадлежности» снижают прибыль до немногим более ста процентов.

Другие продавцы орешков на улицах торгуют «миндальными орешками». Таких продавцов не менее 150; из них 100 покупают товар у пекарей (то, что они продают за 1 шиллинг, обходится им в 4 пенса), а остальные 50 делают сами. Материалы те же, что и для имбирных пряников, с добавлением 4 фунтов масла по 8 пенсов за фунт; 1 фунта миндаля — 1 шиллинг 4 пенса; и 2 фунтов летучих солей — 8 пенсов. Из этого материала можно сделать 60 фунтов «миндальных орешков». В центре каждого из этих орешков помещается половинка миндаля; и, поскольку они в три раза больше имбирных орешков, цена — 12 за пенни. Продать 36 дюжин в день — и таким образом заработать 2 шиллинга — считается «очень приличной дневной работой». С учетом помех из-за дождливой погоды средний недельный заработок продавцов миндальных орешков, пожалуй, такой же, как у продавца имбирных орешков — 9 шиллингов в неделю. Эти продавцы миндальных орешков по большей части странствующие, их места продажи те же, что и в линии «пирожных и тарталеток». Они носят свой товар, аккуратно завернутый в бумагу, на подносах, перекинутых через плечо. Имбирные орешки носят в большой корзине, и они уже упакованы в бумажные пакеты.

Некоторые из «миндальных» торговцев заходят в пабы, но продажи в таких местах очень малы. Большинство тех, кто делает свои орешки сам, были воспитаны как пекари — класс рабочих, которые, кажется, прибегают к уличной торговле и адаптируются к ней легче, чем другие. Орешки пекутся обычным способом, разложенные на жестяных подносах. Установка подходящей печи для этой цели стоит около 5 фунтов стерлингов, но большинство мужчин нанимают ее использование.

Я уже указал материалы, необходимые для изготовления 56 фунтов имбирных орешков, стоимость которых составляет 11 шиллингов 8 пенсов. К этому нужно добавить капитал, необходимый для начала бизнеса, и он состоит из: корзины — 6 шиллингов; байковой ткани — 1 шиллинг; кастрюли для теста — 1 шиллинг; скалки — 3 пенса и форм для выпечки — 1 шиллинг. Всего около 21 шиллинга. Чтобы начать понемногу в «миндальной» линии, покупая орешки уже готовыми, требуется капитал: поднос — 2 шиллинга; кожаный ремень — 6 пенсов; байка — 1 шиллинг; деньги на товар — 1 шиллинг 6 пенсов — всего 5 шиллингов. Торговля ведется круглый год, но жаркая погода неблагоприятна для нее, так как орешки тогда становятся мягкими.

Если подсчитать, что 150 этих уличных торговцев выручают по 17 шиллингов каждый еженедельно (получая 9 шиллингов чистыми), мы обнаружим 6630 фунтов стерлингов, ежегодно тратимых на «пряные» орешки на улицах Лондона.

Об уличных продавцах горячих крестовых булочек и булочек Челси.

Пожалуй, ни один крик — хотя он звучит только одно утро — не более привычен для ушей лондонца, чем «Один за пенни, два за пенни, горячие крестовые булочки» в Страстную пятницу. Эта продажа неизвестна в ирландской столице; ибо среди католиков Страстная пятница, мне едва ли нужно говорить, является строгим постом, а яйца в булочках препятствуют их употреблению. Один лондонский джентльмен, который говорил о пятидесятилетней давности, сказал мне, что уличные продавцы булочек имели не самый неприятный двустишие. Однако, поразмыслив, мой информатор не мог быть уверен, слышал ли он, как выкрикивают это двустишие, или помнил, как старшие члены его семьи говорили о нем как о выкрикиваемом, или как оно запечатлелось в его памяти. Это кажется едва ли соответствующим обычному стилю уличной поэзии:

“One-a-penny, two-a-penny, hot-cross buns!

If your daughters will not eat them, give them to your sons.

But if you hav’n’t any of those pretty little elves,

You cannot then do better than eat them all yourselves.”

Торговец, который прожил более пятидесяти лет в Боро, в детстве слышал, но не часто, этот нелепый крик:

“One-a-penny, poker; two-a-penny, tongs!

One-a-penny; two-a-penny, hot-cross buns.”

Продавцы булочек в Страстную пятницу — в основном мальчики, и они из смешанных классов — мальчики костермонгеров, мальчики, постоянно и периодически являющиеся уличными торговцами, и мальчики, ставшие уличными торговцами только по этому случаю. Одним из главных стимулов заняться этой торговлей является надежда собрать немного денег на Гринвичскую ярмарку в следующий понедельник.

Мне сообщили, что 500 человек заняты в Страстную пятницу на улицах Лондона продажей горячих крестовых булочек, каждый странствующий торговец продает в среднем за день шесть дюжин булочек по полпенни и семь дюжин булочек по пенни, за которые он выручит 12 шиллингов 6 пенсов (его прибыль составляет 3 пенса с шиллинга, или 3 шиллинга 1,5 пенса). Один человек сообщил мне, что в прошлую Страстную пятницу он продал в течение дня сорок дюжин булочек по пенни, за которые получил 50 шиллингов.

Странствующие продавцы булочек получают свои запасы в основном от оптовых кондитеров, и в меньшей степени от мелких пекарей и кондитеров, которые работают больше на «торговлю», чем на себя. Уличная торговля горячими крестовыми булочками меньше, чем семь или восемь лет назад, так как пекари стали заниматься ею более свободно и рассылают заказы: так что странствующие торговцы жалуются, что потеряли многих хороших клиентов. Один информатор (мастер-кондитер, который был в бизнесе почти пятьдесят лет) сказал мне: «Времена печально изменились по сравнению с тем, что было, когда я был мальчиком. Да я знал, что мой хозяин выпекал пять мешков муки только в горячих крестовых булочках, а этого достаточно для 20 000 булочек» (один мешок муки используется для 4000 булочек, или 500 фунтов сырья на то же количество булочек). Странствующие торговцы носят свои корзины, перекинутые через руку или на голове. На дно корзины кладется фланель или зеленая байка, которая накрывает булочки, после чего поверх байки кладется белая ткань, чтобы придать ей чистый вид.

Продавец «горячих крестовых булочек» должен обеспечить себя корзиной, фланелью (чтобы булочки оставались теплыми) и тканью, чтобы придать своим товарам чистый вид. Эти предметы, если покупать их для этой цели, стоят: корзина — 2 шиллинга 6 пенсов; фланель и ткань — 2 шиллинга; деньги на товар, в среднем — 5 шиллингов (наибольшая сумма 15 шиллингов, наименьшая 2 шиллинга 6 пенсов); или около 10 шиллингов в общей сложности.

За один день на горячие крестовые булочки, купленные на улицах Лондона, расходуется 300 фунтов стерлингов, и таким образом покупается почти 100 000 булочек.

Булочки Челси сейчас полностью вытеснены булочками Бат и Александра. «Люди, — говорят уличные торговцы, — хотят так много за свои деньги». Сейчас есть только два дома булочек Челси; один в Пимлико, а другой в Челси. Основными временами, когда булочки Челси продавались на улицах, были Страстная пятница, Пасха и Троица; и, за исключением Страстной пятницы, большие продажи были на Гринвичской ярмарке, и тогда их продавали вместе с другими пирожными и сладостями. Мне сообщили, что двадцать лет назад был один человек с богатым музыкальным голосом, который продавал эти булочки, в основном в Вестминстере, круглый год; его крик — который был одним из музыкальных — был: «Один за пенни, два за пенни, горячие булочки Челси! Горячие! Дымящиеся! Р-р-р-аскаленные! Горячие булочки Челси!»

О продаже маффинов и крампетов на улицах.

Уличные продавцы маффинов и крампетов относятся к старым уличным торговцам. Трудно оценить их число, но в зимние месяцы их насчитывали около 500 человек. По большей части это мальчики, молодые люди или старики, некоторые из них немощны. В этой торговле есть несколько девушек, но очень мало женщин.

Звон колокольчика продавца маффинов — с которым связано немало приятных ассоциаций — был запрещен недавним Актом Парламента, но запрет оказался таким же неэффективным, как и тот, что запрещал использование барабана костермонгерам, ибо колокольчик маффинов до сих пор звенит вдоль улиц и энергично звонит в пригородах. Продавцы маффинов и крампетов — смешанный класс, но мне сказали, что среди них больше детей пекарей или изношенных пекарей, чем можно сказать о любом другом призвании. Лучшая продажа — в пригородах. «Насколько я знаю, сэр, — сказал продавец маффинов, — лучше всего в Хакни, и Сток-Ньюингтоне, и Далстоне, и Боллс-Понде, и Ислингтоне; где джентльмены, которые в банках — солидные из них — идут домой к чаю, и у жен есть маффины, чтобы встретить их; это мое мнение».

Я не слышал ни об одном уличном торговце, который делал бы маффины или крампеты, которыми торговал. Действительно, он не мог бы сделать небольшое необходимое количество, чтобы это было прибыльно. Маффины покупаются у пекарей, и по ценам, оставляющим прибыль в 4 пенса с 1 шиллинга. Некоторые пекари дают тринадцать к дюжине уличным торговцам, которых знают. Продавец маффинов носит свои деликатесы в корзине, где они хорошо укутаны фланелью, чтобы сохранить тепло: «Люди любят их теплыми, сэр, — сказал мне старик, — чтобы убедиться, что они свежие, и они почти всегда свежие; но не может иметь большого значения, что они теплые, так как их приходится поджаривать снова. Я только хотел бы, чтобы хорошее масло было значительно дешевле, и это заставило бы маффины идти. Масло — это полдела». Корзина и фланели обходятся продавцу маффинов в 2 шиллинга 6 пенсов или 3 шиллинга 6 пенсов. Его колокольчик стоит ему от 4 пенсов до 2 шиллингов, «в зависимости от того, какой металл». Обычная цена маффинов хорошего размера у уличных торговцев — полпенни за штуку; крампеты — четыре за пенни. Некоторые продаются дешевле, но они обычно меньше или сделаны из муки низкого качества. Большинство уличных торговцев дают тринадцать, а некоторые даже четырнадцать к дюжине, особенно если покупка сделана рано утром, так как продавец маффинов может тогда, если сочтет разумным, получить дополнительный запас.

Один смышленый лондонский паренек четырнадцати лет, чей отец был подмастерьем пекаря, а мать (вдова) держала небольшую лавку, дал мне следующий отчет:

«Я выхожу с маффинами и крампетами, сэр, в октябре и продолжаю до тех пор, пока не наступит весна, в зависимости от погоды. Я ношу первоклассный товар; очень даже. Если бы вы попробовали их, сэр, вы бы сказали то же самое. Если я продаю три дюжины маффинов по 0,5 пенни каждый и вдвое больше крампетов, это очень хороший день, очень хороший; все, что сверх этого, — хороший день. Прибыль с трех дюжин и остальных — 1 шиллинг, но это большое подспорье, действительно чудесное подспорье для матери, ведь я бы только присматривал за лавкой дома. Может, я получаю 4 шиллинга в неделю, может больше, может меньше; но это примерно так, сэр. Некоторые делают гораздо лучше, а некоторые и в подметки не годятся. Если у меня есть дополнительный дневной заработок, мать даст мне 3 пенса, чтобы сходить в театр, и это воодушевляет молодого человека, вы знаете, сэр. Если что-то остается непроданным, кофейня берет их дешево и продает дешево на следующее утро. Мои лучшие клиенты — благородные дома, потому что я продаю благородную вещь. Я больше люблю дождливые дни, потому что есть очень респектабельные дамы, у которых нет слуг, и они покупают, чтобы самим не выходить. Мы большое удобство для дам, сэр — большое удобство для тех, кто любит хороший чай. Я заработал 1 шиллинг 8 пенсов за день; это был мой лучший. Однажды я взял только 2,5 пенса — не знаю почему — это был мой худший. Лавки меня не любят — я перебиваю их торговлю. Воскресенье — не лучший день, чем другие, или очень мало. Я умею читать, но хотел бы читать легче».

Подсчитывая 500 продавцов маффинов, каждый из которых получает 4 шиллинга в неделю чистыми, мы находим 100 фунтов стерлингов в неделю, расходуемых на столичную уличную продажу маффинов; или, в течение двадцати недель, 2000 фунтов стерлингов. Пять шиллингов, вместе с ценой корзины и т. д., что составляет еще около 3 шиллингов 6 пенсов, — это капитал, необходимый для начала.

Об уличной продаже сладостей.

В этой продаже сейчас занято, как подсчитал один из самых умных представителей класса, 200 человек, не считая двадцати или тридцати еврейских мальчиков. Большинство продавцов также являются производителями товаров, которыми торгуют. Все они были воспитаны в этом ремесле, их родители были в нем, или были ремесленниками (особенно пекарями), которые приняли его по некоторым из общих причин, которые я привел ранее. Непроизводители покупают у дешевых кондитеров.

Товары, которые сейчас продаются, не отличаются существенно, как мне сообщили люди, знающие уличную торговлю сорок лет, от тех, что были востребованы, когда они начали продавать на улицах.

Очень умный человек, который сменил своих отца и мать в бизнесе «сладостей» — пьянство его отца держало их в постоянной бедности, — показал мне свой аппарат и объяснил свой способ работы. Его комната, которая находилась на втором этаже дома на оживленной улице, имела то, что я часто замечал в жилищах рабочего класса — приличие складной кровати. Это была большая квартира, арендная плата составляла 3 шиллинга 6 пенсов в неделю, без мебели. Комната была веселой из-за птиц, которых было десять или двенадцать. Замечательно красивый дрозд прыгал в большой плетеной клетке, в то время как коноплянки и снегири показывали свои быстрые яркие глаза из маленьких клеток со всех сторон. Они содержались не для продажи, а для развлечения, так как их владелец редко мог покинуть свою комнату. Отец и мать этого человека получали двадцать лет назад, хотя в то время сахар стоил 6 или 7 пенсов за фунт, от 2 до 3 фунтов стерлингов в неделю от продажи сладостей; половину от содержания прилавка, а половину от снабжения маленьких лавок или других владельцев прилавков. Мой нынешний информатор, однако, у которого — не лучший — но один из лучших бизнесов в Лондоне, делает 24 или 25 шиллингов в неделю с октября по май, и едва 12 шиллингов в неделю в летние месяцы, «когда люди любят покупать любые прохладные свежие фрукты вместо сладостей». Средняя прибыль большинства торговцев, пожалуй, не превышает 10 шиллингов 6 пенсов или 12 шиллингов в неделю, если брать круглый год. Они живут во всех частях города.

Патока и сахар являются основой производства всех видов сладостей. «Хардбейк», «миндальный тоффи», «полупенсовые леденцы», «черные шарики», более дешевые «бычьи глаза» и «сквибы» — все они делаются из патоки. Один из моих собеседников продавал паточный рок больше, чем что-либо другое, так как его можно было отпускать большими порциями по полпенни, и никто другой не делал его таким же образом. Мятного рока и палочек он производил в хорошем количестве. На полкроны товара, в том виде, как он продается в розницу на улицах, требуется 4 фунта неочищенного сахара-сырца по 4¼ пенса за фунт, 1½ пенса на ароматизатор (эссенция перечной мяты), 1½ пенса на топливо для варки и ½ пенса на бумагу — всего 1 шиллинг 8½ пенса, не считая затрат труда и времени на варку и изготовление. Прибыль от других изделий была пропорциональной, за исключением миндального рока, который не дает 2½ пенса с шиллинга, поскольку миндаль дорог. Бренди-боллы делаются из сахара, воды, перечной мяты и небольшого количества корицы. Розовая кислота, которая представляет собой «прозрачную» сладость, состоит из сахара-рафинада по 6½ пенса за фунт, подкрашенного кошенилью. Изделия, продаваемые в «палочках», вытягиваются вдоль крюка до тех пор, пока не приобретут желаемый белесый или крапчатый цвет. Четверть стоуна материалов, например, варится сорок минут, а затем вытягивается в течение четверти часа, пока не станет достаточно хрустящей и не «застынет» без потерь. Ароматизатор — или «запах», как я слышал, его называют в торговле — сейчас наиболее востребован мятный. Гибралтарский рок и веллингтонские столбики раньше ароматизировали имбирем, но эти «сладости» вышли из моды.

Доктор Перейра в своем «Трактате о диете» перечисляет до десяти различных разновидностей и препаратов сахара, используемых в диетических целях. Это: (1) очищенный или рафинированный сахар; (2) коричневый или сахар-сырец; (3) патока или меласса — или жидкий сахар; (4) водные растворы сахара — или сиропы; (5) вареные сахара или более мягкие виды кондитерских изделий; (6) леденцовый сахар или кристаллизованный тростниковый сахар; (7) жженый сахар или карамель; (8) твердые кондитерские изделия; (9) лакрица; (10) варенья. Здесь нас интересуют только пятая и восьмая разновидности.

О различных препаратах вареного сахара доктор говорит следующее: «Если к сахару добавить небольшое количество воды, смесь нагреть до растворения сахара, а раствор прокипятить, чтобы удалить часть воды, то склонность сахара к кристаллизации уменьшается, а в некоторых случаях и вовсе исчезает. Чтобы усилить этот эффект, кондитеры иногда добавляют в раствор во время кипячения небольшую порцию винного камня. Сахар, измененный таким образом под воздействием тепла и иногда по-разному ароматизированный, образует несколько препаратов, продаваемых кондитером. Ячменный сахар и кисловатые леденцы готовятся таким способом из белого сахара: в мягкий сахар добавляется порошкообразная винная кислота. Хардбейк и тоффи изготавливаются по схожему процессу из коричневого сахара. Тоффи отличается от хардбейка тем, что содержит масло. Украшенные сахарные фигурки или карамельные верхушки, которыми кондитеры украшают свои пирожные и т. д., готовятся таким же образом. Если вареный, но еще мягкий сахар быстро и многократно растягивать и вытягивать на крюке, он становится непрозрачным и белым, превращаясь в тянутый сахар или пениды. Тянутый сахар, по-разному ароматизированный и окрашенный, продается в нескольких видах производителями твердых кондитерских изделий».

«Что касается этих твердых кондитерских изделий, — говорит доктор Перейра, — сахар составляет основу почти бесчисленного множества твердых кондитерских изделий, продаваемых под названиями леденцов, бриллиантов, трубочек, рока, драже, нонпарели и т. д. Помимо сахара, эти препараты содержат какой-либо ароматизирующий ингредиент, а также муку или камедь для придания им связности, и часто красящее вещество. Тмин, фрукты, миндаль и кедровые орехи составляют ядра некоторых из этих препаратов».

Одним из приспособлений в уличной торговле сладостями, которое я увидел в комнате упомянутого ранее продавца, были «Акты парламента». Стопка их, глубиной в фут или более, лежала на полке. Они используются для заворачивания продаваемого рока и т. д. Изготовитель сладостей (я никогда не слышал, чтобы их называли кондитерами) покупал свою «бумагу» у продавцов канцелярских товаров или в букинистических лавках. Иногда, по его словам, он получал таким образом работы в листах, которые никогда не были разрезаны (некоторые, как он опасался, были крадеными), и которые он оставлял, чтобы читать в короткие промежутки досуга, а затем использовал для упаковки своего товара. Таким образом он прочел две «Истории Англии»! Он содержал жену, двоих маленьких детей и младшую сестру, которая могла присматривать за лотком; жена помогала ему в производстве. В среднем за год он использовал 1 центнер сахара в неделю, полцентнера патоки и 5 унций ароматизаторов по 8 пенсов за унцию.

Человек, имеющий лучшую торговлю на улицах Лондона, — это тот, кто около двух лет назад, после долгих раздумий, как мне сказали, ввел короткие фразы в свои «палочки». Он хвастается своим секретом. При разламывании в любом месте палочка представляет собой своего рода цветную надпись. Четыре, которые я видел, были: «Ты любишь меня?». Следующая была менее трогательного характера: «Ты любишь кильку?». Остальные были: «День лорд-мэра» и «Сэр Роберт Пиль». Прибыль этого человека вдвое превышает прибыль моего почтенного собеседника.

О покупателях уличных торговцев сладостями.

Другой торговец сладостями, по профессии пекарь, который в течение двух недель до нашей встречи ухаживал за пожилым джентльменом, пострадавшим от несчастного случая, рассказал мне о своих покупателях следующее. То, что я услышал от других уличных торговцев, убеждает меня в правильности его слов. Будет видно, что он обладал некоторой долей юмора и наблюдательности:

«Мальчики и девочки — мои лучшие покупатели, сэр, и в основном самые маленькие из них; но, с другой стороны, некоторым из них уже пятьдесят, да, перевалило за пятьдесят; боже мой. Старик, у которого во рту не осталось ни одного переднего зуба, и тот остановится, купит на полпенни хардбейка и скажет: "Во мне еще осталось много мальчишеского". Хотя по виду этого никак не скажешь. Я иногда подумываю ввести более мягкий сорт тоффи — вареную патоку, которую в некоторых местах называют "Том Трот", но сейчас это не в моде, как раз для стариков, которые "все еще мальчишки". Раньше ее скатывали в полупенсовые палочки, сэр, и продавалась она потрясающе. Старикам нужно что-то сосать, а не жевать. Когда я был школьником, ходили евреи с ящиками на спинах, предлагали кольца, карандаши и кучу вещей, которые никому не нужны, и они говорили всем, кого просили купить, что "продают все", а мы, мальчишки, говорили: "Тогда дай нам на полпенни вареной патоки". Это была обычная шутка. Жаль, что я тогда не больше налегал на учебу, но, знаете, чего нельзя исправить, то приходится терпеть. А те бедняжки, что ходят вон там» (указывая движением головы на улицу, где часто бывают уличные девицы), «они часто бывают покупательницами, но совсем не такими хорошими, как десять лет назад; нет, право, и даже шесть или восемь лет. Им нравится что-то, что пощипывает во рту, например, мятный рок или имбирные леденцы. Раньше они покупали на пенни или два и предлагали другим, но теперь, я думаю, нет. Я иногда давал им в долг на полпенни или пенни. Они всегда платили. Некоторые, кто держал голову высоко, могли сказать: "У меня правда нет сдачи; я заплачу завтра". У нее действительно не было сдачи, бедняжки, и, готов поспорить, не было и ничего, чтобы разменять. Я знал женщин, которые казались женами рабочих или мелких лавочников, они покупали у меня и спрашивали, какая из моих сладостей лучше всего перебивает запах изо рта. Я всегда знал, что они замышляют. Они выпили и не хотели, чтобы это заметили. Ведь только в прошлую субботу две довольно миловидные и хорошо одетые женщины подходят ко мне, одна собирается купить мятный рок, а другая говорит ей: "Не надо, дура, он только подумает, что ты пила джин с мятой. Кофе лучше всего помогает". Так я потерял покупателей. Готов поспорить, они в тот вечер не выпили ни капли, но все равно они совсем не были похожи на завсегдатаев кабаков. Я делаю сладости по фартингу для детей, но мне это не нравится; это вредит торговле. Я боялся, что когда введут полфартинга, они появятся у детей, и те захотят на полфартинга бренди-боллов. А раз уж речь зашла о бренди-боллах, есть один джентльмен, который иногда болтает со мной минуту, покупая на пенни сладости домой детям — (каждый разумный человек должен жениться и иметь детей ради торговли сладостями, но это не вина женщин, что многие до сих пор одиноки) — когда один джентльмен, которого я знаю, покупает бренди-боллы, он говорит совершенно серьезно: "Какой бренди вы в них кладете?". "Ни капли британского, — говорю я, — уверяю вас; ни единой капли". Он не богато одет; правда, немного поношен, но я знаю, что он джентльмен, или, что то же самое, если он не богат; потому что простой парень никогда не будет так начищать сапоги каждый день в своей жизни; его счета за ваксу должны быть большими к Рождеству. Я могу узнать джентльмена и по его манере говорить, потому что он никогда не бывает наглым. Дети рабочих — моя главная опора, и они были лучшей поддержкой, на 2 шиллинга с каждых 10 шиллингов и больше, когда времена были лучше; а следом за ними среди моих покровителей — бедняки. Возможно, в этом последнем году я выручал 11 шиллингов в неделю, не больше, в целом. Я делаю свои сладости сам, кроме леденцов, а они требуют оборудования. Я бы ушел с улиц, если бы мог».

Другой из этих торговцев сказал мне, что выручает больше фартингами, чем полупенсовиками или пенни.

Если считать 200 продавцов сладостей, каждый из которых получает 10 шиллингов чистой прибыли в неделю, то расходы на рок, леденцы, хардбейки и т. д. на улицах составляют 5200 фунтов стерлингов в год, или почти два с половиной миллиона полупенсовых порций.

Для начала бизнеса по продаже сладостей требуется капитал в 35 шиллингов, включая кастрюлю для варки сахара — 2 шиллинга; весы и гири — 4 шиллинга; оборотные средства (в среднем) — 4 шиллинга; и тележку — 25 шиллингов. Если продавец не является собственным производителем, то достаточно лотка — 1 шиллинг 9 пенсов; и оборотных средств — 1 шиллинг 6 пенсов; или всего 3 шиллинга 3 пенса.

Об уличных торговцах леденцами от кашля и лечебными кондитерскими изделиями.

Мистер Стратт в своей книге «Спорт и развлечения народа Англии» (1800) говорит о шарлатане: «Неизвестно, в какой период этот бродячий торговец лекарствами появился в Англии; ясно, однако, что он с большим успехом выступал в этой стране в течение последних двух столетий... Шарлатаны обычно предваряют продажу своих лекарств напыщенными речами, в которых они так же мало заботятся об истине, как и о приличиях». Мне сообщил джентльмен, наблюдательный в этом вопросе, что на его памяти, которая охватывает начало нынешнего столетия, ни один шарлатан (в собственном смысле слова) не появлялся на улицах Лондона, провозглашая достоинства своих лекарств; ни со своим «дураком», ни без него. Последнего, кого видел мой собеседник, возможно, последнего шарлатана в Англии, он встретил около двадцати лет назад в окрестностях Ярмута. Он продавал «леденцы от кашля» и безотказные средства от астмы, был одет в парик и расшитый камзол, с жабо на запястьях, шпагой на боку и представлял собой, в своем поношенном щегольстве, изысканного джентльмена времен королевы Анны. Самым законным преемником шарлатана в уличной торговле Лондона, что касается его «ораторского искусства», является «паттерер», как я покажу в своем отчете об уличной торговле печатной продукцией. Его преемниками в продаже лечебных кондитерских изделий и (в небольшой степени) патентованных средств, мазей, притирок и т. д. являются продавцы «леденцов от кашля» и «конфет из шандры», а также пластырей от мозолей и средств от ушибов, растяжений, ожогов и т. д.

Уличных торговцев леденцами от кашля и сопутствующими товарами, однако, сейчас не более шести, и из них только двое — близкие родственники — производят свой товар сами. Здесь я рассматриваю уличную торговлю «леденцами от кашля» как отрасль передвижной торговли сладостями. «Шарлатанскую» часть бизнеса — то есть «предварение продажи лекарств напыщенными речами» — я оставлю до соответствующего места, а именно до раздела о «паттеринге» в уличной торговле, отчет о котором будет дан в следующей главе.

Два основных продавца леденцов от кашля возят свои лотки, закрепленные на тележках, в разные части города, но одна из главных точек находится в Холборне. На их досках выставлены средства от кашля, как в виде «палочек», так и «леденцов», а также модель небольшого перегонного куба. Часть, закрывающая куб, раскрашена под кирпичную кладку, а оловянная трубка, или змеевик, по-видимому, отводит дистиллят в приемник. Шандра, мать-и-мачеха и некоторые другие травы лежат в сушеном виде на лотке, но в основном шандра, которой народное (уличное) мнение, по-видимому, приписывает наибольшие и самые великие достоинства. На лотках также есть несколько бутылочек, перевязанных так, как их выдают у обычного врача, в то время как леденцы от кашля продаются в виде палочек (по ½ пенса каждая), также аккуратно завернутых в бумагу. Их выкрик выразителен и просто описателен: «Конфеты для долгой жизни! Конфеты из трав!».

От самого опытного человека в этом любопытном промысле я получил следующее заявление. Он был полон уверенности, насколько я мог заметить, в превосходстве своих средств, а также в высоком искусстве и таинственности своего призвания. У людей его класса, претендующих на исцеление, независимо от того, в каком качестве или от какой болезни, это важный элемент успеха. Мой собеседник, отвечая на мои вопросы или говоря по собственной инициативе, всегда брал время на раздумье и иногда, как будет видно, отказывался отвечать на мои расспросы. От него я получил следующий отчет:

«Торговля леденцами от кашля и травами сейчас ничто по сравнению с тем, что было давно. Тридцать или сорок лет назад это приносило человеку 3 или 4 фунта в неделю, и этим занимались почтенные люди. Я ничего не знаю о каких-либо "обманщиках" в почтенной части торговли. Что делают те, кто невежественен и не почтенен, меня не касается. Я не знаю, сколько их было в торговле тридцать или сорок лет назад; но я знаю, что десять или одиннадцать лет назад я снабжал семь человек, которые продавали леденцы от кашля и тому подобное на улицах, а сейчас я снабжаю только себя и еще одного. Я торгую только четыре или пять месяцев в году — в холодные месяцы, конечно; потому что летом люди не так подвержены кашлю и простудам. Я "оригинальный" изготовитель своих товаров. Я вылечу любого ребенка от коклюша, и очень быстро. Я бросаю вызов любому врачу, чтобы он оспорил это, и я сделаю это — "нет исцеления, нет оплаты". Я никогда не берусь лечить астму. Никто, кроме могильщика, не может положить этому конец; но я могу облегчить ее. То же самое с чахоткой; ее можно облегчить, но могильщик — единственный человек, который может ее остановить. Многие пытались это сделать, но все они потерпели неудачу. Я продаю очень почтенным людям, и образованным тоже; и, что более того, немало (леденцов от кашля) врачам. Конечно, они могут проанализировать их, если захотят. Они могут попробовать горечь и судить сами, точно так же, как они могут пробовать вино в доках. Возможно, жены рабочих — одни из моих лучших покупателей. Их больше всего, но они покупают только на полпенни и пенни. Очень вероятно, они больше ценили бы лекарство, если бы им пришлось платить за него 13½ пенса, а не 1½ пенса. Правительственная марка заставляет многие снадобья продаваться. О! Я ничего не знаю о шарлатанстве: вы должны спросить в Штемпельном управлении, если хотите узнать об этих видах лекарств. Они — те люди, которые помогают их продавать. Почтенные люди платят мне по 1 или 2 шиллинга за раз; и те, кто покупает однажды, покупают снова. Ко мне присылают даже из Вулвича. Я берусь вылечить или принести облегчение при кашле, простуде или газах в груди, или выплачу штраф в 1 шиллинг. Я могу разогнать газы за две минуты. Я продаю и бутылочки для этих лекарств (а также конфеты из трав): я произвожу их сам. Это отвары трав, и способ их приготовления — мой секрет. Я продаю их по цене от 2 пенсов до 1 шиллинга. Ведь я использую один ингредиент, который стоит 24 шиллинга за фунт, иностранный, а английский — вдвое дороже. Я продал сотни весов. Отвары — мой секрет. Я обучу любого человека — и обучил многих — когда мне за это платят. Конечно, публиковать это в вашей работе было бы ни к чему, ведь тогда тысячи узнали бы это за 2 пенса. Мой секрет никогда не был передан никому — только за то, что можно назвать платой — кроме одного, и только ему, когда он женился и начал работать в этой сфере. Он мой родственник. Все, что мы продаем, — подлинное».

«Я продаю и травы, но это не уличная торговля: я поставляю их по заказам моим знакомым. Это не большая торговля. Я продаю шандру для чая или отваров; мать-и-мачеху для курения в качестве травяного табака (я собираю мать-и-мачеху сам, но покупаю шандру у лавочника, так как она культивируется); будра продается только для крови (но ее мало); иссоп от газов; и ирландский мох от чахотки. Меня никогда не просят ни о чем непристойном. Они не будут просить меня о... или... И меня никогда не просят о притирках или косметике; но несколько заказов на крапиву для цвета лица я получаю».

«Что ж, сэр, я бы предпочел не называть количества, которые я продаю, или мою прибыль, или цены. Я делаю то, что кормит меня, мою жену и семерых детей, и это все, что мне нужно сказать об этом. Я бы предпочел больше не говорить об этой части бизнеса: и поэтому я уверен, что вы не будете настаивать. Я не знаю, сколько зарабатывают другие в этой торговле. Они покупают у кондитеров и являются лишь моими подражателями. Они покупают конфеты из мать-и-мачехи и тому подобное; как это делается так дешево, я не знаю. Летом я бросаю продажу леденцов от кашля и перехожу на золотых рыбок».

Мне говорят, что изготовители леденцов от кашля, которые также являются уличными торговцами, готовят свои палочки и т. д. примерно по той же методике, что и производители обычных сладостей (которую я описал), используя отвар, обычно шандры или мать-и-мачехи, так же, как используются «ароматизаторы». В старые времена, по-видимому, приготовление лечебного кондитерского изделия было гораздо более сложным делом, если судить по следующему отрывку из устаревшего медицинского труда, посвященного этому вопросу. Автор называет такие препараты «лохохами», что, по его словам, является арабским словом и означает «вещь, которую нужно лизать». По-видимому, лохох был не таким твердым, как нынешний леденец от кашля. Ниже приведен один из рецептов, «используемых обычно против болезней груди и легких»:

«Lohoch de farfara», лохох из мать-и-мачехи.

Возьмите 8 унций очищенных корней мать-и-мачехи, 4 унции корней алтея, прокипятите их в достаточном количестве воды и протрите мякоть через сито, снова растворите ее в отваре и дайте закипеть один или два раза; затем снимите с огня и добавьте 2 фунта белого сахара, 14 унций изюмного меда, 2½ драхмы лакричного сока, хорошо перемешайте деревянным пестиком, всыпая шафран и гвоздику в порошке, по 1 скрупулу каждого, корицу и мускатный цвет, по 2 скрупула каждого; сделайте из них лохох по всем правилам искусства. Он хорош от кашля и хрипоты в дыхательном горле.

Не желая посягать на профессиональные секреты, я могу упомянуть, что заработок главного человека в этой торговле можно принять за 30 шиллингов в неделю в течение 20 недель; другого — за 15 шиллингов за тот же период; и остальных четырех — по 5 шиллингов каждого еженедельно; но последние продают кислотные леденцы и другие вещи, купленные у химиков. Учитывая обычные сто процентов прибыли, мы получаем 130 фунтов стерлингов, потраченных уличными покупателями на леденцы от кашля.

Лучший лоток для леденцов от кашля, виденный на улицах, представляет собой своего рода тележку, которую можно закрыть, как пианино: она стоила 3 фунта 10 шиллингов в комплекте с описанным выше перегонным аппаратом. Весы и гири стоили 5 шиллингов, а оборотные средства для снабжения такого лотка не должны превышать 10 шиллингов; или всего около 4 фунтов 10 шиллингов. Для обычной торговли — когда товар состоит из готовых изделий — капитал составил бы: лоток и подставка — 7 шиллингов; весы и гири (которые не всегда используются) — 3 шиллинга 6 пенсов, и оборотные средства — 2 шиллинга 6 пенсов; всего 13 шиллингов.

Об уличных торговцах льдом и мороженым.

Я уже писал об уличном деликатесе — ананасах, а теперь должен перейти к большей уличной редкости — мороженому.

ДОКТОР БОКАНКИ, УЛИЧНЫЙ ТРАВНИК.

[С дагеротипа работы Бирда.]

«А теперь корень Калибонка, привезенный из Мадраса в Ост-Индии. Он вылечит зубную боль, головную боль, головокружение, слабость зрения, ревматизм в голове и настоятельно рекомендуется от лихорадки; никогда не подводил; и я продаю его уже двадцать шесть лет. От одного пенни до шести пенсов за пакетик. Лучший товар в Англии».

Остроумный уличный торговец — но не в «продуктовой» линии — беседуя со мной на эту тему, сказал: «Лед на улицах! Да, а скоро будут желе, а потом фальшивая черепаха, а потом и настоящий деликатес, сэр. Я ничего не знаю о разнице между настоящим и фальшивым, но однажды я съел немного дешевой фальшивки в закусочной, и она была на вкус как тушеный рубец с небольшим количеством клея. Вы держите ухо востро, сэр, на Великой выставке; и вы увидите пару новых ходов на улицах, поверьте мне на слово. Пенсовые стаканчики шампанского, я не удивлюсь».

Несмотря на оптимистичные ожидания моего уличного друга, продажа льда на улицах не была такой, чтобы предложить какое-либо большое поощрение к продолжению торговли.

Продажа мороженого была неизвестна на улицах до прошлого лета и была впервые введена в качестве спекуляции человеком, который был знаком с кондитерским делом и покупал лед у кондитера в Холборне. Он ежедневно перепродавал эти деликатесы уличным торговцам, иногда двадцати из них, но чаще двенадцати. Продажа, однако, не была прибыльной, и если бы она обычно не сочеталась с другими вещами, такими как имбирное пиво, ее нельзя было бы вести как средство к существованию. Поставщик уличных торговцев иногда сам ходил, а иногда посылал другого продавать мороженое в Гринвич-парке в погожие летние дни, но выручка иногда была недостаточной, чтобы покрыть его расходы на железную дорогу. После трех или четырех недель испытаний этот человек оставил торговлю и вскоре после этого эмигрировал в Америку.

Не прошло и нескольких недель после «первого старта», как мне сообщили, торговлей занялся уличный торговец из Петтикоут-лейн, который, как говорили, стал обладателем морозильного аппарата Мастерса. Он сам не продавал лед более двух-трех недель и, кроме того, ограничивал свою продажу воскресными утрами; через некоторое время он недолго занимался изготовлением льда для четырех или пяти уличных торговцев, некоторые из которых считали это приготовление его собственным удивительным открытием, а затем он прекратил торговлю.

Внедрение льда в уличную торговлю сопровождалось многими трудностями. У покупателей было лишь смутное представление о том, как нужно употреблять лед. Торговля поэтому распространялась лишь очень постепенно, но некоторые из более предприимчивых продавцов покупали залежалый лед у кондитеров. Однако уличные торговцы были настолько малоискушены в этом деле, что один кондитер сказал мне, что они иногда предлагали лед своим покупателям на улицах, а могли предоставить только воду! Лед продавался уличными торговцами обычно по 1 пенни за порцию, и торговля оставляла им прибыль в 4 пенса с 1 шиллинга, когда они подавали его «без потерь», а некоторые из продавцов ухитрялись, давая меньшие порции, увеличить 4 пенса до 5 пенсов; прибыль, однако, иногда была тем, что выразительно называют «нулевой». Сто процентов — излюбленная и простая ставка, известная на улицах как «половинная прибыль» — достигалась редко.

От уличного торговца я получил следующий отчет:

«Да, сэр, я очень хорошо помню первый раз, когда я продавал лед. Не думаю, что они когда-нибудь станут очень популярны на улицах, но кто знает. Господи! Как я видел, люди плевались, когда пробовали их в первый раз. Я сам делал то же самое. Они попадают между зубов и заставляют вас чувствовать, будто у вас болят все зубы сразу. Я продавал в основном клубничное мороженое. Понятия не имею, как они делаются, но это самая удивительная вещь летом — замораживать фрукты таким образом. Один молодой ирландец — думаю, по его виду и кепке, он был мальчиком из типографии или магазина канцелярских товаров — купил у меня мороженое, и когда он соскреб все ложкой, он сделал такой глоток, как будто пил пиво. Конечно, оно все оказалось у него в зубах в мгновение ока, и он стоял как статуя одно мгновение, а потом взревел: "Иисус! Я убит. Холодная дрожь пробрала меня!". Но я сказал: "О, ты в порядке, ты в порядке"; а он говорит: "Что ты имеешь в виду, ты ужасный рог, продавая такую дрянь? И ты должен получить деньги первым, чтоб тебе пусто было!"».

«Люди, которые больше всего наслаждались мороженым, — продолжал человек, — были, я думаю, служанки, которые глотали его тайком. Может, некоторые из них привыкли тайком пробовать мороженое раньше, на службе. Мы видим много уловок на улицах, сэр — много. Я знал одну ловкую служанку, которую угостил мороженым ее молодой человек — они выглядели так, будто встречаются — и он вскоре уже топал ногами, с мороженым в зубах, но она знала, как его есть, положила ложку прямо в середину рта, и когда она чисто проглотила, она говорит: "О, Джозеф, почему ты не попросил меня рассказать тебе, как есть мороженое?". Высокомерие служанок смехотворно. Вы не находите, сэр? Но оно выветривается из них, когда они выходят замуж и должны думать о том, как достать бульон, прежде чем о том, как есть мороженое. В один жаркий день, около одиннадцати, высокий худой джентльмен, не очень молодой, бросил мне 1 пенни и говорит: "Столько мороженого, сколько ты можешь сделать за это". Он знал, как его есть. Когда он закончил, он говорит: "Клянусь Богом, мой добрый малый, ты спас мне жизнь. Я гулял всю ночь, и я умирал от пересохшего горла после сна, и у меня был только 1 пенни. Так тошно и жарко было в желудке, я мог бы встать на колени и хлебнуть из Темзы" — мы были рядом с ней в то время — "Ты спас мне жизнь, и я увижу тебя снова". Но я больше никогда его не видел. Он был джентльмен, я думаю. Он был в черном и носил большое черное с золотым кольцо — только одно».

«Остальными моими покупателями мороженого были люди, которые покупали из любопытства, и среди них были слуги джентльменов, некоторые из них совсем маленькие ребята; и мальчики докторов; и механики, молодые и выглядевшие довольно щеголевато; и мальчики, похожие на школьников; и несколько уличных женщин — но моя точка не очень подходит для них».

Из полученной информации я могу заявить, что если продажу уличного мороженого рассчитать на двадцать человек, получающих, не зарабатывающих, 1 шиллинг 6 пенсов ежедневно в течение четырех недель, то это максимально близко к истине. Это дает расходы в 42 фунта стерлингов на уличное мороженое, с прибылью для продавцов от 10 до 25 процентов. Мне говорят, что неудачный старт был характерен и для других уличных промыслов — например, ревеня, как на улицах, так и на рынках — которые впоследствии стали успешными и прибыльными.

Для капитала в торговле мороженым требовалась небольшая сумма, так как у всех продавцов были лотки и они продавали другие товары, кроме «оригинального уличного продавца мороженого», который не был обычным уличным торговцем, а спекулянтом. Банка — в которой мороженое было недостаточно прикрыто и не сохранялось охлажденным, хотя ее часто ставили в сосуд или «охладитель», содержащий холодную воду — стоила 1 шиллинг, три чашки — 3 пенса (или три стакана — 1 шиллинг), и три ложки — 3 пенса, с 2 шиллингами оборотных средств; итого, если использовались стаканы, 4 шиллинга, или, с сосудом для воды, 5 шиллингов.

О КАПИТАЛЕ И ДОХОДЕ УЛИЧНЫХ ТОРГОВЦЕВ ЕДОЙ И НАПИТКАМИ.

Теперь я привожу сводку капитала и дохода уличных торговцев едой и напитками. Но сначала я попытаюсь прийти к оценке общего числа людей, принадлежащих к этому классу.

Уличные торговцы, занятые продажей еды и напитков, составляют, суммируя приведенные ранее пункты, всего 6347 человек: из них 300 продают гороховый суп и горячих угрей; 150 — маринованных трубачей; 300 — жареную рыбу; 300 — овечьи ножки; 60 — сэндвичи с ветчиной; 200 — печеную картошку; 4 — горячий зеленый горошек; 150 — мясо; 25 — хлеб; 1000 — корм для кошек и собак; 300 — кофе и чай; 1700 — имбирное пиво, лимонад, шербет и т. д.; 50 — вино из бузины; 4 — мятную воду; 28 — молоко; 100 — творог с сывороткой и рисовое молоко; 60 — воду; 50 — пироги; 6 — вареный пудинг; 6 — сливовый «дафф»; 150 — пирожные и тарталетки; 4 — сливовые кексы; 30 — другие более дешевые пирожные; 150 — имбирные пряники; 500 — крестовые булочки; 500 — маффины и крампеты; 200 — сладости; 6 — леденцы от кашля; 20 — мороженое. Но многие из вышеперечисленных — это лишь временные промыслы. Уличная продажа горячих крестовых булочек, например, длится всего один день; продажа маффинов и крампетов, печеного картофеля, сливового «даффа», леденцов от кашля, вина из бузины и рисового молока — все это чисто зимние промыслы, в то время как продажа имбирного пива, лимонада, мороженого и творога с сывороткой ведется исключительно летом. Таким образом, число уличных торговцев едой и напитками никогда в один момент времени не достигает указанной выше суммы. Летом, помимо 10 000 костеров, упомянутых ранее, в отрасли уличной торговли едой и напитками занято около 3000 человек, а зимой — от 4000 до 5000.

Что касается капитала и дохода, было подготовлено много подробных отчетов.

Чтобы показать тщательность, а также полноту, с которой были сделаны эти отчеты, я привожу одну из таблиц в ее целостности, лишь заметив, что подобные таблицы по всем остальным статьям были составлены; но я сокращаю детали, чтобы повторение, сколь бы любопытным оно ни было в своей статистике, не оказалось утомительным:

Капитал, или оборотные средства, уличных торговцев едой и напитками.

Street-sellers of Hot Eels.£s.d.
200stalls, at 6s.6000
100baskets, at 1s.500
200eel-kettles, at 3s. 6d.3500
100jars for itinerants, at 6d.2100
300stew-pans, at 2s.3000
300strainers, at 1s.1500
300ladles, at 4d.500
2,400cups, at 1d.1000
2,400spoons, at 1d.1000
200chafing-dishes, at 6d.500
200glasses for candles, at 3d.2100
240vendors’ stock-money, at 5s. each6000
60ditto, at 25s. each7500
100itinerants’ ditto, at 2s. each1000
300cloths, at 4d. each500
300pairs of sleeves, at 4d. per pair500
300aprons at 4d. each500
£339100

Street-sellers of Pea Soup.
150 soup-kettles, 4s. each; 150 ladles, 6d. each; 150 pepper-boxes, 1d. each; 150 mint-boxes, 3d. each; 150 chafing-dishes, 6d. each; 1,800 basons, 1d. each; 1,800 spoons, 1d. each; stock-money, 3s. 6d. each[9]8150
Street-sellers of Pickled Whelks.
100 stalls, 4s. each; 150 baskets, 2s. 6d. each; 150 tin boilers, 2s. 6d. each; 75 pans, 9d. each; 150 jars, 6d. each; 150 flour-dredgers, 4d. each; 1,800 saucers, ½d. each; 150 table-spoons, 2d. each; 150 knives, 2d. each; 150 vinegar-bottles, 1d. each; 150 serge aprons, 2s. each; stock-money, for 150 vendors, 5s. each125189
Street-sellers of Fried Fish.
300 trays, 1s. 6d. each; 300 frying-pans, 1s. 6d. each; 300 salt-dredgers, 3d. each; 300 knives, 2d. each; 300 earthenware pans, 1s. each; 300 shallows, 1s. each; stock-money, for 150 vendors, 5s. each15650

Street-sellers of Sheeps’ Trotters.
300 baskets, 1s. 4d. each; 300 cotton cloths, 4d. each; 300 forks, 2d. each; 300 knives, 3d. each; 300 pepper-boxes, 1d. each; 300 salt-cellars, 1d. each; stock-money, for 300 sellers, 1s. each48150
Street-sellers of Ham Sandwiches.
60 baskets, 2s. each; 60 tin boilers, 2s. each; 60 knives and forks, 6d. per pair; 60 mustard-pots, 1d. each; 60 spoons, 1d. each; 60 cloths, 5d. each; 60 aprons, 4d. each; 60 pairs of sleeves, 4d. per pair; stock-money for 60 vendors, 7s. 2d. weekly38150
Street-sellers of Baked ’Tatoes.
300 cans, 2l. each; 300 knives, 3d. each; 300 pepper-boxes, 1d. each; stock-money for 300 vendors, 10s. each75500
Street-sellers of Hot Green Peas.
4 cans, 2s. 6d. each; 4 vinegar-bottles, 1d. each; 4 pepper-boxes, 3d. each; 12 saucers, 1d. each; 12 spoons, 1d. each; 4 cloths, 4d. each; stock-money for 4 vendors, 2s. each128
Street-sellers of Meat (“Hawking Butchers.”)
150 baskets, 4s. 6d. each; 150 saws, 2s. each; 150 cleavers, 1s. 6d. each; 150 steels, 1s. 6d. each; 150 belts for baskets, 1s. each; 150 do. for waist, 6d. each; 150 cloths, 6d. each; 150 aprons, 6d. each; 150 pairs of sleeves, 4d. per pair; 150 vendors’ stock-money, 6s. each per day13850
Street-sellers of Bread.
12 baskets, 4s. 6d. each; 12 barrows, 40s. each; 1 long bread-basket, 40s.; 1 barrow, 30s.; 13 sacks, 1s. each; stock-money for 25 vendors, at 1l. each55170
Street-sellers of Cats’ and Dogs’-meat.
500 barrows, 18s. each; 1,000 baskets, 1s. 6d. each; 500 sets of weights and scales, 4s. each; 1,000 knives, 8d. each; 1,000 steels, 1s. each; stock-money of 1,500 vendors, 7s. 6d. per head1,08368
Street-sellers of Coffee and Tea.
150 tables, 2s. 6d. each; 75 stalls, 6s. each; 75 coffee-barrows, 1l. each; 400 coffee-cans (100 vendors having two cans, and 200 only one), 8s. each; 1,200 half-pint cups and saucers, 3d. each, and 900 pints, 6d. each; 2,100 spoons, 1d. each; 900 plates, 1½d. each; 300 knives, 2d. each; 300 pans, 9d. each; 600 canisters, 5d. each; 50 screens, 2s. 6d. each; stock-money of 300 vendors, 5s. each435120
Street-sellers of Ginger-beer.
300 barrows, 1l. each; 1,000 stalls, 5s. each; 175 fountains, 7l. each; 20 ditto, 20l. each; 3 ditto, 100l. each; 9,000 glasses, 5d. each; 1,500 tanks, 1s. each; 3,000 towels, 6d. each; 500 sets of brewing utensils, corks, &c., 5s. each; 500 gross of bottles, 10s. per gross, and stock-money for 1,500 vendors, 5s. each3,562100
Street-sellers of Lemonade, Nectar, Sherbet, &c.[10]
200 stalls, 6s. each; 500 stone barrels, 5s. 6d. each; 1,200 glasses, 4½d. each; 400 towels, 6d. each; 200 jars, 2s. each; 2,400 glass bottles, 3d. each; stock-money for 200 vendors, 2s. 6d. each30500
Street-sellers of Elder-wine.
3 elder-wine carriages and apparatus, 7l. each; 47 ditto ditto, 3l. 10s. each; 300 small wine-glasses, 2d. each; stock-money, 3s. per head195100
Street-sellers of Peppermint-water.
2 kegs, 3s. 6d. each; 2 jars, 2s. each; 16 glasses, 3d. each; 4 cloths, 4d. each; stock-money, for four vendors, 1s. each104
Milk-sellers in the Park.
16 cows, 20l. each; 8 lockers, 3l. each; 32 fixed seats, 3s. each; 48 forms, 3s. each; 48 glasses, 4½d. each; 96 cups, 1d. each; 8 halters, for cows, 6d. each; 8 pans, 1s. each; 16 towels, 6d. each35860
Milk-sellers in Markets, &c.
20 yokes and pairs of cans, 15s. each; 20 sets of measures, 2s. per set; stock-money for 20 vendors, 3s. each2000
Street-sellers of Curds and Whey.
100 stalls, 5s. each; 100 saucepans, to scald the milk in, 2s. each; 300 cups, 1d. each; 300 glasses, 5d. each; 600 spoons, ½d. each; 100 tin kettles, for stalls, at 3s. 6d. each; 100 small tubs, 1s. each; 100 cloths, 3d. each; stock-money for 100 vendors, at 2s. each77100
Street-sellers of Rice-milk.[11]
50 kettles and braziers, for stall, 4s. the two; 300 spice or peppermint-boxes, 1d. each; stock-money for fifty vendors, 1s. 3d. each1476
Water-carriers.
120 pails, 2s. each; 60 yokes, 5s. each2700

Street Piemen.
50 pie-cans, 1l. each; 25 turn halfpenny boards, to gamble with, 2s. 6d. each; 50 gross of tin pie-dishes, 12s. per gross; 50 aprons, 8d. each; 100 tins, 1s. each (for baking pies upon), stock-money, for 50 vendors, 6s. 6d. each106010
Street-sellers of Boiled Puddings.
6 stands, 6s. each; 6 cans, 2s. 6d. each; 6 pots (tin), 2s. each; 6 chafing-dishes and stands, 5d. each; 6 forks, 2d. each; 6 cloths, 6d. each; stock-money, for 6 vendors, 2s. 6d. each446
Street-sellers of Plum-duff.
6 baskets, 1s. 9d. each; 6 saucepans, 2s. each; 6 cloths, 6d. each; 6 knives, 2d. each; stock-money, for 6 vendors, 2s. each1186
Street-sellers of Cakes, Tarts, &c.
150 trays, 1s. 9d. each; 150 cloths, 1s. 3d. each; 150 straps, 6d. each; stock-money, 16s. 6d. each15000
Other and inferior Cake-sellers.
30 trays, 1s. 9d. each; 30 straps, 6d. each; stock-money, 2s. 6d. each726
Street-sellers of Plum-cake.
4 trays, 1s. 9d. each; 4 baskets, 1s. 6d. each; 4 cloths (oil-cloth covers for baskets), 1s. each; 4 knives, 2d. each; stock-money, for 4 sellers, 4s. each1188
Gingerbread-nut Makers and Sellers.
50 ovens, 5l. each; 50 peels and rakes, 3s. the two; 750 tins, 1s. each; 50 lamps, for fairs, 6s. each; 50 stalls, 6s. each; 50 sets of scales and 100 sets of weights, half of them false, 7s. 6d. each; 100 canisters, 2s. each; 50 barrows, 30s. each; 50 baskets, 6s. each; 50 baizes, 1s. each; 50 cloths to cover stall, 1s. each; stock-money, for 50 makers and sellers, 14s. each483150
Gingerbread-nut Sellers (not Makers.)
150 trays, 1s. 9d. each; 150 straps, 6d. each; stock-money, for 150 sellers, 1s. 6d. each2856
Street-sellers of Hot cross Buns.
500 baskets, 2s. 6d. each; 500 flannels and cloths, 2s. the two; stock-money, for 500 sellers, 2s. 6d. each17500
Street-sellers of Muffins and Crumpets.
500 baskets, 2s. 6d. each; 500 cloths, 1s. each; stock-money, for 500 sellers, 5s. each212100
Street-sellers of Sweet-stuff.
6 barrows, 1l. 10s. each; 150 trays, 1s. 9d. each; 50 saucepans, 2s. each; 18 canisters (long tin), 2s. each; 44 stalls, at 4s. each; 50 sets of weights and scales, at 4s. each; stock-money, for 150 vendors, 3s. each7046
Street-sellers of Cough Drops.
2 stills and barrows, 3l. 10s. each; 4 stalls, 7s. each; 6 weights and scales, 3s. 6d. each; stock-money, for 6 sellers, 2s. 6d. each1040
Street-sellers of Ices.
20 jars, 1s. each; 20 coolers, 2s. each; 30 cups, 1d. each, and 30 glasses, 4d. each; 60 spoons, 1d. each; stock-money, for 20 vendors, 2s. per head5176
Total Capital invested in the Street Sale of Eatables and Drinkables9,077125

Доход, или «выручка», уличных торговцев едой и напитками.

Street-sellers of Hot Eels.
There are upwards of 1,000,000 lbs. weight of hot eels sold yearly in the streets of London. 140 vendors each sell 6 lbs. of eels daily at their stands; 60 sell 40 lbs. daily; and 100 itinerant sell 5 lbs. nightly at the public-houses. The first mentioned take on an average 2s. daily; the second 16s.; and the third 1s. 8d. This gives a yearly street expenditure in the trade in hot eels amounting to£19,448
Street-sellers of Pea-soup.
The annual street consumption of pea-soup amounts to 1,680 gallons. 100 vendors sell each 4 gallons daily; and 50 vendors, each sell upon an average 10 gallons daily. The first mentioned take 3s. a day; and the last, 7s. 6d. This gives a street expenditure during the winter season of five months, of£4,050
Street-sellers of Pickled Whelks.
According to the Billingsgate returns, there are nearly 5,000,000 of whelks sold yearly in the streets of London. These are retailed in a boiled state, and flavoured with vinegar, at four a penny. 150 vendors take on an average 13s. weekly. This gives an annual street expenditure, of£5,000
Street-sellers of Fried Fish.
150 sellers make 10s. 6d. weekly, or yearly 27l. 6s.; and 150 sellers make half that amount, 13l. 13s. per annum. Reckoning 20l. a year as a medium earning, and adding 90 per cent. for profit, the annual consumption of fried fish supplied by London street-sellers amounts to 684,000 lbs., and the sum expended thereupon to£11,400
Street-sellers of Sheep’s Trotters.
In the wholesale “trotter” establishment there are prepared, weekly, 20,000 sets, or 80,000 feet; giving a yearly average of 4,160,000 trotters, or the feet of 1,040,000 sheep. Of this quantity the street-folk buy seven-eighths, or 3,640,000 trotters yearly. The number of sheep trotter-sellers may be taken at 300; which gives an average of nearly 60 sets a week per individual. There is then expended yearly in London streets on trotters, calculating their sale, retail, at ½d. each, 6,500l.; but though the regular price is ½d., some trotters are sold at four for 1½d., very few higher than ½d., and some are kept until they are unsaleable, so that the amount thus expended may be estimated at£6,000
Street-sellers of Ham-sandwiches.
60 vendors, take 8s. a week, and sell annually 486,800 sandwiches, at a cost of£1,800
Street-sellers of Baked ’Tatoes.
300 vendors, sell upon an average ¾ cwt. of baked potatoes daily, or 1,755 tons in the season. The average takings of each vendor amount to 6s. a day; and the receipts of the whole number throughout the season (which lasts from the latter end of September till March inclusive), a period of 6 months, are£14,000
The Street-sellers of Hot Green Peas.
The chief man of business sells 3 gallons a day (which, at 1d. the quarter-pint, would be 8s., my informant said 7s.), the other three together sell the same quantity; hence there is an annual street consumption of 1,870 gallons, and a street expenditure on “hot green peas” of£250
Street-sellers of Meat.
The hawking butchers, taking their number at 150, sell 747,000 lbs. of meat, and take annually£12,450
Street-sellers of Bread.
25 men take 45s. a day for five months in the summer, and 12 regular traders take 1l. 12s. per day; this gives an annual street consumption of 700,000 quartern loaves of bread, and a street expenditure of£9,000
Street-sellers of Cats and Dogs’ Meat.
There are 300,000 cats in the metropolis, and from 900 to 1,000 horses, averaging 2 cwt. of meat each, boiled down every week; the quantity of cats’ and dogs’ meat used throughout London is about 200,000 lbs. per week, and this, sold at the rate of 2½d. per lb., gives 2,000l. a week for the money spent in cats’ and dogs’ meat, or per year, upwards of£100,000
Street-sellers of Coffee, Tea, &c.
Each coffee-stall keeper on an average clears 1l. a week, and his takings may be said to be at least double that sum; hence the quantity of coffee sold annually in the streets, is about 550,000 gallons, while the yearly street expenditure for tea, coffee, &c., amounts to£31,200
Street-sellers of Ginger-beer.
The bottles of ginger-beer sold yearly in the streets number about 4,798,000, and the total street consumption of the same beverage may be said to be about 250,000 gallons per annum. 200 street-sellers of ginger-beer in the bottle trade of the penny class take 30s. a week each (thus allowing for inferior receipts in bad weather); 300 take 20s. each, selling their “beer” for the most part at ½d. the bottle, while the remaining 400 “in a small way” take 6s. each; hence there is expended in the bottled ginger-beer of the streets 11,480l. Adding the receipts from the fountains and the barrels, the barrel season continuing only ten weeks, the total sum expended annually in street ginger-beer amounts altogether to£14,660
Street-sellers of Lemonade, Sherbet, Nectar, &c.
There are 200 persons, chiefly men, selling solely lemonade, &c., and an additional 300 uniting the sale with that of ginger-beer. Their average receipts on fine days are 3s. 6d. a day, or, allowing for wet weather and diminished receipts, 10s. a week. The receipts, then, for this street luxury, show a street expenditure in such a summer as the last, of 2,800l., among those who do not unite ginger-beer with the trade. Calculating that those who do unite ginger-beer with it sell only one-half as much as the others, we find a total outlay of£4,900
Street-sellers of Elder-wine.
50 vendors clear 5s. a week for 16 weeks by the sale of elder-wine in the streets, their profit being at least cent. per cent.; hence the street consumption of this beverage in the course of the year is 1,500 gallons, and the outlay£200
Street-sellers of Peppermint-water.
Calculating that 4 “pepperminters” take 2s. a day the year round, Sundays excepted, we find that 900 gallons of peppermint-water are consumed every year in the streets of London, while the sum expended in it amounts annually to£125
Street-sellers of Milk in the Markets, Parks, &c.
The vendors in the markets clear about 1s. 6d. a day each, for three months; and as the profit is rather more than cent. per cent., there are about 4,000 gallons of milk thus sold yearly. The quantity sold in the park averages 20 quarts a day for a period of nine months, or 1,170 gallons in the year. This is retailed at 4d. per quart; hence the annual expenditure is£344
Street-sellers of Curds and Whey.
50 sellers dispose of 12½ gallons in 3 weeks; the other 50 sell only half as much. Taking the season at 3 months, the annual consumption of curds and whey in the streets is 2,812 double gallons (as regards the ingredients of milk), which is retailed at a cost to the purchasers of£412
Street-sellers of Rice-milk.
Calculating that 50 sellers dispose of 24 quarts weekly, while one-half of the remaining 25 sell 12 quarts each per week at 1d. the half-pint, and the other half vend 24 quarts at ½d. the half-pint, there are about 3,000 gallons of rice-milk yearly consumed in the streets of London, while the expenditure amounts to£320
Water-carriers.
The number of water-carriers are sixty, and their average earnings through the year 5s. a week; hence the sum annually expended in water thus obtained amounts to£780
Street Piemen.
There are fifty street piemen plying their trade in London, the year through, their average takings are one guinea a week; hence there is an annual street consumption of pies of nearly to three-quarters of a million, and a street expenditure amounting to£3,000
Street-sellers of Meat and Currant Puddings.
Each street-seller gets rid of, on an average, 85 dozen, or 1,020 puddings; there are now but six street-sellers (regularly) of these comestibles; hence the weekly aggregate would be—allowing for bad weather—5,400, and the total 129,600 meat and currant puddings sold in the streets, in a season of 24 weeks. This gives an annual expenditure on the part of the street boys and girls (who are the principal purchasers), and of the poor persons who patronise the street-trade, of about£270
Street-sellers of Plum “duff.”
Calculating 42s. a week as the takings of six persons, for five months, we find there is yearly expended in the street purchase of plum dough upwards of£250
Street-sellers of Cakes, Tarts, &c.
Reckoning 150 cake-sellers, each taking 6s. a week—a sufficiently low average—the street consumption of cakes, tarts, &c., will be 1,123,200 every year, and the street outlay about£2,350
Street-sellers of other and inferior Cakes.
The sale of the inferior street cakes realises about a fifth of that taken by the other cake-sellers; hence it may be estimated yearly at£450
Street-sellers of Gingerbread-nuts.
150 gingerbread-nut-sellers take 17s. each weekly (clearing 9s.); at this rate the sum spent yearly in “spice” nuts in the streets of London amounts to£6,630
Street-sellers of Hot-cross Buns.
There are nearly 100,000 hot-cross buns sold every Good Friday in the streets of London; hence there is expended in one day, upon the buns thus bought about£300
Street-sellers of Muffins and Crumpets.
There are 500 muffin-sellers, each clearing 4s. and taking 12s. a week on an average; hence the metropolitan street sale of muffins and crumpets will be in 20 weeks about 120,000 dozen, and the sum expended thereon£6,000
Street-sellers of Sweet-stuff.
The number of sweet-stuff sellers in London amounts to 200, each of whom, on an average, clears 10s., and takes 20s. weekly; the yearly consumption, therefore, of rocks, candies, hard-bakes, &c., purchased in the streets is nearly two and a half millions of halfpenny-worths, or (at the rate of ½d. an ounce) about 70 tons weight per annum, costing the consumers about£10,000
Street-sellers of Cough-drops.
The earnings of the principal man in the “cough-drop” street trade may be taken at 30s. a week for twenty weeks; that of another at 15s. for the same period; and those of the remaining four street-sellers of the same compound at 5s. each, weekly; allowing the usual cent. per cent., we find there is annually expended by street-buyers on cough-drops£130
Street-sellers of Ice Creams.
The sale of street ices may be calculated at twenty persons, taking 1s. 6d. daily for four weeks. This gives a street consumption of 10,000 penny ices, and an annual expenditure thereon of£42
Total Sum expended Yearly on Street Eatables and Drinkables£203,115

ОБ УЛИЧНЫХ ТОРГОВЦАХ КАНЦЕЛЯРСКИМИ ТОВАРАМИ, ЛИТЕРАТУРОЙ И ИЗОБРАЗИТЕЛЬНЫМ ИСКУССТВОМ.

Мы теперь переходим к классу уличных людей, совершенно отличному от всех ранее рассмотренных. До сих пор мы имели дело в основном с необразованной частью уличных людей — людьми, которые, по большей части, остаются почти в том же первобытном и скотском состоянии, что и дикари — существами, движимыми только своими аппетитами, инстинктами и страстями, состоящими из той же грубой смеси добродетели и порока — той же щедрости в сочетании с теми же хищническими наклонностями, что и у бедуинов пустыни — той же любви к мести и пренебрежения к боли, и часто той же благодарности и восприимчивости к доброте, что и у краснокожих индейцев — и, кроме того, той же нечувствительности к женской чести и злоупотребления женской слабостью, и того же полного невежества в Божественной природе Божества, что отличает бушмена, кариба или туга.

Костеры и многие другие уличные торговцы, описанные ранее, однако, плохи — не столько из-за своей собственной порочности, сколько из-за нашего эгоизма. То, что они разделяют естественное зло человеческой природы, — не их вина, а наша, — кто был бы таким же, как они, если бы нас не научили другие, лучшие, чем мы сами, контролировать дурные и лелеять добрые принципы наших сердец.

Уличные торговцы канцелярскими товарами, литературой и изобразительным искусством, однако, отличаются от всех ранее рассмотренных общим, хотя и далеко не универсальным, образованием этого сословия. Они составляют в основном класс уличных ораторов, известных в наши дни как «паттереры», а ранее называвшихся «шарлатанами» — людей, которые, по словам Стратта, стремятся «сбыть свой товар с помощью напыщенных речей, в которых мало внимания уделяется истине или приличиям». «Паттерить» — это сленговый термин, означающий говорить. Чтобы предаваться такого рода устному хвастовству, конечно, требуется определенное упражнение интеллекта, и именно осознание своего умственного превосходства заставляет паттереров смотреть на костермонгеров как на низшую группу, с которой они не желают ни классифицироваться, ни общаться. Презрение некоторых «паттереров» к простым костерам так же глубоко, как презрение карманника к чистому нищему. Те, кто не был свидетелем этой классовой гордости даже среди самых деградировавших, не могут составить адекватного представления о высокомерии, с которым квалифицированный человек, независимо от того, насколько низко искусство, смотрит на неквалифицированного. «Мы — аристократия улиц», — сказал мне один из уличных жителей, который предсказывал судьбу на пенни с помощью бутылки. «Люди платят нам не за то, что мы им даем, а только за то, чтобы слышать, как мы говорим. Мы живем, как и вы, сэр, упражнением нашего интеллекта — мы разговорами, а вы письмом».

Но, несмотря на самомнение паттереров, я склонен думать, что они менее впечатлительны и менее восприимчивы к доброте, чем костеры, которых они презирают. Доктор Конолли сказал нам, что даже среди душевнобольных образованные классы труднее всего поддаются воздействию и управлению через их чувства. Они неизменно подозрительны, приписывая недостойные мотивы каждому оказанному благу и, следовательно, неспособны быть тронутыми каким-либо сочувствием со стороны тех, кто может быть затронут их бедствием. Насколько позволяет мой опыт, то же самое и с уличными паттерерами. Любая попытка подружиться с ними почти наверняка встретит недоверие. И их образ жизни никак не способствует уменьшению их сомнений. Осознавая, насколько их собственный заработок зависит от допущений и обмана, они естественно считают, что у других есть какая-то «уловка», как они это называют, или какая-то скрытая цель, когда им пытаются сделать что-то хорошее. Импульсивный костермонгер, однако, приближаясь к первобытному человеку, движимый только своими чувствами, так же легко гуманизируется любой добротой, как и озлобляется любой обидой.

Паттереры, опять же, хотя, безусловно, более интеллектуальны, едва ли менее аморальны, чем костеры. Их превосходная ловкость дает им силу оправдывать и благовидно приукрашивать свои злые дела, но никак не служит для их сдерживания; таким образом, предоставляя социальному философу еще один печальный пример зла развития интеллекта без совести — обучения людей знать, что является морально красивым и уродливым, не обучая их в то же время чувствовать и наслаждаться одним и ненавидеть другое — или, другими словами, обострения хитрости и подавления эмоций индивида.

Среди паттереров брак встречается так же редко, как и среди костермонгеров; за исключением старшего класса, который «возможно, был женат до того, как вышел на улицы». Едва ли кто-либо из паттереров, однако, был воспитан для уличной жизни; и это составляет еще одну разделительную черту между ними и костермонгерами.

Костеры, как мы видели, в основном наследственные странники — будучи, так сказать, рожденными для того, чтобы часто посещать общественные места; некоторые из передвижных торговцев рыбой, фруктами и овощами, правда, были вынуждены из-за отсутствия работы принять уличную торговлю как средство к существованию, но они, так сказать, скорее пришельцы, чем уроженцы улиц. Паттереры, с другой стороны, по большей части не были ни рождены и воспитаны для уличной жизни, ни вынуждены к ней — но скорее «принялись» за нее из естественной любви к тому, что они называют «бродяжничеством». Эта склонность к переходу от цивилизованного к кочевому состоянию — к превращению из оседлого в странника — является характерной чертой племени паттереров. Тенденция, однако, отнюдь не является необычной; ибо этнология учит нас, что в то время как многие оставляют привычки цивилизованной жизни, чтобы принять кочевой образ существования, лишь немногие из бродячих племен бросают бродяжничество и переходят к оседлым занятиям. Врожденная «любовь к бродячей жизни», о которой многие из уличных жителей сами говорят как о причине того, что они изначально вышли на улицы, по-видимому, сопровождается несколькими своеобразными характеристиками; среди наиболее заметных из них — неукротимое «своеволие» или ненависть к малейшему ограничению или контролю — врожденное отвращение к любому виду закона или правительства, будь то политического, морального или домашнего — упрямая, противоречивая натура — неспособность к непрерывному труду, или долгому пребыванию на одном месте, занятому одним объектом, или вниманию к одному предмету — необычная склонность к развлечениям, и особенно к тому, что граничит со смешным — вместе с большим вкусом ко всему изобретательному, и поэтому нахождение крайнего восторга в трюках и мошенничествах любого рода. Сейчас на улицах есть два паттерера (братья) — хорошо образованные и имеющие почтенные связи — которые откровенно признаются, что предпочитают этот образ жизни любому другому и не оставили бы его, если бы могли.

Не менее примечательны паттереры, чем костермонгеров, и своим полным отсутствием всякого религиозного чувства. Существует, однако, это различие между двумя классами — что в то время как безверие одного является лишь следствием скотского невежества, безверие другого является результатом естественной порочности и образованного скептицизма — поскольку уличные паттереры включают многих людей с почтенными связями и даже классическим образованием. Среди них можно найти сына военного офицера, священника, человека, воспитанного для медицинской профессии, двух грецистов из школы «Блю-коут», клерков, продавцов и класс, который не был обучен никакой особой профессии — некоторые из последних являются внебрачными сыновьями джентльменов и дворян — и которые, будучи лишены поддержки своих родителей или друзей, вышли на улицы ради хлеба. Многие из молодых и более щеголеватых мужчин, я уверяю, живут с уличными женщинами, хотя они могут и не зависеть в своем существовании от заработка, полученного позором этих женщин. Немало паттереров, также, в своей одежде и внешности представляют лишь небольшое отличие от «денди». Некоторые носят усы, в то время как другие предаются бороде в стиле Генриха IV. Паттереры, более того, как группа, не отличаются тем добрым и дружеским чувством друг к другу, которое примечательно среди костермонгеров. Если отсутствие сердечности и доброго товарищества является характеристикой аристократии — как утверждают некоторые политические философы — тогда паттереров действительно можно назвать аристократами улиц.

К числу паттереров, или уличных ораторов-продавцов, относится множество странствующих торговцев, помимо «бумажников» — так обычно называют тех, кто торгует различными видами уличной литературы. «Дешевые Джеки», или ораторы-коробейники, продающие скобяные изделия на ярмарках и в других местах, — одни из самых известных и забавных представителей этого класса. Коммерческие уловки и шутки некоторых из них демонстрируют немалую смекалку. Многие их шутки, правда, традиционны и столь же механически заучены, как остроты «веселых джентльменов» на сцене, но их готовность использовать случайные обстоятельства в своих деловых целях выдает долю остроумия, значительно превосходящую ту, что достается на долю обычных «низкопробных комиков». Уличные торговцы леденцами от кашля — безотказными средствами от зубной боли и других недугов — также принадлежат к классу паттереров. Как уже говорилось ранее, это остатки вымерших английских шарлатанов и французских saltinbanque — класса уличных ораторов, которые получили свое название от слова bench (скамья) — уличной кафедры, трибуны или помоста, на который они взбирались, чтобы лучше произносить свои речи. Уличные фокусники, актеры и зазывалы, а также уличные продавцы составов для удаления жирных пятен, мазей от мозолей, пасты для бритв, составов для покрытия металлов, водостойкого ваксы, крысиного яда, соверенов, продаваемых на спор, и множества подобных уличных трюков — таких как ораторское попрошайничество — являются другими изобретательными и словоохотливыми членами того же болтливого, говорливого или «паттерирующего» братства. О всех них будет рассказано в разделах, посвященных различным товарам, которые они продают, или их занятиям. В настоящее время мы должны рассмотреть только ту часть «паттерирующего» сообщества, которая занимается уличной продажей литературы, или «бумажников», как они сами себя называют. Последние включают «бегающих паттереров», или «охотников за смертями»; это мужчины (женщин среди них нет), занятые продажей последних предсмертных речей и исповедей, торговлей «вторыми изданиями» газет или же «работой», то есть сбытом того, что на профессиональном жаргоне называется «утками»; что на вежливом языке означает сообщения о вымышленных дуэлях между светскими дамами, апокрифических побегах или фиктивных любовных письмах спортивных дворян и неких юных модисток, живущих недалеко от этого места, «состряпанные» убийства и внезапные смерти выдающихся личностей, мнимые ревнивые разборки между Ее Величеством и принцем-консортом (но эти листки сейчас уже не продаются) или ужасные трагедии, включая лживые убийства, невозможные ограбления и обманчивые самоубийства.

Продавцы этих отборных товаров, однако, принадлежат в большей степени к тому разряду или виду паттерирующего рода, который известен как «бегающие паттереры» или «летучие книготорговцы», поскольку они постоянно находятся в движении, описывая достоинства «бумаг», которые им нужно продать. В отличие от них, однако, существуют «стоячие паттереры» — те, для чьих менее сенсационных объявлений требуется толпа, чтобы у аудитории было время проглотить множество чудес, совершаемых их товарами. Поэтому стоячим паттерерам требуется то, что они называют «питч», то есть фиксированное торговое место, где они могут в течение хотя бы нескольких минут непрерывно вещать перед разинувшей рот толпой. В основном это уличные торговцы, которые занимаются продажей патентованных средств и различных видов уличных «чудес». Иногда, однако, бегающий паттерер (который особенно склонен к литературе) превращается в стоячего, переходя к «работе с доской», как это называется на уличной терминологии, и останавливаясь на углах оживленных улиц с большим иллюстрированным плакатом, поднятым на шесте и сияющим ярко раскрашенным преувеличением интересных ужасов брошюры, которую он продает. Это либо «Жизнь Калкрафта, палача», «Дьявольские практики доктора —— над своими пациентами в состоянии месмеризма» или «Тайные дела в Белом доме, Сохо» и другие подобные привлекательно-отталкивающие подробности. Сродни этой «работе с доской» практика того, что называется «соломенной торговлей», или продажа соломинок на улице, с которыми раздают что-то, что действительно или фиктивно запрещено к продаже, — например, непристойные листки, политические песни и тому подобное. К этой практике, однако, сейчас прибегают редко, а продажа «секретных бумаг» почти никогда не ведется публично. Правда, есть три или четыре паттерера, которые живут главным образом тем, что якобы сбывают «запечатанные пакеты» с непристойными рисунками и карточками для джентльменов; но это, как правило, уловка, принятая для вымогательства денег у старых развратников, молодых распутников и людей с деградировавшими или болезненными вкусами; ибо пакеты при вскрытии редко содержат что-либо, кроме нечетного номера какого-нибудь прекратившего существование журнала. Однако существует большая торговля такими секретными бумагами, осуществляемая в так называемой «торговле в пабах», то есть странствующими «бумажниками» (преимущественно женщинами), которые никогда не появляются на улицах, а зарабатывают на жизнь «баскингом», как это технически называется, или, другими словами, предлагая свои товары только у стоек, в пивных и гостиных таверн. Чрезмерное потакание одному аппетиту часто сопровождается болезнью второго; пьяница, конечно, является превосходным чувственником и поэтому легко попадается на все, что способствует стимуляции его истощенных желаний: так верно то, что одна форма скотства является необходимым сопутствующим элементом другой. Существует еще один вид паттерера, который, хотя обычно включается в число стоячих паттереров, относится скорее к промежуточному классу, а именно к тем, кто ни стоит, ни «бегает», когда рассуждает о том, что продает; но они ходят с такой медленной скоростью, что, хотя они никогда не стоят на месте, их едва ли можно назвать движущимися. Это чтецы диалогов, литаний и различных уличных «пасквилей» на текущие события; к ним также относятся публичные загадчики и перечислители «ста пятидесяти популярных песен» — такие, как представлены на приведенной здесь гравюре. Тесно связаны с ними «певцы», или те, кто не выкрикивает, а (если можно так растянуть английский язык) поет содержание «бумаг», которые они продают.

Эти торговцы составляют основных уличных продавцов литературы, или «бумажников», из «паттерирующего» класса. Помимо них, есть много других, торгующих «бумагами» на общественных улицах, которые являются простыми торговцами, не прибегающими ни к каким иным действиям для сбыта своих товаров, кроме простого выкрика или демонстрации их; и многие из них — лишь бедные, скромные, борющиеся за выживание и безобидные дилеры. Они не приукрашивают и не представляют то, что продают, как нечто иное, чем оно есть (предоставляя им справедливую коммерческую свободу). Они не относятся к «предприимчивому» классу уличных торговцев. Среди них — уличные продавцы канцелярских товаров, таких как почтовая бумага, конверты, ручки, чернила, карандаши, сургуч и облатки. К этому же классу относятся и уличные торговцы альманахами, карманными книжками, памятными и бухгалтерскими книгами. Затем идут продавцы нечетных номеров периодических изданий и листовок, а также те, кто торгует игральными картами, карточками для бесед, стенографическими карточками и (в Эпсоме, Аскоте и т. д.) скаковыми карточками. Кроме них, опять же, есть продавцы иллюстрированных карточек, таких как украшенные гравюрами Хрустального дворца, видами зданий Парламента, а также желатиновыми поэтическими карточками — все они, за исключением продавцов скаковых карточек (которые обычно принадлежат к племени паттереров), разделяют обычные характеристики класса уличных торговцев.

После них можно перечислить продавцов старых гравюр из перевернутых зонтов и торговцев цветными картинами в рамах. Затем идут старые книжные лавки и тележки, и «пришпиливатели», как их называют, или продавцы старых песен, приколотых к стене, а также продавцы рукописной музыки. Более того, к этому же классу относятся продавцы театральных программок и «книжек с описанием представления» у входа в театр; и, наконец, мнимые продавцы трактатов — такие как ласкары и другие, которые используют этот вид уличной торговли как прикрытие для более прибыльного занятия попрошайничеством. Уличные продавцы статуэток, хотя и строго входят в число тех, кто торгует произведениями изобразительного искусства на общественных улицах, будут рассмотрены в разделе «Уличные итальянцы», к которому они в основном и принадлежат.

О бывших и нынешних уличных паттерерах.

Из уличных паттереров бегающий (или летучий) торговец объявляет содержание бумаги, которую он предлагает к продаже, по мере того как он продвигается по своему маршруту. Обычно это подробности какого-нибудь «варварского и ужасного убийства» или какого-то экстраординарного события — например, нападения на маршала Гайнау, — которое привлекло внимание общественности; или бумага, объявленная как описание убийства или какого-то волнующего события, может в действительности оказаться нечетным номером прекратившего существование журнала. «Удивительно, — сказал мне один паттерер, — как мало людей когда-либо жалуются на то, что их обманули. Им обидно терять полпенни, но их гордость задета слишком сильно, когда их провели, чтобы жаловаться на это публично». На этом, следовательно, мне не нужно давать дальнейших общих объяснений.

Во времена волнений бегающий паттерер (или «книготорговец», как его называли и называют иногда) пожинает лучший урожай. Когда папистский заговор взбудоражил Англию в правление Карла II, «Повествования» о замысле горстки людей убить целую нацию жадно раскупались на улицах и в тавернах. И так было во время развития любого захватывающего события впоследствии. Мне рассказывал один очень старый джентльмен, который слышал это от своего деда, что в некоторых тихих городах на севере Англии, в Дареме и Йоркшире, существовало величайшее рвение покупать у уличных торговцев любую бумагу, касающуюся продвижения сил под командованием Чарльза Эдварда Стюарта в 1745 году. Особенно это было заметно, когда стало известно, что «повстанцы» овладели Карлайлом, и было неясно, каким будет их путь на юг. Около периода «дела 45-го года» и осенью после решающей битвы при Каллодене (в апреле 1746 года) «Северное сияние» было более ярким, чем обычно, или на него обращали больше внимания, и видели метеор или два. Уличных торговцев тогда можно было встретить на ярмарках и рынках, торгующих чудесными описаниями этих чудесных явлений.

Я уже упоминал о характере старого шарлатана и его «помпезных речах», имевших «столь же мало уважения к истине, как и к приличиям». В объявлениях паттереров, безусловно, мало помпезности, хотя в своем общем пренебрежении к истине они напоминают шарлатанов. Шарлатан, однако, обращался к своей аудитории со сцены и делал свое обращение привлекательным, смешивая его с музыкой, танцами и акробатикой; иногда также верховой ездой на деревенской лужайке; и всегда пользуясь услугами шута или клоуна. Патентованные средства этих знахарей были столь же непревзойденными по дешевизне, как и по безотказности, а их наглость и хладнокровие обеспечивали успех. Их практики так же хорошо разоблачены в некоторых номерах «Spectator» 1711-12 годов, как добродушно высмеяно кукольное представление Пауэлла. Приводится один особый пример, когда шарлатан, объявив себя уроженцем Хаммерсмита, где он выступал, предложил сделать подарок в 5 шиллингов каждому брату-уроженцу Хаммерсмита среди своей аудитории. Затем шарлатан вытащил из длинного мешка горсть маленьких пакетиков, каждый из которых, как он сообщил зрителям, постоянно продавался за 5 шиллингов 6 пенсов, но из любви к своей родной деревне он уступит лишние 5 шиллингов каждому жителю этого места. Вся ассамблея немедленно согласилась на его щедрое предложение.

В популярном фарсе Монкриффа «Рочестер» есть сцена, где герой изображает шарлатана, которую можно здесь процитировать как дающую хорошее представление о «помпезных речах», которыми предавались уличные ораторы в былые дни:

«Тише там и слушайте меня, ибо мои слова драгоценнее золота; я прославленный и знаменитый доктор Парацельс Бомбаст Эскулап Гален дам Хамбаг фон Квак, член всех колледжей под Луной: доктор медицины, лицензиат медицины, член Королевского общества, доктор права, осел — и всех остальных букв алфавита: я седьмой сын седьмого сына — убить или вылечить — мой девиз — и я всегда это делаю; я вылечил великого императора Новой Шотландии от полипа после того, как от него отказались все врачи — он лежал, казалось, мертвым; первую пилюлю он принял — открыл глаза; вторую — поднял голову; а третью — вскочил и станцевал хорнпайп. Я не хочу расхваливать себя — труби в трубу, Валаам (Валаам трубит в трубу); но я выпустил у великого хана Тартарии за один присест ужасную водянку, так что я не оставил в нем ни капли! Я лечу паралич, водянку, безумие и все вздохи, не заставляя никого вздыхать; головокружение, пертиго, люмбаго и все остальные „го“ обязательно уйдут, как только я приду».

В своей беспринципности и смелости в уличных объявлениях, а иногда и в своем юморе и сатире, мы находим, что паттерер наших дней — это старый шарлатан, спустившийся со своей платформы на улицы, но без своей музыки, своего клоуна или своего костюма.

Раньше существовал также другой класс, мало отличающийся по привычкам от той разновидности паттереров наших дней, которые «баскуют» или «работают в пабах».

«Джесторы», — говорит г-н Стратт в своем труде «Спортивные игры и развлечения народа Англии», — «или, как это слово часто пишется в староанглийском диалекте, „гестеры“, были рассказчиками жестов, то есть действий знаменитых людей, будь то вымышленных или реальных; и эти истории были двух видов: одни — чтобы вызвать жалость, а другие — чтобы вызвать смех, как мы узнаем от Чосера:

‘And jestours that tellen tales,

Both of wepying and of game.’

Рассказы «игры», как выражается поэт, были короткими шутливыми историями, рассчитанными на веселье, в которых рассказчики мало уважали требования приличия или даже простого благопристойности. Рассказы «игры», однако, были гораздо популярнее, чем рассказы «плача», и, вероятно, по той самой причине, которая должна была действовать наиболее сильно для их подавления. Джесторы, чьи силы были главным образом заняты в часы празднеств, обнаружив по опыту, что поучительные уроки гораздо менее уместны в такие времена, чем праздные рассказы, вызывающие веселье и смех, приспосабливали свои повествования к общему вкусу того времени, не заботясь о вреде, который они причиняли, развращая нравы своих слушателей. Вот почему автор «Видения Пирса Пахаря» презрительно называет их «шутами, жонглерами и болтунами жестов». Он описывает их как завсегдатаев таверн и обычных пивных, развлекающих низшие классы людей «весельем менестрелей и рассказами бездельников» (вольными вульгарными рассказами), и называет их сказочниками и «наставниками в праздности», побуждающими свою аудиторию «ради рассказов пить в тавернах», где они учились у них болтать и шутить, вместо того чтобы заниматься своими более серьезными обязанностями.

«Шуты, я полагаю, были теми же, что и бурдоры, или рибаудеры, низший класс менестрелей, и правильно называемые шутами в современном понимании этого слова; чей остроумие, подобно остроумию весельчаков наших дней (1800 г.), состояло в низменной непристойности, сопровождаемой комической жестикуляцией. Иногда, однако, они находили доступ в дома богатых. Найттон, действительно, упоминает одного из таких шутов, который был фаворитом при английском дворе и мог получить любую милость от короля „a burdando“, то есть шутя. Они хорошо описаны поэтом:

‘As japers and janglers, Judas’ chyldren,

Fayneth them fantasies, and fooles them maketh.’

«Было очень обычным и очень любимым развлечением, вплоть до XVI века, слушать чтение стихов и моральных речей, выученных для этой цели группой людей, которые зарабатывали этим на жизнь и которые без церемоний вторгались не только в таверны и другие места общественного пользования, но и в дома знати».

Сходство современного паттерера с вышеупомянутыми классами будет видно, когда я опишу актера и чтеца в пабах наших дней, а также стоячего паттерера, который отличается от бегающего паттерера не столько качеством своих объявлений, сколько тем, что ему требуется больше времени, чтобы произвести впечатление, и он является, по сути, своего рода лектором, нуждающимся в аудитории; а также нынешних чтецов «стихов и моральных речей». Но об этих любопытных классах я перейду к рассказу отдельно.

О привычках, мнениях, морали и религии паттереров в целом.

Чтобы я не упустил ничего, что даст изучающему эту любопытную фазу лондонской жизни на лондонских улицах — положение паттереров — ясное понимание предмета, я получил следующий отчет от образованного джентльмена (о котором уже упоминалось в этой работе), и, поскольку он был вынужден жить среди класса, который он описывает, и содержать себя уличной торговлей, его замечания, конечно, имеют весь вес, причитающийся личному опыту, а также внимательному наблюдению:—

«Если в френологии есть хоть какая-то доля истины, — пишет упомянутый джентльмен, — то паттереры — все до единого — имеют очень развитый орган „самооценки“, из чего возникает вопрос: обладают ли они тем, чем могут справедливо гордиться. Докопаться до истины о паттерерах очень трудно, и, действительно, люди, с которыми они живут, часто находятся в полном неведении относительно истории или, в некоторых случаях, занятий своих постояльцев.

«Я думаю, что паттереров можно разделить на три класса. Во-первых, те, кто был хорошо рожден и воспитан. Во-вторых, те, чьи родители были распутными и дали им мало образования. В-третьих, те, кто — какова бы ни была их ранняя история — не хотят быть или делать ничего, кроме того, что носит странствующий характер. Я брошу взгляд на первый из этих классов, предполагая, что они были вскормлены в колыбели потакания и обучены науке и добродетели.

«Если эти люди выходят на улицы, они становятся, за редким исключением, самыми отъявленными и наименее исправимыми. Я однажды был постояльцем ночлежки, в которой в одно время жили пять университетских выпускников, три хирурга и несколько видов разорившихся клерков или других профессиональных людей. Их общие привычки были деморализованы до последней степени — их ругательства были более ужасными, экстравагантными и надуманными, чем все, что я когда-либо слышал: они были глупы в логике, но очень оригинальны в непристойности. Большинство из них насмехались над Библией или извращали ее отрывки, чтобы оправдать мошенничество, оправдать насилие или построить для себя оправдания невоздержанности и обману. Покажется странным, что эти образованные люди, когда они выходят на улицу, обычно продают товары, которые не имеют связи с литературой и очень мало — с искусством. Два брата, которые продают ту чудодейственную пасту, удаляющую жир с внешней стороны вашего воротника, загоняя его дальше внутрь, были оба учениками школы Христа. Они были вторыми греками и могли бы поступить в колледж; но несколько посещений пригородных ярмарок и сопровождающие их сцены разврата привили им склонность к бродячей жизни, и они, вероятно, никогда не откажутся от нее. Очень высокий человек — есть и несколько других, — который продает бритвы и пасту на красном прилавке, похожем на пагоду, был отдан в ученики к хирургу в Колчестере с премией в 300 гиней; а маленький темноволосый человек, который продает детские копилки и ловушки для ловли паразитов, — сын покойного обойщика в Бате, который также был мировым судьей этого города. Упомянутый бедный человек был студентом-юристом и проучился два семестра в Тринити-холле, Кембридж. Можно было бы упомянуть много подобных случаев — случаев, основанных на реальном наблюдении и опыте. Некоторый свет на этот предмет может пролить указание на modus operandi, с помощью которого мой друг был посвящен в „искусство и тайну паттеризма“. „Я жил, — сказал он, — более года среди торговцев и бродяг, которые беспорядочно сбиваются вместе в дешевых ночлежках. Однажды днем я пил чай за одним столом с парой паттереров. Они смотрели на меня с подозрением; но, решив узнать их порядки, я выпалил единственное жаргонное слово, которое тогда выучил. Они говорили о поездке в Чатем. Конечно, я знал это место и спросил их: „Where do you stall to in the huey?“ (Где вы остановились в городе?), что в честном переводе означает: „Где вы ночуете в городе?“. Убедившись, что я „свой“, один из них сказал: „We drop the main toper (сходим с главной дороги) and slink into the crib (дом) in the back drum (улица)“. После некоторой перепалки с „хозяйкой“ ночлежки по поводу чистоты ножа или вилки, мой новый знакомый начал устраивать „место“ и т. д. для ночной работы. Я постепенно вошел к ним в доверие; и ниже я привожу словарь их разговоров друг с другом:“

Word.Meaning.
CrabshellsShoes.
KitePaper.
NestsVarieties.
StickyWax.
ToffGentleman.
BurerkLady.
CamisterMinister.
CrocusDoctor.
BluffAn excuse.
BalmyInsane.
Mill TagA shirt.
SmeeshA shift.
Hay-bagA woman.
DoxyA wife.
FlamA lie.
TevissA shilling.
BullA crown.
FlagAn apron.

«Кант или сленг паттерера — это не кант костермонгера, а их собственная система. Как и в случае с костермонгерами, он настолько переплетен с их общими замечаниями, в то время как их обычный язык настолько подавлен и приглушен, что, если они не заняты профессионально и не говорят о своих товарах, они могли бы почти сойти за иностранцев.

«Нет никаких сомнений, — продолжает мой информатор, — что второй класс уличных паттереров, к которым природа, родители или обстоятельства были неблагосклонны, являются наиболее моральными и обладают большим чувством добра и зла, с проницательностью в отношении гуманных и щедрых вещей, к которым „аристократический“ паттерер не привык. Из торговцев полезными или безвредными товарами — хотя, конечно, они используют допустимое преувеличение относительно качества товара — многие являются набожными причастниками в церкви или членами диссидентских групп; в то время как другие безразличны к религии и все еще могут быть найдены раз или два в неделю в лекционных залах Института механики, ближайшего к их месту жительства. Орчард-стрит, Вестминстер, — великое место для этого сорта паттереров. Три известных персонажа — Бристоль Джордж, Капрал Кейси и Джемми Грабли, вместе с очень респектабельным и высокообразованным человеком по прозвищу „Бакалейщик“, из-за того, что он был отдан в ученики к этому делу, — поддерживали репутацию большой честности среди соседей в течение многих лет.

«Я перехожу теперь к третьему классу паттереров — тем, кто, каковы бы ни были их ранние занятия и удовольствия, проявили склонность к бродяжничеству и не могут и не хотят осесть на какой-либо обычной работе. Сейчас на улицах есть человек, которому едва ли тридцать лет, примечательный несчастьем — сабельным шрамом на щеке. Он уроженец острова Мэн. Его отец был капитаном в полку Баффс, а сам он — офицером в семнадцать лет. Он ушел из армии, намереваясь жениться и открыть школу-интернат. Молодая леди, с которой он был помолвлен, умерла, и это событие могло повлиять на его ум; во всяком случае, у него было 38 мест за дюжину лет, и он не удержится ни на одном и неделю. У него смертельная антипатия к хорошей одежде, и он не сохранит ее и на час. Он продает что угодно — в основном игольницы. Он очень мало „паттерит“ на главной улице; но на маленьких частных улицах он проповедует контур своей жизни и не делает секрета из своей бродячей склонности. Его престарелая мать, которая все еще жива, оплачивает его ночлег на Олд-Пай-стрит.

«Из беглого взгляда, который я бросил на паттереров, любой хорошо устроенный ум может сделать следующий вывод: хотя большое количество интеллекта иногда сочетается с большим отсутствием принципов, полное отсутствие образования или неправильное воспитание оставляет человека, как тростник, плавающий по потоку времени, следовать любому направлению, которое может дать ему течение дел.

«Существует еще один и более крупный класс, которые являются странниками по выбору — которые предпочли бы быть уличными ораторами, знахарями и исполнителями, чем кем-либо еще в мире. В девяти случаях из десяти уличные паттереры — это люди невоздержанных привычек, не имеющие правдивости и лишенные какого-либо желания улучшить свое положение, даже когда у них есть шанс. Один из этой команды был недавно нанят на базаре; он получал 18 шиллингов в неделю, и его единственной работой было ходить взад-вперед и расхваливать выставленные товары. Это была слишком монотонная жизнь; я случайно прошел мимо него, когда он получал свою недельную зарплату, и услышал, как он сказал: „Я брошу эту чертову работу; я могу заработать больше на улицах и быть сам себе хозяином“».

Было бы ошибкой полагать, что паттереры, хотя и являются бродягами, — это неорганизованный класс. Между ними существует телеграфная связь по всей длине и ширине страны. Если два паттерера (ранее не знакомые) встречаются в провинции, их разговор будет следующим или чем-то вроде того: — «Можешь „voker romeny“ (говорить на канте)? Как твой „monekeer“ (имя)?» — Возможно, выяснится, что один — «Белоголовый Боб», а другой — «Плимут Нед». Они выпивают «shant of gatter» (кружку пива) в ближайшем «boozing ken» (пивной) и клянутся друг другу в вечной дружбе. Старая поговорка о том, что «когда ликер внутри, остроумие снаружи», удивительно исполняется в этих случаях, ибо они выдают «флатти» (местным жителям) все свои доходы и дела.

Следует полагать, что в сельских районах, где нет улиц, паттерер вынужден стучаться в дома. Поскольку они в основном без лицензии коробейника и иногда находят мокрое белье раньше, чем оно потеряно, сельские районы не любят их визитов; и обычно в деревне есть два или три человека, о которых говорят, что они «gammy», то есть (неблагоприятные). Если паттерер был «crabbed», то есть (обижен) в каком-либо из «cribbs» (домов), он обычно мелом делает сигнал на двери или рядом с ней. Я приведу один или два примера:

«Bone», что означает хороший.

«Cooper’d», испорчено неосторожностью какого-то другого паттерера.

«Gammy», вероятно, вас арестуют.

«Flummuxed», обеспечен месяц в тюрьме.

В большинстве ночлежек есть старик, который является гидом по каждой «прогулке» в окрестностях и который может назвать каждый дом на каждом маршруте, который «хорош для холодной картофелины». Во многих случаях над кухонной каминной полкой висит карта района, усеянная здесь и там памятками о неудачах или успехах.

Паттереры любят вырезать свои имена и занятия на домах, которые они посещают. Старая тюрьма в Дартфорде уже несколько лет является «ночлежкой». В одной из комнат появляются следующие автографы:

«Джемми, Грабли, направляюсь в Бристоль; плохие кровати, но нет клопов. Слава Богу за все».

«Бритва Джордж и его подружка спали здесь за день до Рождества; только что из „тюрьмы“, за „намордник полицейскому“».

«Шотландка Мэри, с „кружевами“, направляюсь в Дувр и обратно, дай Бог».

Иногда эти надписи грубы и непристойны; иногда очень хорошо написаны и упорядочены. И им не хватает иллюстраций.

На старой фабрике в Линкольне есть портрет городского бидла, бывшего солдата; он нарисован мелками разных цветов и заканчивается следующим двустишием:

“You are a B for false swearing,

In hell they’ll roast you like a herring.”

Сожительство очень распространено среди паттереров, особенно в их путешествиях; у них есть свои регулярные маршруты, и они называют это странствие «походом по округу». По большей части они рано встают; это дает им возможность встречать бедных девушек, которые провели ночь в работных домах. Они предлагают таким девушкам некоторое угощение, клянутся, что они холостые мужчины, и обещают комфорт, безусловно, превосходящий непосредственное положение их жертв. Согласие обычно получается; возможно, девушка 14 или 15 лет, ранее добродетельная, склоняется поверить в обещание постоянной защиты, но на следующее утро обнаруживает себя погубленной и брошенной; и не исключено, что через месяц или два она увидит своего соблазнителя в компании дюжины случайных жен. Седовласый негодяй по прозвищу «Катлер Том» хвастается 500 такими подвигами; и есть слишком веские основания полагать, что картина его собственного рисования не сильно преувеличена.

Некоторые из паттереров — женатые люди, но из этого класса очень немногие верны священному обязательству. Я слышал об известном паттерере этого класса, который был женат на четырех женщинах и жил в преступной связи со своей собственной сестрой и своей собственной дочерью от одной из жен. Это печальное правило, однако, я рад констатировать, имеет некоторые блестящие исключения. Есть человек по имени «Энди» — хорошо известный как компаньон «Прыгающего Неда»; у этого «Энди» жена с большими личными прелестями, великолепной фигурой и зубами, не имеющими аналогов. Она строго добродетельная женщина, самая преданная жена и нежная мать; очень милосердная к любому, кто нуждается в еде, и очень постоянная (она католичка) в своих религиозных обязанностях. Другой человек той же школы, чье имя вылетело у меня из головы, является вместе со своей женой исключением из клейма почти на весь класс; у этой пары нет детей. Жена, которую зовут Мария, была во всех больницах из-за какой-то жалобы в коленях, вероятно, белого опухания: ее красота — тема аплодисментов, и всякий раз, когда она открывает рот, тишина воцаряется в «ночлежке». Ее обычный разговор — это музыка и математика вместе взятые, ее чтение было мужским и обширным, и шепот клеветы еще никогда не нападал на ее собственное поведение или поведение ее мужа.

Из паттереров, у которых есть дети, многие очень примерны; посылая их в дневные и воскресные школы, заставляя их произносить молитву до и после еды, посещать общественные богослужения и всегда говорить правду: эти случаи, однако, стоят в страшном контрасте с поведением других родителей.

«Я видел, — продолжает мой преподобный информатор, — отцов и матерей, которые помещали своих мальчиков и девочек в положения зарождающейся порочности и приказывали им использовать язык и жесты друг к другу, которые заставили бы покраснеть блудницу и почти задрожать язычника. Я до сих пор рассматривал паттерера как продавца, имеющего что-то в руке, на достоинствах чего, реальных или мнимых, он уговаривает людей расстаться с деньгами. Медленными шагами процветание растет, но быстро продвижение зла. Паттерер иногда остается „без запаса“ и вынужден, без особого ущерба для совести, „паттерить“ в другом ключе. В каждом большом городе фальшивые официальные документы с гербами, печатями и подписями можно получить за полкроны. Вооруженный ими, паттерер становится „луркером“, то есть самозванцем; его бумаги удостоверяют любую и всякую „беду, которую наследует плоть“. Кораблекрушение называется „шейк-лурк“; потеря от пожара — „глим“. Иногда у просителя была лошадь, которая упала замертво от бешеных колик; или жена больна или умирает, и шесть или семь детей одновременно заболевают оспой. Детей одалживают для поддержания вида; случай удостоверяется священником и церковными старостами прихода, который существует только в воображении; и поскольку многие люди не любят хлопот с расследованием, паттерер получает достаточно, чтобы поднять товарный запас, и делит добычу между магазином краденого и джиновым дворцом. Иногда их обнаруживают, и они получают „драг“ (три месяца в тюрьме). У них много узких побегов: один приходит мне на ум, несколько комического характера. Паттерер и луркер (ныне покойный), известный под именем „Капитан Муди“, не имея возможности получить написанный или напечатанный „факмент“, стоял почти голым на улицах соседнего города. Джентльмен остановился и выслушал его жалобную историю, но, будучи „обманутым“ более чем однажды, он решил изучить дело и попросил просителя проводить его к жене и детям, которые были на чердаке на постели изнеможения, без одежды, еды или огня, но, по-видимому, с достаточной верой, чтобы ожидать снабжения от „Того, кто кормит воронов“, и в чье священное имя даже холодная картофелина была вымолена. Паттерер, или полупаттерер и полунищий, повел джентльмена (который обещал соверен, если все будет чисто) через бесчисленные и запутанные извилины, пока не пришел к флигелю или своего рода конюшне. Он увидел ключ снаружи двери и попросил джентльмена войти и подождать, пока он одолжит свет у соседа, чтобы показать ему дорогу наверх. Освещение так и не прибыло, и бедный милосердный человек обнаружил, что негодяй запер его в конюшне. Паттерер отправился в ночлежку, рассказал историю с большим весельем и покинул это место в течение часа после происшествия».

[О попрошайничестве и бродяжничестве паттереров я скажу больше, когда буду говорить о бродяжничестве в целом и когда опишу общее состояние и характеристики дешевых ночлежек в Лондоне и тех, что в стране, которые находятся в тесной связи с митрополичьими обителями бродяг. Моя нынешняя тема — лондонский паттерер, который также является уличным торговцем.]

Об издателях и авторах уличной литературы.

Самым известным и самым успешным печатником и издателем из всех, кто направил свое усердие на поставку «бумаг», пользующихся спросом для уличной продажи, и во всех отделах уличной литературы, был покойный «Джемми Кэтнач», который, как говорят, накопил более 10 000 фунтов стерлингов в этом бизнесе. Сообщается, что он сделал большую часть этой суммы во время суда над королевой Каролиной, продажей цельнолистовых «бумаг» с описанием суда, украшенных «великолепными иллюстрациями». Следующим за Кэтначем стоял покойный «Томми Питт» из известного склада игрушек и мрамора. Эти две стороны были Колберном и Бентли в торговле «бумагами». Кэтнач отошел от дел несколько лет назад и жил в загородном доме в Барнете, но он недолго пережил свою отставку. «Он был своего рода „out and out“ (настоящий), — сказал мне один старый бумажник, — и если он знал вас — а он мог судить по школе, к которой вы принадлежали, если он не знал вас долго — он был дружелюбен на шиллинг или два, а иногда и на стакан. Он знал людей, которые были „стикерами“ (прилипалами), однако, и для них не было стакана. Почему, некоторые из его клиентов, сэр, прилипли бы к нему надолго, если бы был шанс на еще один стакан — предполагая, что им удалось получить один — а затем попросили бы его об экипаже домой! Когда я заходил к нему, он имел обыкновение говорить в своей манере северных стран — он не был шотландцем, но где-то с севера Англии — и он был приятен с этим: „Ну, черт возьми, как дела?“. Он снимал сливки с ведра, сэр».

Нынешние печатники и издатели уличной литературы — миссис Райл (племянница и преемница Кэтнача), г-н Берт и г-н Пол (ранее работавший с Кэтнача), все из Севен-Диалс; г-н Пауэлл (ранее из Ллойда), Брик-лейн, Уайтчепел; и г-н Гуд, Эйлсбери-стрит, Клеркенвелл. Г-н Фэрс из Вестминстера; г-н Тейлор с Ватерлоо-роуд; и г-н Шарп из Кент-стрит, Боро, прекратили уличную печать. Один человек очень сожалел, что г-н Тейлор прекратил бизнес; «он был так удобен для Нью-Ката, когда он был Нью-Катом». Некоторые классы паттереров, я могу здесь заметить, работают в «школах» или «мобах» по двое, трое или четверо, как я покажу позже.

Авторов и поэтов, которые дают свою специфическую литературу, будь то в прозе или в рифме, улицам, сейчас шесть человек. Все они в той или иной степени связаны с уличным паттером или песней, и способ, которым повествование или «копия стихов» готовится к печати, обычно таков: — Ведущие члены «школ», некоторые из которых регулярно обращаются к вечерним газетам, когда слышат о каком-либо необычном происшествии, обращаются к печатнику и желают его публикации в стиле, подходящем для улиц. Это обычно делается очень быстро, школа (или большинство из них) и печатник договариваются об авторе. Иногда автор добровольно подготовит произведение уличной литературы и представит его издателю, который, как и в случае с другими издателями, принимает или отклоняет его, поскольку верит, что произведение будет или не будет прибыльным. Иногда школа приносит рукопись с собой к печатнику и берет на себя обязательство купить определенное количество, чтобы гарантировать публикацию. Оплата автору одинакова во всех случаях — один шиллинг.

Относительно истории и характера нашей уличной и пабной литературы я буду рассказывать позже, когда смогу охватить все целиком, и после того, как описания нескольких классов, занятых в торговле, проложат путь для лучшего понимания читателем любопытной и важной темы. Я говорю, важной; потому что уличная баллада и уличное повествование, как и все популярные вещи, имеют свое влияние на массы людей. Образцы будут приведены, когда я буду описывать несколько классов, или в заявлениях паттереров.

Следует иметь в виду, что уличный автор строго ограничен в качестве своего излияния. Оно должно быть таким, которое одобряют паттереры, которое могут петь певцы, балладники и — прежде всего — такое, которое будут покупать уличные покупатели. Один певец, который был большим поклонником «Песни рубашки», сказал мне, что если бы сам Гуд написал «Жалкое дело Джорджи Слоана и его жены», оно не продавалось бы так хорошо, как баллада, которую он вручил мне, из которой я извлекаю стих:

“Jane Willbred we did starve and beat her very hard

I confess we used her very cruel,

But now in a jail two long years we must bewail,

We don’t fancy mustard in the gruel.”

То, что я сказал о необходимости, которая контролирует уличное авторство, можно также сказать об искусстве, которое иногда призывается для его иллюстрации.

Бумага, ныне публикуемая для улиц, классифицируется как четверть листа, которые стоят (оптом) 1 шиллинг за гросс; пол-листа, которые стоят 2 шиллинга; и целые или широкие листы (например, для казней), которые стоят 3 шиллинга 6 пенсов за гросс в первый день, и 3 шиллинга на следующий день или два, а впоследствии, но только если берется рим, 5 шиллингов 6 пенсов; рим содержит сорок дюжин. Когда «иллюстрировано», плата составляет от 3 пенсов до 1 шиллинга за рим дополнительно. Книги, для таких случаев, как Слоаны или убийство Джаэль Денни, даются в книгах — которые лучше всего подходят для пригородной и сельской торговли, когда Лондон «обработан» достаточно — это «целый лист», напечатанный так, чтобы складываться в восемь страниц, каждая сторона бумаги, конечно, тогда печатается. Книга стоит от 6 пенсов до 1 шиллинга дополнительно (к целому листу) за гросс, а впоследствии та же доплата за рим.

О продавцах длинных песен.

На этой неделе я дал дагерротип известного продавца длинных песен и предпочел дать его, так как торговля, особенно что касается Лондона, почти исчезла, и это было достаточно любопытно. «Длинные песни» впервые появились между девятью и десятью годами назад.

Продавцы длинных песен не зависели от паттера — хотя некоторые из них немного паттерили — чтобы привлечь клиентов, а от истинной дешевизны и новой формы, в которой они продавали популярные песни, напечатанные на бумаге, немного шире этой страницы, «три песни в ряд», и бумага была около ярда длиной, что составляло «три» ярда песни. Иногда три полоски склеивались вместе. Продавцы парадировали по улицам со своими «тремя ярдами новых и популярных песен» за пенни. Песни есть или были обычно прикреплены к верху длинного шеста, и продавец «выкрикивал» разные названия, пока шел. Эта ветвь «профессии» ограничена исключительно летом; руки зимой обычно переходят к продаже песенников, так как невозможно выставить «три ярда» в сырую или туманную погоду. Бумажные песни, когда они развевались на шесте, выглядели на небольшом расстоянии как огромные, сильно испачканные белые ленты, используемые как стримеры, чтобы отпраздновать какие-то благоприятные новости. Выкрик одного человека, в своего рода речитативе, или, как я слышал, его называли уличные паттереры, «синг-сонг», был: «Три ярда за пенни! Три ярда за пенни! Красивые песни! Новейшие песни! Популярные песни! Три ярда за пенни! Песня, песня, песни!». Другие, однако, обычно довольствовались объявлением просто «Три ярда за пенни!». Один кричал «Двести пятьдесят за фартинг!». Как будто двести пятьдесят песен должны были быть проданы за фартинг. Общее количество песен было около 45. Позже они продавались за полпенни, но были короче и меньше. Вероятно, что в лучшем случае, если бы песни были подвергнуты измерению присяжными, результат мог бы быть столь же мало удовлетворительным, как и для некоторых торговцев, которые, однако, будучи уличенными в попытках обмануть бедных в весах и мерах, и обманывать их ежечасно, все еще являются достаточно «хорошими людьми и верными», чтобы быть присяжными и парламентскими избирателями. Песни, как я проинформирован, часто были около 2,5 ярдов (не по бумаге, а по измерению шрифта); 3 ярда, иногда, вначале, и не часто меньше 2 ярдов.

Выкрикивание названий песен преследовало лишь одну цель — сообщить о том, что за «небольшую плату в один пенни» можно приобрести множество песен. Некоторые из паттереров, с которыми я беседовал, могли бы сделать это весьма забавно. Один человек рассказал мне, что выкрикивал следующие песни в своих «трех ярдах» и, как он полагал, примерно в таком порядке, однако в последнее время он также торговал копеечными песенниками и мог перепутать свои более старые и недавние выкрики:

«Иногда я начинал, — сказал он, — с того, что пел или пытался петь, ибо я не вокалист, первые несколько слов какой-нибудь песни, причем очень громко. Я начинал так:

‘The Pope he leads a happy life,

He knows no care’——

«Buffalo gals, come out to-night»; «Death of Nelson»; «The gay cavalier»; «Jim along Josey»; «There’s a good time coming»; «Drink to me only»; «Kate Kearney»; «Chuckaroo-choo, choo-choo-choot-lah»; «Chockala-roony-ninkaping-nang»; «Paga-daway-dusty-kanty-key»; «Hottypie-gunnypo-china-coo» (это китайская песня, сэр); «I dreamed that I dwelt in marble halls»; «The standard bearer»; «Just like love»; «Whistle o’er the lave o’t»; «Widow Mackree»; «I’ve been roaming»; «Oh! that kiss»; «The old English gentleman» и т. д., и т. д., и т. д. Осмелюсь сказать, что все они были в «трех ярдах» или когда-то там находились, а если их там не было, то были другие, не хуже».

Основными покупателями «длинных песен» были мальчики и девочки, но чаще мальчики, которые тратили 1 пенни или полпенни из любопытства и ради новизны, поскольку песни были напечатаны не самым читабельным образом. Некоторые рабочие покупали их для своих детей, а также среди покупателей встречались женщины легкого поведения, которые часто приобретают все необычное.

Когда «три ярда» были в расцвете, их продавали около 170 человек; оптовая цена составляла от 3 до 5 пенсов за дюжину, в зависимости от размера. Прибыль продавцов в первом случае составляла около 8 пенсов с дюжины. Когда торговля обладала всей привлекательностью новизны, некоторые люди продавали по десять дюжин в погожие дни, причем в течение трех или четырех летних месяцев, зарабатывая таким образом от 6 до 7 шиллингов в день. Однако это не было средним показателем, но средняя прибыль поначалу могла составлять 21 шиллинг в неделю. Меня уверяли, что если прошлым летом на улицах продавали «длинные песни» двадцать человек, то это был «предел», поскольку сейчас «длинные песни» предназначены «для ярмарок, скачек и работы в сельской местности». Подсчитав, что каждый зарабатывал по 9 шиллингов в неделю, а чтобы заработать эту сумму, требовалось 15 шиллингов — так как прибыль стала меньше, чем раньше, поскольку многие экземпляры приходится продавать по полпенни за штуку, — мы получаем 120 фунтов стерлингов, потраченных на «длинные песни» на улицах. Характер продавца — это паттерер посредственных способностей.

На товар требуется от 1 до 2 шиллингов; что вместе с 2 пенсами за шест и полпенни за клей составляет весь необходимый капитал. В питейных заведениях их продавали очень редко, так как продавцы стеснялись выставлять их там, «ибо пьяные молодчики могли выхватить их и ради шутки сделать из них пояса».

О бегающих паттерерах.

Мало кто из жителей Лондона — разве что в самых тихих улицах — не был встревожен, чаще всего по вечерам, шумом и гамом по обе стороны улицы. Внимательное прислушивание не даст никому точного представления о том, в чем причина этого шума. Он исходит от «толпы» или «школы» бегающих паттереров (ибо используются оба этих слова), состоящей из двух, трех или четырех человек. Все эти люди утверждают, что чем больше шума они производят, тем выше шанс продажи, и еще лучше, когда шум стоит по обе стороны улицы, ибо создается впечатление, будто продавцы провозглашают столь интересные или важные новости, что соревнуются друг с другом, кто быстрее удовлетворит спрос, который должен последовать. Невозможно с какой-либо уверенностью установить, что именно паттереры так стремятся продать, ибо слышны лишь несколько ключевых слов. Один из самых ловких бегающих паттереров повторил мне приглушенным тоном свои объявления об убийствах. Можно было расслышать только слова «Убийство», «Ужасное», «Варварское», «Любовь», «Таинственное», «Былые преступления» и тому подобное, но не было никакого объявления о чем-либо вроде «подробностей». Если, однако, «бумага» касается какого-либо известного преступника, например Раша, имя произносится достаточно отчетливо, как и любой новый или вымышленный факт. Бегающие паттереры описывают или делают вид, что описывают содержание своих листков, быстро двигаясь вперед, и они редко или никогда не стоят на месте. Обычно они торгуют историями об убийствах, соблазнениях, процессах о супружеской измене, взрывах, тревожных происшествиях, «покушениях», смертях общественных деятелей, дуэлях и любовных письмах. Но популярные или печально известные убийства — это «главный товар». Бегающий паттерер меньше других уличных торговцев заботится о плохой погоде, ибо если он «работает» в дождливый и мрачный вечер, и если это «утка» — то есть вымышленное сообщение или даже притворное вымышленное сообщение, — то меньше шансов, что кто-то обнаружит обман. Но в последние годы новых «уток» не печатали, за исключением временных целей, о которых я упоминал в соответствующем разделе в своем отчете об «охотниках за смертью и пожарами». Среди старых стереотипных «уток» — любовные письма. Одно из них хорошо известно как «Муж, пойманный в ловушку», и, будучи в эпистолярной форме, служит любой цели: будь то стремление паттерера продать «Любовные письма» какой-либо известной личности, например Лолы Монтес, или приспособить их для местного (вымышленного) скандала, как, например, «Письма от леди из этого района джентльмену, живущему не далее чем в 100 милях».

Бегающих паттереров в Лондоне сейчас от 80 до 100 человек. Они проживают — некоторые в своих собственных комнатах, но большинство в ночлежках — в Вестминстере, Сент-Джайлсе, Уайтчепеле, Стратфорде, Дептфорде, Уондсворте и Севен-Диалс или рядом с ними. Однако «Диалс» — их главное место, будучи резиденцией старейших печатников, и является «главным местом сбора» братства.

Нелегко с точностью определить количество бегающих или летающих паттереров в Лондоне в любой момент времени. Некоторые из этих людей время от времени становятся стоячими паттерерами, чантерами или балладниками — классами, которые я опишу позже, — и все они периодически отправляются в поездки по сельской местности. Я также слышал много жалоб на то, что мальчишки в последнее время «пристрастились к бегающему паттеру», когда на публике появлялось что-то привлекательное, и на невежественных парней, которые раньше об этом и не помышляли, «пробующих свои силы в этом деле». Отбросив эти исключительные увеличения численности, я возьму общую численность бегающих паттереров, обычно занятых своим специфическим ремеслом в Лондоне, за 90 человек. Установление их заработка представляет примерно те же трудности, что и установление их численности; ибо, поскольку все, что они зарабатывают, тратится — ни один паттерер никогда не копит деньги, — они сами едва ли могут назвать свои доходы. Если перед публикой предстает какой-то новый и волнующий факт, каждый из этих людей может заработать по 20 шиллингов в неделю; когда такого факта нет, они могут не заработать и 5 шиллингов. Прибыль, кроме того, зависит от того, смогут ли они получить 1 пенни или только полпенни за свой листок. Некоторые оценивали свой средний недельный заработок в 12 шиллингов 6 пенсов в течение года; некоторые в 10 шиллингов 6 пенсов; а другие — менее чем в половину от 12 шиллингов 6 пенсов. Подсчитывая, однако, что только 9 шиллингов в неделю — это средняя прибыль на человека, и что для получения этой прибыли требуется 14 шиллингов, мы получаем 3276 фунтов стерлингов, ежегодно расходуемых на бегающих паттереров в Лондоне; но в эту сумму должны быть включены доходы чантеров, поскольку они являются членами того же братства и работают вместе с паттерерами.

Капитал, необходимый для начала работы бегающим паттерером, — это лишь цена нескольких листков, от 2 пенсов до 1 шиллинга. У мужчин нет отличительной одежды: «наши шмотки, — сказал один из них, — по последней моде Петтикоут-лейн»; за исключением очень редких случаев, когда нужно изобразить какого-то персонажа, и тогда используются цветные бумаги и глазурованный ситец. Но это лишь авантюра старых мастеров.

ПРОДАВЕЦ ДЛИННЫХ ПЕСЕН.

«Две по пятьдесят за фартинг!»

[С дагерротипа работы Бирда.]

Опыт бегающего паттерера.

От бегающего паттерера, который знаком с этим ремеслом уже много лет, я получил более двенадцати месяцев назад следующее заявление. Он хорошо известен своим юмором и является ведущим человеком в своем братстве. После некоторого разговора об «утках», самой популярной из которых, по словам моего информатора, было убийство в Чигвелл-роу, он продолжил:

«Это козырь и по сей день. Знаете, я бы сейчас вышел, сэр, с дюжиной листков про Чигвелл-роу и заработал бы себе на ужин за полчаса. Убийство Сары Холмс в Линкольне тоже хорошо — его прорабатывали последние пять лет подряд каждую зиму. Бедная Сара Холмс! Благослови ее Господь! Она много раз спасала меня от ночных блужданий по улицам. Некоторые из лучших историй в ходу уже двадцать лет — убийство в Скарборо уже полных двадцать лет. Оно называется “Трагедия в Скарборо”. Я сам его прорабатывал. Речь идет о благородном и богатом молодом морском офицере, соблазнившем дочь бедного священника. Она рожает в канаве и убивает ребенка. Ее арестовывают, судят и казнят. Это имело огромный успех. Оно продается по всей сельской местности и продавалось бы сейчас, если бы мы его выставили. В основном все наши покупатели — женщины. Они — наша главная опора. “Трагедия в Скарборо” очень привлекательна. Она вызывает слезы на глазах у женщин при мысли о том, что дочь бедного священника, которая необычайно красива, должна убить собственного ребенка; это очень трогает каждое чувствующее сердце. К нему еще прилагаются стихи. А еще есть “Ливерпульская трагедия” — она очень привлекательна. Это мать, убивающая собственного сына из-за золота. Он приехал из Ост-Индии и женился на дочери богатого плантатора. Он вернулся в Англию повидаться с родителями после тридцатилетней разлуки. Они держали в Ливерпуле ночлежку для моряков; сын пришел туда переночевать и хотел утром рассказать родителям, кто он такой. Мать увидела золото, которое было у него в сундуках, и перерезала ему горло — отделила голову от тела; старик, которому было за семьдесят, держал свечу. Они поставили под кровать лохань для стирки, чтобы собрать его кровь. На следующее утро после убийства дочь старика заходит и спрашивает молодого человека. Старик отрицает, что у них был такой человек. Она говорит, что у него была родинка на руке в форме клубники. Старики поднимаются наверх, чтобы осмотреть труп, и обнаруживают, что убили собственного сына, а затем оба кончают с собой. Это более глубокая трагедия, чем “Убийство в Скарборо”. Та больше подходит молодым людям; им нравится слушать о том, как молодую женщину соблазнил морской офицер; но матери больше тяготеют к “Ливерпульской трагедии” — она им больше подходит. Некоторые из “уток” существовали задолго до того, как я родился или даже помыслил об этом. “Великая и важная битва между двумя молодыми леди из богатых семей” — это то, что мы называем “бомбой”. Я бы хотел, чтобы это было записано правильно, — добавил он, — потому что я заработал на этом приличную кучу денег».

Мой информатор, который проработал в сфере бегающего паттера более 20 лет, рассказал мне, что начал свою карьеру с «Последней предсмертной речи и полного признания Уильяма Кордера». Ему было шестнадцать лет, и он сбежал от родителей. «Я прорабатывал это, — сказал он, — в самом городе (в Бери), где его казнили. Я набрал целую шляпу медяков на этом. Знаете, я бы даже не отдал им семь штук за шесть пенсов — нет, ни за что. Слуга одного джентльмена вышел и хотел полдюжины для своего хозяина и одну для себя в придачу, а я не позволил ему сделать ничего подобного. Мы часто продаем больше, чем это, за раз. Знаете, я продал шесть штук за один присест железнодорожным клеркам в Норвиче по поводу дела Мэннинга, всего две недели назад. Но маленькое дельце Стейнбурга — вы знаете, он убил свою жену и семью, а потом покончил с собой — продавалось так же хорошо, как любая “смерть”. Пегсворт был первоклассным товаром. Я сделал на нем колоссальные деньги, потому что это случилось в Лондоне, на Рэтклифф-Хайвей — это великолепный район для работы — там полно чувств, но, боже мой, в некоторые места придешь — и хоть кол на голове теши, у них сердца как булыжники. Они бы не взяли “листки”, даже если бы ты им их подарил — особенно когда они тебя знают. Гринакр продавался не так хорошо, как можно было ожидать для такого дьявольского, законченного преступления, которое он совершил; но видите ли, он появился сразу после Пегсворта, и это сбило с него спесь. Два убийцы вместе — это никогда никому не идет на пользу. Знаете, был Уилсон Глисон, такой же великий злодей, как и все, кто когда-либо жил, — пошел и убил целую семью средь бела дня, — но Раш его переплюнул, а также та девушка в Бристоле — это никого не привлекло. Дэниел Гуд, однако, был первоклассным товаром; и было бы гораздо лучше, если бы не эта мадам Тюссо. Видите ли, она поехала в Роухэмптон и отдала 2 фунта за те самые сабо, в которых он мыл карету своего хозяина; так что, конечно, когда аристократия могла пойти и посмотреть на настоящие вещи — те самые сабо — в “Камере ужасов”, люди не хотели смотреть на наши подлинные портреты изверга в человеческом обличье. Хокер не был чем-то особенным. От него многого ожидали, но он не оправдал надежд. Курвуазье был гораздо лучше; он продавался очень хорошо, но не так, как Блейксли. Знаете, я прорабатывал его шесть недель. Жена убитого держала “Кингс-Хед”, владельцем которого он был, открытым в утро казни, и место было похоже на ярмарку. Я даже сам ходил и продавал листки за дверью. Я подумал: если она не стыдится, почему я должен? После этого у нас была отличная “фальшивка” — пожар в лондонском Тауэре — она продавалась на ура. Знаете, у нас около сорока человек было арестовано за это — сначала мы сказали, что были схвачены два солдата, которые не могли получить увольнительную, а потом мы заявили, что это был известный спортивный дворянин, который сделал это ради забавы. Мальчик Джонс во дворце был не таким уж большим делом для бегающих паттереров; балладники — или уличные крикуны, как мы их называем, — получили от этого выгоду. Паттер не пошел; они уже все прочитали в газетах до этого. Оксфорд, Фрэнсис и Бин были немного лучше, но хвастаться нечем. Людей не волнуют такие вещи, как эти. Ничто не сравнится с потрясающим убийством, в конце концов. Знаете, был Раш — я жил на нем месяц или больше. Когда я начал с Рашем, я был должен 14 шиллингов за аренду, и менее чем за четырнадцать дней я поразил мудрецов востока, выплатив своему домовладельцу все, что был должен. Со времен Дэниела Гуда в сфере убийств было сделано мало или ничего — никто не мог его переплюнуть, — пока не появился Раш, настоящий козырь для нас. Знаете, я поехал в Норвич специально, чтобы проработать казнь. Я пробивался туда с “скорбным плачем” его собственного сочинения, который я написал у слепого специально для этого случая. В утро казни мы побили все обычные газеты; ибо у нас был полный, правдивый и подробный отчет, понимаете, нашей собственной экспресс-почтой, и это может побить все, что они когда-либо смогут опубликовать; ибо мы печатаем его за несколько дней до того, как это произойдет, и идем и стоим с ним прямо под эшафотом; и много пенни я отверг, когда меня просили об отчете обо всем деле до того, как оно произошло. Так что видите, по части ранней и правильной информации мы можем побить “Сан” — да, или даже луну, если уж на то пошло. Ирландец Джем, Посол, никогда не ложится спать, не благословив фермера Раша; и много раз он говорил мне, что у нас никогда не будет такого подарка судьбы, как этот. Но я сказал ему не отчаиваться; хорошие времена грядут, ребята, говорю я, и, конечно же, появляется Бермондсейская трагедия. Мы могли бы очень хорошо заработать на Мэннингах, но было слишком много допросов, чтобы это принесло нам большую прибыль. Я с тех пор ездил с Мэннингами по стране. Я проехал через Хартфордшир, Кембриджшир и Саффолк вместе с Джорджем Фредериком Мэннингом и его женой — проехал с ними от 800 до 1000 миль, но я мог бы сделать гораздо лучше, если бы остался в Лондоне. Каждый день я с нетерпением ждал признания от миссис Мэннинг. Все, что я хотел, — это чтобы она очистила свою совесть, прежде чем покинет эту юдоль слез (вот как я всегда называю это в паттере), и когда я прочитал в газетах (заметьте, не в моих собственных), что ее последними словами на краю вечности были: “Мне нечего вам сказать, мистер Роу, кроме как поблагодарить вас за вашу доброту”, я полностью отказался от нее — окончательно с ней покончил. Конечно, публика ждет от нас последних слов всех монстров в человеческом обличье, а что касается слов миссис Мэннинг, то они не стоили того, чтобы их печатать».

О недавнем опыте бегающего паттерера.

От того же человека я получил следующий отчет о его призвании вплоть до настоящего времени:

«Ну, сэр, — сказал он, — я думаю, в целом, дела в этом последнем году шли не так хорошо, как в предыдущем. Но Папа, да благословит его Бог! он был лучшим другом, который у меня был со времен Раша, но Раш превзошел Его Святейшество. Видите ли, Папа и кардинал Уайзмен — это однобокое дело; конечно, католики не будут покупать ничего против Папы, но все религии могли бы пойти за Рашем. Наша банда однажды думала запустить кардинальское облачение, и я думал сам надеть красную шляпу. Я носил шляпу с широкими полями, когда епископ Лондонский был нашей темой; но я подумал, что шляпа становится слишком горячей, поэтому я ее снял. Было полно бумаги, которая подошла бы для работы с кардинальской шляпой. Была одна — “Плач кардинала Уайзмена” — и она как бы передавала его собственные слова, и красная шляпа была бы к месту. Она заставляла людей реветь, когда доходило до всхлипываний и ворчания на маленького Джека Рассела — от Уайзмена, конечно; и когда доходит до этой части — которая намекает на то самое громоподобное письмо епископу Даремскому — люди были ошеломлены:

‘He called me a buffalo, bull, and a monkey,

And then with a soldier called Old Arthur conkey

Declared they would buy me a ninepenny donkey,

And send me to Rome to the Pope.’

«Они обули меня, сэр. Кто они? Ну, Папа и кардинал Уайзмен. Я называю свою одежду в честь тех, на ком зарабатываю деньги, чтобы ее купить. Свои ботинки я называю Папа Пий; брюки и подтяжки — Калкрафт; жилет и рубашку — Джаэль Денни; а пальто — Любовные письма. Человек должен проявлять чувство благодарности наилучшим образом, как может. Но я не стал запускать кардинальскую шляпу; я подумал, что это может оказаться неприятным для постояльцев сэра Роберта Пиля». [То, что мой информатор сказал далее о Папе, я привожу в разделе о Чантере.] «Дела шли очень слабо, — продолжил он, — некоторое время после того, как я давал вам отчет в прошлый раз; едва ли хоть один листок стоил корки хлеба и трубки табака для нас. Листок — это бумажная фальшивка, сделайте примечание об этом, сэр. Я думаю, Аделаида была первым, что я прорабатывал после того, как рассказал вам о своих дурачествах. Да, это была она — ее элегия. Она не имела никакого значения, и Кембридж был не лучше Аделаиды. Но был бедный сэр Роберт Пиль — он был кое-чем хорош; действительно, я думаю, он приносил мне по 5 шиллингов в день в течение четырех или пяти дней, когда был свеж. Медяки бросали из окон нам, и один медный патрон прилетел в нас с 13,5 пенсами внутри, все медью, как будто их собирали. Я прорабатывал сэра Роберта в Вест-Энде, и на тихих улицах и площадях. Конечно, у нас была прекраснейшая элегия. Что ж, бедный джентльмен, то, что мы заработали на нем, было некоторой компенсацией нам за то, что он создал свой новый полк “Синих” — “Собственные повара”. Не то чтобы они меня сильно беспокоили. Я однажды предстал перед олдерменом Келли, когда он был лорд-мэром, обвиняемый в создании препятствий или какой-то ерунде в этом роде. “Кто вы, мой человек?” — спрашивает он тихо, как джентльмен. “В той же сфере, что и вы, милорд”, — говорю я. “Как так?” — спрашивает он. “Я бумажный работник, зарабатываю на жизнь, милорд”, — говорю я. Меня вскоре отпустили; и было столько веселья и смеха, что если бы у меня в кармане было несколько листков, я верю, что мог бы продать их все в зале суда».

«Хейнау был потрясающим, и возчик провернул свой трюк как раз в критический момент для нас, когда дела шли на спад. Но лучше всего я сработал с ним в чантинге; и так как вы хотите услышать о чантинге, я расскажу вам позже. Мы вынуждены менять наш паттер — сначала бегающий, потом чантинг, а потом стоячий — чаще, чем раньше».

ИЛЛЮСТРАЦИИ УЛИЧНОГО ИСКУССТВА — № I.

Ужасное и варварское убийство бедной ДЖАЭЛЬ ДЕННИ, злополучной жертвы ТОМАСА ДРОРИ.

«Затем Калкрафт принес довольно приличные медяки. Его судили за то, что он морил голодом свою мать, — а чего еще можно ожидать от палача? Мы с напарником прорабатывали его в Хэтфилде, в Эссексе, где живет его мать. Это его родина, я полагаю. Мы продали ей один экземпляр. Она хромая старушка. Я видел, как люди смотрели на нее, и они сказали мне потом, кто она такая. “Сколько?” — спрашивает она. “Пенни, мэм”, — говорю я. “Поделом ему”, — говорит она. Мы прорабатывали это также на улице в Хокстоне, где он живет, и он прислал за двумя, что показывает, что он в конце концов довольно разумный персонаж в некоторых отношениях. Затем у нас был “Голос из тюрьмы! или Ужасы камеры смертников! Будучи жизнью Уильяма Калкрафта, нынешнего палача”. Он написан в высоком стиле, и его части должны были поразить нервы палача еще до этого. Вот кусочек паттера, сейчас:

«Давайте посмотрим на Уильяма Калкрафта, — говорит выдающийся автор, — в его самые ранние дни. Он родился около 1801 года в семье скромных, но трудолюбивых родителей в маленькой деревушке в Эссексе. Его детские уши часто слушали детей, принадлежащих к воскресным школам его родного места, поющих хорошо известные слова прекрасного гимна Уоттса,

‘When e’er I take my walks abroad,

How many poor I see, &c.’

Но увы для бедного фермерского мальчика, у него никогда не было возможности пойти в ту школу, чтобы его научили, как избегать “широкого пути, ведущего к погибели”. В поисках случайной удачи он отправился в Лондон, где его невежество и жалкое состояние вскоре позволили тому злому демону, который всегда преследует шаги несчастных, пометить его как своего».

«Разве это не потрясающе, сэр? Вот оно в печати для вас. “Пометить его как своего!” Затем, бедняжка, ему так жаль вешать кого-либо. Вот еще кусочек:

“Но напрасно он раскаивается, у него нет настоящего друга в мире, кроме жены, которой он может доверить свои личные мысли, и в ответ получить утешение, может ли быть что-то тяжелее этого? Отсюда его нервная система быстро разрушается, с каждым днем делая его все менее способным выносить мучительные и агонизирующие страдания, которые он ежечасно испытывает, его преследуют угрызения совести, нагроможденные на угрызения совести, каждая новая жертва, которую он должен задушить, — это еще больше топлива, брошенного в то ментальное пламя, которое сжигает его”».

«Вы можете мне поверить, сэр, и я могу доказать этот факт — автор этого прекрасного письма не в парламенте! Подумайте о ментальном пламени, сэр! О, боже».

«Сирелл тоже не был хорош. Ни на грош. Хотя мы прорабатывали его в его собственном районе и паттерили про золото и серебро, все в ряд. “Ах! — говорит одна старуха, — он был почтенным человеком”. “Верно, мэм”, — говорю я».

«Холлест тоже не был хорош, потому что жертвой был священник. Если бы это случилось немного позже, мы бы все сделали как надо; газеты не придали этому большого значения. Мы бы показали, что это было “Начало самого ужасного и варварского заговора, организованного Папой и кардиналом Уайзменом для массового убийства всех добрых протестантских священников”. Вот это был бы трюк, сэр! Прекрасная идея, правда? Но убийство произошло неудачно, и вы не можете ожидать, что такие парни, как эти убийцы, будут иметь какое-либо уважение к интересам искусства и литературы. Затем так долго ждать между убийством и судом, что если изверг в человеческом обличье не продолжает писать прекрасные любовные письма, волнение невозможно поддерживать. Мы можем написать любовные письма для изверга в человеческом обличье? Это совершенно верно, и однажды у нас было большое преимущество в этом перед газетами. Но боже мой, полно их, кто все больше и больше лезет в нашу сферу. Они идут по нашим стопам, сэр; они следуют нашему яркому примеру. О! разве нет приятного трения и полировки. Этот экземпляр не подойдет. Это нужно убрать, а то вставить; потому что это подходит для хода газеты. Знаете, вы должны знать, сэр. Я знаю. Не говорите мне. Вы не могли быть в “Морнинг Кроникл” просто так».

«Затем было “Ужасное и бесчеловечное убийство, совершенное Т. Дрори над телом Джаэль Денни в Доннингхерсте, деревне в Эссексе”. Мы прорабатывали его во всех отношениях. Дрори получил все шансы. У нас были полулисты, и копии стихов, и книги. Очень приличная книга, начинающаяся с показа того, как “Уединенная деревня Доннингхерст стала местом самого решительного и дьявольского убийства, обнаружение которого рано утром в воскресенье, 12-го числа, повергло всю эту часть страны в болезненное состояние возбуждения”. Ну, сэр, ну — очень хорошо; этот кусочек был взят из газеты. О, мы не выше того, чтобы признать, когда мы снисходим до того, чтобы позаимствовать у кого-либо из них. Если вы помните, когда я видел вас в то время, я сказал вам, что думаю, Джаэль Денни окажется такой же хорошей, как Мария Мартин. И без всяких шуток или ерунды, сэр, это действительно самая шокирующая вещь. Но она не оправдала ожиданий. Погода подвела ее, бедняжку! Деньги были на виду, а мы не могли их коснуться; они как будто были смыты от нас, ибо вы можете помнить, как было сыро. Я немного заработал на ней, однако. Несмотря на это, я еще не покончил с мастером Дрори. Если Бог пощадит мою жизнь, он возместит мне это. Ну, теперь, сэр, разве разумно, чтобы бедный человек, как я, прилагал столько усилий, чтобы сделать имя Дрори известным по всей стране, и ходить мили и мили под дождем, чтобы сделать это, и получить всего несколько шиллингов за свой труд? Об этом не может быть и речи. Когда подлый и бесчеловечный соблазнитель предстанет перед судом, он должен оплатить мои справедливые требования. Я не собираюсь брать на себя все эти хлопоты из-за него и позволить ему так легко отделаться».

Мой информатор затем дал мне отчет о своей продаже листков, касающихся Папы и кардинала Уайзмена, но так как он тогда был чантером, а не паттерером (различие показано в другом разделе), я привожу его характерный отчет как заявление чантера. Он продолжил после того, как закончил свой рассказ об уличной торговле, касающейся Папы и т. д.:

«Моим последним прибыльным делом были Слоуны. Они превзошли Хейнау. Я заявляю вам, сэр, самые знающие среди нас не смогли бы придумать утку, равную поведению этих Слоунов. Знаете, это отвратительно — приближаться к простой правде о них. Я думаю, в целом, Слоун был так же хорош, как Папа, но у него был стопор, как у Пия IX, ибо это было однобокое дело, и католики не покупали; а Слоун был слишком отвратителен для джентльменов или лучшего сорта людей, чтобы покупать его. Но я был на маленьких улицах, где некоторые окна были без рам, а некоторые, у которых были рамы, имели чулки, засунутые между рамами, и я брал полшиллинга медяками. О! вы должны были слышать, что бедные женщины говорили о нем, ибо именно женщины покупали его больше всего. Они были более свирепы против него, чем против нее. Знаете, у них было пятьдесят смертей для него. Катить в бочке, с кучей острых гвоздей внутри, вниз по Примроуз-хилл, и выставить женщинам на Кеннингтон-коммон, и сварить заживо в масле или чем-то, что нельзя упоминать, или повесить над медленным огнем. “О, бедная дорогая девочка, — говорят они, — что она перенесла”. У нас были отчеты об аресте миссис Слоун раньше газет. У нас было в Джерси, и у них было в Булони, но мы были первыми. Затем мы обнаружили, потому что мы должны быть впереди газет, что мисс Дево была дочерью Слоуна от первой жены, а Джейн Уилбред была дочерью миссис Слоун от первого мужа, и имела право на 1000 фунтов по праву. Хейнау был дураком по сравнению со Слоуном».

«Я не знаю ничего свежего, что в работе, сэр. Один из наших авторов выпускает что-то острое против лорда Джона за то, что он ничего не делает по поводу Уайзмена; потому что он говорит, что так как ни одна вещь, которую он написал для лорда Джона, никогда не продавалась хорошо, что-то против него может».

О чантерах.

«Поскольку искусство менестреля, — пишет мистер Стратт в своих “Спорт и развлечения”, — состояло из нескольких отраслей, профессора различались по разным наименованиям, как “римуры, шантеры, контеры, жонглеры, жестуры, лекуры и трубадуры или труверы”: на современном языке, рифмоплеты, певцы, рассказчики, жонглеры, рассказчики героических действий, шуты и поэты; но все они были включены под общим названием менестрель. Выдающийся французский антиквар говорит о менестрелях, что некоторые из них сами сочиняли темы, которые они пели или рассказывали, как труверы и контеры; а некоторые из них использовали композиции других, как жонглеры и шантеры. Он далее отмечает, что труверы, можно сказать, украшали свои произведения рифмой, в то время как контеры рассказывали свои истории в прозе; жонглеры, которые в средние века были известны игрой на виеле [вид колесной лиры], сопровождали песни труверов. Этим жонглерам также помогали шантеры; и это объединение талантов делало композиции более гармоничными и более приятными для слуха, и увеличивало их вознаграждение, так что они легко присоединялись друг к другу и путешествовали вместе большими группами. Однако совершенно точно, что поэт, певец и музыкант часто объединялись в одном лице». Мой отчет об авторах и т. д. уличной литературы показывает, что аналогия все еще сохраняется.

Цитируемый французский антиквар — Фоше, в его «Origine de la Langue et Poësie Françoise» (1581); и хотя он писал о своей собственной стране, его описания в равной степени применимы к английским менестрелям, которые были преимущественно норманнами в течение многих правлений после Завоевания и были той же расы, привычек и манер, что и на французской стороне Ла-Манша.

О менестрелях я скажу больше, когда буду рассматривать балладников и группы уличных и трактирных музыкантов сегодняшнего дня, между которыми и менестрелями прошлого существует во многих отношениях несколько близкое сходство. Менестрельство постепенно пало со своего высокого положения и пало так низко, что на 39-м году правления Елизаветы — в период, когда благороднейшая поэзия любого языка начинала завоевывать слух образованных людей в Англии, — менестрели были классифицированы в уголовном статуте как мошенники, бродяги и упорные нищие! Путнем в своем «Искусстве английской поэзии» (1589) говорит о «трактирных менестрелях, которые дают приступ веселья за грош». Один из статутов, принятых во время Протектората Кромвеля, был направлен против всех лиц, «обычно называемых скрипачами или менестрелями».

В старые времена, значит, жонглерам и жестурам помогали шантеры. В наши дни бегающий паттерер — который, как я показал, является достаточно законным потомком жестура, а в некоторых отношениях и шарлатана — обычно сопровождается чантером, что представляет собой еще одну точку сходства между древними и современными уличными жителями. Чантер теперь не только поет, но и играет на скрипке, ибо в последние несколько лет бегающие паттереры, чтобы сделать свои выступления более привлекательными, иногда сопровождаются музыкантами. Бегающий исполнитель тогда, вместо того чтобы спешить вместе с членами своей банды, производя достаточно шума, чтобы разбудить целую улицу, занимает свое место с чантером в любом многообещающем месте, и так как песни, которые являются наиболее популярными, — как это бывает во многих концертных залах, — иногда «говорятся», а не только поются, исполнители находятся в своей надлежащей роли, ибо паттерер не только «говорит», но и говорит больше, чем для него написано, в то время как чантер играет на скрипке и поет. Иногда один паттерит, пока другой поет, и их темы одни и те же.

Мне говорят, однако, что есть только пятьдесят бегающих паттереров, которые регулярно являются своими собственными чантерами, играя на скрипке к своим песням, в то время как банда работает как обычно, или один человек поет, или говорит и поет, с чантером. Двое из этих людей известны как Браммиджем Джек и Сельский Паганини. От двадцати до тридцати паттереров, однако, являются чантерами также, когда они считают, что случай того требует.

Чтобы далее прояснить чантинг и показать качество песнопений и способ действий, я цитирую заявление о его опыте как чантера от бегающего паттерера, чьи детали его более специального бизнеса я уже привел, но который также иногда чантит:—

Об опыте чантера.

«Папа, сэр, — начал он, — был таким же однобоким для чантинга, как и для паттера, конечно. У нас были греки (недавно прибывшие ирландцы), которые нападали на нас не раз. На Ливерпуль-стрит, в ночь собрания в Гилдхолле по поводу Папской агрессии, у нас была настоящая стычка. Один джентльмен сказал: “Действительно, вы не должны петь такие непристойные песни, мои люди”. Затем подходит другой, и он был немного под хмельком от портвейна, и он говорит: “Что, против того парня Папы! Вот, дайте мне полдюжины листков”. Сити был хорош для паттера, сэр, или чанта; там были шестипенсовики; но были шиллинги в Вест-Энде. И впервые в своей невинной жизни священники выступили как потрясающие покровители паттера. Один из них, когда мы работали на улице, подал знак и был обслужен без всякого парада на следующей улице, и был хорош на полкроны! Другие двое остановились, в тот же самый день, и послали мальчика к нам с Джоуи. Затем мы с напарником пошли к преподобному У., тому, который так сильно выступал за фейерверки на Пятое ноября. И мы паттерили и паттерили, и мы чантили и чантили, но никакого толку довольно долго. Его слуга сказал, что его нет дома. Конечно, это бы не подошло для нас, поэтому он спустился сам наконец и говорит, очень мягко: “Приходите завтра утром, мои люди, и там будут два джентльмена, чтобы послушать вас”. Мы пристали к нему за чем-нибудь на руки, но он сказал, что дело уже стоило ему так много, что он действительно не мог. Ну, мы выбили из него шиллинг и больше к нему не подходили. После всего, что мы сделали для его партии, шиллинг был черной неблагодарностью. Конечно, мы не имеем никаких чувств ни за, ни против Папы. Мы беремся за это как на выборах; и позвольте мне сказать вам, сэр, нам очень плохо платили, это нельзя было назвать оплатой, за работу на лорда Джона на выборах в Сити; и я был оригиналом живых крыс, что хорошо пошло. Но хорошие времена грядут, чтобы отплатить лорду Джонни».

«Некоторые из мелодий — нет никакого акта парламента о мелодиях, вы знаете, сэр — были потрясающими на скрипке; как будто тысяча кирпичей падала из телеги сразу. Я думаю, “Папа и кардинал Уайзмен”, одна из первых песен, пошла так же хорошо, как любая. Этот стих был очень популярен:—

‘Now Lord John Russell did so bright,

to the Bishop of Durham a letter write

Saying while I’ve a hand I’ll fight,

The pope and cardinal wiseman,

Lord John’s ancestor as I tell,

Lord William Russell then known well

His true religion would not sell,

A martyr he in glory fell,

And now Lord John so bold and free,

Has got a rope as we may see,

To hang up on each side of a tree,

The pope and cardinal wiseman.’

«Этот завершающий стих тоже был эффективным, и посыпались несколько медяков:—

‘Now we don’t care a fig for Rome,

why can’t they let the girls alone,

And mind their business at home,

the pope and cardinal wiseman.

With their monsical red cardinals hat,

And lots of wafers in a sack,

If they come here with all their clack,

we’ll wound them fil fal la ra whack,

In England they shall not be loose,

Their hum bugging is all no use,

If they come here we’ll cook their goose,

The pope and Cardinal Wiseman.

CHORUS

Monks and Nuns and fools afloat,

We’ll have no bulls shoved down our throat,

Cheer up and shout down with the Pope,

And his bishop cardinal Wiseman.’

«Затем была другая, сэр. “Папа идет; о, крики, о боже!”, на мелодию “Верблюды идут”. Был один кусочек, который обычно щекотал их. Я могу не точно помнить его, ибо я не делал ничего, кроме всплеска в нем, и у меня нет копии для вас, но он щекотал их вместе с другими. Это был кусочек:—

‘I’ve heard my old grandmother’s grandmother say,

They burnt us in Smithfield full ten every day.

O, what shall I do, for I feel very queer,

The Pope he’s a-coming, oh! crikey, oh, dear!’

«Благослови вас, сэр, если я вижу нарядно одетую служанку, застенчиво выглядывающую из уличной двери на нас, или через решетки цокольного этажа, и я могу вставить уважительное слово и сказать: “Моя добрая юная леди, купите у бедняги, мы не сказали ни слова вашим слугам, мы не видели никого из них”, тогда она попалась, сэр, по крайней мере на 1 пенни, и дважды из трех; эта “добрая юная леди” хлороформирует ее».

«Затем этот, сейчас, потрясающий. Это часть того, что Королева собиралась петь на открытии парламента, но она передумала, и тем более жаль, ибо это имело бы грандиозный эффект. Он называется “Королева, Папа и Парламент”, и это лучшие из строф; я называю их стихами в обычном смысле, но строфами для Вика:—

‘My lords and my gentlemen all,

The bishops and great house of commons

On you for protection I call,

For you know I am only a woman,

I am really quite happy indeed—

To meet you like birds of a feather,

So I hope you will all struggle with me,

And pull away boys altogether,

My name is Victoria the Queen.

‘Our bishops and deans did relent,

And say they for ever was undone,

Bishop Philpott a long challenge sent

To his lordship the bishop of London,

To fight him on Hounslow Heath—

But the bishop of London was coosey,

He gave him one slap in the mouth,

And then sent a letter to pusey,

No humbuggery stories for vick—

‘I heard my old grandfather say

His great grandmother easily loved reckon

When they made a fool run away,

Whose name was king Jemmy the second.

Billy gave him a ticket for soup,

Though Bill married old Jemmy’s daughter

He knocked him from old Palace yard,

To Ireland, across the Boyne water,

Long life to Victoria the Queen.

‘Come here my old friend Joey Hume,

I know you in silence wont mope now,

Go up and get inside the moon

And make fast a great torry rope now,

And then give a spring and a jump

And you to a peerage shall rise then,

For we’ll swing up old Pius the Pope

And his eminence cardinal Wiseman,

Old England and down with the Pope.’

«Затем не было никакого риска с Хейнау — я сказал вам о Папе сначала, потому что его больше всего чантили — никакого страха перед взбучкой для мясника. Как это пишется, сэр? Ну, если вы не можете найти это в словаре, вы должны использовать свое собственное суждение. Что это значит? Это значит взбучка (хорошая трепка). Мне угрожали темными ночами из-за Папы, после того как греки говорили: “Что вы имеете против святого джентльмена? К дьяволу со всеми такими, как вы”. Хейнау был честной сценой и никакой поддержки. Этот стих нравился больше всего:—

‘The other day as you must know,

In Barclay’s brewhouse he did go

And signed his bloody name “Haynau.”

The fellow that flogged the women.

Baron Rothchild did him shend,

And in the letter which he penn’d

He shaid the sheneral wash his friend,

And so good a man he could not mend.

CHORUS

Rumpsey bumsy—bang him well—

Make his back and sides to swell

Till he roars aloud with dreadful yell,

The fellow that flogged the women.’

«Женщины покупали очень свободно; бедные женщины, в основном; мы прорабатывали его только в какой-то степени в задних переулках. Одна старушка в Степни была так довольна, что сказала: “О, кровожадный злодей! Когда вы снова придете этим путем, сэр, для вас всегда найдется 1 пенни”. Она не платила заранее, однако».

«Затем он заканчивался, сэр, прекрасной моралью, которая обращается к каждой женской груди:—

‘That man who would a female harm,

Is never fit to live.’

«Мы всегда любим что-то для дам, благослови их. Они наши лучшие покупатели».

«Затем была бедная Джаэль Денни, но она была горбатой, сэр, и я сказал вам причину. Ее копия стихов начиналась:—

‘Since Corder died on Buystree,

No mortal man did read or see,

Of such a dreadful tragedy,

As I will now unfold.

A maid in bloom—to her silent tomb,

Is hurried in the prime of life,

How could a villain cause such strife

She worthy was a famous wife.

The like was seldom told.

CHORUS.

She was young and gay,

Like the flowers of may,

In youth and vigour health and bloom,

She is hurried to the silent tomb.

Through Essex, such a dreadfull gloom,

Jael Denny’s murder caused.’

«Моим последним чантом была Джейн Уилбред; и ее стихи — и они пошли прилично — начинались:—

‘A Case like this you seldom read,

Or one so sad and true,

And we sincerely hope the perper-

trators both will rue

To serve a friendless servant girl,

Two years they did engage,

Her name it is Jane Willbred,

And eighteen years of age.’

«Что вы думаете о Великой выставке, сэр? Я буду там. Я и мои напарники. Мы собираемся отправить копию стихов золотыми буквами на конкурс. Мы дадим иностранцам знать, что такое настоящие родные мелодии Англии, и без ошибок».

Об охотниках за смертью и пожарами.

Я описал специфический бизнес бегающего паттерера, который известен под другим и очень выразительным прозвищем — как «Охотник за смертью». Этот титул относится не только к его продаже отчетов обо всех убийствах, которые становятся темами публичного обсуждения, но и к тому, что он является «убийцей» по своей собственной инициативе, как в случае с продажей «уток», упомянутых попутно в этом повествовании. Если правда продаваема, бегающий паттерер предпочитает продавать правду, ибо тогда — как сказал мне один человек — он может “спокойно идти тем же путем в другой день”. Если нет правды для продажи — нет историй о жизнях и любовях преступников, которые можно было бы сократить из пространных биографий в газетах — нет “элегии” по ушедшему великому человеку — нет пророчества и нет процесса о супружеской измене — охотник за смертью изобретает, или, скорее, объявляет их. Он предает кого-то смерти для случая, что называется “уткой”. Листок, который он продает, может давать ужасные подробности, или это может быть религиозный трактат, “выпущенный по ошибке”, если продавца спросят по этому поводу; или же бедняга делает озадаченный вид и бормочет: “О, это шокирующе — быть так обманутым, но я не умею читать”. Паттереры проходят так быстро, что это обнаружение случается редко.

Один человек рассказал мне, что за последние восемь или десять лет он, в одиночку или со своей «шайкой», дважды предал смерти герцога Веллингтона: один раз в результате падения с лошади, а другой — «внезапной и таинственной» смертью, без снисхождения к подробностям. Он дважды проделал то же смертоносное дело с Луи-Филиппом до отъезда того монарха из Франции; каждая смерть была от рук убийцы: «одна — от удара кинжалом, а другая — от выстрела издалека». Однажды он подумывал об отравлении Папы Римского, но побоялся ирландцев, живущих на улицах. Он сломал принцу Альберту ногу или руку (он не был уверен, что именно), когда его королевское высочество был на охоте с гончими. О королеве он никогда особо не распространялся; «это не пошло бы», думал он, да и, возможно, в последнее время ничего и не говорилось. «Погодите, сэр», — сказал другой паттерер, у которого я поинтересовался достоверностью этих утверждений (по моему неизменному обычаю тщательно проверять каждый предмет), — «погодите, погодите, сэр. Мне приходилось говорить о королеве в последнее время. Конечно, ничего нельзя сказать против нее, да и не следует; это верно, но в последний раз, когда она была в положении, я выкрикивал о ее родах (слово было произнесено так, как пишется для простого английского читателя, или даже более грубо) тройней! Господь с вами, сэр, не было бы никакого толку выкрикивать об одном; люди так привыкли к этому; но подошел Бобби и остановил меня, сказав, что это какая-то дерзость насчет кучера королевы! Да посмотрите же, говорю я, болван — я знал, что в безопасности — и посмотрите, есть ли там хоть что-нибудь о королеве или ее кучере! И он посмотрел, и, конечно, там ничего не было. Я сейчас не припомню, о чем была та газета». Мой первый информатор арестовал Фергюса О’Коннора по обвинению в государственной измене. Он убил Луи-Наполеона, «согласно четвертому изданию Таймс», что «хорошо сработало». Он заставил маршала Гайнау умереть от нападения возчиков. Он заставил Раша повеситься в тюрьме. Он убил Джейн Уилбред и предал смерти миссис Слоун; и он объявил об открытии, что Джейн Уилбред была дочерью миссис Слоун.

Этот информатор не утверждал, что он сам придумал эти маленькие новости, а лишь то, что он участвовал в их продаже и был причастен к созданию одной или двух из них. Другой паттерер — и более высокого полета — сказал мне, что все изложенное, несомненно, верно, «но мы с приятелями, сэр, — сказал он, — разделались с Гайнау в другом стиле. Блестящий обман, сэр! Капитал! Мы убили его — таинственно. А теперь о Раше. То, что он повесился в тюрьме, — это фальшивка, я знаю; но мы недавно использовали его. Его призрак явился — как показано в австралийских газетах — Эмили Сэндфорд, угрожал ей и схватил ее за шею, и красные следы его пальцев видны на ее шее по сей день!» Тот же информатор так громко расхваливал «Убийство» Гайнау, что я привожу этот отчет. У меня мало сомнений в том, что это был его собственный текст. В некоторых местах он путанный и содержит смешение «я» и «мы»:

«Мы только что получили из неоспоримого источника, что тот дикий и нечеловеческий тиран, тот враг гражданской и религиозной свободы, бесчеловечный Гайнау, наконец закончил свою преступную карьеру от руки убийцы. Термин «убийца», я не сомневаюсь, будет неприятно звучать в ушах некоторых наших читателей, тем не менее я вынужден использовать его, хотя я бы с радостью сказал «мститель» за поруганную невинность, что было бы более подходящим именем для того, кто избавил мир от такого презренного монстра».

[Мой информатор горько, и не без оснований, жаловался на печатника. «Average» (среднее), например (которое я выделил курсивом), должно было быть «avenger» (мститель). «Среднее за поруганную невинность!»]

«Как следует из колонок брюссельской газеты Courrier Constitutionnel, — гласит листок, — позавчера вечером трое мужчин, один из которых, как предполагается, является негодяем Гайнау, вошли в кафе в окрестностях Брюсселя, которое держит человек по фамилии Придью, и после того, как они отведали закусок, заказанных его двумя спутниками, они попросили проводить их в свои комнаты. Во время пребывания в общей комнате или комнате для путешественников они говорили мало и, казалось, были очень осторожны, чтобы не вступать в разговоры, которые оживленно велись вокруг праздничного стола, что, говоря словами самого владельца, было довольно странно, так как его кафе в основном посещалось компанией веселых парней. М. Придью продолжает утверждать, что после того, как трое незнакомцев удалились на покой, вошел высокий и довольно благородного вида человек, закутанный в большой плащ, и попросил кровать, а после того, как заказал вина, взял газету и, казалось, читал ее очень внимательно. В свое время его проводили в постель, и все шло без каких-либо признаков чего-либо неправильного примерно до 6 часов утра, когда хозяин и его семья были разбужены шумом наверху и криками «убийство», и, поднявшись наверх, чтобы выяснить причину, он обнаружил человека, который был [известен] как маршал Гайнау, лежащим на своей кровати с перерезанным ужасным образом горлом, а его двое спутников стояли у его кровати, оплакивая его потерю. На столе была обнаружена карточка, на которой были написаны следующие слова: «Монстр, я наконец отомщен». Подозрение пало на высокого незнакомца, которого нигде не могли найти, жандармы мгновенно были подняты по тревоге и сейчас активно преследуют его, но до момента сдачи номера в печать ничего нового не произошло».

Очень легко клеймить охотника за смертями, когда он выставляет напоказ все прелести реального или вымышленного убийства, когда он демонстрирует на доске, как это делает стоячий паттерер, «иллюстрации» «той самой кирки» Мэннинга или конюшни Гуда, или когда он выдумывает или приукрашивает зверства, которые будоражат общественное мнение. Однако он лишь следует по пути тех, на кого смотрят как на «прессу», как на «четвертую власть». Редакторы Lady’s Newspaper отправили художника в Париж, чтобы сделать рисунки с места убийства, совершенного герцогом де Праленом, — чтобы «проиллюстрировать» пятна крови в спальне герцогини. Illustrated London News оперативно изображает место любого зверства, над которым могут злорадствовать любители преступлений. Observer в дорогостоящих рекламных объявлениях хвастается своими 20 колонками (иногда с приложением) подробностей какого-нибудь вульгарного и корыстного кровопролития, причем подробности написаны с самым искренним осуждением болезненных и диких вкусов, которым потакает автор. Другие еженедельные газеты имеют гравюры — и только касающиеся убийств — любого негодяя, которого порок сделал печально известным. Многие еженедельные газеты имели дорогие телеграфные депеши о том, что Раш был повешен в Норидже, каковое событие, к счастью для интересов воскресных газет, произошло в Норидже в полдень в субботу. [Я могу здесь заметить, что паттереры смеются над телеграфами и экспресс-поездами из-за быстроты передачи информации, хвастаясь, что пресса тщетно пытается соперничать с ними, — как, например, на «матче по повешению», где паттерер имеет полные подробности, включая предсмертную речь и признание — если признание возможно — готовыми для своих клиентов в тот момент, когда падает люк, и пока преступник, возможно, еще бьется, прямо на месте повешения. На расстоянии он продает это до повешения. «Если бы Таймс подвергли перекрестному допросу по этому поводу, — заметил один паттерер, — он должен был бы признать, что его превзошли, хотя он богатая Таймс, а мы бедные ребята». Но вернемся к теме —]

Сообщается, и без опровержений, что один газетчик-строчник заработал крупную сумму, поспешив в Джерси по делу Мэннинга и получив разрешение сопровождать офицеров, когда они везли это жалкое орудие мстительной женщины из Джерси в Саутгемптон на пароходе, а из Саутгемптона в Лондон на «специальном поезде», как и подобало популярности столь выдающегося негодяя и убийцы; и на следующее утро ежедневные газеты со всей типографской честью «лидов» и «хорошего места» дали подробности разговоров, внешности и поведения этого парня — этого Мэннинга.

Пока «респектабельная» пресса не станет более здоровым общественным наставником, мы не имеем права винить охотника за смертями, который является лишь подражателем — последователем — и то ради куска хлеба. Настолько сильным стало это болезненное чувство по отношению к преступникам, что дочь графа, у которой был «пропуск» для посещения Бедлама, не покинула это место, пока не получила автограф Оксфорда для своего альбома! Богатые вульгарные люди — это те же бедные вульгарные люди, только без оправдания своей вульгарности.

«После убийств пожары — это неплохой заработок», — сказал мне паттерер, имеющий опыт как в «убийствах», так и в «пожарах». Сожжение старых зданий парламента было очень популярно среди уличных торговцев, и по той причине, которая обеспечивает популярность у коммерческого народа: это был источник прибыли, и его, безусловно, использовали по максимуму. Это была работа поджигателей — министров, чтобы избавиться от запутанных бумаг, — правительственных чиновников с проблемными счетами, которые нужно было свести, — спортивного лорда ради крупного пари, — заговора строителей и «неподозреваемой стороны». Старые «руки», с которыми я беседовал на эту тему, все согласились с тем, что они «хорошо заработали» на пожаре. Один человек сказал: «Нет, сэр, не только рабочие покупали у меня, но и купцы, и их клерки. Я полагаю, они несли газеты домой к своим женам и семьям, что является дешевым способом, так как газета стоит не менее 3 пенсов. Но погодите, сэр — погодите; тогда не было трехпенсовиков — ничего дешевле 6 пенсов, если не больше; я не могу точно сказать, но нам было лучше, когда газеты были дорогими. Я никогда не слышал, чтобы кто-то выражал скорбь — ни в малейшей степени. Некоторые говорили, что это хорошее дело, и они хотели бы, чтобы министры были внутри».

Мой информатор был слугой джентльмена, его последнее место было у джентльмена на Рассел-сквер, который уехал в Ост-Индию, и его слуга так долго оставался без места, что «расстался со всем». Когда он был на пике своего бедствия, он пошел посмотреть на пожар в Тауэре, так как ему «нечего было делать». Он пробыл там несколько часов, и прежде чем он добрался до своего жилья, мимо него проходили люди, выкрикивая полные и правдивые подробности пожара. «Я купил одну, — сказал человек, — и разменял свой последний шиллинг. Это был внезапный порыв, потому что я видел, как люди охотно покупали. Я никогда не читал ее, а только смотрел на имя печатника. Я пошел к нему на Дайлс и купил несколько, и так я попал в газетный бизнес. Я делал 6 или 7 шиллингов в некоторые дни, пока длился Тауэр; и 3 или 4 шиллинга в другие дни, когда первый блеск сошел. Я продавал их в основном по 1 пенни за штуку поначалу. Тогда это были хорошие деньги. Тауэр был хорош, или средне хорош, от 14 до 20 дней. Было по крайней мере 100 человек, работавших только на Тауэре. Нет большого шанса, что еще какие-то великие здания сгорят; не повезло. Людей не очень волнуют частные пожары. Человек на этой улице не обращает особого внимания на то, кто сгорел заживо в соседней. Но закладка фундамента новой Королевской биржи — пожар привел к этому — была довольно неплохой, и портреты Альберта расходились так, что это было два или три дня так же хорошо, как Тауэр. Пожары — наши лучшие друзья после убийств, если это хорошие пожары. Открытие Угольной биржи было довольно неплохим. Я с тех пор на улицах и не вижу, как я мог бы выбраться из них. Поначалу я чувствовал большое унижение от того, что был доведен до такой жизни. Я избегал грумов и кучеров, так как мог быть узнан ими. О других я не заботился. Такое чувство проходит, однако. Я теперь вдовец, и моя семья чувствует, как и я поначалу, что то, что я делаю, — это «низко». Они не помогут — хотя могут дать мне 1 шиллинг время от времени — но они не помогут мне уйти с улиц. Они скорее будут винить меня за то, что я пошел на них, хотя было только это, или грабеж, или голодная смерть. Пожар у Бена Каунта, где бедные дети сгорели дотла, был лучшим из пожаров в частных домах, на которых я работал, я думаю. Я заработал 4 шиллинга на нем в один день. Он был чемпионом когда-то и был в отъезде на драке в то время, и это была шокирующая вещь, и поэтому люди покупали».

После сожжения Йоркского собора Джонатаном Мартином, как мне сказал старый мастер, пробовали (уличную) деструкцию самых известных общественных зданий в стране; таких как Кентерберийский собор, Дуврский замок, Брайтонский павильон, Эдинбургский замок или Холирудский дворец — все известные «путешествующим» паттерерам — но успех не был достаточно обнадеживающим. Не было никакого толку, сказали мне, поджигать такие места, как Хэмптон-Корт или Виндзорский замок, потому что, если люди не видели отблеска большого пожара, они не покупали.

О продавцах вторых изданий.

Эти «вторые издания» являются, и почти повсеместно, вторыми или более поздними изданиями газет, утренних и вечерних, но три четверти продаж могут приходиться на вечерние газеты, и особенно на Globe и Standard.

Я полагаю, что сейчас не существует — если только он не находится в работном доме и неизвестен своим товарищам, или не занят каким-то другим делом и потерян из виду ими — никого, кто продавал «вторые издания» (вечерняя газета Courier тогда была в наибольшем спросе) во время экспедиции герцога Йоркского на Вальхерен, в период битвы при Ниле, во время продолжения войны на полуострове или даже во время битвы при Ватерлоо. Было несколько стариков — некоторые из которых были солдатами или моряками, а другие симулировали это — выживших в течение этих 5 или 6 лет, и некоторые позже, которые «работали на Ватерлоо», но они были сметены, как мне сказали, холерой.

Меня заверил джентльмен, который имел прекрасную память о «вторых изданиях» (как их обычно называли), продаваемых на улицах, и который часто покупал их более сорока лет назад, что очерк в «Monthly Review» в заметке о «Лорде островов» Скотта (опубликованной в 1815 году) дал лучшее представление, которое он встречал, о том, чем на самом деле была продажа вторых изданий. В начале шестой песни своей поэмы сэр Вальтер, несколько слишком высокопарно, по мнению его рецензента, спрашивает —

“O who, that shared them, ever shall forget

The emotions of the spirit-rousing time,

When breathless in the mart the couriers met,

Early and late, at evening and at prime?”

«Кто, — в свою очередь спрашивает рецензент, — может избежать возникновения идеи о людях с широкими листами бумаги, исписанными «ПОБЕДАМИ», обернутыми вокруг их шляп, и рогами, дующими громкий вызов в уста друг друга, от верха до низа Пэлл-Мэлл или Хеймаркета, когда он читает такой отрывок? Мы действительно слышим пушки Парка и Тауэра и грохот десяти тысяч колоколов, когда читаем, и затыкаем уши от близкого и внезапного вторжения какого-нибудь горячего и «рогорукого» патриота, отправляющего нас самих, а также Бонапарта к черту!»

Рог, который носили эти «рогорукие» люди, был обычной жестяной трубкой длиной от двух до трех футов, и вряд ли способной издавать какой-либо звук, кроме внезапного и диссонирующего «трумп, трумп». Люди работали с бумагами вокруг своих шляп, способом, не очень отличающимся от того, что делают бегающие паттереры сегодня.

«Издания», выкрикиваемые этими людьми во время войны, часто содержали ложные сведения, но за это несли ответственность редакторы журналов — или биржевые спекулянты, которые их обманули. Любой, кто просматривал подшивку газет того периода, к которому я обращался, помнит, как часты и как ложны были объявления или слухи о смертях Бонапарта, его братьев или его маршалов в битве или от рук убийц.

Поскольку не было человека, который был бы лично знаком с этим трафиком в то, что достаточно выразительно называют «военным временем», я разыскал старого уличного паттерера, который был знаком со старыми мастерами в торговле, чей опыт простирался до начала нынешнего века, и от него я получил следующий отчет:

«О, да, — начал он, — я работал на «секундах». Мы обычно называли издания в общем секундами и выкрикивали их иногда как последние издания, что бы это ни было. Был Джек Гриффитс, сэр, — разве он не был мастером второго издания? Верьте мне. Я делаю любой вид паттера сейчас сам, но я неплохо зарабатывал на вторых изданиях, когда секунды были в наличии. Ну, Джек Гриффитс, сэр — он был моряком и любил говорить о море — Джек Гриффитс — вам бы понравилось его слушать — Джек сказал мне, что однажды он взял 10 шиллингов 6 пенсов — это было по пути в Гайд-парк — за второе издание газеты, когда суд над королевой Каролиной закончился. Кроме Джека, был Том Коул, по прозвищу Деревянная Нога (он был солдатом, я полагаю), и Уайтчепел, и Старый Браммагем, и Адский Джек. Адский Джек, говорили, был родственником человека, который был тренером, и большим любителем старого герцога Куинсберри, и его называли Адский Дик; но я не могу сказать, как это было. Я начал работать на вторых изданиях впервые, когда умер Георг IV. Они расходились довольно хорошо по 1 шиллингу за штуку, а за три или четыре я получал 2 шиллинга 6 пенсов. Если это что-то хорошее, я получаю 1 шиллинг до сих пор, но очень редко больше. Я всегда показываю любому, кто спрашивает, что газета — это именно то, что я выкрикивал. Нет регулярного крика; мы кричим то, что есть: «Вот второе издание Globe с полными подробностями смерти его величества короля Георга IV». Мы работаем почти так же, как бегающий паттер. Трое из нас кричат в одном и том же месте. Я был одним из троих, кто однажды ночью продал пять стоп, в основном Globe и Standard. Это было во время Билля о реформе, и что-то насчет Билля о реформе. Я никогда особо не вникал, о чем газета. Мне нужен был только паттер, и я быстро его освоил. Приятель, или кто-то из нас, высматривает что-нибудь хорошее в вечерних газетах, чтобы быть готовым. Почему в ту ночь, о которой я говорю, я бегал взад-вперед в газетные офисы — и как они заставляют вас ждать временами! — в основном Globe и Standard; мы работали ими всеми в Вест-Энде. В стопе двадцать семь газет, и мы давали 4 пенса за штуку и не продавали ни одной, насколько я помню, дешевле 1 шиллинга. Я носил их в основном под мышкой или в шляпе, заботясь, чтобы они не испортились. Белгрейв-сквер, и Сент-Джордж, Ганновер-сквер, и Гайд-парк — лучшие места. В Сити нет толку. Там только шестипенсовики. Кофейни испортили Сити, как я боюсь, они испортят и другие части. Убийства во вторых изданиях сейчас не продаются, и их не пробуют особо, кроме нескольких, если есть поздний вердикт. Курвуазье был неплох. Суд не закончился до вечера, и я продал шесть газет и получил 7 шиллингов за них от джентльменов, уезжающих почтой. Я слышал, что Гринейкр был хорош таким же образом, но меня не было в городе в то время. Французская революция — последняя — была, конечно, довольно неплохим делом. Луи-Филипп был хорош во многих отношениях. Когда в него стреляли — если новости не были слишком рано днем — и когда он добрался до Англии, и когда говорили, что он вернулся или был пойман. Ну, конечно, он не шел ни в какое сравнение с Рашем в обычном паттере, но он был очень неплох. Мне нечего сказать против него, и я хотел бы, чтобы он был жив и мог сделать все это снова. Смерть лорда Брума не стоила нам многого. Вы помните то время, я полагаю, сэр, когда они говорили, что он убил себя в газетах, чтобы посмотреть, что люди скажут о нем. Отставка премьер-министра в основном довольно хороша. Лорд Мельбурн был, и так же сэр Роберт Пиль. Всегда найдется кто-то, кто скажет: «Ура! это правильно!» и купит газету, потому что он доволен. У меня была красная бумага в шляпе, когда я работал на Французской революции. Французские новости обычно нравятся в модном экипаже. Ирландские новости не хороши, так как люди, кажется, не верят им. Битва Смита О’Брайена, однако, продавалась немного. Невозможно сказать вам точно, что я заработал на секундах. Как я могу? В одну неделю я мог заработать 1 фунт на них, а за шесть месяцев до этого — ни гроша. Возможно — насколько я могу вспомнить и подсчитать — я заработал 3 фунта (если это так) каждый год, один с другим, на вторых изданиях в свое время, и, возможно, двадцать других сделали то же самое».

Другой человек, который также знал старых мастеров, сказал мне: «Господи помилуй, как времена изменились! Вы должны были слышать, как Джек Гриффитс рассказывал, как он выкрикивал свои газеты: «Вот Лондонская газета Экстраординари, содержащая официальный отчет о кровавой и решительной победе при Саламанке». Что-то в этом роде. Паттер тогда не требовался; вещи продавались сами собой. Почему, на днях я разговаривал с молодым парнем, который воображает себя мастером паттера, и я упоминаю, как Джек выкрикивал газеты и получал по 5 шиллингов за многие из них, и этот молодой парень говорит, говорит он: «Газеты! Что они выкрикивали газеты? — банкроты и все такое?» «Банкроты к черту!» — сказал я, — «победы!» Я слышал, как Ватерлоо выкрикивали, когда я был маленьким. Речи на открытии парламента, которые газеты имеют наготове, не имеют такого спроса в толпе, какой имели. Я продал только две газеты по 6 пенсов каждая в этот последний раз. Я не рискнул на большее, иначе был бы в убытке. Если королевы там нет, ничего не продается. Но у нас всегда есть речь наготове, настолько близкая, насколько можно получить из того, что говорят утренние газеты. Один джентльмен сказал мне: «Но это не настоящая речь!» «Она гораздо лучше», — говорю я, и так оно и есть. Почему теперь, сэр, в этом кусочке есть чтение и дух. Королева говорит:

«Это моя решимость, с помощью божественного провидения, поддерживать и защищать протестантскую церковь Британской империи, которой наслаждались триста лет без перерыва, религию, которую наши предки боролись получить. И до тех пор, пока Богу будет угодно пощадить меня, я буду стремиться поддерживать права и прерогативы нашей святой протестантской церкви. А теперь, мои лорды, я оставляю вас к вашим обязанностям, к рулю государства, к гавани мира и счастья».

Этот человек показал мне уличную речь, которая была на широком листе, украшенном королевским гербом. Темы и расположение были такими же, как в речи, произнесенной ее Величеством.

В прошлый понедельник утром (24 февраля) я спросил человека, который сказал мне, что отставки премьер-министров «довольно хороши» для уличной торговли, был ли он хорошо вознагражден продажей вечерних газет в субботу с отчетом об отставке лорда Джона Рассела. «Этого не пробовали, сэр», — ответил он; «в вечерних выпусках не было ничего нового, и мы подумали, что никого это, кажется, не волнует. Газетные офисы и их расклейщики (как он называл людей, ходящих с объявлениями на досках) не сделали на этом многого, поэтому мы вместо этого сочинили песню, но она не была хороша — не соль для свежей сельди — потому что там была какая-то свежая сельдь. Она была подана сильно, однако. Это был последний куплет:

‘From the House to the Palace it has caused a bother,

Old women are tumbling one over another,

The Queen says it is with her, one thing or ’tother,

They must not discharge Little John;

Her Majesty vows that she is not contented,

And many ere long will have cause to repent it,

Had she been in the house she would nobly resent it,

And fought like a brick for Lord John.’”

Принимая расчет моего первого информатора и давая прибыль в 150 процентов, мы находим 150 фунтов, ежегодно расходуемых на улицах на вторые издания, или, вероятно, было бы правильнее сказать 200 фунтов в год великих событий и 50 фунтов в год, когда такие события редки.

О стоячих паттерерах.

Стоячего паттерера я уже описал в его сходстве с шарлатаном прошлого, и как, подобно своему предшественнику, он требовал «точку» и аудиторию. Мне нужно лишь повторить, что эти стоячие паттереры — это люди, которые остаются на одном месте, пока не решат, что исчерпали спрос, который может там возникнуть, или пока их не удалит полиция; и которые стремятся привлечь внимание к своим газетам, или чаще брошюрам, либо с помощью доски с цветными картинками на ней, иллюстрирующими содержание того, что они продают, либо собирая толпу вокруг себя, давая живое или ужасное описание газет или книг, которые они «работают». Первое — это то, что обычно называется в уличной технологии «работой с доской». Несколько стоячих паттереров дают уличные декламации или диалоги.

Некоторые из «иллюстраций», наиболее «в моде» в последнее время для досок стоячих паттереров, были: порка монахинь Минска, кровь, струящаяся с их обнаженных плеч (все, что против императора России, мне сказали, было хорошим уличным сюжетом для картины); молодая девушка Сара Томас, которая убила свою хозяйку в Бристоле, волочимая к виселице тюремщиками и Калкрафтом, палачом; сам Калкрафт, когда его обвинили в «морении голодом своей матери»; Гайнау в руках возчиков; Мэннинги, а затем Слоуны. Две последние были среди самых сложных, каждая имела серию «отсеков», представляющих разные стадии событий, в которых процветали эти герои и героини. Я расскажу позже об уличных художниках, которые являются живописцами этих досок, а затем опишу картины более полно. Есть также, как упоминалось ранее, то, что можно назвать «утками» в уличной живописи, а также в уличной литературе.

Двумя из самых любимых тем стоячих паттереров были, однако, «Анналы Белого дома на Сохо-сквер» и «Тайны месмеризма». Оба поставляли сюжеты для досок.

Белый дом был печально известным местом дурной славы. Некоторые из комнат, говорят, были обставлены в стиле дорогой роскоши; в то время как другие были оборудованы пружинами, ловушками и другими приспособлениями, чтобы не представлять никакого вида, кроме обычной комнаты, пока механизм не был приведен в действие. В одной комнате, в которую могла быть введена какая-нибудь несчастная девушка, при ее попытке отодвинуть занавеску, как ее просили, скелет, ужасно скалящийся, выбрасывался вперед и хватал испуганное создание в свои, по всем признакам, костяные объятия. В другой комнате свет тускнел, а затем, казалось, постепенно гас. Через некоторое время несколько свечей, по-видимому, самовоспламеняющихся, открывали охваченной ужасом женщине черный гроб, на крышке которого можно было увидеть медными буквами «Анна» или любое другое имя, под которым, как было установлено, была известна бедняжка. Диван в другой части особняка был сделан так, чтобы опускаться в какое-то место полной темноты; или, как утверждалось, в комнату, в которой был запас сажи или пепла.

В правдивость или преувеличение этих и подобных утверждений не входит в мои обязанности вникать; но стоячий паттерер использовал их по максимуму. Хотя дом, о котором идет речь, был либо перестроен, либо изменен — мне сказали, что и то и другое — и его отвратительный характер перестал применяться к нему в течение нескольких лет, паттерер не стеснялся представлять его как все еще существующий (хотя он мог менять место действия относительно площади по своему усмотрению) и что все зверства, совершаемые — на которые я не решился даже намекнуть — все еще были обычными процедурами «высшего света». Также стоячий паттерер не стеснялся, как заверил меня один человек, «называть имена»; приписывать гнусные дела любому дворянину или джентльмену, чье имя было на слуху у публики; и приукрашивать свою историю намеком на недавнее событие. Он нередко заканчивал моральным увещеванием всем присутствующим дамам избегать этого «обиталища порока для богатых». Доска была проиллюстрирована скелетами, гробами и другими ужасами; но ни на ней, ни в едва понятном повествовании, которое продавал паттерер, не было ничего непристойного.

«Тайны месмеризма» были отчетом о чудесах этой «недавно открытой и самой удивительной силы в природе и искусстве». С ней обычно связывалось имя доктора Эллиотсона или какое-то другое известное имя, и любое чудо «паттерилось» в соответствии со вкусом и суждением паттерера. Иллюстрации были людьми, обычно женщинами, в состоянии комы, но в этом также не было ничего непристойного; как не было и в проданном повествовании.

Из этих двух популярных выставок, я проинформирован, ни одной сейчас нет в городе, и обе, мне сказали, были скорее спекуляциями печатника, который посылал людей, чем находились в руках регулярных паттереров.

Это может в некоторой степени прояснить характер паттереров, если я здесь заявлю, что в моем разговоре со всеми ними я слышал из их уст сильные выражения отвращения к Слоуну — гораздо сильнее, чем были высказаны в отвращении к любому убийце. Раш, действительно, был и остается популярным человеком среди них. Один из них сказал мне, что незадолго до смерти мадам Тюссо он подумывал навестить эту «почтенную леди» и попросить ее, сказал он, «угостить меня чем-нибудь выпить за бессмертную память мистера Раша, моего друга и ее».

Все, кто занимается уличным красноречием, признают, что «стоячий» должен иметь «лучший паттер». Он обычно работает один — очень редко двое занимаются стоячим паттером — и, кроме своей доски, у него нет никаких дополнительных средств, как в бегающем паттере, поэтому он должен быть тем более эффективным; но доска признается «хорошей, как человек». Когда стоячий паттерер посещает деревню, его сопровождает приятель, и «копия стихов» тогда объявляется написанной «недоплаченным викарием» в пределах дня ходьбы. «Это в основном работает, сэр, — сказал один человек; — ибо это благословение для нас, что всегда есть поденщик-священник, которого люди знают и к которому подходит паттер». Иногда поэзия приписывается сестре милосердия или популярной поэтессе; очень часто, паттерерами, которые лучше всего понимают рабочие классы, мисс Элизе Кук. Иногда стихи написаны «сочувствующим джентльменом в этом приходе», но его имя не должно упоминаться. Другой умный паттерер, которого я допросил на эту тему, сказал мне, что моя информация верна. «Это точно так же в газетах, — продолжал он; — почему «сочувствующий джентльмен» — это то же самое с нами, что в газетах называется «другие сведения» (о любом преступлении), публикация которых может помешать целям правосудия. Это значит, что они ничего не знают об этом и не могут даже рискнуть на догадку. Я немного знал об этом для газет, сэр, — неважно, в какой линии».

Некоторые стоячие паттереры приучаются к бизнесу с детства. Некоторые берутся за него из-за потери репутации, или из-за их неспособности получить место из-за невоздержанных привычек, а некоторые потому, что «свободная жизнь мне подходит больше». В предыдущем исследовании части этого предмета я искал стоячего паттерера, которого нашел в трехпенсовом ночлежном доме на Минт-стрит, Саутварк. На мой вопрос, что побудило его принять или следовать этому образу жизни, он сказал:—

«Это нужда впервые толкнула меня на это. Я научился делать ивовые шляпки, но эта отрасль торговли полностью вышла из моды. Поэтому, имея жену и детей, я был вынужден написать бумагу, которую назвал «Обращение народа к королю о нынешнем состоянии нации». Я напечатал ее, взял на улицы и продал. Я сделал очень хорошо с ней и зарабатывал 5 шиллингов в день, пока она длилась. Я никогда не был приучен к какому-либо механическому ремеслу. Мой отец был священником» [здесь он горько заплакал]. «Это разбивает мое сердце, когда я думаю об этом. У меня такая хорошая жена, как никогда не жила, и я бы отдал мир, чтобы выбраться из моей нынешней жизни. Это был бы рай — убраться из места, где я есть. Я обязан поднимать свой дух. Если бы я поддался этому, я бы не прожил долго. Это как маленький ад — быть в месте, где мы живем» [плача], «ассоциируясь с негодяями, которыми мы являемся. Мое душевное страдание ужасно, но не стоит показывать его в моем жилье — они бы только смеялись, видя меня подавленным; поэтому я держу свою беду при себе. О, я сыт по горло этой уличной работой — оскорблениями, которые я должен терпеть — пьяными мужчинами, ругающимися на меня. Да, действительно, я сыт по горло этим».

Этому бедному человеку была оказана некоторая помощь благотворительными лицами после того, как его случай появился в моем письме в Morning Chronicle. Это было средством его ухода с улиц и начала «торговли кепками». Он казался заслуживающим человеком.

Опыт стоячего паттерера.

От одного из этого корпуса я получил, в период, только что упомянутый, следующую информацию:—

«Я брал свои 5 шиллингов в день (сказал мой информатор); но продажа «бумаг» сейчас не вполовину так хороша, как раньше. У людей нет денег, чтобы тратить; ибо все зависит от рабочего человека. Минимум, который мы берем в день, составляет, в среднем, шесть пенсов; но беря хорошее и плохое вместе, я должен сказать, что мы берем около 10 шиллингов в неделю. Я знаю, есть некоторые, кто получает больше этого, но тогда есть много тех, кто берет меньше. В последнее время, я знаю, я не брал 9 шиллингов в неделю сам, и люди считают меня одним из лучших паттереров в торговле. Я считаюсь имеющим дар — то есть, дар болтовни. Я никогда не работаю над последней предсмертной речью в какой-либо другой день, кроме дня казни — весь край сбит с него после этого. Последние предсмертные речи и казни все напечатаны за день до этого. Они всегда сделаны в воскресенье, если убийцы должны быть повешены в понедельник. Я был и получал их сам в воскресенье вечером, снова и снова. Летающие станционеры ходят с бумагами в карманах и стоят под люком, и как только он падает, и задолго до того, как дыхание вышло из тела, они начинают орать». [Здесь мой информатор дал дальнейший отчет о летающих станционерах под виселицей, похожий на то, что я дал. Он утверждал, что они «изобретали каждую ложь, которая могла бы пойти».] «Вот у вас также точное сходство, — говорят они, — убийцы, взятое в баре Олд-Бейли!» когда все время это старая гравюра на дереве, которая использовалась для каждого преступника последние сорок лет. Я знаю сходство, которое было дано Хокера, было тем, что было дано Фонтлерою; и гравюра на дереве Тауэлла была той, что была дана квакеру, который был повешен за подделку двадцать лет назад. Сходство Тертелла было сделано специально для «бумаг»; и так же были сходства Мэннингов и Раша тоже. Убийства покупаются мужчинами, женщинами и детьми. Многие из торговцев купили много дела Мэннингов. Я пошел в Дептфорд со своими и сделал необычайно хорошо. Я продал все. Джентльмены не будут иметь ничего общего с убийствами, продаваемыми на улице; у них есть другие способы увидеть все об этом. Мы накладываем ужасы и рисуем их в самых высоких цветах, которые можем. Мы не заботимся, что в «бумагах» в наших руках. Все, что мы хотим сделать, — это продать их; и чем ужаснее мы делаем дела, тем больше продаж у нас есть. Мы делаем очень хорошо с «любовными письмами». Они «утки»; то есть, они все вымышленные. Мы выдаем, что они от торговца в окрестностях, не в ста ярдах от того места, где мы стоим. Иногда мы говорим, что это известный спортивный мясник; иногда это высокоуважаемый трактирщик — как это будет соответствовать вкусам окрестностей. Я зарабатывал на жизнь вокруг Корнуолла в течение одного двенадцатимесячного периода с ничем иным, как любовным письмом. Оно было озаглавлено «Любопытное и смешное любовное письмо и головоломка, посланные спортивным джентльменом мисс Х—с—м, в этой окрестности»; это подходит любому месту, в котором я могу случайно быть; но я всегда паттерю название улицы или деревни, где я могу быть. Это письмо, я говорю, так сформулировано, что если бы оно попало в руки ее мамы или папы, они не могли бы сказать, что оно значит; но молодая леди, имея так много остроумия, нашла его истинное значение и послала ему ответ таким же образом. У вас здесь, мы говорим, номер дома, название места, где она живет (там нет ничего подобного, конечно), и инициалы всех вовлеченных сторон. Мы не смеем давать настоящие имена полностью, мы говорим им; действительно, мы делаем все, что можем, чтобы поднять любопытство людей. Я сделал очень хорошо с «Сожжением Палаты общин». Я случайно положил свою трубку в карман среди некоторых моих бумаг и сжег их. Затем, не зная, как избавиться от них, я взял несколько соломинок. Я сказал людям, что мои сожженные бумаги были парламентскими документами, которые были спасены из пламени, и что, так как я не смею продавать их, я позволю им иметь соломинку за пенни и дам им одну из бумаг. Этим трюком я избавился от своего запаса в два раза быстрее и получил двойную цену, которую должен был бы сделать. Бумаги не имели ничего общего с Палатой общин. Некоторые были «Смерть и леди» и «Смерть и джентльмен», а другие были «Политическим катехизисом» и 365 лжами, шотландскими, английскими и ирландскими, и каждая ложь такая же большая, как собор Святого Павла. Я помню партию по имени Джек Стро, который заключил пари, полгаллона пива, что он принесет домой деньги за две дюжины пустых бумаг за один час. Он вышел на Олд-стрит-роуд и начал паттер о политических делах нации и сэре Роберте Пиле и герцоге Веллингтоне, говоря публике, что он не смеет продавать свои бумаги, они были предательскими; поэтому он давал их с соломинкой — которую он продавал за один пенни. Менее чем за час он был продан начисто и вернулся и выпил пиво. Главные вещи, которые я работаю, — это четвертичные листы декламаций и диалогов. Один — «Хороший совет молодым людям по выбору их жен». Я сделал исключительно хорошо с этим — это хорошая моральная вещь. Другой — «Катехизис пьяницы»; другой — «День аренды; или, арендодатель, собирающий свои арендные платы». Это диалог между арендодателем и его арендатором, начинающийся с «Доброе утро, миссис Долголица; у вас готова моя арендная плата, мэм?» Следующий — «Приключения Ларри О’Флинна». Это комическая история и очень хорошо сделанная вещь. Другой — «Подсказка мужьям и женам»; и «Колода карт, превращенная в Библию, молитвенник и альманах». Эти карты принадлежали Ричарду Миддлтону, из 60-го полка пехоты, который был взят в плен за игру в карты в церкви во время божественной службы. Но лучшее, что я делаю, — это «Замечательный сон молодого человека свободного характера, который заключил соглашение взломать дом джентльмена в двенадцать ночи в Уитсун-понедельник, но, из-за небольшого количества выпивки, которую он принял, у него был замечательный сон, и он мечтал, что он в аду. Сон имел такое влияние на его разум, что он отказался встретиться со своим товарищем. Его товарищ был взят за кражу со взломом, признан виновным и казнен за это. Это произвело такое впечатление на разум молодого человека, что он стал реформированным характером». Есть очень красивое описание ада в этой бумаге, — сказал мой информатор, — которое заставляет ее продаваться очень хорошо среди старых женщин и учеников, ибо молодой человек был сам учеником. Это все в очень красивой поэзии и регулярная «утка». Бумаги, которые я работаю в основном, — это то, что называется «стоячие паттеры»; они все стереотипные, и некоторые из них сто лет. Мы считаем, что «охотники за смертями» — это самый низкий класс в торговле. Мы можем сделать больше всего денег на убийствах, пока они длятся, но они не длятся, и они просто хотят хорошую пару легких, чтобы избавиться от них. Но не каждый, сэр, может работать стоячие паттеры. Многие люди, которых я видел, пробовали это и терпели неудачу. Один старик, которого я знал, пробовал «Катехизис пьяницы» и «Молитвенник и Библию солдата». Он мог справиться с паттером этих, потому что они почти работают сами; но «Старая матушка Клифтон» — он сломался в этом. Я слышал, как он делал это на Сан-стрит и на Блэкфрайарс-роуд; но это был такой ужасный провал — он не мог приспособиться к этому ни капли — что, думаю я про себя, ты скоро должен будешь сдаться, и, конечно, он никогда не был у печатника с тех пор. У него была очень бедная аудитория, в основном мальчики и девочки, и они смеялись над ним, потому что он делал так много ошибок в этом. Человек, который никогда не был в школе ни часа, может пойти и паттерить предсмертную речь или «Битву между двумя дамами состояния». Они не требуют никакой учености. Все, что вам нужно, — это приклеить картинку на свою шляпу, чтобы привлечь внимание, и сделать весь шум, который вы можете. Это все то же самое, когда они делают «Убийство Луи-Филиппа» или «Дьявольскую попытку на жизнь королевы» — хорошая крепкая пара легких и много дерзости — это все, что требуется. Но паттерить «Баунс, работный дом бидл, и экзамен нищих перед комиссарами по закону о бедных» требует хорошей головы и великого дара болтовни, позвольте мне сказать вам. Это точно так же, как актер. Я могу заверить вас, я часто чувствую себя очень нервным. Я начинаю это и иду мили, прежде чем я смогу получить уверенность в себе, чтобы сделать попытку. Я избавился от двух стоп прошлой ночью. Я был среди слуг джентльменов на Кроуфорд-стрит, Бейкер-стрит, и я имел очень хороший улов из взрослых людей. Я заработал 1 шиллинг 8 пенсов в целом. Я сделал это с семи до девяти вечером. Это все случайная работа. Если это хорошо, и я могу получить толпу взрослых людей вокруг меня, я могу сделать очень хорошо, но я не могу сделать ничего среди мальчиков. Есть очень мало, что можно сделать в дневное время. Я начинаю в десять в день и останавливаюсь до одного. После этого я начинаюсь снова в пять и оставляю около десяти ночью. Мэрилебон, Паддингтон и Вестминстер я нахожу лучшими местами. Вест-энд очень хорош в начале недели, для всего, что является благородным, такого как «Богатый человек и его жена, ссорящиеся, потому что у них нет семьи». Наши клиенты там в основном лакеи, грумы и горничные. Восточный конец города — лучший в пятницу и субботу вечером. Я очень часто хожу в Лаймхаус в пятницу вечером. Большая часть докеров оплачивается тогда, и все комическое хорошо уходит среди них. По субботам я хожу в Нью-Кат, Рэтклифф-хайвей, Брилл и такие места. Я делаю в основном 2 шиллинга чистыми в субботу вечером. После девятнадцати лет опыта паттера и бумажной линии на улицах, я нахожу, что глупая бессмысленная вещь будет продаваться в два раза быстрее, чем хорошая моральная сентиментальная; и, пока она длится, хорошее убийство вырежет всю их. Это самая продаваемая вещь из всех. Я использовал в одно время паттерить религиозные трактаты на улице, но я не нашел поощрения. Я сделал «Неверующий кузнец» — это не продавалось. «Что такое счастье? Диалог между Эллен и Мэри» — это не пошло. Не больше, чем «Скорби соблазнения». Поэтому я был доведен до комических стоячих паттеров».

Более свежие «впечатления» стоячих паттереров, в том виде, в каком они были мне изложены, настолько мало отличаются по предмету или чему-либо еще от того, что я уже приводил касательно бегающих паттереров, что цитировать их означало бы повторяться.

Согласно наиболее достоверным сведениям, которые удалось получить, я не сомневаюсь, что в Лондоне постоянно работают по меньшей мере 20 стоячих паттереров — иногда их называют «дощечниками» (boardmen). Некоторые из них время от времени «бегают», но такое же или даже большее число постоянных «бегунов» прибегают время от времени к стоячему паттеру, так что общая численность, как правило, сохраняется.

Несмотря на неудобства, связанные с плохой погодой, которая влияет на стоячих, но не влияет на бегающих паттереров, и несмотря на более частые вмешательства полиции, я придерживаюсь мнения, что стоячий паттерер зарабатывает в среднем на 1 шиллинг в неделю больше, чем его бегающий собрат. К тому же его заработок часто принадлежит только ему, тогда как бегуны работают «школой», и их доходы делятся. Больше бегающих паттереров при благоприятных обстоятельствах становятся стационарными, с досками — возможно, в пропорции пять к четырем, — чем стационарных становятся странствующими. Один стоячий паттерер рассказал мне, что во время ажиотажа вокруг дела Слоунов он зарабатывал полные 3 шиллинга в день в течение более чем недели; но в другое время он выручал всего 1 шиллинг 6 пенсов за целую неделю, а когда погода была слишком сырой для стоячей работы и не было ничего, с чем можно было бы «бегать», он не получал ничего.

Если, таким образом, 20 стоячих паттереров выручают по 10 шиллингов в неделю каждый в течение года — «собирая» по 15 шиллингов в неделю, — то мы обнаружим, что ежегодно на стоячий паттер на улицах Лондона тратится 780 фунтов стерлингов.

Капитал, необходимый для начала стоячей работы, больше, чем тот, что требуется бегающему паттереру. Рисунок для доски стоит 3 шиллинга 6 пенсов; доска и шест с подставкой, к которой она крепится, — 5 шиллингов 6 пенсов; и деньги на товар — 2 шиллинга; итого 11 шиллингов.

О политических литаниях, диалогах и т. д.

«Отработка литании» на улицах считается одним из высших проявлений профессионального мастерства паттерера. При исполнении этого ловкий паттерер, который не постесняется вставить от себя все, что покажется ему подходящим для аудитории, очень разборчив в выборе напарника, часто меняя своего обычного партнера, который может быть хорош «в шуме» или балладах, но не обладает достаточной остротой ума или сообразительностью, чтобы исполнять политический паттер так, будто он понимает, о чем говорит. Мне сказали, что в Лондоне нет и двенадцати паттереров, которых критически настроенный профессор уличного красноречия признал бы способными «отработать катехизис» или литанию. «Знаете, сэр, — сказал один паттерер, — я выходил с напарником работать литанию, и он все запорол в два счета». «Запороть» (hump) на уличном жаргоне равносильно «испортить» (botch) в более благородном просторечии. «А когда дело запорото, — продолжал мой информатор, — остается только «сворачиваться» (call a go)». «Свернуться» означает уйти на другое место, или применить другой паттер, или, короче говоря, прибегнуть к каким-то переменам вследствие неудачи.

Пожилой человек, ныне не занимающийся уличной торговлей, но который несколько лет назад «распространял кое-какие бумаги», рассказал мне, что слышал от трех или четырех стариков — «ныне все они мертвы, ибо это недолговечный народ», — о прибылях, полученных ими, и риске, которому они подвергались, распространяя на улицах пародии Хоуна на Катехизис, Литанию, Символ веры святого Афанасия и т. д. после того, как три последовательных судебных процесса и три оправдательных приговора сделали пародии Хоуна знаменитыми, а самого Хоуна популярным. Работать с ними на улицах было трудно, «ибо хотя, — сказал мой информатор, — в те дни не было новой полиции, было полно офицеров и констеблей, готовых потащить парней в участок, и хотя Хоун был оправдан, судья, желавший угодить высокопоставленным лицам, находил способ остановить тех, кто продавал вещи Хоуна на улице, и поэтому почти ничего в этом роде сделать было нельзя, но кое-что все же делалось». Величайшим источником прибыли, как я узнал из воспоминаний того же человека, были гостиные и пивные залы трактиров, где паттерерам или чтецам хорошо платили «за исполнение их катехизисов», и иногда, чтобы не было помех, дверь запирали, и даже хозяина и его слуг выставляли вон. Плата обычно составляла 2 пенса за экземпляр, но и 1 пенни не отказывались брать.

Во время суда над королевой Каролиной были подобные же прерывания и препятствия подобным выступлениям; и прерывания продолжались во время принятия Билля об эмансипации католиков вплоть до эпохи Билля о реформе, а затем помехи стали лишь эпизодическими. «И, возможно, это была наша собственная вина, сэр, — сказал один паттерер, — что нас тогда вообще беспокоили из-за диалогов, катехизисов и прочего; но мы были необычайно дерзкими, и, как многие говорили, наглыми в то время: мы были такими».

Таким образом, эта ветвь уличной профессии продолжала существовать, полулегально, до тех пор, пока не улеглось политическое брожение, вызванное установлением нового избирательного права и частичной отменой старого. Однако это занятие никогда не было популярным среди уличных покупателей, и я полагаю, что иногда уличные паттереры занимаются им не столько из надежды на прибыль, сколько из гордости за свое искусство.

Уличные бумаги в форме диалогов не были скопированы или заимствованы из популярных произведений — даже в случае с политическими литаниями и катехизисами и диалогами против хлебных законов они являются работой уличных авторов.

Один умный человек рассказал мне, что для того, чтобы должным образом отработать политическую литанию, касающуюся церковных дел, он «нарядился», насколько позволяли ограниченные средства, епископом! и «выступал потрясающе, пока не испугался, что меня самого потрясут на тюремной баланде». Из недавних бумаг на тему Папы я цитирую ту, которая была, безусловно, лучшей из всех появившихся и по поводу которой в некоторые газеты направлялись гневные протесты. «Хороший ребенок» в паттере был высоким, грузным мужчиной; экзаменатор (он же автор) был довольно миниатюрным:—

«Старый английский бык Джон против Папского быка из Рима».

«Мое хорошее Дитя, поскольку это необходимо в этот очень важный момент, когда тот добрый, благочестивый и весьма рассудительный старый джентльмен Папа Пий IX обещал почтить нас своим присутствием и удовольствиями папизма — и попрал права и привилегии, которые мы, как англичане и протестанты, отстаивали последние триста лет — с тех пор как напыщенный король Хэл начал испытывать неприязнь к широкополой шляпе почтенного кардинала Уолси и провозгласил себя еретиком; необходимо, говорю я, чтобы ты и все вы были совершенны в своих Уроках, дабы вы могли словесно наказать этого наглого прелата, его новоиспеченного кардинала Дурака и всю эту орду пузеитов, и защитить нашу любимую Королеву, нашу Церковь и нашу Конституцию».

«В. А теперь, мой мальчик, можешь ли ты сказать мне, как тебя зовут?»

«О. Б—— Протестант».

«В. Как ты получил это имя?»

«О. Во времена Гарри Крепкого, когда папизм находился в состоянии скоротечной чахотки, народ протестовал против верховенства и наглости Папы; и его коллегии нанесли глубокий удар по полому древу суеверий, я получил имя Протестант, и горд я, и всегда буду горд придерживаться его до дня своей смерти».

«Давайте скажем».

«От всех кардиналов, мудрых или глупых. О! Королева, пощади нас».

«Пощади нас, о Королева».

«От удовольствия дыбы и дружбы добросердечных офицеров Инквизиции. О! Джонни, услышь нас».

«О! Рассел, услышь нас».

«От комфорта быть поджаренным, как дьявольская почка. О! Носи, спаси нас».

«Услышь нас, о Артур».

«От таких наглых прелатов, как Папа Пий. О! Камминг, спаси нас».

«Спаси нас, добрый Камминг».

«И пусть у нас больше не будет сожжений в Смитфилде, никаких больше теплых напитков в виде кипящего масла или расплавленного свинца, и отправь всю эту орду пузеитов вместе с Папой и кардиналами на вершину Везувия, чтобы они обедали там горячей лавой, дабы мы могли жить в мире и кричать: да здравствует наша Королева и Долой папизм!»

Для некоторых торговых точек вышеизложенного было достаточно, ибо уличная аудитория «ненавидит слишком длинный паттер»; но там, где представлялась благоприятная возможность, легко проверяемая по денежным поступлениям, «Урок дня» давался в дополнение и вставлялся после второго «Ответа» в вышеприведенной пародии, предшествуя «Давайте скажем:»

«Урок дня».

«Ты кажешься смышленым парнем, поэтому я думаю, что ты вполне способен прочитать со мной Уроки для сегодняшней службы».

«А теперь Урок на день взят из всех частей Книги мучеников, начиная с того места, с которого хочешь».

«Примерно в 1835 году некий ренегат по имени Пусси — прошу прощения, я имел в виду Пьюзи, — подобно змее, ужалившей своего хозяина, начал шаг за шагом уползать от хозяина; он был обязан служить поклонению марионетке, украшенной блестками и мишурой римского шоумена».

«И зараза, которую он распространял, быстро проникла в умы многих недостойных членов нашей государственной Церкви; вплоть до нынешнего, 1850 года, настолько, что святой Варнава из Пимлико, не будучи в состоянии увидеть истину с помощью своих очков, зажег в полдень четыре фунта длинных свечей, чтобы он мог видеть сквозь туман собственной глупости, которым был окружен».

«И Папа Пий IX, воспользовавшись шумихой, создал себе кардинала в лице некоего Уайзмана из Вестминстера».

«И кардинал Широкополый потребовал четыре графства в Англии в качестве своей епархии, а его хозяин Папа потребовал столько же в качестве своих престолов, но народ Англии не мог этого видеть, поэтому они громко заявили, что скорее увидят их в аду».

«Поэтому, когда Джек Рассел услышал о его самых наглых намерениях, он послал ему письмо, в котором говорилось, что народ Англии намерен никогда больше не подчиняться их позорным кривляниям, ибо сожжения в Смитфилде были еще свежи в их памяти».

«И вот, великие собрания проводились в разных частях Англии, где Папу сжигали в чучеле, подобно ярмутской копченой сельди, в знак уважения к нему и его последователям».

«И граждане Лондона были верны до единого, и собрались вместе в Гилдхолле нашего могучего Сити, и кричали во всю мощь своих легких: да здравствует Королева и долой Папу, звук чего мог быть услышан даже в Ватикане в Риме».

«И когда Его Святейшество Папа услышал, что его власть ни во что не ставят, его нос стал синим, как черника от ярости, и он объявил, что Рассел и Камминг или кто-либо, кто присоединится к крику "Долой папизм", никогда не удостоится счастья поцеловать его благочестивый большой палец ноги».

«На этом Урок заканчивается».

В ходе моих расспросов по этому предмету я не раз имел случай заметить, что у острого на язык паттерера всегда найдется причина или оправдание для чего угодно. Один сообразительный ирландец, которого я знал как католика, «отрабатывал» «паттер против Папы» (не тот, который я привел), и когда я заговорил с ним на эту тему, сказав, что полагаю, он делает это ради заработка, он ответил: «Вот именно, сэр. Вы правы, сэр, да. Я работаю это так же, как католический адвокат защищал бы против католической газеты за клевету на протестантов — хотя в глубине души он знал, что газета права, — а протестантский адвокат защищал бы клевету изо всех сил. Благослови вас Бог, сэр, вы не найдете много чести в этом смысле среди нас (смеется), чем среди этих адвокатов; не много». Готовность, с которой самые проницательные из этих людей ссылаются на действия не только торговцев, но и ученых и священных профессий, чтобы оправдать себя, примечательна.

Иногда диалог носит сатирический характер. Один человек сказал мне, что «Разговор между Ахиллесом и статуей Веллингтона», заключительную часть которого я привожу, был «среди лучших» (он имел в виду по прибыли), «но ничего особенного». Моим информатором был Ахиллес — или, как он произносил, Ачилес, — а его напарником была статуя, или «человек на лошади». Две строки в форме двустишия, которые предшествуют каждыми двум абзацам диалога, кажутся неправильно представляющими говорящих. Ответ в каждом случае должен быть приписан Ахиллесу.

“The hoarse voice it came from the statue of Achilles

And ’twas answer’d thus by the man on the horse.

«Маленький человек с маленьким умом, разве у меня теперь нет железных жалюзи и пуленепробиваемых перил, когда грозит опасность, хитроумно придуманная работа, чтобы не пустить буйную толпу, с высокими и амбициозными взглядами и удивительно странными туфлями; я говорю, Старая Нагота, я говорю, приходи и посмотри на мой фасад через дорогу, но я полагаю, ты не можешь выйти после десяти!»

«Нет, ты так же близок к тому, где ты есть, как при Катр-Бра, я много слышу о том, что думает и чувствует публика, ясно, как нос на твоем лице, нас считают национальным позором; они ворчат на твое высочество и на мою нехватку застенчивости, и говорят много неприятных вещей о Линьи и Маршьенне!»

“The hoarse voice it came from the statue of Achilles

And ’twas answer’d thus by the man on the horse.

«Ах! прошло несколько дней после Нива, где Сульт застал меня живым, и грандиозный переполох, который я устроил в Бордо; разве я не был в хорошем переплете, когда Бони покинул Эльбу и не оставил адреса, помимо 150 других дел, которые я мог бы привести в пример».

«Но потом люди скажут, бедный несчастный Ней, и что ты танцевал на балу, а вовсе не был рядом с Угомоном, и что дело со Святой Еленой можно было сделать почище, и было позорным делом посылать сэра Хадсона Лоу, и что ты особенно заботился о номере 1 при Ватерлоо».

“The hoarse voice it came from the statue of Achilles

And ’twas answer’d thus by the man on the horse.

«Почему выпороть их и черт возьми их, кто сказал "Вперед, гвардия, и в атаку!" и ты знаешь, какое приятное угощение я получил на Даунинг-стрит, когда меня освистали тысячи или около того, защищенный старым гренадером, так что никакой порки я не получил, удачи его старому котелку, о! во мне много наглости, признаю».

«Пророчат, что ты сломаешься, они кричат об этом по городу, и много шуток ходит, что тебя наконец привели на эшафот, и говорят, что я выгляжу черным, потому что у меня нет рубашки на спине, и уже совсем рассвело, клянусь!»

“The hoarse voice it came from the statue of Achilles

But ’twas answer’d thus by the man on the horse.

«Г. В. ХУКЕР».

Помимо пародий вроде той смеси Литании и других частей церковной службы, которую я привел, на улицах нет других — как нет и политических дуэтов. Такие произведения, как пародии на популярные песни, «Кэб! кэб! кэб!» или «Трип! трип! трип!», теперь почти всегда заимствуются для уличного использования из концертных залов. Но они относятся скорее непосредственно к балладам или уличным песням, а не к паттеру.

О «утках» и т. д.

Об этих «литературных подделках», если их можно так назвать, уже упоминалось в разделе «Охотники за смертями и пожарами», но необходимо дать краткий отчет о нескольких лучших и наиболее давно известных из этих стереотипных; никаких новых «уток», кроме как по особому случаю, не печаталось уже несколько лет.

Одна из стереотипных «уток» — «Женатый мужчина, пойманный в ловушку». Один человек знал, что ее продавали «годами и годами», и она служила, по его словам, когда в газетах появлялись полицейские отчеты о возлюбленных в угольных погребах и т. д. Иллюстрация состоит из двух частей. На одной суровая женщина нападает на мужчину, чью шляпу сбило содержимым кувшина с водой, который очень полная женщина выливает ему на голову из окна. На другой части, как будто из соседней комнаты, две женщины смотрят с одобрением. Содержание, однако, никак не соответствует названию или украшению. Это любовное письмо от Джона С—на его «обожаемой Мэри». Он выражает пыл своей страсти, а затем упрекает свою обожаемую чем-то большим, чем флирт с Робертом Э—, «соблазнителем женской невинности». Однако, примирительно закрывая на это глаза, Джон С—н продолжает:—

«Мой дражайший ангел, согласись на мою просьбу и не держи меня больше в неведении — с моей стороны никогда не будет недостатка в том, чтобы сделать тебя счастливой и обеспеченной. Мое ученичество истечет через четыре месяца, когда я намерен открыть магазин галантерейных товаров, и с твоими способностями в шитье и изготовлении корсетов, а также с помощью нескольких женщин-работниц мы сможем обеспечить себе независимость».

«Много историй об обольщениях, о которых говорят в газетах и о которых не говорят нигде, — сказал один человек, — послужила эта "утка", помимо других вещей, таких как любовные письма и признания одной леди из этого района».

Другая старая «утка» озаглавлена: «Необычайные и забавные дела в этом районе». Иллюстрация представляет собой молодую леди в вечернем платье, сидящую с открытым письмом в руке на своего рода садовой скамейке, в месте, которое кажется церковным двором. После бойкой песни, внушающей вечно игнорируемый совет, что людям следует «смотреть на себя и заниматься своими делами», идут два письма, первое от Р. Г.; ответ от С. Х. М. Послание джентльмена начинается:—

«Мадам, любовь и нежность, которые я до сих пор выражал вам, ложны, и теперь я чувствую, что мое безразличие к вам растет с каждым днем, и чем больше я вас вижу, тем более нелепой и презренной вы кажетесь в моих глазах — я чувствую склонность и во всех отношениях расположен и полон решимости ненавидеть вас. Поверьте мне, у меня никогда не было никакого желания предложить вам свою руку».

Леди отвечает в том же духе, и оба кажутся очень сердитыми, пока сноска не предлагает объяснение: «Прочитав каждую вторую строку вышеприведенных писем, можно найти истинный смысл».

Из этого класса «уток» мне не нужно приводить других примеров, а перейду к одной другого вида — «Жестокое и бесчеловечное убийство, совершенное над телом капитана Лоусона». Иллюстрация представляет собой леди в короне, закалывающую джентльмена во фраке через верхнюю пуговицу его жилета. Повествование начинается:—

«С удивлением мы узнали, что этот район долгое время был поразительно встревожен сегодня толпой людей, несущих тело мистера Джеймса Лоулесса к врачу, в то время как потоки крови запачкали путь таким образом, что крики "Убийство" вторили звукам многочисленных голосов. Похоже, что причина тревоги возникла из-за ухаживания, сопровождавшегося торжественным обещанием брака между ним и мисс Люси Гард, красивой молодой леди с утонченными чувствами, с общением превосходного просвещенного ума, она жила со своей тетей, которая не жалела ни сил, ни средств, чтобы улучшить таланты мисс Г. в течение последних семи лет, со дня смерти ее матери на Ладгейт-Хилл, Лондон, и имела самую отличную репутацию, пока не была запутана соблазнами мистера Л.»

Затем автор оплакивает падение мисс Гард и то, что ее бросил соблазнитель «из-за того, что ее состояние было небольшим». Капитан Лоусон, или мистер Джеймс Лоулесс, затем ухаживает за богатой городской девицей, и публикуются оглашения. То, что следует далее, кажется мне довольно запутанной деталью:—

«Мы обнаруживаем, что предполагаемая невеста узнала, что мисс Гард хранила некоторые его долговые расписки и что она была полна решимости подать на него в суд за нарушение обещания, что навело облачное затмение на экстаз переменчивой мисс Лоулесс, которая знала, что у мисс Г. были его письма, достаточные, чтобы обосновать ее претензии в суде».

Лоусон навещает мисс Гард, чтобы выманить у нее письма, но «она вытащила большой нож для разделки мяса и ударила его под левую грудь». По последним сведениям, мужчина остался без надежды на выздоровление, в то время как «доблестной победительнице» было «приказано подчиниться судебному приличию на девятнадцатом году жизни». Убийства и другие злодеяния, спонсором которых была эта «утка», — как мне подчеркнуто сообщили, — это просто чудовищное количество!

ИЛЛЮСТРАЦИИ УЛИЧНОГО ИСКУССТВА — № II.

Убийство капитана Лоусона.

(«УТКА».)

Я завершаю еще одной «уткой», которую можно назвать повествованием «на тему», как у нас есть «баллады на тему» (которые будут описаны позже), но с той разницей, что повествование вымышленное, а баллада должна быть основана на реальном событии, как бы оно ни было приукрашено. Мне сказали, что целью был самый высокий газетный стиль. Часть произведения читается так, будто она использовалась во время Февральской революции 1848 года.

«Экспресс из Парижа. Предполагаемая смерть ЛУИ НАПОЛЕОНА. Мы останавливаем печать, чтобы объявить, что Луи Наполеон был убит, одни говорят, что он застрелен насмерть, другие — что он только ранен в правую руку».

«У нас есть важнейшие сведения из Парижа. Эта столица находится в состоянии восстания. Живые люди, которые до сих пор побеждали правительство с помощью булыжников, снова взялись за эти снаряды. Во вторник министры запретили банкет реформистов, и префект полиции опубликовал прокламацию, предупреждающую народ уважать законы, которые, как он заявил, были нарушены, и он намеревался их исполнять. Но народ презирал прокламацию и отверг его власть. Они собрались в огромных количествах вокруг Палаты депутатов и прорвались через стены. Они были атакованы войсками и рассеяны, но снова собрались в разных кварталах. Они показали свою ненависть к г-ну Гизо, разбив его окна и пытаясь прорваться в его отель, но снова были отбиты войсками. Все военные в Париже и вся Национальная гвардия были призваны к оружию, и со стороны правительства были сделаны все приготовления, чтобы подавить народ».

«Последние воздвигли баррикады в разных местах и разобрали мостовые, перевернули омнибусы и сделали приготовления к энергичному штурму или затяжному сопротивлению».

«Пять часов — В этот момент улица Сент-Оноре заблокирована отрядом драгун, которые заполняют рынок возле улицы Пети-Шан и атакуют людей с мечами в руках, кареты, полные людей, отвозят в больницы».

«На самом деле, безумное возбуждение царит по всей столице».

«Половина седьмого — В течение вышеуказанного мы навели справки в Министерстве иностранных дел, они не получали никаких сведений о вышеуказанном сообщении, если оно и пришло, то должно было быть голубиной почтой. Мы не приводили вышеизложенное в наших колонках с целью подтверждения его подлинности, любая дальнейшая информация, как только будет получена, будет немедленно объявлена публике».

О «соломинках».

Я уже упоминал о «соломинках», что вряд ли можно назвать шарлатанством. Это скорее своего рода мошенничество. Многие шарлатаны — ограничивая термин его самым распространенным значением, «шарлатан-врач», — верят в превосходство своих собственных снадобий и поэтому предлагают то, что, по их мнению, является лечебным: «соломенщик» же продает то, что, как он знает, не является тем, за что он это выдает.

«Соломенщик» предлагает продать любому прохожему на улице соломинку и дать покупателю бумагу, которую он не осмеливается продавать. В зависимости от того, как он оценивает характер своей аудитории, он намекает, что бумага является политической, клеветнической, безрелигиозной или непристойной.

Мне сказали, что еще двадцать пять или двадцать шесть лет назад соломинки продавались, но только в сельской местности, вместе с листками из «Республиканца», периодического издания, опубликованного Карлайлом, тогда жившим на Флит-стрит, которое преследовалось правительством; но, похоже, торговля сошла на нет и была мало или почти не известна снова до времени суда над королевой Каролиной, а затем лишь изредка. Продажа соломинок достигла своего наивысшего коммерческого пика в эпоху Билля о реформе. Самый успешный торговец этим товаром запомнился среди паттереров как «Джек Соломинка», который часто представлялся мне как оригинальный «соломенщик». Если я спрашивал дальше, ответ был: «Он был первым в мое время». Этот Джек Соломинка был, как мне сказали, красивым мужчиной, внебрачным сыном Генри Ханта, производителя ваксы. Его описали мне как закоренелого пьяницу и очень безрассудного парня. Один старый мастер был уверен, что этот человек был сыном Ханта, так как сам «работал» с ним и иногда посылался им, когда тот был «в беде» или в каком-либо затруднительном положении, на Бродволл, 32, Блэкфрайарс, за помощью, которая обычно оказывалась. (Это было место, где продавались «Бесподобная вакса» и «Жареное зерно» Ханта.) Главной «точкой» Джека Соломинки был угол Гайд-парка, «где, — сказал человек, которого я упомянул как работавшего с ним, — он имел обыкновение очень сильно выступать против Старого Носи, хулигана из Гайд-парка, как он его называл. Насколько я знаю, он делал 10 шиллингов, и он делал 15 шиллингов за ночь. О, ему было все равно, что продавать со своими соломинками, религию или что угодно. Тогда не было трехпенсовиков (трехпенсовых газет), и у него было джентльменское образование, и он знал, что сказать, и поэтому соломинки расходились как дым». Товары, которые этот человек «не смел продавать», были завернуты в бумагу, так что никто не мог толком прочитать их на месте, поскольку подразумевалась своего рода скрытность. На мой вопрос, пил ли я когда-нибудь с Джеком Соломинкой, «Пил с ним!» — ответил он, — «Да, много раз. Я выходил и паттерил, или пел, или что угодно, чтобы достать денег на покупку ему двух стаканов бренди — а хороший бренди был тогда очень дорог — прежде чем он мог начать, ибо он весь дрожал, пока не получал свое лекарство. Если я не мог достать бренди, это был лучший ром, потому что у него были все вкусы джентльмена. Ах! он умер несколько лет назад, сэр, но где он умер, я не знаю. Я только слышал о его смерти. Он был приятным, добрым парнем».

Уловка в отношении «соломинок» не отличается оригинальностью. Это был старый контрабандистский трюк — продать мешок и дать кег контрабандного спирта, помещенный внутрь него и набитый соломой, чтобы он напоминал мешок с зерном. Коробейники до 1826 года, когда мистер Хаскиссон ввел изменения в Шелковые законы, давали «настоящие индийские платки» (поддельные) покупателю и продавали ему узел тесьмы примерно за 4 шиллинга. Цена настоящего бандана, тогда запрещенного и продававшегося открыто в магазинах тканей, составляла около 8 шиллингов. Ост-Индская компания импортировала около миллиона бандан ежегодно; они продавались с аукциона для экспорта в Гамбург и т. д. примерно по 4 шиллинга за штуку и почти все контрабандой возвращались в Англию и сбывались, как я уже сказал.

Невозможно привести какую-либо статистику относительно денег, вырученных от «соломинок». Хорошо информированный человек подсчитал, что когда торговля была в самом расцвете, или с 1832 по 1836 год, в стране могло работать пятьдесят человек, а в Лондоне двадцать; однако они не ограничивались только «соломинками», а прибегали к ним только при благоприятных возможностях. Сейчас в Лондоне их нет — их число постепенно уменьшалось — и очень редко встречаются в сельской местности.

О фальшивой непристойной уличной торговле.

Это одно из тех занятий, которые одновременно отвратительны и смешны; отвратительны, когда рассматривается, под какими предлогами продаются бумаги, и смешны, когда созерцается разочарование обманутого покупателя.

Я упоминал, что одним из соблазнов, предлагаемых «соломенщиком», было то, что его бумага — слова, использованные Джеком Соломинкой — «не могла быть допущена в семьи». Те, кто некоторое время занимался «фальшивой непристойной торговлей», следовали его примеру и делали вид, что продают соломинки и раздают бумаги; но лондонская полиция стала очень внимательно следить за продажей соломинок — особенно под упомянутыми предлогами — и в последние десять лет этим редко занимаются на улицах.

План, принятый сейчас, заключается в продаже самого запечатанного пакета, который «паттер» уличного торговца заставляет его слушателей считать каким-то непристойным или скандальным изданием. Пакет представляет собой цветную бумагу, в которую помещена часть старой газеты, рождественский гимн, религиозный трактат или реклама дешевого портного (раздаваемая на улицах для нужд другого класса простаков). Вложенная бумага, однако, никогда не бывает непристойной.

От человека, который не так давно занимался этой торговлей, я получил следующий отчет. Он очень беспокоился, чтобы не было сказано ничего, что привело бы к знанию того, что он был моим информатором. Выразив сожаление, что его когда-то вынудила к этой торговле нужда, он перешел к оправданию себя. Он утверждал — а он не был невежественным человеком, — что нет ни здравого смысла, ни справедливости в том, чтобы вмешиваться в дела такого человека, как он, который, «чтобы заработать на корку хлеба, притворялся, что продает то, что лавочники, которые должны платить церковные и всякие другие налоги, продавали без всяких помех». Слово «лавочники» было произнесено с горьким акцентом. Есть или были, продолжал он, магазины — ибо он, казалось, знал их все — и некоторые из них работали годами, в которых бесстыдные публикации не только продавались, но и выставлялись в окнах; и почему он должен считаться большим преступником, чем лавочник, и почему его должна гонять полиция? Есть, или недавно были, сказал он, такие магазины на Стрэнде, Флит-стрит, в переулке у Ладгейт-хилла, Холборне, Друри-лейн, Уич-стрит, переулках возле театра Друри-лейн, Хеймаркете, Хай-стрит, Блумсбери, Сент-Мартинс-корт, Мэйс-билдингс и в других местах, не говоря уже о Холивелл-стрит! И все же ему нужно мешать!

[Здесь я могу заметить, что не встречал уличных торговцев, которые не верили бы или не делали вид, что не верят, что их действительно беспокоит полиция из-за препятствования движению. Они либо намекают, либо прямо заявляют, что их убирают исключительно ради того, чтобы угодить лавочникам. Таково было повторяющееся мнение, реальное или притворное, моего нынешнего информатора.]

Я взял показания у этого человека, но не хочу останавливаться на этой теме. Торговля, в том виде, в каком я ее описал, велась, как он думал, последние шесть лет. В одно время ею занимались 20 человек; в настоящее время, как он полагал, их было только 6, и они работали только с перерывами и по мере появления возможностей: некоторые выходили, например, продавать альманахи или записные книжки, и, когда им представлялся благоприятный случай, предлагали свои запечатанные пакеты. Клиентами моего информатора были в основном мальчики, молодые люди и пожилые джентльмены; но пожилые джентльмены — главным образом, когда торговля была новой. «Главным калибром» этого уличного торговца, как он его называл, было составлять пакеты, максимально похожие на те, что были выставлены в окнах любого из магазинов, о которых я упоминал. Затем он располагался на некотором расстоянии от одного из этих магазинов и, если возможно, так, чтобы встречать тех, кто остановился изучить содержимое окна, и заявлял — достаточно прямо, признался он, когда осмеливался, — что может продать за 6 пенсов то, за что просили 5 шиллингов, или 2 шиллинга 6 пенсов, или любую цену, которую он видел объявленной «в этом самом районе». Он иногда также осмеливался пробормотать что-то невнятное о том, что публику обманывают! Однажды он выручил 6 шиллингов на улице примерно за два часа. В другой вечер он выручил 4 шиллинга 8 пенсов на улице и был отозван в сторону двумя пожилыми джентльменами, каждый из которых сказал ему прийти по данному адресу (в Вест-энде) и спросить такие-то инициалы. Одному он продал два пакета за 2 шиллинга; другому — пять пакетов, каждый по 1 шиллингу — или 11 шиллингов 8 пенсов за один вечер. Пакеты были в бумаге разных цветов и имели оттиски большой печати на красном воске сзади; и он уверял старых джентльменов, как он их называл, один из которых, как он думал, был «глуповат», что они все разные. «И очень вероятно, — сказал он, посмеиваясь, — они были разными; ибо они были сделаны из кучи миссионерских трактатов и старых газет, которые я достал за бесценок в "макулатурном" магазине. Я хотел бы видеть лицо старого джентльмена, когда он открывал свои пакеты на 5 шиллингов, один за другим!» Эта торговля, однако, среди пожилых джентльменов процветала едва ли месяц: «Тогда это раскрылось, сэр, и они больше не покупали, за исключением очень редких случаев».

Этот человек — и он полагал, что то же самое было со всеми остальными в этой торговле — никогда не посещал трактиры, ибо пакет там вскоре был бы открыт и разорван, чего, по его словам, люди стеснялись делать на общественных улицах. Насколько он мог припомнить, он никогда не продал ни одного пакета девушке или женщине. Пьяные женщины города иногда делали громкие комментарии по поводу его занятия и предлагали купить; но в таких случаях, опасаясь беспорядков, он всегда поспешно уходил.

Я сказал, что торговля соломинками сейчас ограничена сельской местностью, и я привожу образец товара, продаваемого там паттерером в фальшивой непристойной торговле. Он был куплен у человека, который продавал его сложенным в форме письма, и адресован: «На королевской службе. Экспрессом. Лично. Ее Королевскому Высочеству, Виктории, Королевской Принцессе. Кенсингтонский дворец, Лондон. Зарегистрировано в Зале канцелярских товаров». Человек, который продавал его, имел пучок соломы на шее и представлял свои товары следующим паттером:

«Я прекрасно осознаю, что многие присутствующие здесь скажут: какая абсурдная идея — идея продавать соломинки по полпенни за штуку, когда их так много валяется на улице; но причина просто в этом: власти не разрешают мне продавать эти бумаги, поэтому я раздаю их бесплатно и продаю свои соломинки. В этих бумагах есть множество фигур для джентльменов; некоторые в постели, некоторые на постели, некоторые под постелью». Ниже приводится копия документа, проданного таким образом:—

“Bachelors or Maidens, Husbands and Wives,

Will love each other and lead happy lives;

If both these Letters to read are inclined,

Secrets worth knowing therein they will find.

«Датировано из Герцогства Кобург.

«Моя Дражайшая Виктория,

— никогда я не испытывал большего блаженства, чем когда сел за восхитительную задачу написания любовного письма твоему королевскому высочеству — мой сладчайший ангел, о! как я обожаю твою прекрасную форму и жажду счастливого часа, когда я заключу тебя в свои объятия — Моя грудь вздымается, мое сердце бьется, мои чувства блуждают, мои волосы встают дыбом, моя голова в огне, мои ноги спотыкаются — да, мои руки и мои ноги отказываются выполнять свою работу; каждый из моих членов измучен разнообразными и противоречивыми эмоциями, и все мое тело сгорает в печи вечной любви! Тогда поспеши, мой славный херувим — ты, небесный самаритянин, не проходи мимо своего обожающего Альберта; но приди и влей свой целебный бальзам в мои ноющие раны — Тогда я приятно отдохну на своем теперь бессонном ложе и, предавая свою душу наслаждению тем бальзамическим сном, которого мне давно не хватало, я буду очарован самыми прекрасными видениями будущего и продолжу мечтать о любви и о тебе! Моя милая Виктория, самая чистая и безупречная из дев, приди в мои тоскующие объятия — это только твой дорогой Альберт, который, подобно райской птице, призывает тебя слушать его очаровательные ноты и с трепещущими крыльями желает похоронить себя в твоем собственном пушистом оперении! Самая милая из принцесс Англии — и самая добродетельная из всех наследниц британской короны — я умоляю тебя на своих согнутых коленях, отдать предпочтение моему предложению перед любым другим принцем в христианском мире; и когда ты соизволишь возвысить меня до той завидной должности быть твоим мужем, будь уверена на моей княжеской чести, что я награжу мою королевскую невесту и будущую государыню очень многими и живыми залогами привязанности — с нетерпением ожидая ответа вашего королевского высочества, я прошу позволения подписаться

«Твой обожающий Любовник, АЛЬБЕРТ, Принц Кобургский.»

На обороте этой страницы находится следующее хладнокровное посвящение покупателя в тайны послания:

«Инструкции для покупателей, чтобы понять Королевские любовные письма, и показывающие им, как практиковать искусство секретного написания писем:—

«Приступите к тому, чтобы положить "Письмо Альберта" рядом с "Виктории", и, сделав это, внимательно просматривайте их, пока не дойдете до слова в левом углу, ближе к концу каждого письма, имеющего две отметки вот так — —, когда вы должны начать с этого слова и читать слева направо после того, как перевернете их вверх ногами перед зеркалом, чтобы вы могли прочитать копию, отраженную в нем. Но вы должны заметить, что во всех словах каждая вторая буква перевернута вверх ногами, также каждое второе слово одиночное; но следующие два слова намеренно соединены вместе, поэтому они двойные; и в дополнение к тем буквам, помещенным вверх ногами, делает это более таинственным при чтении. Читателю рекомендуется копировать каждое слово письменно, когда он сможет читать письма вперед, и после небольшой практики он вскоре сможет научиться формировать все свои слова таким же любопытным образом, когда захочет написать "секретное письмо".

«Будьте уверены, когда держите его вверх ногами перед зеркалом, что свет свечи помещен между ними, тогда благодаря отражению оно будет видно гораздо яснее и будет быстрее обнаружено.

«Если вы намерены разыграть шутку и сделать так, чтобы она отвечала цели Валентинки, напишите то, что считаете нужным, на соседней пустой странице; затем отправьте ее по почте, заполнив надпись таким образом:— После слова "Кому" напишите имя и адрес стороны, также поместите слово "ОТ" перед именем "ВИКТОРИИ": тогда адрес на внешней стороне этого письма будет читаться примерно следующим образом:— Кому мистеру или миссис такому-то, (с номером, если есть,) на такой-то улице: в то же время ваше письмо будет выглядеть так, как будто оно пришло от Королевской семьи.

«N.B. Вы должны сначала купить оба письма, так как другое письмо является ответом на это; и потому что, если у читателя нет обоих писем, у него не будет секретов в совершенстве».

Несмотря на предписание купить оба письма и кажущуюся необходимость иметь оба, чтобы понять «инструкции», паттерер продавал только то, которое я привел.

То, что торговля фальшивыми непристойными публикациями была в одно время весьма значительной и не осталась незамеченной теми, кто следит, как говорится, за «знамениями времени», показывает то обстоятельство, что газета Антихлебной лиги под названием «Хлебная корзина» могла быть сбыта только будучи упакованной в запечатанный пакет и продаваемой паттерерами как якобы непристойное произведение.

По-настоящему непристойная торговля будет описана позже.

В течение месяца, как думал мой информатор, он выручал 35 шиллингов в неделю; в течение другого месяца — 20 шиллингов; и в среднем, с того времени, от 5 до 7 шиллингов 6 пенсов в неделю, пока он не прекратил торговлю. Это очень редко практикуется, если не вечером, и, возможно, только один уличный торговец зависит исключительно от этого.

Предполагая, что 6 человек в прошлом году выручали по 6 шиллингов в неделю каждый, мы обнаружим, что ежегодно на улицах на этот мусор тратится более 93 фунтов стерлингов.

Капитал, необходимый для начала бизнеса, составляет 6 пенсов или 1 шиллинг, которые нужно потратить на бумагу, клей и иногда сургуч.

О продавцах религиозных брошюр.

Как мне сообщили, сейчас насчитывается не менее 50 продавцов религиозных брошюр, хотя одно время их было гораздо больше. Когда книжки по пенни были редкостью и отличались очень малым объемом, религиозные брошюры были, безусловно, самой дешевой печатной продукцией. Более того, для религиозных обществ или частных лиц стало обычным делом раздавать беднякам, особенно детям, брошюры для продажи. Очень многие продавцы брошюр 25–35 лет назад были — или притворялись — увечными старыми солдатами или матросами. Сейчас эта торговля находится в руках того, что можно назвать аномальной группой людей. Более половины продавцов брошюр — иностранцы, такие как малайцы, индусы и негры. Некоторые из них не говорят по-английски, а некоторые — зарабатывающие скудное пропитание продажей христианских брошюр — являются магометанами или поклонниками Брахмы! Человек, чей портрет послужил дагеротипной иллюстрацией к этому выпуску, не может сказать ни слова по-английски, и отсутствие переводчика из-за случайного стечения обстоятельств помешало записать его показания в назначенное время. Однако я приведу их вместе с необходимыми подробностями по этому вопросу в другом разделе.

Как мне сообщили, для некоторых мужчин и мальчиков продажа брошюр — лишь предлог для попрошайничества.

Об обществе взаимопомощи паттереров.

В ходе своих расспросов я получил сведения о попытке, предпринятой группой этих людей, обеспечить себя на случай болезни — шаг, столь явно верный и, возможно, столь мало ожидаемый от привычек этого класса, что я считаю своим долгом отметить его. Оно называлось «Общество уличных торговцев», но поскольку почти все добросовестные члены (или те, кто искал выгоду из его фондов) были паттерерами, торгующими бумажной продукцией, или певцами баллад, я могу наиболее уместно рассказать об их деятельности здесь.

Общество «возникло случайно», как мне выразились. Несколько бумажников беседовали о желательности такого учреждения, и один из них предложил создать клуб взаимопомощи, что было решено сделать немедленно. Соответственно, он был основан от шести до семи лет назад и просуществовал около четырех лет. Число членов варьировалось от 40 до 50; но из 40 человек целых 18 могли быть торговцами, заинтересованными в уличной торговле — либо поставкой товаров, пользующихся спросом, либо содержанием пивных, куда захаживала эта братия, или по другим подобным мотивам, либо просто из любопытства к общению в такой среде. Г-н С. был распорядителем; г-н Дж. Х. (поэт, автор «Черной Бесс», «Демона моря» и других вещей, которые «шли» на улицах) — секретарем; а известный паттерер был помощником распорядителя, с чьей должностью были связаны довольно обременительные обязанности своего рода церемониймейстера на вечерних собраниях. Никому из должностных лиц не платили.

Взнос составлял 2 пенса в неделю, а собрания членов проводились раз в неделю. Каждый член, не являющийся должностным лицом, платил полпенни за допуск в фонд и мог привести посетителя, который также платил полпенни. Плата за пользование клубной комнатой (в пивной) не взималась, она находилась полностью под контролем членов. Каждый, кто сквернословил или вел себя неподобающе, штрафовался на полпенни, а при повторном нарушении изгонялся, а иногда, если поведение было грубым, и после первого раза. Любой, кого просили спеть, а он отказывался или не мог, штрафовался на полпенни и мог быть вызван снова, заплатив еще один штраф. Посетитель иногда вместо полпенни предлагал 6 пенсов, когда его штрафовали, но это не принималось — можно было получить только полпенни. Жены членов могли и часто сопровождали своих мужей на собрания; но женщинам легкого поведения, независимо от того, были ли они представлены членами или нет, оставаться не разрешалось. «Они проникали туда несколько раз, — сказал мне человек, бывший помощником распорядителя, — но мне удавалось выставить их без всяких хлопот и не оскорбляя их — упаси Бог!»

Помощь составляла 5 шиллингов в неделю больным членам, у которых не было задолженности по взносам. Если у человека была семья, которую нужно было содержать, для него устраивали сбор средств в дополнение к еженедельному пособию — ибо члены не хотели «опустошать кассу» (фонд). Пособия на похороны члена не было, но проводился сбор, а иногда и лотерея, чтобы собрать средства на поминки (иногда) и погребение; и за время существования общества, как мне сказали, трое членов были похоронены таким образом «достойно». Взносы платились достаточно регулярно; «в самом деле, — сказал мне один член, — если человек что-то зарабатывал, его товарищи знали об этом: мы все знаем, куда ветер дует, так что он должен был либо платить, либо его бы вычеркнули». Члены нередко одалживали друг другу деньги, чтобы оплатить свои взносы. Модные молодые «денди», как мне сказали, часто посещали заведение и оставались до 3 или 4 часов утра, но очень редко бывали в клубной комнате, которая закрывалась ровно в 12. После этого часа «денди», жаждущие увидеть жизнь — (а это класс, который паттереры во всех таких случаях не без оснований считают «легкой добычей» для одурачивания) — могли наслаждаться обществом, соответствующим их вкусам или удовлетворяющим их любопытство. Однажды среди посетителей были двое полицейских, которые были в достаточно дружеских отношениях с членами, некоторых из которых они видели раньше.

С самого начала среди членов, по-видимому, существовало недоверие друг к другу, но недоверие не непреодолимое, иначе клуб никогда бы не был сформирован. Вместо того чтобы позволить «кассе» или фонду (деньги хранились в ящике) накапливаться, чтобы можно было реализовать инвестиции, доступные для любого чрезвычайного случая, фонд ежеквартально делился между членами, а затем подписка начиналась заново. Однако платежи сократились. Занятия членов были ненадежными, их отсутствие в городе было частым, и поэтому общество прекратило свое существование, но члены были удовлетворены тем, что все было сделано по чести.

ИНДУС — ПРОДАВЕЦ БРОШЮР.

[С дагеротипа работы Бирда.]

Цель, на которую расходовались средства при ежеквартальном разделе, не ограничивалась только такими людьми, как паттереры — это был ужин. «Никаких вам легких ужинов, сэр, — сказал один из членов; — ни в коем случае. И мы были слишком хитры, чтобы посылать на рынок кого-то, кроме нас самих. Мы обычно ходили в Лиденхолл и покупали кусок филея, который был отлично зажарен и пах как ангел. Но не так часто, ибо это дорогой кусок, кости тяжелые. Одним из самых любимых кусков была вареная баранья нога с каперсами. Вот это хороший ужин — поверьте мне, мой герой».

О жилищах, уловках, браке, характере и особенностях различных категорий паттереров.

Теперь, когда я дал отчет о тех, кого можно назвать литературными паттерерами (в собственном смысле), или, во всяком случае, о тех, кто не считает тщетным так себя называть, потому что они «работают с бумагой», я перехожу к изложению сведений о различных категориях паттереров в целом, ибо паттер имеет почти столько же подразделений, сколько и литература. Существует паттер жалостливый, как у нищих; хвастливый, чтобы расхвалить что-то, имеющее малую ценность или не имеющее ее вовсе; комический, как у клоунов; описательный, как в случаях, когда продавец описывает, пусть и витиевато, то, что он действительно продает; религиозный, как иногда у продавцов брошюр; настоящий паттер (как его понимает профессия), чтобы заставить поверить в то, чем вещь не является; классический, как в случае продажи стенографических карточек и т. д.; и спортивный, как в карточках с результатами скачек.

Паттерское племя отнюдь не ограничивается торговлей бумажной продукцией, хотя это может быть основным занятием, если судить по проницательности его представителей. Среди этих уличных людей есть бегающие и стоячие паттереры (или стационарные, как их иногда, но редко, называют) — и к ним относятся: охотники за смертями и пожарами, о которых я уже говорил; чантеры; продавцы вторых изданий; чтецы; продавцы загадок; досочники; соломенщики; продавцы (фальшивых) непристойных изданий; уличные аукционисты; коробейники; шарлатаны (знахари); клоуны; различные классы шоуменов; жонглеры; фокусники; продавцы колец для пари; продавцы суверенов; лекари мозолей; средства для удаления жира; полировщики мебели; продавцы ваксы; продавцы патентованных средств; предсказатели судьбы; ораторствующие нищие; фальшивые моряки; классы бродяг; продавцы стенографических карточек и продавцы карточек или списков скачек.

Следующие отчеты были написаны для меня тем же джентльменом, который уже описал религию, нравы и т. д. паттереров. Он уже несколько лет живет среди этого класса и занимается уличным промыслом ради существования. То, что я уже сказал о его возможностях личного наблюдения и беспристрастного суждения, мне нет нужды повторять.

«Я хочу, — говорит упомянутый автор, — в откровениях, которые я собираюсь сделать относительно паттереров в целом, сделать больше, чем просто предостеречь публику. Я не испытываю жестокого удовольствия, вытаскивая на свет глупости моих ближних. Прежде чем я закончу свою тему, я надеюсь извлечь и показать некоторые скрытые добродетели рассматриваемого класса, многие из которых, как я знаю, втайне вздыхают об одном неосторожном шаге (какого бы рода он ни был), который дал цензорам оружие, которым они были слишком готовы воспользоваться. Первое, что мне нужно сделать, — это взглянуть на жилища этих изгоев и изложить их обычное поведение, мнения, разговоры и развлечения. Поскольку Лондон (включая десятикровую зону) является штаб-квартирой жизни в ночлежках и наименее известен, потому что наиболее переполнен, я приподниму завесу, скрывающую бродячую лачугу, где обычно проживает паттерер».

«Поскольку в ночлежках много людей, которые не являются постоянными паттерерами или профессиональными бродягами, будучи скорее, как они сами себя называют, «путешественниками» (или бродягами), так и существует множество тех, кто не живет в таких домах, но действительно принадлежит к этому братству, паттерерам или бродягам. Из них некоторые находят себе пристанище в том, что они называют «флэтти-кенс», то есть в домах, хозяин которых не «в курсе» или не «просек» уловки и хитрости торговли; другие прибегают к обычным «пэддинг-кенс», или домам, где останавливаются бродяги; в то время как другие — особенно те, у кого есть семьи — постоянно живут в меблированных комнатах и имеют мало общения с «обычными» путешественниками, бродягами или странниками».

«Средние дома, в которых обитает лондонский бродяга (ибо я не хочу впадать в крайности ни в ту, ни в другую сторону), вероятно, находятся в Вестминстере, и, возможно, самой справедливой «моделью» «монкери» является дом на Орчард-стрит — некогда резиденция королевской семьи, — который полвека содержался и управлялся ветераном, который лет пятьдесят назад был единственным человеком, развлекавшим население той известной песенкой,

‘If I’d as much money as I could tell,

I would not cry young lambs to sell.’

Мистер (ибо это титул старика) до сих пор делает ягнят, но сам выходит редко; его сыновья (послушные и примерные молодые люди) возят игрушки в деревню и продают их на ярмарках и рынках. Жена этого человека — женщина с некоторой красотой и здравым смыслом, но слишком доверчивая для положения, хозяйкой которого она является.

«Столько об этом заведении. Теперь я должен перейти к постояльцам».

«Никто не мог долго быть постояльцем у г-на ——, не заметив в пестрой группе людей, которые видели лучшие дни, и, сидящих на той же скамье, людей, которые «видят» лучшие дни, какие они когда-либо видели. Когда я поселился в рассматриваемом доме, меня поразил вид женщины средних лет, похожей на леди, уроженки Вустера, воспитанной в перчаточном деле, выросшей в роскоши и под высоким покровительством религиозных принципов. У нее явно был какой-то источник душевных страданий. Я полагаю, это было поведение ее мужа, которым она была брошена и который жил с женщиной, которой, как говорят, жена оказала много доброты. Рядом с ней сидел гигант по размеру, и искренность требует, чтобы я сказал — «гигант во грехе». Когда Нэви Джем, как его называют, работал ради своего пропитания (это было давно), он возил тачку на строительстве Большой Западной железной дороги. В настоящее время человек лежит в постели до полудня, и когда он появляется на кухне,

‘The very kittens on the hearth

They dare not even play.’

Его завтрак включает все деликатесы сезона. Он делит свои деликатесы серебряной вилкой — где он ее взял? Способ, которым этот человек добывает средства к существованию, — это одновременно смесь и тайна. Его преобладающий план — подстерегать джентльменов на закате жизни и вымогать деньги угрозами обвинения и разоблачения, на что я могу только намекнуть. Его жена, известная магазинная воровка, сейчас в третий раз «искупает свои преступления» в Колдбат-филдс.

«Рядом с Нэви Джемом можно заметить маленькую коренастую женщину, якобы шотландского, но на самом деле ирландского происхождения, чей муж умирал в больнице от чахотки по крайней мере столько же раз, сколько герой Ватерлоо видел сражений. Наконец, человек действительно умер, и его вдова собирает деньги на его похороны уже восемь лет, но до сих пор не собрала нужную сумму. У этой женщины, чьего имени я никогда не знал, есть мальчик и девочка; к первому она очень добра, вторую бьет без жалости, всегда перед завтраком, и с такой (почти) неизменной пунктуальностью, что ее брат иногда шепчет (после молитвы): «Мама, нашей Полл уже досталось?»

«Среди записей о смертности, недавно представленных публике, есть отчет об известной женщине, которая была найдена задохнувшейся в стоячем пруду, было ли это самоубийство или несчастный случай, определить было невозможно. Она побывала во всех больницах города и страны, страдая от болезни, которую вызвала сама. Она прикладывала сильные кислоты к ранам, предварительно проколотым булавкой, и таким образом заставляла свое тело представлять собой одну массу язв. Больничные врачи сочли ее неизлечимой, и среди доброжелателей в разных местах для нее собирали щедрые пожертвования. Однако уловка была в конечном итоге обнаружена, и провал ее плана (в дополнение к плохому состоянию здоровья, к которому постепенно привели ее телесные повреждения) сказался на ее психике и ускорил ее смерть».

«Эта женщина была любовницей «Питера — чистильщика перекрестков», человека, который годами ходил, показывая подобные раны, которые, как он притворялся, были нанесены во время сражений в Испанском легионе — хотя, по правде говоря, он никогда не был ближе к Испании, чем Ливерпуль к Нью-Йорку. Он следовал «монкери» с детства, и главным образом, с тех пор как стал мужчиной, как «разорившийся ткач из Лестера», и после того, как пропел по всем провинциям «У нас нет работы», он завел знакомство со «школой неглубоких парней»; то есть людей, которые ходят полуголыми, рассказывая страшные истории о кораблекрушениях, чудесных спасениях из горящих домов и тому подобных водных и огненных бедствиях. Этим Питер был посвящен в «уловку со скальдрумом», или искусство обжигания тела смесью кислот и порошка, чтобы соответствовать оттенкам и цвету кожи бедствия, которое нужно оплакивать. Такие люди каждое утро проводят «комитет по средствам», согласно решению которого осуществляются передвижения дня. Иногда, находясь в сельских объездах, они поодиночке подходят к домам джентльменов и богатых фермеров, выпрашивая рубашки, которые прячут в живых изгородях, пока идут к другому дому и выпрашивают аналогичный предмет. Иногда они ходят толпами, числом от двенадцати до двадцати; они наиболее успешны, когда «денди» нет дома; если они могут встретить «Бурерк» (хозяйку) или молодых леди, они «навешивают на них лапшу» (выпрашивают запас общей одежды), сначала льстя своим жертвам, а потом пугая их. Мой друг присутствовал в ночлежке в Плимуте, когда школа неглубоких парней вернулась с дневной работы с шестью костюмами одежды и двадцатью семью рубашками, помимо детской одежды и обуви (все из которых были проданы брокеру на той же улице), и, помимо этого, пожертвования деньгами составили 4 шиллинга 4 пенса на человека».

«Этим предприятием «Питер» занимался несколько лет, но — говоря его собственными словами — «всему свое время», сельская местность «омертвела» для него, и люди «раскусили» «неглубокую бригаду»; поэтому Питер приехал в Лондон, чтобы «попробовать свои силы в чем-то другом». Поселившись в доме «Сэйера-парикмахера», который обогатился на пивных и содержании ночлежек, как говорят, на 20 000 фунтов стерлингов, Питер развлекал «путешественников» Вентворт-стрит, Уайтчепел, рассказами о том, что он видел и делал. Здесь распутный, но довольно умный человек, который действительно был на службе у королевы Испании, дал ему старый красный пиджак и вместе с ним такие инструкции, которые снарядили его для обмана. Один рукав этого пиджака обычно свободно висел сбоку, в то время как рука, которую он должен был прикрывать, была обнажена и на вид казалась иссохшей. Его правилом было хранить молчание, пока вокруг него не собиралась толпа, после чего он начинал «паттерить» им следующее: «Леди и джентльмены, с чувством не самого обычного нежелания я стою перед вами в это время; но хотя я не лишен чувств, я совершенно лишен друзей и часто лишен пищи. Эту рану (показывая свою обезображенную руку) я получил на службе у королевы Испании, и у меня есть еще много других на разных частях моего тела. Я получил немного похвалы за свое храброе поведение, но ни пенни пенсии, и вот я (никакого обмана, видите) болен здоровьем — беден карманом и подвержен без надлежащего питания ветру и погоде — холод дует сквозь меня, пока я почти не погиб». Его «Докси» стояла рядом и принимала «добровольные пожертвования» аудитории в солдатскую фуражку, которую наш герой опустошал в свой карман, и, всхлипнув в знак благодарности, уходил, чтобы возобновить представление на ближайшей доступной улице. Питер хвастался, что может делать в среднем пятнадцать таких выходов в день, и поскольку доходы оценивались в значительную сумму на каждом выходе (известно, что он брал до полукроны медью за один раз), он мог щеголять в Астли вечером — есть «молодого ягненка» и, шатаясь домой под влиянием виски, развлекать мирных жителей музыкой — «Мы не пойдем домой до утра——»

«Стала ли игра несвежей или Питер стал честным, выходит за рамки моего сообщения. Если какой-либо читатель, однако, делает свои покупки у хвастливого торговца рыбой на Ломбард-стрит, он может найти Питера теперь занимающимся более честным занятием — подметанием перехода у церкви Св. Гавриила на Фенчерч-стрит».

«Среди самых известных «скрытных паттереров» был «Капитан Муди», сын бедных, но честных родителей в графстве Корнуолл, которые умерли в его детстве, оставив его на попечение тети-старой девы. Эта леди вскоре, и не без причины, устала от своего неисправимого подопечного. Юный Муди был поочередно отдан в ученики трем ремеслам, и ему не недоставало способностей, чтобы стать экспертом в любом из них, но, имея случайные встречи с некоторыми представителями цыганского племени и слыша от них самих об их удивительных достижениях, он оставил трезвые пути жизни и присоединился к этому бродячему братству».

«Его новое положение, однако, было привлекательным только пока было в новинку. Муди, получивший неплохое образование, вскоре почувствовал отвращение к грубости и вульгарности своих товарищей. По просьбе соседнего священника он был возвращен к дружбе своей тети, которая вскоре имела печальный повод пожалеть, что ее сострадание взяло верх над ее благоразумием; ибо в одно воскресенье после обеда, пока она отсутствовала в церкви, юный Муди, который сослался на недомогание и таким образом получил разрешение остаться дома, сбежал (после того, как отправил слугу в город, в миле отсюда, за доктором), тем временем опустошив «сейф» своей тети на пару золотых часов и 72 фунта стерлингов наличными и сельскими банкнотами».

«Его бродячая натура затем побудила его попробовать море, и знания, полученные им во время нескольких рейсов, подготовили его к тем морским мошенничествам, которые принесли ему имя «Капитан Муди, бродяга». Мошенничества этого человека хорошо известны и часто пересказываются с большим восхищением среди паттерского братства. Однажды главный мясник в Госпорте был вызван на встречу с джентльменом в отель. Бриг «Луиза» только что прибыл в Портсмут, капитана звали Янг, и этого джентльмена Муди олицетворял в то время. «У меня есть необходимость, — сказал он мяснику, — в дополнительном запасе говядины для «Луизы»; я слышал, как о вас отзывался капитан Харрисон» (которого Муди знал как старого друга мясника), «и поэтому я отдал предпочтение вам. Мне нужен бык, разрубленный на 12-фунтовые куски; он должен быть на борту к трем часам завтра». Цена была согласована, и капитан бросил несколько суверенов в оплату, но, конечно, обнаружил, что у него нет достаточно золота, чтобы покрыть всю сумму, поэтому он предложил дать ему чек, который он только что получил от капитана Харрисона на 100 фунтов стерлингов, а мясник мог дать ему разницу. Торговец не возражал, ибо чек на «Валланс, Миллс и Уэст» с подписью капитана Харрисона считался равным деньгам в любой день, и так мясник считал тот, который он получил, до следующего утра, когда вексель и заказ оказались поддельными. Виновника, конечно, нигде не удалось найти, да и не слышали о нем до двух лет спустя, когда он перенес место своих грабежей в Ливерпуль».

«В том порту у него был коллега, человек, чьи манеры и внешность были одинаково располагающими. Муди послал своего «приятеля» в ювелирный магазин, недалеко от угла Лорд-стрит, который купил там маленькую золотую печатку, заплатил за нее и ушел. Сразу после этого Муди вошел в магазин в явном возбуждении, заявив, что видел человека, который только что вышел из магазина, спрятав две, если не три, печатки в рукав своего пальто; добавив, что парень только что прошел через Биржу, и что если ювелир поторопится, он обязательно его поймает. Ювелир выбежал без шляпы, оставив своего доброго друга присматривать за магазином, и вскоре вернулся с предполагаемым преступником под стражей. «Капитан», однако, тем временем сбежал, прихватив с собой поднос из витрины, содержащий драгоценные материалы на сумму 300 фунтов стерлингов».

«В другой раз «капитан» подготовил документ, излагающий «потери в балтийской торговле» и мрачное разнообразие бедствий; и заканчивающийся печальным кораблекрушением, которое действительно произошло как раз в то время в Немецком море. С этим он проехал большую часть Шотландии и с почти беспрецедентным успехом. Путешествуя недалеко от залива Ферт-оф-Форт, он нанес визит лорду Далмени — дворянину великой доброты, — который читал отчет о кораблекрушении в местных газетах и удивлялся, что петиция не подписана влиятельными лицами на месте; и, несколько подозрительно относясь к реальности личности «капитана», поставил перед ним земной шар и попросил показать, «в какой широте он потерпел кораблекрушение». Неловкость, с которой Муди обращался с глобусом, показала, что он был «вне своей широты» вообще. Его светлость после этого предал документ огню, но великодушно дал «капитану» суверен и несколько добрых советов; первый он присвоил в ближайшей пивной, вторым он никогда не воспользовался».

«Старый и изношенный излишествами и тюремным заключением, он теперь существует тем, что «сидит на подстилке» на пригородных тротуарах; и когда недавно вечером его узнали в дешевой пивной в Дептфорде, слышали, как он сказал со вздохом: «Ах! когда-то я мог «нацарапать бумажку» (написать петицию) или «состряпать подпись» с любым человеком, и мое сердце сейчас в игре; но я стар и астматичен, и у меня ревматизм, так что я не стою ни черта».

«Леди-бродяга». — Об этой особе известно очень мало, и то немногое, говорят, делает ее объектом жалости. Ее отец был диссентерским священником в Бедфордшире. Она была дважды замужем; ее первым мужем был школьный учитель в Хакни и племянник знаменитого богослова, который написал комментарий к Библии и был капелланом Георга III. Позже она вышла замуж за врача в Кембриджшире (доктора С.), который, как утверждается, плохо с ней обращался и даже пытался ее отравить. У нее нет детей; и со времени смерти мужа она прошла через различные ступени, пока теперь не стала попрошайкой. Она одевается подобающе в черное и посылает свою карточку (миссис доктор С.) в дома, обитатели которых известны или предполагаются как благотворительные. Она разговаривает с ними определенное время, а затем вытаскивает несколько коробок люциферов, которые, по ее словам, она вынуждена продавать ради пропитания. Эти люциферы — лишь предлоги, конечно, для попрошайничества; все же ничего не известно о том, чтобы в ее поведении когда-либо проявилось что-то совершенно недостойное обедневшей джентльменки. Она живет в частных комнатах».

Я продолжаю отчет об этих жилищах и их несчастных обитателях пером того же джентльмена, чьи превратности судьбы (частично вызванные им самим) привели его к многолетнему знакомству с предметом.

«Пэддинг-кенс» (ночлежки) в сельской местности, безусловно, являются более предпочтительными жилищами, чем те, что в Сент-Джайлсе, Вестминстере или Уайтчепеле; но в сельской местности, как и в городе, их состояние крайне грязное и отвратительное; многие из них почти никогда не моются, а что касается подметания, то раз в неделю — это чудо. В большинстве случаев они кишат паразитами, и, за исключением тех случаев, когда их расположение очень проветриваемое, вентиляция несовершенна, и частые болезни являются неизбежным результатом. Удивительно, что дворянство, духовенство и джентри королевства позволяют существование таких ужасных жилищ».

«Я думаю, — продолжает мой информатор, — что большинство этих бедных несчастных лишены даже представления о респектабельности или «домашнем уюте», — многих из них нужно причислить к худшим представителям нашего населения. Некоторые, кто мог бы жить в другом месте, предпочитают эти жалкие жилища, потому что они служат различным злым целям. С нищими, паттерерами, коробейниками, бродягами и продавцами изделий собственного производства смешиваются воры, женщины легкого поведения и люди без всякой добродетели; немногие, и это самая малая часть, — люди, которые когда-то занимали посты, требующие доверия и достатка, но которых банкротство, отсутствие работы или болезнь загнали в эти мрачные убежища. Подавляющее большинство лондонских бродяг проводят свой летний отпуск в сельской местности, и «уловки» тех и других перемешиваются, и каждый новый «ход» распространяется почти мгновенно».

«Я постараюсь набросать портреты нескольких самых известных «исполнителей» на этом театре действий. Безусловно, самым выдающимся является «Николас А.», имя, известное всему братству попрошаек как настоящего потомка Бэмфилда Мура Кэрью, «принца бродяг» и паттереров на протяжении последних тридцати лет. Этот человек обязан многим своим успехом своей, по общему признанию, внушительной внешности, а многим своим побегам — известной респектабельности своих связей. Его отец — еще живой — отставной капитан Королевского флота, джентльмен с хорошей частной собственностью и один из мировых судей Ее Величества по графству Девон — южная оконечность которого была местом рождения Николаса. Мало что известно о его ранних днях. Он ходил в школу в Тавистоке, где получил хорошее образование и начал жизнь с обмана своих школьных товарищей».

«Глупая нежность снисходительной матери и некоторое отсутствие твердости в отцовской дисциплине ускорили рост каждого сорняка позора в Николасе и сорвали каждый эксперимент, на море и на суше, чтобы «поставить» его на ноги в жизни».

«Едва выйдя из подросткового возраста, он почтил соседнюю страну своими визитами и грабежами. Около центра Саквилл-стрит, Дублин, жил богатый ювелир по имени Уайз. В его магазин (в сопровождении одного из своих «приятелей» в ливрее) вошел Николас, чей джентльменский экстерьер, как я уже намекал, обезоружил бы подозрения у незнакомца».

«Доброе утро, сэр, ваша фамилия Уайз? — Да, сэр. — Что ж, это моя фамилия. — Действительно, из английской семьи, я полагаю? — Да, сэр, Восточный Кент. — О, действительно! Родственник леди из Лидс-Касла, я полагаю? — Имею честь быть их братом. — Джеймс, ваше имя Джеймс или Джон? — Ни то, ни другое, сэр, это Джейкоб. — О, действительно! Очень древнее имя. — Что ж, у меня есть повод дать вечеринку в таверне «Корн-Эксчейндж», и мне нужно немного серебра напрокат, можете ли вы мне его предоставить?» — Очень вежливое утверждение уладило эту часть дела. Серебро на сумму 150 фунтов стерлингов было выбрано и расставлено, когда Николас обнаружил, что его бумажник остался дома (чтобы завершить обман, его правая рука была на перевязи). «Не будете ли вы, мистер Уайз (вы видите мою немощь), написать мне несколько строк? — С величайшим удовольствием», — был ответ ювелира. — «Что ж, дайте подумать. «Дорогая, не удивляйся этому; мне нужно 150 фунтов стерлингов, или все деньги, которые ты можешь прислать, с подателем; я объясню все за обедом».

Дж. Уайз.»

«Теперь, Джон, отнеси это своей хозяйке и будь быстр». Поскольку Джон не был очень поспешным в своем возвращении, Николас пошел искать его, оставив строгое указание, чтобы серебро было отправлено в таверну «Корн-Эксчейндж», как только будет получен залог. Это произошло в одиннадцать часов утра — часы пробили пять, а ни хозяина, ни слуги не было».

«Ювелир оставил сообщение своему ученику и пошел домой обедать. У дверей своей пригородной виллы его встретила «половинка», которая удивлялась, что сделало его таким поздним, и хотела знать характер необходимости, которая заставила его прислать домой за такой большой суммой денег? Недоумение доброго человека закончилось, когда он увидел свой собственный почерк на записке; и все средства в пределах бдительности полиции были приняты, чтобы захватить преступника, но Николас и его слуга ушли чистыми».

«Изобретательность этого человека была затем обложена налогом относительно следующего хода, поэтому он счел целесообразным обложить налогом кого-то другого. Он пошел со своим «приятелем» в магазин всякой всячины, где они купили пару старых бухгалтерских книг — полезных только как макулатура, сумку для денег, две чернильницы и т. д. Таким образом снаряженные, они посетили фермеров района и показали «фальшивку», устанавливающую парламентскую власть для введения налога на гусей! Они преуспели на удивление, и прошли недели, прежде чем обман был обнаружен. Хладнокровие такого принятия законодательных функций и быть, в то же время, исполнительной властью, редко было равным».

«Есть старая пословица, что «нет худа без добра». Галантный «капитан» был прописан в ночлежке в Гейнсборо, Линкольншир, где он обнаружил, что все постояльцы жалуются на плохое время — большинство из них были производителями сетей. Он отправился во все общие магазины и оставил свою (вымышленную) карточку «капитана» в каждом, с заказом на необычное количество сетей. Эта «уловка» дала неделю работы по крайней мере двадцати бедным людям; но были ли лавочники «пойманы в сеть», или товары были оплачены и вывезены «капитаном», или это было развлечением с его стороны, я не оставался достаточно долго, чтобы выяснить».

«Николас А. сейчас на шестьдесят втором году жизни, совершенный ипохондрик. По его собственному признанию — и это, без сомнения, слишком верно — он «бродяжничал» по каждой мыслимой системе, от подделки векселя до «попрошайничества на лету», большую часть своей жизни; и, за исключением «ста тринадцати раз», когда он был в провинциальных тюрьмах, общество терпело бич его обманов по крайней мере четверть века. Он теперь живет с молодой проституткой в Портсмуте и вносит в ее жалкие заработки пособие в 5 шиллингов в неделю, выплачиваемое ему адвокатом дальнего и испытывающего отвращение родственника».

Автор этого отчета сам был два целых года на «монкери», прежде чем увидел ночлежку для бродяг; и первую, которую он когда-либо видел, была та, что хорошо известна каждому паттереру в христианском мире, и чья слава, по его словам, «разошлась по всем землям», ибо ее постояльцы очень гордятся ее популярностью.

«Возможно, будет лучше, — пишет упомянутый информатор, — прежде чем представить следующий отчет, заявить, что существуют другие, более сложные знаки — иероглифы бродяжничества — чем те, что уже даны. Я, соответственно, объясню их».

«Два коробейника (приятеля) идут вместе, но разделяются, когда входят в деревню, один берет каждую сторону дороги и продает разные вещи; и, чтобы информировать друг друга о характере людей, в чьи дома они заходят, они мелом делают определенные отметки на их дверных косяках:

« означает «Иди дальше. Я заходил сюда; не заходи ты — здесь ничего не выйдет».

« означает «Стой — ты можешь зайти сюда; им нужно» (например) «то, что продаешь ты, хотя не то, что продаю я;» или же, «У них не было сдачи, когда я был там, но может быть сейчас;» или, «Если они не купят, по крайней мере, они отнесутся к тебе вежливо».

« на угловом доме или дорожном указателе означает: «Я пошел в эту сторону;» или «Иди дальше в этом направлении».

« на угловом доме или дорожном указателе означает «Стой — не иди дальше в этом направлении».

« как объяснялось ранее, означает «опасность».

«Как и многие другие молодые люди, я жил не по средствам и, слишком гордый, чтобы просить родительского прощения, сбросил узы власти ради жизни, полной приключений. Я был теперь бездомным в этом мире. С телом, способным как к усилию, так и к усталости, и сердцем, нелегко пугающимся опасности, я скорее терпел, чем наслаждался своим странствующим положением. Я продавал мелкие предметы из Танбридж-уэра, парфюмерию и т. д., и «выпрашивая» (попрошайничая) над ними — иногда на латыни — жил лучше, чем ожидал, или, вероятно, заслуживал. Я всегда был умеренным и довольно воздержанным в привычках, но, не зная мест обитания других странников (которых я видел десятками каждый день на каждой дороге и в каждом мыслимом занятии), я устраивался на ночлег в своего рода третьеразрядных пивных и предполагал, что мои современники делают то же самое. Как долго могло продолжаться мое невежество (если бы я был предоставлен самому себе), я едва ли могу определить; приключение в придорожной гостинице, однако, сняло завесу с моих глаз, и я постепенно и быстро «прозрел» к «каждому ходу на доске». Это был прекрасный июльский вечер, воздух был безмятежным, а пейзаж романтичным; мои собственные чувства были в унисоне с обоими, и, возможно, усиливались тем фактом, что я обманул последние две мили своей неспешной прогулки страницей из моего карманного спутника, «Берк о возвышенном и прекрасном». Я теперь курил свою трубку и потягивал пинту настоящего «йоркширского стинго» в «комнате для хранения» (термин, который объединяет гостиную и кухню в одном слове) настоящей «йоркширской деревни», Дранфилд, недалеко от Шеффилда. Молодая особа другого пола была моей единственной и случайной спутницей; она была загнана в дом чрезмерным усердием бдительного деревенского констебля, который, обнаружив, что она продает кружево без лицензии и — бесконечно хуже — отказывается слушать его ухаживания, предупредил ее «сделать себя редкой при первой же возможности».

«Выяснив, чем я зарабатываю на жизнь, она задала мне поразительный вопрос: «Где ты «зависаешь» в Шеффилде?» Я сказал ей, что никогда не был в Шеффилде и не «вывешиваю» свои маленькие товары, а использую свое искусство убеждения, чтобы побудить к их покупке. Леди сказала: «Что ж, ты «зеленый». Я имею в виду, где ты останавливаешься?» Это было не лучше, казалось чем-то вроде греческого — «дельта, омикрон, сигма» (я сохраняю собственные слова «паттерера», чтобы показать образование класса) — но этимология не принесла облегчения недоумению. «Где ты собираешься спать?» — спросила она. Я сослался на свою обычную практику переезда в скромную пивную. Моя спутница сразу отбросила всякую маскировку и сказала: «Что ж, сэр, вы молодой человек, который мне приглянулся, и если вы думаете, что вам понравится моя компания, я отведу вас в ночлежку, где полно путешественников, и вы увидите «все виды жизни». Мне понравилась компания девушки, и наше взаимное согласие сделало нас спутниками на дороге. Мы не успели далеко уйти, как встретили вышеупомянутого констебля в компании с безошибочно узнаваемым членом сельской полиции. Они задали мне несколько вопросов, которые, как я подумал, превышали их полномочия. Я ответил им изуродованной одой Горация, после чего они оба решили, что я француз, и позволили нам «идти своим путем, радуясь».

«Дымный, хотя и хорошо построенный город Шеффилд был теперь близко. Дневной свет прошел, и «тени вечера растягивались»; поэтому мы смогли пройти через улицы без дерзких замечаний или, возможно, какого-либо наблюдения, за исключением беззубой старухи школы Джона Уэсли, которая «сожалела, видя двух таких милых молодых людей, бродящих по стране», и удивлялась, «думаем ли мы когда-нибудь о вечности!»

«После несколько утомительной прогулки мы прибыли на Уотер-лейн; — к «Клоповнику», который с незапамятных времен был названием самой известной ночлежки в этой или, возможно, любой другой местности. Уотер-лейн — это темная узкая улица, переполненная человеческими существами самого низкого сорта — избранная атмосфера холеры и оплот воровства и проституции. Менее чем через полчаса моя прекрасная спутница и я потягивали чай и ели йоркширский пирог в этой самой ночлежке.

«Бог благословит каждую счастливую пару!» — отозвалось грубым громовым голосом, в то время как еще более грубая рука с грохотом опустила на наш чайный стол красное глиняное блюдо немалых размеров, в которое из горлышка вместительной сумки были высыпаны фрагменты рыбы, мяса и птицы, яства и овощи всякого рода, перемешанные с кусочками сыра и комками йоркширского пудинга. Человек, которому принадлежала эта неоднородная масса, казался чем угодно, только не довольным своей судьбой. «Что ж, — сказал он, — я не знаю, до чего дойдет эта монкери через некоторое время. Три шиллинга и шесть пенсов, и это блюдо объедков» (достаточно, чтобы кормить две семьи в течение двух недель) «это все, что я получил в этот благословенный день с семи часов утра, а сейчас девять часов вечера». Я рискнул что-то сказать, но замечание, слишком низкое для повторения, «ошеломило меня», и я промолчал.

«Я был здесь удивлен, беседуя со своей молодой спутницей, обнаружив, что она ходит в церковь, читает молитвы утром и вечером и знает многие сборы, некоторые из которых она повторяла, помимо приятного разнообразия гимнов доктора Уоттса. После смерти матери ее отец перестал вести хозяйство; и, будучи слишком привязанным к бродячей жизни, привел своего единственного ребенка к привычкам, подобным своим собственным.

«По мере того как ночь продвигалась, компания в «Клоповнике» более чем удвоилась. Высоколетающие, неглубокие парни, фальшивые моряки и денди, которым не повезло, составили собрание из восьмидесяти человеческих существ, более половины из которых были обречены спать на «самодельном» — другими словами, на платформе, поднятой всего на десять дюймов над полом чердака, который почти равнялся ей по размерам. Здесь должны были быть сбиты вместе, с очень небольшим покрытием, старые мужчины и женщины, молодые люди и дети, без учета возраста, пола или склонностей.

«Мать» заведения обнаружила, что я был «более лучшего» сорта человеком, и намекнула, что если я «выложу» еще два пенса (три пенса была обычная ночная плата), я, «и молодая девчонка, с которой я был», могли бы иметь маленькую «кроватку» для себя в маленькой комнате, вместе с другой женщиной, которая была замужем и имела «ребенка», и чей муж получил месяц за «пение на главной улице» и был «дерзким» (нахальным) по отношению к бидлу».

«На следующее утро я распрощался с «Клоповником» и, надеюсь, навсегда».

Тот же информатор далее сообщил, что некоторое время бродяжничал, прежде чем вообще узнал о существовании ночлежек: «После того как я «прошел курс обучения» в Шеффилде, — говорит он, — я еще некоторое время ночевал в трактирах, пока моя одежда не обветшала, а знакомство с невзгодами не стало более близким, и тогда я смирился с тем, чтобы стать завсегдатаем людей, с которыми никогда не разговаривал на улице и чьего даже поверхностного знакомства я давно избегаю. Мое первое знакомство с лондонской ночлежкой произошло в Уайтчепеле, место это тогда называлось Кэт-энд-Уил-алли (ныне Коммершиал-стрит). На том месте, где сейчас стоит церковь Св. Иуды, находилась двухэтажная ночлежка, которую держал человек по фамилии Ширли; одна ее часть предназначалась для одиноких мужчин и женщин, другая — для супружеских пар; поскольку эти «пары» часто менялись, вряд ли мистер Ширли когда-либо «просил предъявить свидетельство о браке». Эти обмены были, по правде говоря, столь же обычным, сколь и отвратительным явлением. Я знал двух братьев (гвоздильщиков из Бирмингема), каждый из которых привез из деревни молодую женщину, работавшую в услужении. Через некоторое время каждый из них остался недоволен своей партнершей. Хозяйка дома (старая сводня из Портсмута) предложила им поменяться женами. Они так и сделали, к немалому развлечению девяти других пар, спавших на том же этаже, некоторые из которых последовали их примеру, причем не раз за ночь».

«Когда Кэт-энд-Уил-алли снесли, вся компания перебралась в Джордж-ярд; владелец умер, и его жена продала заведение валлийцу с деревянной ногой по фамилии Хьюз (которого обычно называли «Тафф»). Я пробыл там некоторое время. «Тафф» был известным скупщиком краденого. Я знал двух мальчишек, которые принесли домой шесть пар новых сапог Веллингтона, которые этот негодяй купил по 1 шиллингу за пару; а когда им не везло, он снимал ремень со своей деревянной ноги и бил их по их голым, прикрытым лишь лохмотьями телам. Он держал на пансионе около дюжины пенсионеров из Челси и Гринвича. Он следил за ними и не спускал с них глаз, пока им не выдавали жалованье; затем (после того как они расплачивались с ним) он спаивал их и грабил, забирая те несколько шиллингов, что у них оставались».

«Один из таких притонов можно считать образцом всего этого класса. У них обычно просторная, хотя часто плохо проветриваемая кухня, грязные обшарпанные стены которой увешаны гравюрами, а на полках обычно стоит, хотя и в недостаточном количестве, посуда и кухонная утварь. В некоторых местах ножи и вилки не выдаются, если не оставить «депутату» или управляющему пенни в залог до их возврата. Щетка здесь — гость редкий, а зеркало было бы чудом. Среднее число ночующих зимой составляет 70 человек, а летом (когда многие ездят по провинции) — от 40 до 45. Обычная плата, если двое спят вместе, — 3 пенса за ночь, или 4 пенса за отдельную кровать. В любом случае нередко можно встретить 18 или 20 человек в одной маленькой комнате, жара и ужасный запах от которой невыносимы; а там, где есть маленькие дети, лестницы становятся вместилищем всякого рода грязи и мерзости. В некоторых домах есть комнаты для семей, где на шаткой конструкции, которую они величают кроватью, можно обнаружить мужа, жену и сына или дочь лет 18; в то время как дети помладше, от 7 до 14 лет, спят на полу. Если у них есть белье, они снимают его, чтобы спастись от паразитов, и встают голыми, по одному или иногда брат с сестрой вместе. Это не идеализированная картина; предмет слишком легко поддается проверке, чтобы нуждаться в бессмысленной или нечестной помощи, называемой «допустимым преувеличением». Любезный и заслуженно популярный священник районной церкви, построенной среди ночлежек, заявил, что однажды обнаружил 29 человек в одной комнате; и что, с трудом опустившись на колени между двумя кроватями, чтобы помолиться с умирающей женщиной, он так зажал ноги, что едва смог подняться».

«Из примерно восьми десятков таких жилищ, — продолжает мой информатор, — я нашел только два, у которых был хоть какой-то сад; и, должен с радостью добавить, что ни в одном из этих двух не было ни одного случая холеры. В остальных же эпидемия свирепствовала с ужасающей яростью».

«Из всех домов такого рода лучший, который я знаю, — это тот (о котором упоминалось ранее) на Орчард-стрит в Вестминстере, и еще один в Севен-Диалс, который держит мистер Манн (бывший состоятельный мясник). Чистота начертана на каждой стене этого дома; в изобилии имеется всякая утварь, а также хороший запас воды и газа. В комнатах не более пяти кроватей, и их меняют каждую неделю. Там нет ни одного неблагополучного постояльца; и хотя хозяин понес тяжелые убытки, подорвал здоровье и пережил много семейных горестей, его самого и его дом можно считать образцом того, что необходимо для лондонской бедноты».

«Как существует печальное сходство между этими жилищами, так существует и своего рода каста, к которой принадлежат все их обитатели. О них можно сказать, что, каковы бы ни были их занятия, они более или менее схожи в своих взглядах на людей и нравы. Они ненавидят аристократию. Всякий раз, когда до ночлежки доходят слухи или объявление о пополнении в Королевской семье, кухня на полчаса превращается в место шумных споров: «еще один расход на эту проклятую страну!». «Паттереры» очень любят графа Карлайла, которого в своей привязанности до сих пор называют лордом Морпетом; они читали многие речи его светлости на вечерах и т. д. и думают, что он желает добра беднякам. Сэру Джеймсу Грэму лучше не показываться у них на глаза; у них есть идея (неизвестно откуда взявшаяся), что этот вельможа изобрел четырехпенсовики, и теперь, говорят они, богачи дают «джоуи» там, где раньше давали «таннер». Герой Ватерлоо вполне неплох, «если не лезет в политику». Имя епископа для них — лишь другое имя Вельзевула; но они очень любят низшее духовенство. Светских агентов и распространителей брошюр они терпеть не могут; они считают их шпионами, которые пришли посмотреть, сколько у них есть «скрэна» (еды), чтобы потом пойти и «отравить» умы публики против бедных людей».

«Я был однажды (говорит наш информатор) в доме такого рода на Джордж-стрит, Сент-Джайлс, — миссионер, который посетил их по тому случаю (в воскресенье днем), имел несчастье попасть под подозрение как автор недавнего разоблачения в газетах. Они обвинили его, а он опроверг обвинение; они ответили, а он парировал; наконец, один из мужчин сказал: «Чего ты суешь сюда свой нос?». «Городская миссия, — был ответ, — уполномочила...». «К черту уполномочила! Ты рукоположен?». «Нет, еще нет, друг». Тогда женщины разорвали нижнее белье бедного джентльмена таким образом, что я не могу описать. Мужчины вынесли его во двор, набили ему рот горчичным порошком, а затем засунули в бочку с водой».

«Я убежден, что это большая ошибка — полагать, будто среди этих отверженных существует много настоящего безбожия. Почти все они верят в загробную жизнь; большинство из них думает, что грешники будут наказаны несколько лет, а затем вся вселенная людей будет заключена в объятия одного Великого Прощающего Отца. Некоторые из них думают, что нечестивые вообще не воскреснут; наказание «потерей Рая» для них, как они говорят, «достаточный ад для кого угодно». В догматические тонкости они вникают редко».

«В ночлежках сравнительно мало диссентеров, хотя много тех, чьи родители были диссентерами. Мое собственное мнение (пишет мой информатор) таково, что инакомыслие редко долго сохраняется в одной семье. За восемь лет опыта я встретил двести человек, которые кажутся благочестивыми, и по крайней мере две тысячи тех, кто называет себя протестантами, но никогда не ходит ни в церковь, ни в часовню».

«Политические взгляды этих классов, пожалуй, по большей части «либерально-тористские». В большинстве ночлежек выписывают одну или две газеты: обычно это Weekly Dispatch и Bell’s Weekly Messenger. Я не знаю исключений из этого правила. Нищие ненавидят министерство вигов, и я знаю, что немало слез было пролито в лачугах и подвалах Лондона, когда умер сэр Роберт Пиль. Я знаю одного трактирщика в Вестминстере, чья ежедневная выручка огромна, а единственные клиенты — солдаты, воры и проститутки, который закрыл свое заведение в день похорон и облачился сам, облачил свою семью и даже свои пивные аппараты и газовые трубы в траур по покойному государственному деятелю».

«Паттерское братство, о котором я пишу, в целом весьма склонно к невоздержанности. Их развлечения — это театр, «фри-энд-изи», площадка для игры в кегли, а иногда карты и домино. Они читают некоторые легкие произведения, некоторые из них записываются в библиотеки, а немногие, очень немногие, посещают лекции. Элиза Кук — их любимый писатель, а капитан Марриет — «первый парень на деревне» среди романистов. Эйнсворт — кумир другого класса, когда они могут читать. Мистер Диккенс был любимцем, но он сильно упал в их глазах с тех пор, как его Household Words «так сильно наехал» на отдел попрошайнических писем. Эти бедные создания редко поднимаются в обществе. Они не делают никаких усилий, чтобы вырваться, в то время как другие их не жалеют, потому что не знают. Однако из этого правила есть несколько счастливых и почетных исключений».

«Взятые как группа, паттереры, луркеры и т. д. отнюдь не отличаются проницательностью в вопросах моральных обязательств. Они присоединились бы к травле против преследователей Джейн Уилбред, но обычный грабеж, даже сопровождаемый убийством — если он был «ловко обставлен» и «чисто сделан», и если участники избежали разоблачения, — мог бы вызвать замечание, что «ничего страшного не случилось», а некоторые, возможно, даже аплодировали бы преступникам».

Прежде чем оставить эту часть моей темы (а именно: характер, привычки и мнения всех классов паттереров), я расскажу о мнимой миссионерской деятельности человека, хорошо известного бродячему братству как «Челси Джордж». Я получил следующее повествование от джентльмена, чьи заявления приводил ранее. Схема была разработана в дешевой ночлежке:

«После карьеры непрерывного «луркинга» и обмана Челси Джордж покинул Англию и оставался за границей, — пишет мой информатор, — четыре или пять лет. Воздействие солнца и привычка отращивать бороду чудовищной длины придали ему вид иностранца. Он нахватался достаточно французского и итальянского, немного голландского и немецкого, а также поверхностных знаний испанского, чтобы иметь возможность «выдавать себя за выходца из любой части земного шара», и благодаря намеренной невнятности, с которой он говорил (иногда четыре языка в одном предложении), в сочетании с его загорелым и гротескным видом, было трудно уличить его в каком-либо «рэкете» (разоблачить его обман), так что даже самые недоверчивые — хотя их часто обманывали прежде — верили его истории, оказывали помощь его мнимым нуждам, а иногда давали рекомендательные письма к своим друзьям и соседям».

«Через некоторое время после возвращения в Англию, продолжая заниматься «хай-флаерством» (благородным попрошайничеством), он столкнулся с препятствием в своих делах, которое побудило его изменить план, не меняя поведения. Газеты района, где он тогда находился, подняли перед глазами и умами публики то, что паттереры его класса пословично называют «вонью», — то есть открыли глаза неосторожным на проделки «Челси Джорджа»; и хотя он перестал возобновлять свои просьбы с того момента, как услышал о внимании к нему, его внешность была описана так точно, что его схватили и отправили в Уинчестерскую тюрьму как бродягу. Срок его заключения вылетел у меня из головы. Поскольку против него не было конкретного обвинения, вероятно, с ним обращались как с обычным бродягой, и он отсидел календарный месяц. Система молчания тогда еще не была в моде, следовательно, не существовало барьера для взаимного общения между заключенными со всеми вытекающими отсюда последствиями, ожесточающими совесть. Я говорю это не для того, чтобы выразить безоговорочное одобрение одиночной системы, я просто констатирую факт, который влияет на мою тему».

«Джордж к тому времени завел знакомство с двумя сокамерниками — Евреем Джемом и Русским Бобом. Первый сидел в «кутузке» за «паттеринг» в качестве «обращенного еврея», второй — за получение денег под столь же ложными, хотя и менее теологическими предлогами».

«КУХНЯ», ФОКС-КОРТ, ГРЕЙС-ИНН-ЛЕЙН.

«Освободившись примерно в одно время, это трио сговорилось — и результатом стал план евангелизировать, или, вернее, обирать жителей угольных деревень в Стаффордшире и прилегающих графствах. Чтобы осуществить эту цель, необходимо было сделать какое-то новое и внушительное представление, чтобы как усыпить подозрения, так и придать плану вид благочестия, а агентам, которые его осуществляли, — бескорыстия».

«Джордж и его двое товарищей были «при параде» — то есть хорошо одеты. Однако нужно было что-то сделать, чтобы расцветить сцену и сделать призыв к деньгам трогательным, не вызывающим подозрений и успешным. Незадолго до времени, о котором я говорю, миссионер из Сьерра-Леоне посетил крупные города упомянутого района, в то время как жители окрестных деревень оставались в неведении о «прогрессе миссий в Африке и на Востоке». Джордж и его товарищи подумали, что не будет большого греха сразу просветить и обобрать это разрозненное и тревожное население. План был разработан в городе с некоторыми размерами и удобствами. Они «нагнали ветра» в степени, достаточной для некоторого изменения своей внешности, и напечатали листовки, чтобы изложить достоинства дела. Главным действующим лицом был Еврей Джим, обращенный израильтянин, с «преподобным» перед именем и половиной букв алфавита после него. Он побывал на всех островах Южного моря, на побережье Африки, по всему Индостану и наполовину по всей вселенной; и после того, как заверил жителей Торриберна, что нес Евангелие в различные темные и необитаемые части земли, он представил Русского Боба (ирландца, который, однако, был в России) как своего достойного и самоотверженного коллегу, а Челси Джорджа — как первые плоды их служения, как того, кто оставил дома и землю, жену и детей и совершил долгое и опасное путешествие, чтобы показать христианам в Англии, что их темнокожие братья, дети одного общего Родителя, начинают бросать своих идолов кротам и летучим мышам. Серьезным был взгляд и затаенным ожидание, с которым бедные обманутые шахтеры Торриберна слушали эту тираду; и поскольку аргумент всегда выигрывает от иллюстрации, оратор вытащил огромную черную куклу, купленную за «флаг» (четыре пенса) у отставного старьевщика и одетую в восточном стиле. Это, заверил Еврей Джим аудиторию, был идол, привезенный из Мурата в Индостане. Он представил его Челси Джорджу для поклонения и объятий. Обращенный с негодованием отверг намек, оттолкнул идола, плюнул ему в лицо и выкинул столько коленец, сколько танцующий медведь. Трио на этой стадии представления начало «пукерить» (разговаривать приватно) друг с другом на ломаном французском, приправленном немного ирландским; после чего миссионеры сказали, что их обращенный (который знал лишь несколько слов по-английски) теперь исповедует свою веру. Все внимание было приковано к Челси Джорджу, когда он вышел вперед. Он погладил бороду, сунул руку за пазуху, чтобы придержать манишку, и, закатив глаза к небу, сказал: «Я верю в Десуса Тиста — слава Его святому Имени!».

«Это вызвало громкие «аминь» от собрания почти в 1000 человек, и, улучив благоприятный момент, «школа приятелей», назначенная для этой цели, пошла по кругу и сделала сбор. Из изобилия своей доверчивости и благочестия население пожертвовало шестнадцать фунтов! Вся сцена была разыграна под открытым небом и произвела на незнакомца очень приятные впечатления. Я присутствовал на этом событии, но тогда не знал об этой уловке. Один куплет гимна и произнесенное благословение были сигналом к расхождению. Небольшое рукопожатие завершило представление, и «каждый пошел в свой дом».

«Миссионерская группа и их «приятели» сели на поезд до Манчестера, и, поскольку никто из них не был трезвенником, доходы от их надувательства долго не продержались. Они как раз ломали голову над тем, чтобы придумать новую уловку, когда джентльмен в синей одежде вошел в трактир и сообщил Еврею Джему, что его «разыскивают». Оказывается, «Джем» вышел из тюрьмы за день или два до своих товарищей и, будучи «на мели», дурно обошелся с леди, забрал ее кошелек и присвоил содержимое. Наведенные справки, поначалу бесполезные, теперь увенчались успехом — «миссионер» предстал перед судом и получил «назначение» на остров Норфолк. Русский Боб подхватил холеру и умер, а «Джордж-обращенный» снова остался один, чтобы попробовать свои силы в чем-то другом».

О дешевых ночлежках Лондона.

Паттереры как класс обычно посещают дешевые ночлежки. Поэтому я теперь перейду к предоставлению некоторой дополнительной информации, касающейся жилищ этих людей, — напоминая читателю, что я рассматриваю паттереров в целом, а не какой-то конкретный разряд, как, например, «бумажников».

Применяя эпитет «дешевые» к этим местам, я лишь использую слово, обычно применяемое либо из-за низкой платы за ночлег, либо из-за характера их завсегдатаев. К некоторым из этих жилищ, однако, как будет показано, этот эпитет в оскорбительном смысле не подходит.

Один интеллигентный человек, знакомый в течение нескольких лет с жизнью в дешевых ночлежках, указал кварталы, где можно найти эти жилища, и разделил их на следующие районы, правильность чего я распорядился проверить.

Район Друри-лейн. Здесь дешевые ночлежки находятся главным образом в Коул-ярд, Чарльз-стрит, Кинг-стрит, Паркер-стрит, Шортс-гарденс, Грейт и Литтл Уайлд-стрит, Уайлд-корт, Линкольн-корт, Ньютон-стрит, Стар-корт.

Грейс-инн-лейн. Фокс-корт, Шарлотт-билдингс, Спред-Игл-корт, Портпул-лейн, Белл-корт, Болдуинс-гарденс, Фезант-корт, Юнион-билдингс, Лейстолл-стрит, Кромер-стрит, Фулвудс-рентс (Хай-Холборн).

Чансери-лейн. Черч-пассаж и Либерти-оф-зе-Роллс.

Блумсбери. Джордж-стрит, Черч-лейн, Куин-стрит, Севен-Диалс, Пакридж-стрит (обычно называемая Святой Землей).

Саффон-хилл и Клеркенуэлл. Питер-стрит, Кау-кросс, Тернмилл-стрит, Аппер и Лоуэр Уайт-кросс-стрит, Сент-Хеленс-плейс, Плейхаус-ярд, Чекер-алли, Филд-лейн, Грейт Саффон-хилл.

Вестминстер. Олд и Нью Пай-стрит, Энн-стрит, Орчард-стрит, Перкинс-рентс, Рочестер-роу.

Ламбет. Ламбет-уок, Нью-Кат.

Мэрилебон. Йорк-корт, Ист-стрит.

Сент-Панкрас. Брук-стрит.

Паддингтон. Чапел-стрит, Юнион-корт.

Шордич. Бейкерс-рентс, Куперс-гарденс.

Ислингтон. Энджел-ярд.

Уайтчепел, Спиталфилдс и т. д. Джордж-ярд, Трол-стрит, Флауэр-энд-Дин-стрит, Вентворт-стрит, Кит-стрит, Розмари-лейн, Глассхаус-ярд, Сент-Джорджес-стрит, Ламбет-стрит, Уайтчепел, Хай-стрит.

Боро. Минт-стрит, Олд Кент-стрит, Лонг-лейн, Бермондси.

Стратфорд. Хай-стрит.

Лаймхаус. Холд (обычно называемый Хоул).

Дептфорд. Милл-лейн, Черч-стрит, Гиффорд-стрит.

Есть и другие местности (как в Майл-Энде, Рэтклифф-Хайвей, Шедвелле, Уоппинге и Лиссон-Гроув), где можно найти дешевые ночлежки; но места, которые я указал, можно считать районами этих отелей для бедных. Худшие места, как в отношении грязи, так и аморальности, находятся в Сент-Джайлсе и на Вентворт-стрит в Уайтчепеле. Лучшие — на Орчард-стрит в Вестминстере (воры покинули ее из-за недавних перестроек и перебрались на Нью Пай-стрит) и в Минте, Боро. В последнем из упомянутых районов, действительно, некоторые владельцы ночлежек предоставили значительные библиотеки для пользования постояльцами. В «Уайт Хорс» на Минт-стрит, например, есть коллекция из 500 томов по всем предметам, купленная недавно и бывшая содержимым библиотеки для чтения, рекламировавшейся на продажу в Weekly Dispatch.

Из ночлежек для «путешественников» самая большая известна как «Фарм Хаус» в Минте: она стоит в стороне от любой проезжей части, и, будучи расположенной низко, ее не видно, пока посетитель не окажется во дворе. Традиция гласит, что дом в свое время принадлежал королеве Анне, а до этого — кардиналу Уолси. Вероятно, это была какая-то официальная резиденция. В этой ночлежке сорок комнат, 200 кроватей (односпальных и двуспальных) и размещение на 200 человек. Она содержит три кухни, из которых самая большая, одновременно кухня и гостиная, вмещает 400 человек, для нужд которых при готовке есть два больших камина. Две другие кухни используются только по воскресеньям; когда одна из них — проповедническая комната, в которой служит миссионер из Суррейской часовни (преподобного Джеймса Шермана) или какой-нибудь священник или джентльмен из окрестностей. Другая — читальный зал, снабженный несколькими газетами и другими периодическими изданиями; и таким образом, как мне сказали, религиозные и нерелигиозные не должны конфликтовать. За снабжение этими газетами каждый человек платит 1 пенни каждое воскресное утро; и поскольку сумма, собранная таким образом, больше, чем требуется на расходы читального зала, излишек идет на помощь членам в случае болезни под управлением владельца ночлежки, который, по-видимому, пользуется полным доверием своих постояльцев. Большая кухня отделена от спальных помещений, так что постояльцы не страдают от запаха готовки рыбы и другой пищи, потребляемой бедняками; ибо в ночлежках каждый постоялец сам себе повар. Еда, пользующаяся наибольшим спросом, — чай, обычно с сельдью или куском бекона.

Двор, примыкающий к «Фарм Хаус» на Минт-стрит, занимает акр с четвертью; в нем есть недавно построенная прачечная, а сам двор отведен для сушки одежды, выстиранной клиентами заведения. У входа в этот двор находится своего рода сторожка, в которой живут сторож с женой, выступающие в качестве «депутатов» ночлежки. Это место было отмечено в санитарных отчетах за чистоту, хороший порядок, заботу о приличиях и надлежащее разделение полов. По воскресеньям плата за ночлег с известных клиентов не взимается; но это общая практика среди дешевых ночлежек Лондона.

В противовес этому дому я мог бы привести много примеров, но мне достаточно ограничиться здесь ссылкой на заявления, которые я собираюсь привести; некоторые из них были собраны в ходе прежнего расследования и приведены здесь потому, что такое же положение дел преобладает и сейчас. Мне рассказал один заслуживающий доверия человек, что не так давно он был вынужден переночевать в одной из самых дешевых (в отношении цены) ночлежек. Все было в запустении, грязи и зловонии. Утром он набрал для умывания таз воды из ведра, стоявшего в комнате. В воде плавали живые, или, по-видимому, живые, клопы и вши, которые, как был убежден мой информатор, упали с потолка, стряхнутые шагами кого-то, ходившего в шатких помещениях наверху!

«Ах, сэр, — сказал другой человек, с которым я беседовал на эту тему, — если бы вы жили в ночлежках, вы бы сказали, какая огромная разница в пенни — это часто все и вся. В Минт-Хаусе, о котором вы меня спрашивали, 4 пенса; там у вас сон и комфорт, и я видел, как люди опускались на колени и читали молитвы, прежде чем лечь спать. Не так много, правда. Два или три раза в неделю по ночам, может быть. И там достаточно здорово и приятно, и большие отдельные кровати; но в других местах нечем пахнуть и нечего чувствовать, кроме клопов. Когда летом приходит дневной свет — а в тех местах часто бывает либо жарко, как в аду, либо холодно, как в сосульках; но летом, как только рассветет, если вы откинете покрывало, вы увидите, как они копошатся, как на Чипсайде в самый людный час». Бедняга, казалось, содрогнулся при этом воспоминании.

Один информатор насчитал для меня 180 таких дешевых ночлежек; и разумно сказать, что в Лондоне их по меньшей мере 200. Среднее число кроватей в каждой было вычислено для меня людьми, знающими такие дела по долгому и часто горестному опыту, как 52 односпальные или 24 двуспальные кровати, где дом мог быть ограничен только постояльцами-мужчинами или постояльцами-женщинами, или супружескими или притворно супружескими парами, или обоими классами. В любом случае мы можем рассчитать число, которое может быть и обычно размещается, как 50 на дом; ибо дети обычно спят с родителями, и 50 может быть самым низким расчетом. Таким образом, у нас не менее 10 000 человек, проживающих, более или менее постоянно, в дешевых ночлежках Лондона — число, более чем вдвое превышающее население многих парламентских округов.

Владельцы этих ночлежек, как меня уверяют, по большей части сами были бродягами или, чтобы использовать более вежливое и распространенное слово, «путешественниками», а потому постояльцами, при всех необходимых случаях, в таких местах. В четырех случаях из пяти я считаю, что это так. Владельцы накопили капитал, достаточный для начала, иногда азартными играми на скачках, иногда тем, что я часто и очень расплывчато слышал описанным как «полоса удачи»; а иногда, как меня уверяют, доходами от прямого грабежа. Некоторых владельцев можно отнести к капиталистам. Один из них, имеющий загородный дом в Хэмпстеде, владеет шестью ночлежками в Трол-стрит, Уайтчепел или около нее. Он заглядывает в каждый дом каждую субботу и призывает своих депутатов — ибо у него есть депутат в каждом доме — к ответу; он часто устанавливает строгий контроль. Он дает бедняге деньги, чтобы тот пошел и переночевал в одном из его домов, и сообщил о количестве присутствующих. Иногда человек, посланный таким образом, встречает лаконичный отпор — «Занято»; и горе депутату, если его отчет не подтверждает эту занятость. Возможно, один из каждых пятнадцати дешевых ночлежек в городе также является пивной. Очень часто так бывает в сельской местности.

«Открыть» дешевую ночлежку — дело не очень затратное. Мебель, которая не будет продаваться в обычном порядке на аукционе или в любой торговле, покупается «стартером» ночлежки. Человек, обладающий некоторыми деньгами, который проявил интерес к каменщику, купил за 20 фунтов, когда больницу для больных оспой у Кингс-Кросс снесли, достаточно мебели для четырех ночлежек, в которых он «открыл» дело для упомянутого человека. Никто другой не хотел покупать эту мебель из страха заражения.

То же самое было в Мальборо-хаусе, Пекхэм, после того как там вспыхнула холера. Мебель была продана владельцу ночлежки по 9 пенсов за каждый предмет. «Большой и маленький, сэр, — сказали мне; — горшок за пенни и кровать — все одно; каждый по 9 пенсов. Никто другой не хотел покупать».

Примерно в трех четвертях дешевых ночлежек Лондона есть «депутаты». Это проводники или управляющие заведения, и они являются мужчинами или женщинами (и нередко супружеской или объявленной супружеской парой), примерно в равной пропорции. Этим депутатам платят от 7 до 15 шиллингов в неделю каждому, в зависимости от объема их надзора; их ночлег всегда, а иногда и питание, за счет «хозяина». В зависимости от характера ночлежки депутаты бывают вежливыми и приличными или мошенническими и наглыми. Их обязанность — не только общий надзор, но в некоторых домах — ночной осмотр спален; работа депутата обычно заставляет его не спать всю ночь. В лучше управляемых домах посторонние не допускаются после двенадцати ночи; в других нет ограничений по времени.

Арендная плата за дешевые ночлежки варьируется, как мне сообщили, от 8 до 20 шиллингов в неделю, причем оплата по большей части еженедельная; налоги и сборы, конечно, дополнительные. Редко домовладелец или его агент могут быть склонены потратить какие-либо деньги на ремонт — износ полов и т. д. от скопления такого количества людей чрезмерен: этот расход, как следствие, ложится на арендатора.

Некоторые ночлежки не имеют вида, отличающегося от обычных домов; за исключением, пожалуй, того, что их экстерьер грязнее. Некоторые из старых домов имеют длинные плоские окна на первом этаже, в которых бумаги или других заменителей больше, чем стекла. «Окна там, сэр, — заметил один человек, — не для того, чтобы впускать свет, а чтобы не выпускать холод».

В упомянутых жилищах, по-видимому, молчаливо установилось соглашение относительно того, какой характер постояльцев должен туда обращаться; воры, проститутки и лучший класс уличных продавцов или торговцев обычно обращаются в дома, где они встретят тот же класс людей. Паттереры проживают главным образом в Вестминстере и Уайтчепеле.

Некоторые ночлежки относятся к худшему классу дешевых борделей, а некоторые даже можно описать как бордели для детей.

На многих домах есть грубая вывеска: «Ночлег для путешественников, 3 пенса за ночь. Кипяток всегда готов», или такое же объявление может быть нарисовано на ставне окна, где ставня существует. Несколько домовладельцев из лучшего разряда вывешивают небольшие объявления, приглашая внимание «путешественников» восхвалениями чистоты, хороших кроватей, обилия воды и «газа всю ночь», которые можно встретить. Те же лица также дают карточки с адресами путешественникам, которые могут рекомендовать друг друга.

Кровати набивные, и что касается простого мытья коврика, простыни и одеяла, которые составляют постельные принадлежности, они в лучшем порядке, чем были несколько лет назад; ибо посещения холеры напугали даже безрассудный класс бродяг и тех, чьи занятия связаны с бродягами. Пожалуй, в десятой части дешевых ночлежек Лондона семья может иметь комнату для себя, с пользованием кухней, за столько-то в неделю — обычно 2 шиллинга 6 пенсов для пары без семьи и 3 шиллинга 6 пенсов, где есть дети. Сдавать «кровати» на ночь, однако, является общим правилом.

Иллюстрация, представленная на этой неделе, — это место в Фокс-корте, Грейс-инн-лейн, долгое время известное как «воровской притон», но теперь гораздо менее посещаемое. Во время визита несколько месяцев назад информатора (который отказался там оставаться), ряд мальчиков лежал на полу, играя в азартные игры на шарики и полпенни, и предавался дикому или бессмысленному богохульству. Один из подростков вскочил и, пробормотав что-то о том, что больше нельзя бездельничать, убедил женщину дать ему полпенни на «стойку»; то есть как предлог, с которым можно войти в магазин с целью кражи, демонстрация монеты составляла оправдание для его входа. В том же случае мужчина вошел на «кухню» и хладнокровно вытащил из-под задней части своего халата большой плоский кусок бекона, на который он искал покупателя. Он был бы продан за четверть его стоимости.

Меня уверяют, что средний заработок владельцев ночлежек можно оценить в 17 шиллингов 6 пенсов за ночь, если не сказать 20 шиллингов; но я принимаю более низкий расчет. Это дает еженедельную плату борющейся бедноты, мошенников и отверженных в 1000 гиней в неделю, или 52 000 гиней в год. Помимо аренды и налогов, основные расходы владельцев ночлежек идут на уголь и газ. В некоторых из лучших домов постояльцам бесплатно предоставляются вакса, щетки и бритвы: также перо и чернила, мыло и, почти всегда, газета. Для еды завсегдатаев соль предоставляется бесплатно, а иногда, но гораздо реже, и перец; никогда уксус или горчица. Иногда полпенни взимается за пользование бритвой и необходимыми принадлежностями для бритья. В одном доме на Кент-стрит следующий двустишие украшает каминную полку:

“To save a journey up the town,

A razor lent here for a brown:

But if you think the price too high,

I beg you won’t the razor try.”

В некоторых местах взимается плата в полпенни за горячую воду, но это бывает очень редко. Крепкие напитки допускаются почти в любое время в большинстве домов, и депутат обычно готов их принести; но в домах потребляется мало, те, кто пристрастился к употреблению или злоупотреблению спиртными напитками, предпочитают трактир или пивную.

О грязи, нечестности и аморальности дешевых ночлежек.

В моих прежних и нынешних расследованиях я получил много заявлений на эту тему. Некоторые подробности, данные грубыми мужчинами и мальчиками на самом вульгарном языке, слишком грубы, чтобы о них можно было только упоминать, но полная правда должна быть явлена, если не детализирована. Было замечено, когда появился мой предыдущий отчет, что записи о грубом разврате со стороны некоторых из самых распутных богачей (таких как покойный маркиз Хартфорд и другие достойные люди тех же порочных привычек) были уравнены, или почти уравнены, отчетом об оргиях в самых дешевых ночлежках. Грех в любом ранге жизни показывает одни и те же черты.

И прежде всего, что касается отсутствия чистоты, комфорта и приличий: «Почему, сэр, — сказал один человек, который занимал коммерческое положение немалой важности, но был доведен до крайней нужды из-за невоздержанности, — я сам спал в верхней комнате дома недалеко от Друри-лейн, и вы могли бы изучать звезды, если бы были расположены, через дыры, оставленные сланцами, сорванными с крыши. Это была прекрасная летняя ночь, и отверстия в крыше были тогда скорее преимуществом, ибо они впускали воздух, и комната не была такой зловонной, как могла бы быть без них. Я никогда больше туда не ходил, но вы можете судить, какие мысли проходили через ум человека — человека, который видел процветающие дни, — когда он лежал в таком месте, не в силах уснуть, наблюдая за небом».

Тот же человек сказал мне (и я получил обильное подтверждение его заявления, помимо того, что случайное упоминание темы встречается в других местах), что он собирал горсть клопов с постельного белья и давил их под подсвечником, и делал это много раз, когда мог обращаться только в самые дешевые места. Он спал в комнатах, настолько набитых спящими — он полагал, их было 30, где 12 было бы надлежащим числом, — что их дыхание в глухую полночь и в непроветриваемой камере поднималось (я использую его собственные слова) «одним зловонным, удушающим паром вони». Это было наиболее часто за день или два до Гринвичской ярмарки или Эпсомских скачек, когда скопление бродячих классов, которые являются сторонниками дешевых ночлежек, было самым густым. Дело было не только в том, что двое или даже трое человек втискивались в кровать, не слишком большую для одного полноразмерного мужчины; но между кроватями — а их перегородка одна от другой допускала немногим больше, чем проход постояльца — были размещены «шейк-дауны», или временное размещение для ночного сна. В лучших ночлежках «шейк-дауны» — это маленькие тюфяки или матрасы; в худших — это связки тряпок любого рода; но рассыпная солома используется только в сельской местности для «шейк-даунов». Один информатор видел путешественника, который прибыл поздно, осматривающего свой «шейк-даун» в одном из худших домов с чем угодно, кроме довольного выражения лица; и угрюмый депутат, заметив это, сказал клиенту, что у него есть выбор, «который, — добавил депутат, — не у всех людей есть, или я бы не ждал здесь вас. Но у вас есть выбор, я говорю вам; — спите там на этом «шейк-дауне» или убирайтесь к черту; это справедливо». В некоторые из самых оживленных периодов многие спят на кухонном полу, все сбившись в кучу, мужчины и женщины (когда непристойности достаточно обычны), и без постельных принадлежностей или чего-либо, кроме их скудной одежды, чтобы смягчить твердость каменного или кирпичного пола. Пенни экономится постояльцем таким образом. Более 200 человек были размещены таким образом в большом доме. Ирландцы во время сбора урожая очень часто прибегают к этому способу проведения ночи.

Я слышал от нескольких сторон об удивлении и даже страхе или ужасе, с которыми приличный механик — особенно если его сопровождала жена — рассматривал один из этих зловонных притонов, когда нужда привела его туда впервые в жизни. Иногда такого человека видели покидающим место внезапно, хотя, возможно, он заранее заплатил свой последний полпенни за освежение ночного отдыха. Иногда его охватывала болезнь. Я слышал также от некоторых образованных людей, которые «видели лучшие дни», об отвращении к себе и к миру, которое они чувствовали при первом входе в такие места. «И у меня есть некоторые основания полагать, — сказал один человек, — что человек, когда-то состоятельный, который опустился в самые глубины бедности, часто делает свое первое появление в одном из худших таких мест. Возможно, это потому, что он держится подальше от них, как может, а затем, в своего рода приступе отчаяния, идет в самый дешевый, который встречает; или если он знает, что это мерзкое место, он очень вероятно говорит себе — я делал — «я могу так же хорошо узнать худшее сразу».

Другой человек, который вращался в хорошем обществе, сказал, когда его спросили о его обращении в дешевую ночлежку: «Когда человек потерял касту в обществе, он может так же хорошо идти до конца, со щетиной и всем остальным, а дешевая ночлежка — это вся свинья».

Несмотря на многие мерзости, я уверяю, что постояльцы, даже в худших из этих жилищ, по большей части спят крепко. Но они, по всей вероятности, были на открытом воздухе весь день, и все они могут идти на свои койки, после того как прошли, возможно, много миль, чрезвычайно утомленные, а некоторые из них полупьяные. «Почему, конечно, сэр, — сказал «путешественник», с которым я говорил на эту тему, — если вы в сельском городе или деревне, где есть только одна ночлежка, может быть, и та плохая — старый мастер всегда может приспособиться в Лондоне — вы должны напиться, или ваши деньги за кровать потрачены зря. Есть так много отдыха, причитающегося вам после тяжелого дня; и клопы и плохой воздух помешают его получению, если вы не сделаете запас пива или ликера какого-нибудь сорта, чтобы на нем спать. Это долг, который вы должны себе; но если у вас нет грошей, ну, тогда, конечно, вы не можете его оплатить». Я ранее отмечал и, действительно, приводил примеры странной и иногда оригинальной манеры, в которой интеллигентный паттерер, например, будет выражать себя.

Информация, которую я получил в ходе этого расследования состояния дешевых ночлежек, предоставила самое полное подтверждение правдивости замечания, которое я более чем однажды находил необходимым сделать ранее, — что люди бродячего класса пожертвуют почти всем ради тепла, если не сказать жары. Иначе спать или даже сидеть в некоторых помещениях этих заведений было бы невыносимо.

Из-за частого состояния усталости, на которое я намекал, среди завсегдатаев дешевых ночлежек обычно меньше разговоров, чем можно было бы ожидать. Некоторые заняты готовкой, некоторые (в лучших домах) читают, многие сонливы и дремлют, и многие курят. Пожалуй, в дюжине мест худшего и самого грязного класса, действительно, курение разрешено даже в спальнях; но это гораздо менее распространено, чем было даже полдюжины лет назад, и становится еще менее распространенным ежегодно. Несмотря на такую опасную практику, пожары бывают и были очень редки в этих местах. Всегда есть кто-то бодрствующий, что является одной из причин. Недостаток разговоров, я должен добавить, и усталость и сонливость, менее заметны в ночлежках, посещаемых ворами и женщинами падшего поведения, чьи жизни сравнительно праздны, а их труд — сущая безделица. В их домах, если разговор вообще общий, он часто самого нечистого характера. В другое время он ведется группами, с обилием шепота, пожиманий плечами и сленга, членами соответствующих школ воров или луркеров.

Теперь я должен рассказать о систематическом нарушении всех предписаний закона, всех моральных обязательств и всех норм приличия, которое постоянно наблюдается в самых гнусных ночлежках. Мне достаточно привести лишь несколько фактов, ибо подробное описание могло бы вызвать отвращение. В некоторых из этих ночлежек владелец — или, как мне сказали, правильнее было бы сказать, владелица, поскольку в этом гнусном промысле, ведущемся в таких заведениях, занято больше женщин, чем мужчин, — является «скупщиком», или, иными словами, мелким скупщиком краденого. Их «скупка», если не считать редких исключений, не распространяется на столовое серебро, ювелирные изделия или другие ценные вещи, а ограничивается главным образом продуктами питания, и прежде всего теми, которые легко сбыть постояльцам.

Очень легко сбыть «рыбу, добытую у ворот» (украденную в Биллингсгейте); «соуни» (краденый бекон) и «мясо, найденное в Лиденхолле» (мясо, украденное с этого рынка). Один из самых почтенных торговцев на рынке Лиденхолл сказал мне, что рынок кишит — хотя сейчас уже не в такой степени, как раньше — мальчишками и молодыми людьми, известными там как «ищейки». Они носят сумки на шее и подбирают кости, отбросы, обрывки веревок, клочки бумаги или «что угодно, сэр, пожалуйста, на чем бедный мальчик, у которого нет ни отца, ни матери и который очень голоден, может заработать полпенни, чтобы купить кусочек хлеба, пожалуйста, сэр». Часто это лишь прикрытие для кражи кусков мяса, и «ищейки», имея поблизости рынок для сбыта своего товара в самых дешевых ночлежках Уайтчепела, смело берутся за дело, ибо мясники, если «ищейку» поймают, «не станут», как сказал мне один пронырливый юнец, живший тогда в дешевой ночлежке на Кийт-стрит, «утруждать себя походом к мировому судье, а просто дадут затрещину, пинка и отпустят. Но некоторые из них пинаются очень больно». Тон и манера этого мальчика — а это довольно обычный случай с «воришками» — показывали, что он рассматривал сильные пинки лишь как одно из неудобств, неизбежно сопутствующих его профессиональной деятельности; точно так же, как стесненный в средствах домовладелец мог бы жаловаться на нежеланные визиты сборщиков налогов. Эти кражи происходят на рынке Лиденхолл чаще, чем на любом другом, из-за его близости к Уайтчепелу. Даже уайтчепелский мясной рынок в меньшей степени является местом охоты, поскольку он представляет собой ряд магазинов, в то время как в Лиденхолле много прилавков, и «ищейки», по-видимому, не решаются заходить в магазины без какого-либо правдоподобного предлога.

Бакалейные товары, особенно чай, украденный из доков, со складов или из магазинов, пользуются отличным спросом среди клиентов скупщиков в ночлежках. Чай, который, как известно или предполагается, был украден «настоящим» из любого дока, покупается и продается очень охотно; однако 1 шиллинг 6 пенсов — нередкая цена за то, что известно как чай стоимостью 5 шиллингов. Сахар, специи и другие виды краденой бакалеи пользуются гораздо меньшим спросом.

Одежда редко покупается скупщиками, о которых я веду речь; но воры могут предложить и предлагают свой товар постояльцам, которые часто перед покупкой начинают хаять вещь, говоря: «Это никогда не было ничем лучшим, чем "Мозес"».

«Куры и цыплята» — излюбленная кража, и они «сразу идут в котел», но вовсе не в кулинарном смысле. «Куры и цыплята» в мошеннических дешевых ночлежках — это оловянные меры трактирщиков; большие сосуды — «куры», меньшие — «цыплята». Предусмотрены условия для переплавки этих краденых сосудов, и металл продается вором — очень редко, если вообще когда-либо, владельцем ночлежки, который предпочитает иметь дело с известными клиентами заведения — скупщикам старья.

Человек, который одно время был завсегдатаем воровской ночлежки, рассказал мне разговор, который ему довелось подслушать — сам он тогда занимался тем, что в его кругу считалось гораздо более солидным делом, — между пронырливым мальчишкой лет двенадцати-тринадцати и женщиной-скупщицей из ночлежки. Но это было года три-четыре назад. Мальчик «нашел» кусок рождественской говядины, который предложил на продажу своей хозяйке, уверяя, что он весит 6 фунтов. Скупщица заявила и поклялась, что он не весит и 3 фунтов, но она даст ему за него 5 пенсов. Вероятно, он весил больше 4 фунтов. «Пять пенсов!» — возмущенно воскликнул мальчик. — «У тебя нет никакой совести. Да ведь это шесть фунтов, да еще и Рождество. Пять пенсов! Шесть пенсов и четырехпенсовик — это самая низкая цена». Последовал быстрый и прерывистый диалог, в котором чаще всего звучали слова: «Иди к черту!» с ответами «Сам иди к черту!», и после резких и бранных обвинений в нечестных попытках каждой из договаривающихся сторон обмануть другую, мясо было продано женщине за 6 пенсов.

Некоторые «скупщики» кормят, селят и одевают двух-трех мальчиков или девочек и регулярно отправляют их воровать, причем скупщик обычно забирает всю выручку, а если юный вор был удачлив, его вознаграждают мелочью на карманные расходы и позволяют вволю пить пиво и курить табак.

Один человек, содержащий три дешевые ночлежки (одна из которых — пивная), недавно получил от постояльца ценное пальто, которое, по словам мужчины, он снял с двуколки. Скупщик (который вел дела в более крупных масштабах, чем другие его коллеги, и слыл богатым) дал за вещь 10 шиллингов, спросив при этом: «Кто присматривал за двуколкой?» «Благотворительный мальчишка», — был ответ. «Дай ему двушку» (2 пенса), «и отправь его куда-нибудь» (поручи ему дело), — сказал скупщик, — «а сам пригоняй лошадь с двуколкой, я куплю». Так и было сделано, и имущество отследили через два часа, но только в отношении двуколки, к которой уже приделали новую пару колес, и она была так видоизменена, что владелец, врач, хотя и не имел моральных сомнений на этот счет, не мог опознать свое транспортное средство. Вор получил всего 4 фунта за двуколку и лошадь; лошадь так и не нашли.

О распущенности завсегдатаев, и особенно юных завсегдатаев дешевых ночлежек, следует упомянуть еще более кратко. В некоторых из этих заведений мужчины и женщины, мальчики и девочки — но, пожалуй, ни в одном случае, или в очень редких случаях, если только они сами не дают на то согласие, — живут вперемешку. Информация, которую я получил от одного священнослужителя, указывает на характер происходящего, когда полы смешиваются без разбора, и невозможно представить читателю во всех подробностях записи о практикуемых пороках.

Мальчики хвастливо вели громкие разговоры, причем из разных концов комнаты, о своих победах над целомудрием девочек, а девочки смеялись и поощряли эти рассказы. Трое, четверо, пятеро, шестеро и даже больше мальчиков и девочек были набиты в одну маленькую кровать, головами и ногами вперемешку; некоторые из них, возможно, никогда раньше не встречались. В таких случаях любая одежда часто кажется лишь помехой. Иногда случаются громкие ссоры и брань из-за ревности мальчиков и девочек, особенно девочек, чьи «парни» бросили их или были у них уведены. В других случаях происходит дружеский обмен партнерами, а на следующий день — возобновление прежнего сожительства. Одна девушка, которой тогда было пятнадцать или шестнадцать лет, ведущая такой порочный образ жизни почти три года, неоднократно бывавшая в тюрьме и дважды в больницах — и выразившая сильное желание «выбраться из этой жизни» путем эмиграции — сказала: «Все, что есть плохого и порочного, что только можно вообразить, может быть сделано в таких местах среди мальчиков и девочек, которых никогда не учили, или которые не хотят учиться лучшему, — все это делается, ночь за ночью». В этих притонах низкого разврата, или, вернее, в комнате, куда помещают детей, редко бывают люди старше двадцати лет. Младшие постояльцы в таких местах живут воровством и карманными кражами или проституцией. Плата за ночлег обычно составляет 2 пенса, но детей помладше часто пускали за 1 пенни. Если мальчик или девочка приходят в один из таких притонов ночью, не имея средств оплатить ночлег, «хозяйка притона» выгонит их, прямо сказав, что им нет смысла возвращаться, пока они не украдут что-нибудь на 2 пенса. Если мальчик или девочка не возвращаются вечером и никто не слышал, чтобы они собирались куда-то еще, первый вывод, к которому приходят их товарищи, заключается в том, что они «попали в беду» (в тюрьму).

Беспорядочное смешение полов среди взрослых во многих из этих мест — еще одно зло. Даже в некоторых домах, считающихся лучшими, мужчины и женщины, мужья и жены, старые и молодые, незнакомцы и знакомые спят в одной комнате и, если хотят, в одной постели. Любой протест против какого-либо акта грубого разврата или непристойности со стороны женщины, не столь окончательно огрубевшей, как остальные, встречает оскорбления и насмешки. Один человек, который описывал мне эти сцены и долго был их свидетелем, сказал, что почти единственными женщинами, которые когда-либо прятали лица или проявляли неприязнь к происходящему, чего они не могли не заметить (насколько он видел), были бедные ирландки, обычно те, кто живет подаянием: «Но при всем том, — добавил мужчина, — ирландец или ирландка такого сорта будут спать где угодно, в любой грязи, чтобы сэкономить полпенни, хотя у них часто может быть спрятано при себе несколько шиллингов, а то и побольше».

В некоторых местах, которые я описывал, где полы живут беспорядочно, нет никаких условий для соблюдения приличий; но об этом я могу лишь упомянуть. Полицейский, в чьи обязанности иногда входило заходить в один из таких домов ночью, сказал мне, что никогда не входил туда, не почувствовав тошноты.

Сейчас таких грязных притонов стало меньше. Некоторые были снесены — особенно для строительства Коммершиал-стрит в Уайтчепеле и Нью-Оксфорд-стрит — а некоторые перешли под новое и улучшенное управление. Однако из тех, что относятся к худшему классу, в Лондоне сейчас может быть по меньшей мере тридцать; в то время как дешевые ночлежки всех видов, хорошие или плохие, посещаются чаще, чем несколько лет назад. Несколько новых ночлежек, возможно, полдюжины, были недавно открыты в ожидании большого притока «путешественников» и бродяг к открытию Великой выставки.

О детях в дешевых ночлежках.

Информатор, чей рассказ о паттерерах и бродячей жизни в других ее проявлениях я уже приводил, написал на основе личного знания и наблюдений следующий отчет о детях в дешевых ночлежках:

«О массе обездоленных и отверженных, — говорит он, — о которых деловой мир ничего не знает, кроме случайных заметок в газетах, подрастающее поколение, хотя и является наиболее важным, пожалуй, меньше всего принимается во внимание. Каждый лондонец, должно быть, видел множество оборванных, болезненных и плохо питающихся детей, сидящих на корточках у входов в жалкие дворы, улицы и переулки, не занятых никаким делом, которое было бы почетным для них самих или полезным для общества. В большинстве случаев это те, чьим единственным домом являются дешевые ночлежки; и я сейчас покажу несколько черт "юных исполнителей" среди "лондонских бедняков".

«Во многих случаях эти бедные дети потеряли одного из родителей; в некоторых — они остались без отца и матери; но даже когда оба родителя живы, положение мало меняется, ибо если родители принадлежат к бродячему или нечестному классу, их дети часто заброшены и предоставлены самим себе, чтобы добывать средства на еду и ночлег как могут. Следующая выдержка из отчета капеллана одной из наших провинциальных тюрем дает печальное представление о воспитании во многих семьях. Я знаю, что это не без исключений; но, как бы нам ни хотелось, чтобы было иначе, это настолько общее явление, варьирующееся в своих различных формах, что его можно смело считать правилом поведения.

«"Дж. Г. родился у бедных родителей. В пять лет его отец получил наследство в 500 фунтов. Он был тихим, ленивым, любил выпить, был хорошо образован и имел двенадцать детей. Он никогда не посылал никого из них в школу! "Лгать, — сказал ребенок, — я научился у матери; она делала вещи, о которых отец не знал, и давала мне пенни, чтобы я ему не рассказывал!" Отец (уходя из дома) оставил по просьбе матери немного денег, чтобы заплатить человеку; она поднялась наверх и велела детям сказать, что ее нет дома".

«"С десяти до двенадцати лет я ходил в пивную. Я крал деньги у отца и напивался допьяна. Отец никогда не наказывал меня за все это, как следовало бы. Со временем меня отдали в ученики к кожевнику; он приказал мне ходить в часовню, вместо чего я играл в полях. Когда срок обучения закончился, я женился и продолжал вести себя так же, моря голодом жену и детей. Я часто брал своего маленького сына, когда ему было всего пять лет, в трактир и спаивал его тем, что пил сам. Младший мог хорошо изображать пьяного на полу. Моя жена была трезвой, уравновешенной женщиной; но, приходя забирать меня домой, она тоже научилась пить. Один из наших детей говорил: "Мам, ты пьяная, как папа"".

«Можно возразить, что этот ужасный "семейный портрет" не является средним характером, но я был свидетелем слишком многих подобных сцен, чтобы сомневаться в общем применении этого печального правила.

«Из этих детей бедняков, как уже было замечено, большинство либо не имеют родителей, либо были ими брошены и не имеют ни регулярных средств к существованию, ни морального присмотра со стороны родственников или соседей; следовательно, они растут в привычках праздности, невежества, бродяжничества или преступности. В некоторых случаях их поддерживают и используют. Кое-где можно увидеть маленького сорванца, держащего несколько луковиц на блюдце, или крошечную болезненную девочку, стоящую с несколькими шнурками или коробкой-другой спичек. Но даже они ежедневно ходят с людьми, которые их "снарядили", в трактир (и ночью в ночлежку); и после того, как они утолят голод, часто тратят оставшиеся полпенни (если они есть) на пряники, а так же часто — на джин. Я подслушал предложение о "половине кварты и двух порциях" (стакане) между парой босоногих мальчиков моложе девяти лет. Один маленький паренек одиннадцати лет, когда его стали увещевать, сказал, что это единственное удовольствие в жизни, которое у него есть, и он не собирается от него отказываться. Оба пола этого юного класса посещают, когда могут найти средства, очень дешевые и "модные" места развлечений, где преждевременно развитый преступник приобретает самые развязные вкусы, и часто соблазняются старшими сообщниками на совершение мелких мошенничеств и краж.

«Были предприняты попытки спасти этих юных новобранцев преступного мира от их печальной карьеры с ее неизбежными результатами. В некоторых случаях, я рад верить, успех увенчал эти усилия. Однако есть нечто в хитрой ожесточенности большинства этих незрелых правонарушителей, что создает почти непреодолимые барьеры для благотворительности, и я приведу тому пример.

«Один джентльмен, живущий в Ислингтоне, который посещает одну из городских церквей, имеет обыкновение переходить пустырь рядом с Сафрон-хилл. Здесь он часто видел (рядом со школой для бедных) стайку мальчиков, и, насколько он мог судить, всегда одних и тех же. Один из них всегда кланялся ему, когда он проходил мимо. Он подумал — и подумал правильно, — что они играют в азартные игры, и после того, как однажды поговорил с ними очень серьезно, дал каждому по два пенса и пошел дальше. Однако он обнаружил, что его преследует мальчик, о котором говорилось выше, в сопровождении младшего, который оказался его братом. Оба в один голос умоляли узнать, не может ли "его честь" дать им какую-нибудь работу. Джентльмен дал им свою карточку, спросил, где они живут (дешевая ночлежка), и на следующее утро, в девять часов, оба юноши были у его дверей. Он дал им плотный завтрак, а затем отвел в сарай, где лежал тюк соломы, и, сам сняв перевязь, попросил их перенести все это, по одной соломинке за раз, через сад и сложить в другой сарай. Работа была легкой, а условия щедрыми, так как каждый мальчик должен был получать обед и чай, а также один шиллинг в день, пока будут нужны их услуги. Их работодатель должен был уехать в город и оставил распоряжения одному из своих слуг, чтобы тот следил, чтобы юноши ни в чем не нуждались, и наблюдал за их действиями; их занятие, конечно, не было утомительным, но все же это была работа, и хотя это была первая из их просьб, это было также последнее из их желаний.

«Воспользовавшись соседним чуланом, слуга заметил, что даже вес соломинки оказался слишком тяжелым для этих подающих надежды мальчиков. Они оба сидели на тюке и бойко пересказывали какие-то свои подвиги и то, как их обманывали другие. Старший — лет четырнадцати — клялся отомстить "Тейлору Тому" за попытку "увести девчонку" (соблазнить его подружку); в то время как младший — которому едва исполнилось одиннадцать лет — утверждал, что это "очень хорошо со стороны богача дать им чего-нибудь поесть", но "ужасно плохо быть запертым в этой дыре весь день без кусочка табачка". До возвращения своего покровителя они перенесли всю солому в назначенное место; поскольку, однако, было ясно, что это было сделано оптовым способом, мальчиков пожурили, заплатили им и отпустили. Сейчас они выполняют более тяжелую работу в одном из исправительных поселений. Был ли тест, выбранный упомянутым джентльменом, лучшим из тех, к которым можно было прибегнуть, мне сейчас нет нужды спрашивать.

«Было бы приятно моим чувствам, если бы в этих разоблачениях я мог опустить проступки другого пола среди несовершеннолетних; но я вынужден признать, на основании личных наблюдений, что есть девочки в возрасте от одиннадцати до пятнадцати лет, которые проводят день с "табличкой" перед собой ("Пожалейте бедную сироту"), а как только наступает вечер, слоняются у витрин магазинов и строят глазки джентльменам на общественных прогулках, делая предложения, которые можно было бы ожидать только от давно опустившейся проституции. Их ночи обычно проходят в дешевой ночлежке. Они часто начинают знакомство словами: "Пожалуйста, сэр, не скажете ли вы мне, который час?" Если они получают любезный ответ, другие случайные замечания подготавливают почву для намеков, которые столь же недвусмысленны, сколь и беспринципны».

О дешевых ночлежках по всей стране.

Чтобы далее прояснить этот предмет, полный важности, как я показал, я привожу отчет о дешевых ночлежках (или «паддинг-кенах») на «этапах» (так сказать), наблюдаемых паттерером, «путешествующим» из Лондона в Бирмингем.

Я привожу названия нескольких городов, которые являются обычными местами ночлега путешественников, с характером и объемом предоставляемого им жилья, а также с упоминанием таких случайных обстоятельств, которые показались мне в полученном мною отчете любопытными или характерными. Как бы окольным ни был маршрут, это тот, которому обычно следуют. Время не является целью для путешествующего паттерера. «Если бы я мог лучше заработать», — сказал мне один из этой братии, — «в сельской деревне, чем в Лондоне, почему бы мне не остаться в деревне — если бы лучший заработок длился — на шесть месяцев; да, сэр, на шесть лет. Что такое места для человека вроде меня, между едой и отсутствием еды?» Вероятно, на практике такой человек вскоре устал бы от монотонности деревенской жизни; но в этот вопрос мне сейчас нет нужды вдаваться.

Я привожу каждый этап без повторения утверждения, что от «сюда до туда» столько-то миль; и плата за ночлег составляет столько-то. Расстояние, наиболее часто «проходимое» за день, варьируется от десяти до двадцати миль, в зависимости от близости городов, а также характера и возможностей (для целей паттерера) местности. Средняя плата за ночлег в лучших сельских ночлежках составляет 4 пенса за ночь, в других — 3 пенса. В спокойное время путешественник за 4 пенса имеет отдельную кровать. В оживленное время — например, на ярмарках или скачках — он будет считать себя удачливым, если получит хоть какую-то долю кровати за 4 пенса. В некоторых местах, охарактеризованных моим информатором как «шумные», «странные» или «жизнь в Лондоне», плата составляет так же часто 3 пенса, как и 4.

Первый этап, наиболее часто достигаемый в бродяжничестве, — это —

Ромфорд. — «Это хороший маршрут, сэр», — сказал мой главный информатор, — «и если вы хотите увидеть жизнь от Лондона до Бирмингема, почему бы вам не растянуть его и не увидеть на 200 миль». Ромфордский «дом для захода», наиболее часто посещаемый классом, о котором я пишу, — это «Королевский герб» (трактир). Там есть задняя кухня для пользования путешественниками, которые платят немного больше, если решают зайти, и достаточно приличны, чтобы их допустили, в общую залу. «Очень респектабельно, сэр», — сказал информатор, — «и правильное разделение женатых и одиноких, мужчин и женщин. Конечно, они не просят любую пару показать свидетельство о браке; не больше, чем они делают это любому лорду и леди, или той, кто не леди, если она с лордом, в любом модном отеле в Брайтоне. Я неплохо заработал на слухах о "леди в брайтонском отеле", прямо у Стейн; очень неплохо». В этом доме они готовят сорок кроватей; некоторые из них с занавесками.

Челмсфорд. — «Три королевы» (пивная). «Шумное место, сэр», — сказал мужчина, — «одно из показушных; дрянное; свободное и легкое. Вы можете получить пинту пива и удар по голове, все за 2 пенса. Что касается сна в субботу вечером там, "О, нет, мы никогда не упоминаем об этом". Может быть, это не так плохо, на самом деле это не так, как некоторые лондонские ночлежки, потому что там нет шансов, и там больше известно об этом». Четырнадцать кроватей.

Брейнтри. — «Замок» (пивная). «Принимает всех сортов и всех размеров; всех цветов и всех наций; подобно тому, что ожидается от Хрустального дворца. Я был "грязным оборванцем", когда был там — почему, грязный оборванец, сэр, это человек, который регулярно закончен, сшит и сгорблен вместе — и это было довольно занятое время, и когда заместитель распределял одиноких мужчин, мне не очень понравился мой сосед по кровати. Он был поношенно-благородным, застегнутым до подбородка и в трактатной линии. Я подумал о Старом Скрэтче, когда посмотрел на него, хотя он не был шотландцем, я думаю. Я подмигнул знакомому там и сказал ему, что думаю, что моя старая болезнь возвращается. Это было — лягаться и кусаться, как лошадь, во сне, потому что моя мать была напугана порочной лошадью не очень долго до моего рождения. Поэтому я задремал на краю кровати и начал ржать; и мой сосед по кровати вскочил испуганный и спал на полу». Двадцать две кровати.

Тэкстон. — «Бедное место, но я остаюсь два дня, это так удобно и так по-деревенски, в "Розе и короне". Это своего рода отдых. Это прилично и удобно тоже, и это около 6 пенсов за ночь для меня за пение и болтовню в общей зале. Это мой кокум (выгода)». Десять кроватей.

Сафрон-Уолден. — «Замок». «Лучше сейчас — было очень странно. Небрежно, как только могло быть, и вы должны были платить за огонь, хотя это был дом для захода кожевников и других торговцев, но они никогда не смешиваются с нами. Хозяин не заботится много о том, кто допущен, или как они себя ведут». Двадцать четыре кровати.

Кембридж. — «Великий город из всех. Лондон в миниатюре. Было бы лучше, если бы не полиция. Я не имею в виду колледжских бульдогов. Они не вмешиваются в наши дела, только в дела женщин. В последний раз, когда я был в Кембридже, сэр, я повесил Мэннингов. Это был день, или два дня, я не уверен, после их суда. Мы болтали ночью, слишком поздно для студентов, чтобы выйти. Мы "работали" там, где знали, что они живут — у меня был напарник со мной — и некоторые окна их комнат, в самих колледжах, выходят на улицу. Мы болтали о последних новостях о мистере и миссис Мэннинг. Окна открылись, и были спущены веревки, чтобы привязать газеты. Но мы всегда получали деньги сначала. Мы не собирались доверять таким отъявленным молодым парням, как они. Один молодой джентльмен сказал: "Я сосущий священник; вы не доверите мне?" "Нет", — говорю я, — "мы не доверим отцу Питеру". Поэтому он бросил 6 пенсов и спустил свою веревку, и он говорит: "Пошли шесть наверх". Мы увидели, что это голова Виктории, все в порядке, поэтому мы посылаем три. "Где остальные?" — говорит он. "О", — говорю я, — "они по 1 пенни за штуку, и 1 пенни за штуку дополнительно за повешение мистера и миссис Мэннинг, как у нас, на веревке; так что все в порядке". Некоторые смеялись, а некоторые говорили: "Черт возьми, подожди, пока я увижу тебя в городе". Но у них не было этого удовольствия. "Йоркшир Бетти" — это штаб-квартира в Кембридже — или в Барнуэлле, конечно, нет таких мест в Кембридже. Это известно как "W— и Грязевой форт". Это настоящий колледжский штрих — место обучения, если вы видите жизнь. Колледжские парни раньше заглядывали туда чаще, чем сейчас. Они становятся застенчивее. Люди не будут мириться с синяками под глазами ни за что. Старая Йоркшир Бетти — материнская фигура, но она ни в коем случае не привередлива в своем управлении. Вперемешку; мужчины и женщины; все вместе». Тридцать кроватей.

Ньюмаркет. — «Шерстяной тюк». Оживленное место; среднее в других отношениях. В Ньюмаркете обычно есть деньги. Я не остаюсь там так долго, как некоторые, потому что я не забочусь о скачках; и самый бедный сноб там — спортивный характер». Шесть кроватей.

Бери-Сент-Эдмундс. — «Старого Джека что-то там». Он был трактирщиком сорок лет. Но он разорился, и я слышал, как он говорил, что если бы он не был игроком на скрипке, он бы покончил с собой. Но его скрипка отвлекала его в его бедах. У него есть настоящая Кремона, и разве он не может играть на ней? Он играл на танцах у герцога Норфолкского. Я слышал, как он давал мелодию, которую играл в свою свадебную ночь, годы и годы назад, до моего рождения. Он благородно выглядящий парень; точная копия Луи Филиппа. Это чистое и удобное, твердое и честное место». Двенадцать кроватей.

Милденхолл. — «Частный дом; я забыл имя хозяина. Магистраты там странные, и поэтому очень мало работы можно сделать в моем роде. Я был там, когда был единственным постояльцем». Семь кроватей.

Или. — «Том и Джерри». Очень странно. Нет задней кухни или удобств. Регулярно грубое место. Часто ссоры там всю ночь напролет. Любая выходка разрешена среди мужчин и женщин. Хозяин легко пугается». Пять кроватей.

Сент-Айвс. — «Плюмаж из перьев». Сносно». Одиннадцать кроватей.

Сент-Неотс. — «Колокол и Дики, и очень дрянной тоже. Странные дела в ночлежках и все такое. Это отдаленное место, или городские жители могли бы позаботиться об этом, но они не обратят внимания, если только какой-нибудь путешественник не пожалуется, а они не будут жаловаться. Они — группа людей, сэр, которые не любят бегать с открытым ртом к мировому судье. Хозяин, кажется, не заботится ни о чем, кроме денег. Он принимает всех, кто предлагает. Трое в кровати часто; мужчины, женщины и дети смешаны вместе. Это что угодно, только не опрятное место». Тринадцать кроватей.

Бедфорд. — «Петух». «Жизнь в Лондоне, сэр; я не могу описать это лучше. Жизнь на Кийт-стрит, Уайтчепел». Пятнадцать кроватей.

Ирчестер. — «Я не возражаю против названия. Очень особенное место. Вы должны лечь спать к девяти или быть заперты снаружи. Это твердо и честно; чисто и грубо». Шесть кроватей.

Веллингборо. — «Частный дом. Смит или Джонс, я знаю, или какое-то обычное имя. Дакер, солдат, который был застрелен в Парке Аннетт Мейерс, жил там. Я работал его там сам, и все покупали. Я делал трюк с ружьем, сэр, (имел большой успех.) Это низшее место для ночлега. Они ни в коем случае не привередливы, нет, кого они принимают или как они ночуют. Во время ярмарки дела идут совсем не ярмарочно». Десять кроватей.

Нортгемптон. — «Миссис Булл». Удобно и прилично. Она берет "Диспетч", чтобы угодить своим путешественникам. Это хороший, тихий, воскресный дом». Двенадцать кроватей.

Маркет-Харборо. — «Там есть добрая леди, которая раздает трактаты и полкроны. Частный дом — это дом путешественника, и какое-то новое имя. Среднее жилье». Девять кроватей.

Латтерворт. — «Частный дом, и я больше туда не пойду. Очень странно. Ни малейшего комфорта или приличия. Они выше своего дела, я думаю, и принимают слишком много, и не заботятся ни о чем, что делают путешественники. Вперемешку вместе». Десять кроватей.

Лестер. — «Грачевник». Розмари-лейн снова, сэр, особенно у Черного Джека. Он встряхивает кровати вилами и приносит солому, если там больше, чем можно возможно запихнуть в кровати. Он боевой человек, и если вы скажете слово, он хочет драться с вами». Двенадцать кроватей.

Хинкли. — «Чайная доска». Удобно». Восемь кроватей.

Нанитон. — «Тот же стиль, что и в Хинкли. Частный дом». Восемь кроватей.

Ковентри. — «Заслуживает того, чтобы быть отправленным дальше. Билл Купер. Разрушенное место, и никакого сна, потому что там армии клопов — большие черные парни. Я называю это сикхской войной там, и их называют сикхами там, или больными там, это паразиты; но я сыт по горло всеми такими местами. Они не привередливы там — конечно, нет». Двадцать кроватей.

Бирмингем. — «Миссис Лич». Удобно и прилично, и хорошее существо. Я знаю, что в Бирмингеме полно домов, достаточно плохих — Лондон в уменьшенном виде, сэр; но я не могу рассказать вам о них из своего собственного наблюдения, потому что я всегда хожу к миссис Лич». Тридцать кроватей.

Здесь, значит, на маршруте, наиболее часто посещаемом пешими «путешественниками», мы находим, беря просто жилье одного дома в каждом месте (а в некоторых меньших городах есть только один), запас кроватей, который может еженощно вместить, в среднем, 489 постояльцев, считая по норме 12 спящих на каждые 8 кроватей. В оживленное время будет допущено вдвое большее число. И в эти места стекаются нищий, грабитель и карманник; уличный паттерер и уличный торговец; музыкант, певец баллад и уличный исполнитель; больной, слепой, хромой и полуидиот; отверженная девушка и опустившаяся проститутка; молодые и старые, всех цветов кожи и всех стран.

И на этом перечисление не заканчивается. В эти места часто должны прибегать уставший механик, путешествующий в поисках работы, и даже разорившийся джентльмен или ученый, чьи средства не превышают 4 пенсов.

Можно было бы написать любопытную историю завсегдатаев дешевых ночлежек. Доктор Джонсон рассказывает, что когда Дин Свифт был молодым человеком, он совершал ежегодный визит из поместья сэра Уильяма Темпла, Мур-Парк, к своей матери в Лестер. «Он путешествовал пешком, если только какая-нибудь сильная непогода не загоняла его в фургон; и ночью он отправлялся в ночлежку за пенни, где покупал чистые простыни за шесть пенсов. Эту практику лорд Оррери приписывает его (Свифта) врожденной любви к грубости и вульгарности; некоторые могут приписать ее его желанию изучать человеческую жизнь во всех ее проявлениях». Возможно, было бы нетрудно проследить в работах Свифта влияние на его ум его опыта ночлежек.

Тот же автор показывает, что его друг, Ричард Сэвидж, в горечи своей бедности, был также постояльцем в этих убогих притонах: «Он проводил ночь иногда в жалких домах, которые открыты ночью для любого случайного странника; иногда в подвалах, среди буйства и грязи самых низких и самых распутных из черни». Ричард Сэвидж наших дней мог бы, при подобных обстоятельствах, услышать то же самое о себе, за исключением того, что «подвалы» теперь можно было бы описать как «первые этажи».

Великая, а иногда и единственная роскошь завсегдатаев этих сельских ночлежек — табак. Мужчина или женщина, которые не могут курить, как мне сказали, или не были «закалены» к табачному дыму, в дешевой ночлежке были полумертвы от кашля. Иногда пару мужчин можно увидеть сквозь густой пар табачного дыма, жадно вглядывающихся в грязные карты, пока они играют в «олл-фоурс». Иногда в общей гостиной царит полная скука и сонливость, и почти ни слова не произносится в течение многих минут. Мне сказал один человек с опытом в этих обителях, что он не очень редко слышал, как двое мужчин, которые разговаривали вместе тихим тоном и, вероятно, договаривались о каком-то гнусном курсе, внезапно останавливались, когда наступала пауза в общем разговоре, и беспокойно оглядывались вокруг, как будто опасаясь и ревнуя, что их подслушали. «Незнакомец» в ночлежке рассматривается с тщательным и часто грубым изучением, и часто его бы не допустили, если бы владелец ночлежки не был заинтересованной стороной, и он, конечно, допускает «всех, кто платит».

Один паттерер рассказал мне о двух «надписях», как он их назвал, которые он заметил в сельских ночлежках, которые он недавно посетил; первая была:—

«Тот, кто курит, думает как философ и чувствует как филантроп». — Бульвер, «Ночь и утро».

Вторая была намеком от владельца дома, который, несмотря на свое запинающееся объяснение, легко понятен:—

«Никакой болезни не допускается, кроме как по приказу Мэра».

Об уличных торговцах канцелярскими товарами и уличных продавцах карточек.

Я уже упоминал, что уличные торговцы канцелярскими товарами — продавцы писчей бумаги, конвертов, ручек и других предметов, составляющих канцелярские товары, пользующиеся наибольшим спросом, — не должны смешиваться с паттерерами-«бумажниками». Они, действительно, совсем другой класс. Большинство из них были механиками или на службе у торговцев, чьи профессии не были механическими (в отношении ручного труда), но что лучше всего описывается, возможно, как коммерческие; или как продающие, но не производящие; как в случаях с большой группой «складских работников» в различных отделах торговли. Один уличный торговец канцелярскими товарами думал, что из всей его группы не более шести были слугами джентльменов. Он сам знал четверых, которые были на такой службе, и одного только в качестве мальчика — но их могло быть шесть.

Продавцы карточек, в случаях, которые я покажу, более близки к классу паттереров, и поэтому я дам их первыми. Тем более, что я могу так сохранить последовательность отчетов, в текущем номере, представив читателю очерк жизни информатора, в чьих откровениях я нахожу, что многие проявили сильный интерес.

О продавце пенсовых карточек со стенографией.

Все дамы и джентльмены, которые «совершают свои прогулки за границей», должны были видеть, и, конечно, слышать, маленького человека в скромном наряде, занятого продажей по одному пенни за штуку маленькой карточки, содержащей несколько предложений печатного текста и пятнадцать стенографических символов, с примером, с помощью которого, как утверждается, любой и каждый может «научиться писать стенографией за несколько часов». С достоинствами продукции, само по себе, это не место возиться; достаточно того, что это один из многих способов получить корку хлеба, распространенных в великом мегаполисе, и, возможно, самый невинный из всех уличных представлений. Своего рода уличная лекция дается продавцом, в которой товар достаточно расхваливается. Конечно, эта лекция, так сказать, стереотипна, охватывая одни и те же идеи почти в одних и тех же словах снова и снова. Исполнитель, однако, оправдывается тем, что постоянный обмен и взаимообмен пассажиров, и его желание дать каждому и всем справедливое количество информации, делает повторение допустимым и даже необходимым. Она здесь приведена как образец стиля образованного «паттерера».

Лекция.

«Вот возможность, которая редко, если вообще когда-либо, предлагалась публике раньше, благодаря которой любой человек с обычным интеллектом может научиться писать стенографией за несколько часов, без какой-либо помощи учителя. Система полностью моя собственная. Она не содержит гласных, никаких произвольных символов, никаких двойных согласных и никаких окончаний; поэтому ее можно правильно назвать "стенографией", выражение, которое передает свое собственное значение; оно происходит от двух греческих слов; stenos, короткий, и grapho, я пишу, или graphi, глагол писать, и охватывает все, что необходимо в пятнадцати символах. Я знаю, что предрассудок преобладает в значительной степени против всего и всякого, сказанного или сделанного на улице, но я не имею ничего общего ни с большинством, ни с меньшинством уличных претендентов. Я образованный человек, а не просто претендент, и если бы справедливость или подлинность претензий человека всегда приводили его к успеху, я бы не был здесь сегодня. Но против прилива человеческого разочарования достойные и незаслуживающие одинаково вынуждены бороться, и одинаково подвержены опрокидыванию конкуренцией, что до тех пор, пока вы не сможете доказать, что богатство является мерилом характера, может быть трудно определить способности или мораль человека по его положению. Я недавно читал отчет о последних днях жизни того левиафана в литературе, доктора Джонсона, и произошел анекдот, который я рассказываю, полагая, что он относится к одному из спорных пунктов — я имею в виду насмешки, с которыми моя маленькая публикация иногда встречалась прохожими, которые находили более легким спекулировать на текстуре моего пальто, чем на характере моего языка. У Доктора была племянница, которая приняла особенности квакерства; после того, как он ругал ее некоторое время, и в довольно нескромных выражениях, ее мать вмешалась и сказала: "Доктор, не ругайте девушку — вы встретите ее на небесах, я надеюсь". — "Надеюсь, что нет", — сказал Доктор, — "ибо я ненавижу встречать дураков где бы то ни было". Я применяю то же наблюдение к лицам, которые перебрасываются выражениями "дар болтовни", "ловушка для пенни" и т. д., которые в моем случае несколько легче распространять, чем поддерживать. Во всяком случае, они должны быть адресованы мне, а не атмосфере. Человек, который встречает врага лицом к лицу, дает ему равный шанс на защиту, и меч, открыто подвешенный на поясе, является менее опасным, потому что менее трусливым оружием, чем тот, который, подобно мечу Гармодия, скрыт под венками мирта.

«Если вы воображаете, что профессиональное разочарование ограничивается людьми вне дверей, вы очень ошибаетесь. Посмотрите на некоторые улицы среднего класса вокруг того места, где мы стоим: вы найдете кое-где, нарисованные или выгравированные на двери, слова "Мистер Такой-то, хирург". Человек, которого я предполагаю, должен быть квалифицированным — квалифицированным в техническом смысле этого выражения, членом Колледжа хирургов, лиценциатом Зала аптекарей и выпускником какого-нибудь университета. Он может обладать талантом Галена или Гиппократа; или, если перейти к более недавней дате, сэра Эстли Купера самого, но он никогда не становится популярным и умирает невознагражденным, потому что неизвестен: прежде чем он умрет, он может выползти из своего скрытого голодания на такую оживленную улицу, как эта, и увидеть профессора Моррисона, или профессора Холлоуэя, или владельца таблеток жизни Парра, или какого-нибудь другого шарлатана, проезжающего в своей карете; богатство приносится им теми же волнами, которые принесли несчастье ему самому; хотя это богатство было получено одной неизменной системой лицемерия и обмана, иезуитства и пантомимы, такой, которая не дает параллелей со времен отвратительного периода оливеровского правления. Поверьте мне, друзья мои, человек может строить свои планы на успех с глубокой проницательностью и осторожно охранять себя от любого приближения к экстравагантности, но ни смелость предприятия, ни ловкость стратегии не всегда обеспечат то отличие, которого они заслуживают. Иначе тот полицейский был бы инспектором!»

«Иногда мне говорят, что если бы я обладал теми способностями, которые, как я заявляю, демонстрирую, я мог бы извлечь из них большую личную выгоду; если выразиться грубым, свободным от прикрас саксонским английским — это ЛОЖЬ; ибо, по свидетельству одного выдающегося писателя, в Лондоне и его пригородах насчитывается 2000 образованных людей, которые каждое утро просыпаются, совершенно не зная, где им позавтракать. Что ж, я не настолько плох, так что, по-видимому, я являюсь исключением из правила, а не правилом, допускающим исключения. Однако бесспорно то, что лучший способ не дать блохам кусать вас в постели — это «встать с постели»; и по аналогии, лучший способ для вас посочувствовать мне в том, что я оказался на улице, — это увести меня оттуда в качестве доказательства вашего сочувствия. Помню, как лет двадцать назад один бедняк с иностранным именем, но уроженец этого мегаполиса, появился в Эдинбурге и объявил, что будет читать лекции по мнемонике, или искусству памяти. Поскольку он был беден, ему пришлось прибегнуть к скромному лекционному залу, расположенному в грязном дворе. О его «пригодности» можно судить по тому факту, что в нем проводились концерты трубочистов по полпенни с человека, а рекламные листки обычно заканчивались памятными словами: «N.B. — Джентльмены без обуви и чулок не допускаются». В конце его первой лекции (вход на которую стоил 2 пенса) к нему обратился один ученый муж, который дал ему 5 шиллингов (это оживит монотонность нынешнего обращения, если кто-то из вас последует его примеру) и посоветовал напечатать и раздать карточки со своим замыслом, что он и сделал. Я видел одну из них — чернила на ней едва высохли, — так как он получил ее обратно в доме одного врача, и на ней было начертано: «Старых птиц на мякине не проведешь. От доктора М——, старой птицы». Однако подозрительному доктору посоветовали послушать двухпенсовую лекцию бедняка, и в конце он сам смог продемонстрировать великий подвиг памяти. Каков был результат? Бедняк больше не читал лекции за 2 пенса. Но утомительно следить за ним на протяжении ряда лет. Его постепенно поддерживали по всему королевству, и несколько месяцев назад он читал лекции в залах Ганновер-сквер под председательством графа Харроуби. Разве он не был таким же умным человеком, когда читал лекции в концертном зале трубочистов? Да, но он не был взят под сень великого имени. Иногда это «великое имя» приходит слишком поздно. Вам знаком случай Чаттертона. Он три дня существовал, а не жил, на пенсовую буханку; затем он покончил с собой и был по-христиански похоронен незнакомцами. Прошло пятьдесят лет или более, прежде чем люди поняли, насколько он был умен, и собрали деньги на возведение того памятника, который сейчас стоит в память о нем у церкви Святой Марии Редклифф в Бристоле. Теперь, если у вас есть хоть какая-то мысль сделать это для меня, пожалуйста, соберите часть этого, пока я жив!»

В тех случаях, когда аудитория не очень щедра, лектор обращается к ней со следующим намеком:

«Когда в мои золотые дни — или, по крайней мере, серебряные по сравнению с нынешними — я имел обыкновение читать лекции на научные темы, я всегда читал вводную лекцию бесплатно. Полагаю, это и есть «вводная лекция», ибо в настоящее время она приносит очень мало денег. Я часто думал, что если бы каждый, кто хоть немного богаче меня, был наполовину так же добросовестен, я бы либо быстро сколотил состояние, либо у меня вообще не было бы слушателей; ибо я никогда не одобряю долго своим присутствием то, во что не верю. Теперь, если то, что я говорю, неправда или крайне невероятно, это не заслуживает одобрения аудитории; если же наоборот, это должно быть достойно и заслуживать более существенного одобрения. Что касается любых оскорблений, которые я получаю, христианство научило меня прощать их, а философия — презирать».

Эти весьма любопытные и, возможно, уникальные образцы уличного красноречия, конечно, прерываются случайной продажей карточки и, возможно, некоторым разговором с покупателем. Продавец стенографических карточек утверждает, что ему иногда советовали использовать более обыденный язык. Его ответ уместен. Он говорит, что уличная аудитория, как и некоторые другие, больше всего довольна тем, что меньше всего понимает, и что способ казаться возвышенным — это быть непонятным. Иногда он может быть немного саркастичным. Один джентльмен сообщил мне, что однажды проезжал мимо него в Баньигг-Уэллс, когда его прервал «джент», страшно обезображенный оспой, который воскликнул: «Это полный обман». «Нет, сэр, — парировал мистер Стенография, — но если бы кто-нибудь из присутствующих дам назвал вас красивым, вот это был бы обман». В другом случае человек (наполовину пьяный) некоторое время донимал его, и, устав от шутки, сказал: «Ну, я вижу, вы ученый человек, вы должны пожалеть мое невежество». «Нет, — последовал ответ, — но я жалею вашего отца». «Жалеть моего отца! Почему?» — был ответ. «Потому что Соломон говорит: «Родивший глупого — на горе себе»». Этот маленький jeu-d’ésprit, как мне сказали, вызвал громкие возгласы толпы и крону от дамы, которая несколько минут была слушательницей. Эти заявления являются одними из самых любопытных откровений истории улиц.

Продавец стенографических карточек, как отчасти уже упоминалось в моем отчете о собрании уличного люда, не делает секрета из того, что его штрафовали за создание помех на проезжей части — он был обязан соблюдать общественный порядок и несколько раз был заключен в тюрьму как неплательщик. Он говорит мне, что однажды «получил месяц» в одной из столичных тюрем. У капеллана тюрьмы, в которой он был заключен, было принято каждый четверг опрашивать заключенных, от бокса к боксу (как они были расставлены перед ним), по какой-либо части Священного Писания, и от них ожидалось, если они способны, дать ответ. Однажды, когда темой была «Сила молитвы», капеллан заметил, что «даже среди язычников каждый автор, без исключения, рекомендовал молитву реальному или предполагаемому Божеству». Продавец карточек, как мне сказали, закричал: «Вопрос!» «Кто это?» — спросил капеллан. Тюремщик указал на вопрошающего. «Да, — сказал продавец карточек, — вы знаете, что говорит Сенека: — «Quid opus votis? Fac teipsum felicem, vel bonum». «К чему молитва? Сделай себя счастливым и добродетельным». Разве это рекомендует молитву?» Заключенные засмеялись, и, чтобы предотвратить бунт, классического спорщика заперли, а капеллан закрыл заседание. Однако справедливости ради стоит отметить, что достойный священник выпустил своего оппонента из гнусного заключения лучше одетым, чем он туда вошел.

Стенографическая торговля, единственным представителем которой является упомянутый информатор, началась одиннадцать лет назад. В то время в день продавалось 300 карточек; но сейчас средний показатель составляет 24, и около 50 в субботу вечером. Продавец карточек говорит мне, что его чаще, чем когда-либо, останавливает полиция, а поскольку его здоровье слабое, дождливые дни для него — «обуза». Он совершает ежегодную поездку в деревню, говорит он мне, чтобы навестить своих детей, о которых позаботились добрые друзья. Около двух лет назад он возвращался в Лондон и проезжал через Оксфорд. Он был «на мели», говорит он, оставив свой пиджак за ночлег в предыдущую ночь. Он посетил молитву (без пиджака) в церкви Святой Марии, а когда вышел, сел на тротуар рядом с церковью и написал мелом внутри овальной рамки.

«Δε λίμῳ απολλυμαί.» — Лук. xv. 17. «Я умираю от голода».

Он недолго оставался незамеченным, говорит он мне, учеными; некоторые из них «снарядили его», и он покинул Оксфорд с 6 фунтами 10 шиллингами в кармане.

«Давайте предадимся надежде, — пишет тот, кто хорошо знает этого человека, — что какими бы неблагоразумиями ни был доведен до положения уличного торговца ученый, на которого немногие смотрят без жалости или беседуют без уважения к его познаниям, тем не менее его последние дни будут его лучшими днями, и что, поскольку его таланты бесспорны, а привычки строго умеренны, он еще может подняться из своего унижения».

Об истории этого джентльмена я привожу отчет, полученный из единственного достоверного источника. Он, по сути, дан словами того писателя, от которого был получен.

«Преподобный мистер Стенография» [его настоящее имя не имеет значения — более того, было бы против правил этой работы печатать его] «родился в Хакни, в графстве Мидлсекс, в Страстную пятницу, 15 апреля 1808 года; следовательно, ему сейчас 43-й год. О его родителях известно очень мало; он воспитывался опекунами, которые были «состоятельными» и которые дали ему всякое потакание и всякое хорошее наставление и пример. С самого раннего рассвета разума он проявлял сильную склонность к церкви; и, не достигнув семи лет, он проповедовал младенческой аудитории, читал молитвы над мертвым животным и совершал определенные шуточные церковные церемонии среди своих школьных товарищей».

«Руководители его юного ума были убежденными диссентерами антиномианских взглядов. С полудюжиной того же вероисповедания он отправился, прежде чем ему исполнилось тринадцать, на юбилейное собрание колледжа графини Хантингдон в Чешанте. Здесь, с конгрегацией из около сорока человек, состоящей из студентов и нескольких незнакомцев, он удалился, пока священники обедали в «Зеленом драконе», в часовню колледжа, где при закрытых дверях будущий владелец «пенсовой стенографии» произнес свою первую публичную проповедь».

«Прежде чем ему исполнилось четырнадцать, продавец стенографических карточек был отдан в ученики к драпировщику в Смитфилде или поблизости. В этом положении он оставался всего несколько месяцев, когда договор был расторгнут по взаимному согласию, и он возобновил свои занятия, сначала в родном месте, а затем в качестве дневного ученика в Чартерхаусе. Ему было уже шестнадцать, и было сочтено, что пора ему заняться каким-нибудь полезным делом. Он стал младшим клерком в конторе биржевого маклера, а затем переписчиком у доктора медицины, который поощрял его жажду знаний и давал ему много досуга и много возможностей для совершенствования. Находясь в этом положении, он получил два небольших приза в государственной лотерее, оставил свою должность и отправился в Кембридж с частным репетитором. Поскольку экономия никогда не была частью его характера, он там «перерасходовал средства» и, чтобы предотвратить, — говорит он, — «любого констебля, бегущего за ним», он сбежал посреди ночи и приехал в Лондон на фургоне — все его имущество состояло из греческого молитвенника, «Красот Шекспира» Додда, двух рубашек и двух полукрон».

«В этот кризис известный и достойный священнослужитель, сорок лет проживший в Хакни (преподобный Г. Г. Н——, недавно скончавшийся), опубликовал определенные критические замечания против Общества по распространению христианства среди евреев. Продавец стенографии написал приложение к этой работе под названием «Церковь в опасности». Он отнес его мистеру Н——, который похвалил работу и согласился на публикацию. Тираж был ограничен, а результат невыгоден. Однако у него был один благоприятный исход; это привело к найму его автора в качестве частного и выездного репетитора для детей знаменитой леди С——, которая, хотя (за супружескую измену) и была отделена от мужа, сохранила исключительную опеку над своим потомством. Находясь на этой службе, мой информатор проживал в основном в Клифтоне, иногда в Бате, а иногда в семейном поместье ее светлости в Дербишире. Находясь здесь, он принял сан дьякона и стал популярным проповедником. В каких бы добродетелях он ни испытывал недостаток, его благотворительность, по крайней мере, была безгранична. Это расточительство плохо сочеталось с ограниченным доходом, и подделка стала первым шагом к отстранению от должности, позору и нищете. В 1832 году он женился; союз не был счастливым».

«Примерно в это время, как рассказывает мой информатор, под маскировкой и сменой имени он снабжал кафедры нескольких епископальных часовен в Шотландии тем, что было для них наиболее приемлемым. Не имея возможности поддерживать locus standi в связи с протестантской церковью, он сделал добродетель из необходимости и объявил себя сепаратистом. В этой новой маскировке он путешествовал и читал лекции, доказывая с демонстрацией (всегда денежной), что «Англиканская церковь — это больница для неизлечимых».

«Всегда будучи в слабом здоровье, он находил постоянные поездки неудобными. Было объявлено о поиске руководителя миссионерской станции, включающей пять или шесть деревень; продавец карточек стал успешным кандидатом и в течение нескольких лет совершал богослужения четыре раза каждое воскресенье, а также бесплатно открыл и вел школу для детей бедняков. Здесь, как говорят, его очень любили, и здесь он должен был остаться; но с той беспокойностью духа, которая является столь характерной чертой класса, к которому он теперь принадлежит, он подумал иначе и переехал на аналогичное поприще труда недалеко от Эдинбурга. Город с населением 14 000 человек был в ужасающей степени поражен эпидемией холеры. Будущий уличный торговец (к его чести будь сказано) был единственным среди восьми или десяти священников, кто не боялся заразы. Он посетил многие сотни случаев и, как достоверно утверждается, добавил лекарства, еду и уход к своим духовным утешениям. Люди, находившиеся под его опекой здесь, приняли ересь Ирвинга; и, будучи не в состоянии, как он говорит, определить смысл «неведомых языков», он сложил с себя полномочия и вернулся в Лондон в 1837 году. Пожив некоторое время на свои деньги, книги и одежду, пока все не было потрачено, он попробовал свои силы в «торговле письмами с просьбой о милостыне». Примерно в это время продавец карточек заявляет, что человек, также из Шотландии, с похожей историей и внешностью, жил с ним в доме в Минте и украл его пиджак, а вместе с ним и его официальные и другие документы. Этот человек был либо городским миссионером, либо чтецом Писания, уволенным за пьянство. Уличный продавец карточек утверждает, что он «претерпел много преследований со стороны офицеров Общества нищенства и в общественном мнении из-за смешения его собственной истории с историей человека, который его ограбил». Как бы то ни было, или какими бы вопиющими ни были его прошлые ошибки, это не дает нынешнего повода для того, чтобы с ним плохо обращались на улицах, где он сейчас борется за честный заработок. С момента возвращения продавца карточек в Лондон он пять раз избирался и переизбирался на временную работу в Еврейской школе в Гудманс-филдс; так что, в худшем случае, его образ жизни не может быть очень возмутительным».

«Пышность и суета этого грешного мира», согласно его собственному рассказу, занимали очень мало места в опыте стенографирующего священника. Он заявляет, и нет причин сомневаться в нем, что он никогда в жизни не видел никаких публичных развлечений; что он был прилежным студентом в молодости, а теперь не поддерживает никакой компании, живя в уединении. Он «посещает служение», говорит он, «преподобного Роберта Монтгомери, — читает ежедневные уроки дома и принимает причастие дважды каждый месяц на ранней службе в Вестминстерском аббатстве».

Конечно, это вещи, которые кажутся совершенно несовместимыми с его нынешним образом жизни. Одной хорошо известной особенностью этого необычайного персонажа является его почти идолопоклонническая любовь к детям, которым, если он «хорошо провел субботний вечер», он очень щедр по пути домой. Это, возможно, его «господствующая страсть» (один его знакомый, не зная, почему я спрашивал, полностью подтвердил этот рассказ); и она проявляется иногда в сильном волнении, примером чего может служить следующий анекдот: — Одним из его любимых мест для стенографической демонстрации является угол Плейхаус-ярд, недалеко от офиса «Таймс». Прямо напротив живет табачник, у которого молодая семья. Одна из его маленьких дочерей часто стояла и слушала его; к ней он был настолько сильно привязан, что, когда услышал о ее смерти (он не видел ее несколько недель), он пошел домой очень расстроенный и не возвращался на это место много месяцев. После смерти печально известного доктора Диллона продавец карточек предложил себя конгрегации в качестве преемника; они, однако, отклонили это предложение.

О продавцах карточек и списков скачек.

Эта торговля не ведется в городе; но на соседних скачках в Эпсоме и Аскот-Хит, и, хотя и менее многочисленно, в Гудвуде, ею занимаются лица, связанные с уличной торговлей газетами в Лондоне.

В Эпсоме я могу заявить, что продажа карточек скачек находится в руках двух классов (продажа бумажных или листовых списков осуществляется теми же лицами) — а именно, тех, кто ограничивается «работой» на скачках, и тех, кто прибегает к такой работе лишь изредка. Первые обычно живут в сельской местности, а вторые — в городе.

Между этими двумя классами существует довольно сильное различие. Сельские продавцы карточек скачек нередко являются «спортивными персонажами». Городской представитель того же призвания мало интересуется интригами или великими «событиями» на ипподроме. Из сельских торговцев в этой линии некоторые действуют также как зазывалы или «тауты»; они по большей части люди, которые, будучи в том или ином качестве связаны со скачками или скаковыми лошадьми и потеряв свое положение или работу, прибегают к продаже карточек скачек как к одному из средств к существованию, а к зазыванию или наблюдению за скаковыми лошадьми и сообщению всего, что касается их, заинтересованным лицам — как к другому средству. Эти люди, как меня уверяют, обычно «составляют книгу» (запись и расчет своих ставок) с конюхами или такими слугами джентльменов, которые будут делать с ними ставки, а иногда и друг с другом.

Самый известный из братства продавцов карточек скачек известен как Капитан Морковь. Он является преемником, как мне сказали, Джентльмена Джерри, который был убит некоторое время назад на скачках в Гудвуде — будучи сбитым с ног. Наряд Джентльмена Джерри, двадцать пять — тридцать пять лет назад, был преувеличением того, что тогда считалось стилем джентльмена. Он носил светло-коричневый пиджак, «стирающийся» жилет любого цвета, суконные брюки, обычно того же цвета, что и пиджак, и белый, или желтовато-белый, и широкий галстук в много складок. Его преемник носит военную форму, всегда с алым мундиром, сапоги гессенки, старый зонтик и оловянный монокль. Однако на продавцах карточек, которые ограничивают свою торговлю скачками, мне останавливаться не нужно, а перейду к столичным дилерам, которые, находясь в городе, часто являются паттерерами.

Для более ловких торговцев этими карточками обычно щедро раздавать титулы, особенно тем, к кому они обращаются на ипподроме. «Это своего рода стиль, сэр, — сказал мне один продавец карточек скачек, — и он лучше всего действует на лондонцев из их лавок. «Ах, милорд. Надеюсь, ваша светлость в добром здравии. Я поставил на вашу лошадь, милорд. Она выиграет, она выиграет. Карточка, милорд, правильная карточка, всего 6 пенсов. Я выпью за здоровье вашей светлости после скачек». Возможно, этот «милорд» может быть парикмахером, понимаете, сэр, и никогда в жизни не имел даже осла, и он выкладывает шиллинг; но прежде чем он успеет получить сдачу, всегда найдется кто-нибудь, кто позовет такого человека, как я, с небольшого расстояния, так что я вынужден убегать и кричать: «Иду, сэр, иду. Иду, ваша честь, иду».

Масса этих продавцов, однако, довольствуется обычным криком: «Вот правильная карточка скачек Дорлинга. — Имена, веса и цвета всадников. — Длина уздечки и вес седла».

Один умный человек подсчитал, что было 500 мужчин, женщин и детей всех видов уличных профессий, которые в «день Дерби» уезжали из Лондона в Эпсом. Другой считал, что их не могло быть меньше 600, по самым скромным подсчетам. Из них, как я проинформирован, женщины-продавцы могут составлять чуть меньше двадцатой части из Лондона, в то время как двенадцатая часть от общего числа постоянных уличных торговцев, посещающих скачки, продает на скачках карточки. Но продажа карточек часто является прикрытием, ибо женщины — и особенно те, кто связан с мужчинами, которые зависят исключительно от скачек, — продают непристойные публикации (обычно по 6 пенсов), делая продажу карточек или списков предлогом для более прибыльной торговли.

Если человек продает от десяти до двенадцати дюжин карточек в «день Дерби», это считается «хорошим днем»; так же как и продажа трех четвертей этого количества в день Оукс. В другие, или «выходные» дни, 2 шиллинга — это средний заработок.

Карточки все покупаются у мистера Дорлинга, печатника, по 2 шиллинга 6 пенсов за дюжину. Цена, которую просят, всегда 6 пенсов за штуку. «Но эти четырехпенсовые монеты, — сказал один продавец карточек, — это разорение всего. А теперь, когда говорят, что трехпенсовые монеты входят в оборот больше, дела будут все хуже и хуже». Списки варьируются от 1 шиллинга 6 пенсов до 2 шиллингов 6 пенсов за дюжину, в зависимости от размера. Выручить 10 и 8 шиллингов в два великих дня считается «неплохим делом», но это зарабатывают только те, кто посвящает себя продаже карточек скачек, что делают не все продавцы. Некоторые, например, балладники, которые продают карточки непосредственно перед началом скачек, так как в это время они не могли бы получить аудиторию для своих мелодий. Скачки в Аскот-Хит, как мне сказали, немного лучше для продавца карточек, чем Эпсом, так как «там больше знати» и меньше лондонских продавцов карточек. Продажа «списков» составляет менее одной восьмой от продажи карточек. Это в основном «возвратные списки» (списки с указанием лошадей-победителей и т. д., «возвращенные» по мере того, как они проявили себя в каждом забеге), и они продаются вечером или сразу после завершения «спорта» с целью их расклейки или хранения.

О уличных продавцах желатиновых, гравированных и игральных карт и т. д.

Есть еще другие карточки, продажа которых ведется на улицах; из них основная торговля в последнее время была «желатинами» (желатиновыми карточками). Те, что пользуются наибольшим спросом, содержат изображения Хрустального дворца, контуры структуры даны золотым очертанием на глубоком фиолетовом или тутовом цвете гладкого и блестящего желатина. Эти карточки продаются в пустых конвертах для удобства отправки их по почте в качестве подарка деревенскому другу; или сохранения их незапятнанными, если они хранятся как сувенир о посещении столь памятного здания. Основная продажа была по воскресным утрам в Гайд-парке и посетителям, которые использовали этот день, чтобы насладиться видом «дворца». Но во второе воскресенье февраля — насколько мог припомнить мой информатор, ибо почти все уличные торговцы скажут вам, если не теми же словами, что использовал один паттерер, что их воспоминания «не стоят старой пуговицы без ушка» — полиция «пресекла» продажу этих выставочных карточек в парке, а также пирожных, тортов, имбирных пряников и тому подобных лакомств. Это было горьким разочарованием для множества уличных торговцев, которые очень оптимистично смотрели на прибыль, которую они могли бы реализовать, когда Великая выставка была в полном разгаре, и предвещали плохое для своих перспектив от этого вмешательства. Я склонен думать, что в этом случае чувства враждебности, испытываемые продавцами карточек к полиции и властям, были даже более горькими, чем те, которые, как я описал, затрагивали костермонгеров. «Почему, — сказал один человек, — когда мне не разрешили продавать мои карточки, я засунул руки в пустые карманы и пошел в толпу возле места Великой выставки, чтобы осмотреться. Там было полно дам и джентльменов — скажем, около 12 часов дня в воскресенье, и столько, сколько могло быть. Полно их было с хорошими бумажными пакетами печенья или тортов, которые, конечно, они купили в то утро у кондитера, и они раздавали их своей компании. У некоторых были газеты, которые они читали — о выставке, смею сказать — газеты, которые были куплены и, возможно, были напечатаны в то самое благословенное утро; но для нас предложить заработать на корку хлеба тогда — о, это против закона. Конечно, это так».

Некоторые из желатиновых карточек содержат стихи, золотыми буквами, всегда — по крайней мере, я не слышал ни об одном исключении — религиозного или сентиментального характера. «Гимн», «Детская молитва», «Надежда христианина», «Элизе», «Маргаритке», «Незабудка» и «Дань привязанности» были среди названий. Некоторые содержали любовные стихи и могли использоваться для валентинок, а некоторые — сентиментальную песню.

В торговле под открытым небом почти вся торговля шла «выставочными желатинами», и основная масса продавалась в Гайд-парке и его окрестностях. В течение двух или трех месяцев, как только стеклянный дворец был достаточно поднят, чтобы привлечь внимание общественности, ежедневно, как мне сказали, 20 человек продавали эти карточки в парке и его окрестностях, и более чем вдвое больше в воскресенья. Один человек сказал мне, что в одно прекрасное яркое воскресенье, когда продажа шла в основном утром, он продал 10 дюжин с прибылью около 5 шиллингов. В будние дни три дюжины были хорошей продажей; но в дождливые, холодные или туманные дни ничего нельзя было продать. Если, следовательно, мы возьмем в качестве среднего показателя продажу двух дюжин ежедневно на каждого человека и трех дюжин в воскресенье, мы обнаружим, что 180 фунтов было потрачено на проданные на улице «желатины». Цена для розничного торговца составляет 5 пенсов за дюжину, с 1 или 1¼ пенса за дюжину конвертов большего размера, оставляя обычную прибыль — сто процентов. Продавцы не были отдельным классом, а находились в руках менее предприимчивых бумажных рабочих или паттереров. «Поэтические желатины» почти не предлагались на улицах, за исключением нескольких женщин и детей, для которых это было предлогом для попрошайничества.

Из «гравированных» выставочных карточек, проданных при аналогичных обстоятельствах, могло быть продано на треть меньше, чем желатиновых, или на сумму 60 фунтов.

Продажа игральных карт происходит только в течение короткого интервала. Она наиболее оживлена в течение пары недель перед Рождеством и почти никогда не предпринимается в любой другой сезон, кроме зимы. Цена варьируется от 1 до 6 пенсов, но очень редко 6 пенсов; и редко более 3 пенсов за колоду. Продавцы по большей части объявляют свой товар как «Новые карты. Новые игральные карты. Два пенса за колоду». Это подвергает продавцов (карты не имеют штампа) штрафу в 10 фунтов, дело, о котором уличные торговцы не знают и не заботятся; но нет штрафа за продажу подержанных карт. Лучшие из карт обычно продаются уличными торговцами владельцам пабов и пивных, где клиенты любят «раздачу в криббедж», «срез в вист» или «игру во все четверки» или «все пятерки». Человек, чья работа приводила его в пабы, сказал мне, что в течение нескольких лет он не наблюдал, чтобы там играли в другие игры, но слышал, как старый портной сказал, что в его молодости, пятьдесят лет назад, «пут» был обычной игрой в пабе. Более дешевые карты часто являются неполными колодами. Если есть полное число пятьдесят два, некоторые, возможно, являются дубликатами, а другие, следовательно, отсутствуют. Если есть туз пик, он не сопровождается теми украшениями, которые на должным образом проштампованных картах подчеркивают объявление: «Пошлина, один шиллинг»; и иногда пустая карта заменяет его. Мелкие лавочники обычно предпочитают продавать игральные карты с отрезанным куском каждого угла, чтобы придать им характер подержанных; но уличные торговцы предпочитают продавать их без этой предосторожности. Карты, которые делаются из отходов и испорченных карт производителей, покупаются в основном розничными торговцами в «сваг-шопах».

Игральные карты чаще продаются с другими товарами — такими как альманахи, — чем иначе. Из информации, которую я получил, следует, что если двадцать дюжин колод карт продаются ежедневно в течение четырнадцати дней, это примерно то количество, но скорее в пределах его. Расчет был сформирован на предположении, что может быть двадцать уличных продавцов игральных карт, каждый из которых сбывает (учитывая помехи плохой погоды и т. д.) по одной дюжине колод ежедневно. Принимая среднюю цену в 3 пенса за колоду, мы находим затраты в 42 фунта. Продажа раньше была гораздо более значительной и по более высоким ценам, и «часто была хорошим спекулятивным делом в сельской местности».

Есть еще одно описание карточек, продаваемых на улицах Лондона; а именно, разговорные карточки; но количество сбываемых настолько ничтожно, что не требует особого комментария.

Об уличных продавцах канцелярских товаров.

Из этого корпуса уличных торговцев есть два описания: странствующие и «торгующие с лотка». Есть также некоторые, кто объединяет два качества, настолько, что они перемещаются на небольшое расстояние, возможно, 200 ярдов, вдоль проезжей части, но сохраняют ту же местность.

Из странствующих, опять же, есть некоторые, кто вечером, и особенно в субботу вечером, занимают место на уличном рынке и преследуют свои обычные «раунды» в другие части дня.

Странствующий торговец носит лоток и во многих случаях, что касается «демонстрации» своих товаров, подражает рвению лавочника в «оформлении» витрины заманчиво. Лоток, который чаще всего используется, окрашен или из красного дерева, с «выступами», спереди и по бокам; или, как описал его один человек, «вертикальная четырехдюймовая окантовка, чтобы держать вещи на своих местах». Задняя часть лотка, которая опирается на грудь носильщика, имеет высоту около двенадцати дюймов. Узкие розовые ленты обычно прикреплены к «выступам» и задней части, внутри которых «вставлены» товары для продажи. В нижней части лотка часто есть отделения, в которых хранятся стальные перья, облатки, воск, карандаши, держатели для перьев и, как выразился один торговец канцелярскими товарами, «упаковываемые вещи, из которых нельзя сделать много шоу». Один человек, который скорее гордился тем, что является полным мастером своего дела, сказал мне: «Это грандиозный момент для демонстрации, сэр. Ну, просто примите это таким образом. Предположим, вы сами, сэр, жили в моем раунде. Очень хорошо. Вы слышите, как я кричу, когда приближаюсь к вашей двери, и предположим, вы были клиентом, вы говорите себе: «Вот Пенни-за-квайр», как меня часто называют. И я скоро буду с вами, и я делаю дополнительный акцент у двери клиента. Очень хорошо, вы покупаете бумагу. Когда вы покупаете бумагу, вы бросаете взгляд на мой лоток, а затем говорите: «О, мне нужны стальные перья, и хороши ли ваши чернила?» и вы покупаете немного. Но если бы не «демонстрация», вы бы послали к лавочнику, и я бы потерял клиента, потому что это бы не поразило вас».

Товары, которые более регулярно продаются уличными продавцами канцелярских товаров, — это почтовая бумага, писчая бумага, конверты, стальные перья, держатели для перьев, сургуч, облатки, чернографитные карандаши, чернила в каменных бутылках, памятные книжки, альманахи и валентинки. Иногда они продают индийскую резинку, грифели, грифельные доски, тетради, сборники рассказов и арифметические таблицы.

Канцелярские товары покупаются, по большей части, в Бадж-роу и Друри-лейн. Полуквайры (продаваемые по 1 пенсу) содержат, как правило, 10 листов; если бумага, однако, более высокого качества, только 8 листов. В бумажных складах она известна как «внешняя», с не более чем 10 листами на полуквайр, цена варьируется от 4 до 6 шиллингов за рим (20 квайров); или, если покупается на вес, от 7 до 9 пенсов за фунт. Конверты продаются (оптом) от 6 до 15 пенсов за дюжину; более дорогие являются клейкими и с оттисками — сейчас, как правило, Хрустальный дворец — на месте печати. Более обычные продаются в розницу на улицах по 12, а лучшие по 6 за пенни. Иногда «партия товара», испачканная, подбирается уличным торговцем канцелярскими товарами по 4 пенса за фунт. Сургуч, фунт, продается в розницу по ½ пенни каждый; «плоский» воск, однако, стоит 1 шиллинг 4 пенса за фунт, содержащий от 30 до 36 палочек, продается в розницу по 1 пенни каждая. Облатки (в тех же сваг-шопах) стоят 3 или 4 пенса за фунт — в маленьких коробках, 9 пенсов за гросс; чернила, 4½ или 5 пенсов за дюжину бутылок; карандаши, от 7 пенсов до 8 шиллингов за гросс; и стальные перья от 4 пенсов (отходы) до 3 шиллингов за гросс; но уличные торговцы канцелярскими товарами не выходят за пределы 2 шиллингов за гросс, что для магнум бонумов.

Об опыте уличного торговца канцелярскими товарами.

Мужчина средних лет дал мне следующий отчет. Он занимался торговлей более двенадцати лет. Он был коренастым, уютно выглядящим человеком, одетым в свободное пальто. Задняя часть его лотка опиралась на его двубортный жилет; узор которого стал довольно нечетким, но который был застегнут плотно до самого подбородка, как будто чтобы искупить свободу его пальто. Уголок его рта, по направлению к левому уху, был слегка опущен, ибо он, казалось, при «крике» старался подать свой голос (так, чтобы его можно было услышать за улицу) из уголка своего лишь частично открытого рта.

«Средне, сэр, — сказал он, — времена для меня средние; они могли бы быть лучше, но тогда они могли бы быть хуже. Я могу умудриться жить. Времена изменились с тех пор, как я впервые в бизнесе. Тогда не было никаких конвертов, и никакой почтовой бумаги — по крайней мере, у меня не было; но я зарабатывал на жизнь так же хорошо или лучше, чем сейчас; действительно лучше. Когда появилась пенсовая почта — я не помню год, но я был недолго в торговле [это было в 1840 году] — я выкрикивал некоторые из почтовых конвертов. Они были большими, фигурными вещами поначалу, со слонами и тому подобным на них, и я называл их по себестоимости, если что-то покупалось с ними. В самый первый раз полицейский говорит: «Вы не должны продавать эти обложки. Какое у вас есть право делать это?» «Почему, право заработать на обед», — говорю я; но это не сработало. Другой полицейский подошел и сказал, что я не должен больше их выкрикивать, или он заберет меня; и так эта спекуляция ни к чему не привела. Я продаю дамам и джентльменам, и служанкам, и механикам, и их женам; и действительно всем видам людей. Некоторые изысканные дамы, которые зовут меня к двери тайком, ведут себя очень подло. Почему, была одна, которая хотела пять полуквайров почтовой бумаги за 4 пенса, и я сказал ей, что не могу себе этого позволить, и поэтому она сказала, «что она знает мир и никогда никому не давала цену, которую они просили сначала». «Если это так, мэм, — говорю я, — люди, которые знают ваш план, могут пойти вам навстречу». Эта знающая дама, сэр, как она сама себя считает, имела столько бархата на своем теле — такое платье! — что хватило бы на оплату моих счетов портному за двадцать лет. Но я не нанимаю модного портного и могу сам немного заштопать, так как я был два года у шорника и был поставлен работать, чтобы делать подпруги и конские попоны. Мой хозяин умер, и все пошло не так, и мне пришлось выйти, без никого, кто мог бы мне помочь, — ибо у меня не было живых родителей; но я был сильным молодым парнем шестнадцати лет. Я сначала пытался продать несколько пар подпруг и ролик или два владельцам конюшен, торговцам лошадьми и подрядчикам. Но я был почти на грани голода. Они не хотели смотреть ни на что, кроме того, что было хорошим, а материал был слишком дорогим, а прибыль слишком маленькой — ибо я не мог получить обычные цены, конечно, — и поэтому я бросил это. Нет людей в мире, которые были бы так привередливы к хорошим вещам, как те, кто занимается ценными лошадьми. Я часто думал, если бы богатые люди заботились наполовину так сильно о тряпках бедняков, которые работали на них почти ни за что, как они заботились о своих конских попонах, это был бы лучший мир. Я был в конце концов совершенно разбит; но я поехал в Эпсом и продал несколько карточек скачек. Я одолжил 1 шиллинг у конюха, чтобы начать, и он не хотел брать его обратно, когда я предложил его; и этот воск покупается на общих складах, известных как «сваг-шопы» (о которых я могу рассказать позже), по 8 пенсов за фунт, там 48 круглых палочек, это было мое начало в бумажной торговле. Я чувствовал себя странно поначалу, и еще страннее, когда я не был среди лошадей, как на скачках, — но человек привыкает ко всему, кроме, для такого человека, как я, низкого ночлежного дома. Конюшня — это дворец по сравнению с ним. Я в конце концов занялся канцелярскими товарами, и это респектабельно».

«Я слышал, как люди говорили, как хорошо они умеют читать и писать, и это не принесло им никакой пользы. Это было и остается несколькими пенсами для меня; хотя я могу читать и писать только средне. Я пишу записки и письма для некоторых, кто покупает у меня бумагу. Никогда ничего в плане попрошайничества — никогда. Это не сработало бы, чтобы мое имя было замешано таким образом. Я часто получал дополнительные пенни за адресование и упаковку валентинок в хорошие конверты. Почему, я говорил со служанкой на днях; она была у двери, и говорю я: «Есть ли какая-нибудь хорошая бумага сегодня, чтобы ответить на последнее любовное письмо вашего молодого человека, или написать домой и спросить согласия вашей матери на то, чтобы вы поженились в следующий понедельник через неделю?» Вот способ заставить их слушать, сэр. Ну, я обнаруживаю, что она не умеет писать, и поэтому я предлагаю сделать это за пинту пива, а она, конечно, платит за бумагу. И потом было так много заказов, что сказать. Ее любовь к бесконечному количеству тетушек и всевозможные сообщения и запросы обо всех видах вещей; и когда я услышал достаточно, чтобы заполнить длинный лист «письма», она зовет меня обратно и говорит: «Боюсь, я забыла дядю Томаса». Я делаю все это достаточно коротко в письме, сэр. «Моя добрая любовь всем интересующимся друзьям» включает всех дядей Томасов. Я пишу их, когда получаю кусочек обеда. Иногда я отправляю их по почте, если мне платят заранее; в другое время я оставляю их в следующий раз, когда прохожу мимо двери. Никакой тайны из этого не делается. Если хозяйка говорит: «Что это?», я слышал, как девушка отвечает: «Это письмо, которое я написала домой, мэм. У меня самой нет времени», или «Я не ученый, мэм». Но это только там, где меня знают. Я не пишу и одного в неделю круглый год — возможно, сорок в год. Я беру 1 или 2 пенса, или если это очень бедный человек, и нет никакого обмана, ничего. Ну, тогда, я думаю, я никогда не писал любовного письма. Женщины делают это одна для другой, я думаю, когда молодая горничная не может писать так же хорошо, как она может говорить. Я шучу с некоторыми, кого знаю, и говорю, что пишу все виды писем, кроме любовных, и для них, видите ли, говорю я, требуется лучшая позолоченная кромка, и модный конверт, и словарь. Я получаю больше за почтовую бумагу и конверты, чем за что-либо другое, но гораздо больше за почтовую бумагу. У некоторых есть лист, сложенный и вставленный в конверт, когда они покупают, так как они не могут вставить его так хорошо сами, говорят они. Возможно, я зарабатываю 2 шиллинга в день, если брать все в целом. В некоторые дни я могу заработать целых 3 шиллинга 6 пенсов; в другие, особенно в дождливые дни, не 1 шиллинг. Но я называю свой раунд неплохим и лучше среднего. У меня только я сам, и я плачу 1 шиллинг 9 пенсов в неделю за приличную комнату с несколькими моими собственными вещами в ней. Я покупаю иногда в Бадж-роу, а иногда в Друри-лейн. Очень редко в сваг-шопе (Бирмингемский дом), ибо я их не люблю».

«Ну, теперь, я слышал, сэр, что бедным людям, как я, не разрешат продавать что-либо в парке на Великой выставке. Как это, сэр?» Я сказал ему, что не могу дать никакой информации по этому вопросу.

«Вполне вероятно, что это правда, — возобновил он; — знать захочет оставить все себе. Я читаю «Еженедельную газету Ллойда» в воскресенье, и какие убийства и грабежи сейчас! Что будет, когда откроется Великая выставка! ибо мошенники хуже всего в толпе, и они говорят, что их будет полно в Лондоне со всех концов и частей? Неважно; если я смогу увидеть что-то лучшее, чтобы сделать честным путем на выставке, я брошу улицы».

«Возможно, мой заработок наполовину от работающих людей и наполовину от частных домов; это примерно так. Но работающие люди легче всего удовлетворены».

Я привел заявление этого человека более полно, чем счел необходимым, чтобы я мог включить его рассказ о написании писем. Писатель писем был в один период обычным уличным рабочим в Лондоне, как он сейчас в некоторых континентальных городах — Неаполе, например. Призвание в Лондоне, кажется, в некоторых отношениях перешло в руки уличного торговца канцелярскими товарами, но большинство писем, написанных для необразованных — а их получение или ответ на письма редко бывают трудными — делается, я полагаю, теми, кто довольно расплывчато, но решительно описывается как — «друзья».

Мне сообщили, что в Лондоне насчитывается 120 уличных торговцев канцелярскими товарами, небольшая часть которых, возможно, является странствующими, но в основном они придерживаются регулярных маршрутов. В воскресенье утром в таких местах, как Брилл, можно встретить двух или трех человек, но не на постоянной основе, которые продают канцтовары только по воскресеньям. Однако, принимая общее число за 120, я получил заверения, что их средняя прибыль может составлять 8 шиллингов в неделю на каждого торговца. На почтовой бумаге высшего сорта прибыль иногда составляет всего 50 процентов, но в целом по торговле мы можем рассчитать ее как сто процентов (на некоторые товары она выше), и мы обнаруживаем, что ежегодно на уличные канцтовары тратится 4992 фунта стерлингов.

Об «обедневшей» дворянке и «обедневшем» торговце как уличных продавцах канцелярских товаров.

Теперь я приведу два свидетельства, которые показывают правильность моего вывода о том, что среди уличных торговцев канцтоварами были образованные люди, знавшие лучшие времена, и что в целом те, кто занимался этим промыслом, принадлежали к более высокому классу, чем основная масса «бумажников». Они также приведены здесь как иллюстрации причин, которые приводят или, скорее, вынуждают многих вести уличный образ жизни.

Первое свидетельство принадлежит даме:

«Мой отец, — сказала она, — был офицером армии и состоял в родстве с семьей Питтов. После его смерти я содержала себя преподаванием музыки. В своей профессии я считалась очень талантливой, как преподаватель и как композитор». (Здесь я могу прервать ход повествования, сказав, что сам имел на руках печатные доказательства талантов этой дамы в данной области искусства.) «Несколько лет назад мучительная и затяжная болезнь полностью лишила меня возможности заниматься своей профессией; вследствие чего я пришла в состояние крайней нужды. Многие недели я проболела в своей комнате. В то время я часто оставалась без пищи целыми днями. Я могла бы лечь в больницу, но, казалось, так боялась этого, что только когда была вынуждена освободить комнату, я смогла решиться на это. С того времени и до нескольких недель назад я была пациенткой нескольких больниц: последней, где я находилась, было заведение для выздоравливающих в Каршалтоне. Приехав в Лондон, я обнаружила, что мне приходится начинать жизнь заново, причем совсем не так, как я привыкла. У меня не было сил преподавать — я чувствовала это; и что делать, я едва ли знала. Мне некуда было идти, и у меня не было ни полпенни в кармане. Я слышала о Доме милосердия на Сохо-сквер и в качестве последнего средства отправилась туда; но прежде чем набраться смелости попросить о приеме, я попросила одну женщину зайти и посмотреть, что это за место — я, казалось, так его боялась. Однако там я встретила большое участие, и к тому времени, как я ушла, забота, которую они проявили ко мне, в некоторой степени восстановила мое здоровье, но не мою голову. Врачи посоветовали мне найти какую-нибудь работу на открытом воздухе (мне всегда лучше на свежем воздухе), но что делать, я не знала. Наконец я вспомнила об одном человеке, которого знала и который делал модные конверты. Я пошла к нему и попросила позволить мне обойти несколько домов с ними за небольшой процент. Он согласился, и благодаря этому, ходя по улицам и предлагая свои конверты в каждом подходящем доме, я могу просто выживать. Никто, кроме тех, кто испытал несчастья (как я), не может сказать, что я чувствовала, впервые подходя к дому. Я не могла идти туда, где меня знали; у меня не было мужества, да и гордость не позволяла мне. Мои ученики были очень добры ко мне во время моих болезней, но я не могла вынести мысли о том, чтобы прийти к ним и предлагать товары на продажу».

«Мой страх перед незнакомцами так велик, что я дрожу, когда стучу в дверь — боясь услышать гневное слово. Как мало кто имеет представление о лишениях и страданиях, которые приходится перенести, прежде чем женщина (воспитанная так, как я) сможет решиться делать то, что вынуждена делать я! Сейчас я пытаюсь собрать немного денег, чтобы снять комнату и самой заниматься конвертным делом. Думаю, я могла бы неплохо справляться; и если бы моя голова стала лучше, со временем я могла бы снова получить учеников. В настоящее время я не могла бы преподавать, подавленное состояние моего духа не позволило бы мне».

Свидетельство торговца он передал мне в письменном виде, предоставив все возможности для проверки полной точности его утверждений, что, должен добавить, я и сделал, обнаружив, что все соответствует сказанному им. Я привожу повествование словами автора (и его рассказ окажется одновременно пространным и подробным) как верное представление о борьбе, мыслях и страданиях «обедневшего» торговца, прежде чем он был вынужден выйти на улицы.

«Я был воспитан, — пишет он, — как торговец льном. После того как я перепробовал все должности в качестве помощника, как в оптовой, так и в розничной торговле, я довольно долго вел собственное дело. Пытаясь спасти другого от разорения, я вложил те небольшие деньги, что были у меня в банке, и стал поручителем за еще большую сумму, так как думал, что вижу ясный путь. Но над предприятием висело долговое обязательство (скрытое от меня, конечно), и в результате я потерял деньги на сумму в несколько сотен, из которых не вернул ни фунта. С того времени я пытался заработать на жизнь в качестве городского коммивояжера. В 1845 году я сильно заболел, и недуг продолжался большую часть следующего года. В одно время у меня было пятнадцать ран на теле, и я потерял подвижность одной стороны. Я был истощен как болезнью, так и обстоятельствами. Моя жена уехала жить к своим друзьям, а я, будучи амбулаторным пациентом больницы Святого Варфоломея, по необходимости отправился в работный дом Клеркенвелла. Поправившись, я сделал еще одну попытку заняться чем-то в своей сфере и думал, что после двух лет борьбы смогу в некоторой степени восстановить свое положение. В августе 1849 года я выписал из Лондона легких товаров на несколько шиллингов (находясь тогда в Данстейбле). Я получил их и продал небольшую часть; на следующий день я отправился в соседнюю деревню, ближе к Лондону. Там у меня случился сильный приступ холеры, который снова разрушил мои планы, оставив меня в слабом состоянии. Я был вынужден искать убежища в своем приходе и считаю, что со мной там обошлись очень сурово. Мне отказали в приеме и позволили ходить по улицам два дня и две ночи. У меня не работала рука, я был болен и нетрудоспособен. Около половины восьмого на третью ночь один джентльмен, услышав о моих страданиях, постучал в дверь Союза, завел меня внутрь и пригрозил им, если они выгонят меня оттуда. Это было в октябре 1849 года. Я пролежал там на своей кровати почти семь недель, а за несколько дней до Рождества приходские власти привели меня перед Совет и выставили вон с одним шиллингом и буханкой хлеба; один из надзирателей сказал мне идти к черту и ночевать где угодно. Я пришел ночевать в образцовый ночлежный дом на Кинг-стрит, Друри-лейн; но так как была зима, они были переполнены. Хотя я оставался там днем, ночью я был вынужден спать в другом месте. В этом приюте я увидел, сколько существует способов заработать на то, что бедняки называют пропитанием, и были предложены различные варианты. Мне обещали подарок в 2 шиллинга 6 пенсов от одного человека в определенный день, но мне нужно было дожить до этого дня, и я много размышлял о том, как распорядиться тем, что останется, когда я получу 2 шиллинга 6 пенсов, так как я немного залез в долги. Мой долг, когда я его выплатил, оставил мне всего 9,5 пенсов из 2 шиллингов 6 пенсов для торговли. Я никогда раньше не торговал вразнос; стоять на улице было ужасно для моего ума, и как вложить эту небольшую сумму, сильно озадачивало меня. Мой разум был измучен болезненной тревогой; в один момент я почти отчаивался, в другой — находил такую большую ценность в шиллинге, что видел в нем средство спасения от моего унижения. Нуждаясь во многих предметах первой необходимости, но не имея подходящей одежды для своего дела, и все еще слабый от болезни, я принял решение. Во второй половине дня 2 января 1850 года я купил 1,5 дюжины памятных книжек у торговца канцтоварами в Клеркенвелле, сообщив ему свой капитал. В той лавке я получил прозвище «Девять с половиной пенсов» (сумма моих средств). Следующим шагом было то, как сбыть мои книги. Я подумал, что буду ходить по кофейням и пабам, так как не мог вынести улиц. Я зашел в одну, где меня раньше знали, и продал товара на 6 пенсов, а встретив в другом заведении человека, который когда-то был в моей сфере, продал еще на 4 пенса. Таким образом, первую ночь я пережил благополучно. На следующий день я сделал немного, но не так хорошо, и обнаружил, что то, что я купил, не было самым ходовым товаром. Моя выручка за ту неделю составила всего 6 шиллингов 2 пенса. Я понял, что мне нужно что-то другое — одна вещь не поможет; поэтому я купил несколько детских книг и альманахов — иногда выходя на рынок с суммой всего в семь фартингов. Я не мог позволить себе ничего лучшего из провизии в это время, кроме сухих тостов и кофе, так как нужно было думать об аренде. Я боролся, надеясь вопреки надежде. В один период я простудился и потерял голос. Два или три дождливых дня в неделю делали меня банкротом. Если я отказывал себе в еде, чтобы увеличить запас, и уезжал на день или два в какой-нибудь близлежащий город, я обнаруживал, что с малым запасом и малой выручкой не могу противостоять течению».

«Я всегда избегал общения с кем-либо, кроме тех, кто стоит на ступень выше в социальной лестнице — обстоятельство, из-за которого я не знал рынок своих дешевых товаров так хорошо, как мог бы. На меня, возможно, смотрят как на «аристократа», так как уличные торговцы не часто видят меня на торговой точке. Мои трудности были не из обычных; с желанием большего домашнего комфорта с одной стороны и болезненными размышлениями из-за нехватки средств с другой, мне приходилось призывать на помощь всю философию, которой я обладаю, чтобы поддерживать надлежащее равновесие, чтобы меня не искушало что-либо унизительное или нечестное. Я желаю спасения в единственное время, когда оно может произойти с пользой, так как я убежден, что когда люди долго продолжают путь, который ставит под угрозу их принципы и самоуважение, спасение становится безнадежным. Если бы у меня был один небольшой старт со здоровьем, лишения, которые я перенес, показали бы не то, какие удобства у меня были или на какие я могу надеяться, а то, без чего я могу абсолютно обойтись».

«Я обнаружил, что первые шесть месяцев были не такими хорошими, как последние; март и май были худшими. Общая сумма выручки со 2 января по 31 декабря 1850 года составила 28 фунтов 10 шиллингов 6 пенсов — в среднем около 11 шиллингов 4 пенсов в неделю; скажем, на стоимость товаров — 6 шиллингов в неделю, и аренда — 1 шиллинг 9 пенсов; оставляя мне всего 3 шиллинга 7 пенсов чистыми на жизнь. Это заявление, сэр, строго верно, так как я не получаю сто процентов на все товары; и все же с такой небольшой выручкой я в настоящее время не должен ни единой кроны».

«На Новый год у меня была только себестоимость товара, 5 пенсов. К вечеру 10 февраля я выручил 2 фунта 19 шиллингов 8 пенсов; заплатив за товары 1 фунт 10 шиллингов 5 пенсов и за аренду 8 шиллингов 10 пенсов: оставляя мне 1 фунт 5 пенсов на существование в течение почти шести недель. Эти факты и цифры показывают, что без небольшой помощи подняться невозможно; и помните это обстоятельство — мне приходилось ходить в некоторых случаях до двадцати или двадцати двух миль в день. Если бы те, кого Провидение благословило чуть большим, чем их ежедневные потребности, только вникли в конфликты действительно обедневшего человека, они не были бы такими скупыми, тратя несколько медяков на полезные вещи, по крайней мере, и не были бы такими властными в своих требованиях к объему, покупая у странствующего торговца. Если бы они только задумались о том, что сами могут оказаться в таком же положении, или кто-то из их семей, я уверен, они не поступали бы так, как поступают; ибо я рискну сказать, что обычный уличный нищий не получает больше отказов или оскорблений, чем образованные и несчастные обедневшие торговцы на улицах. Прошедший год был одним из самых трудных и болезненных, но, надеюсь, поучительных периодов моего существования, и одним из тех, подобных которому, я надеюсь, никогда больше не увижу».

Я прилагаю одно из свидетельств, которые были предоставлены мне относительно характера этого человека, и которые я счел правильным получить перед тем, как предать огласке вышеприведенное заявление. Оно от служителя евангелия — тестя уличного торговца.

«Дорогой сэр, в прошлый вторник я получил письмо от мистера Найта, в котором говорилось, что вы просили его навести справки о характере мистера Дж. Н.».

«Совершенно верно, как он утверждает, что его жена — моя дочь. Они прожили вместе несколько лет в Лондоне; но в конце концов, несмотря на ее усилия в шляпном и соломенном деле, они стали настолько бедны, что обстоятельства вынудили мою дочь забрать двух своих маленьких дочерей и приехать к нам».

«Это было летом 1845 года. Его жена и дети не были обузой для мистера Н. с того времени. Единственной причиной их разлуки была бедность».

«Я считаю, что он поступил неосмотрительно, оставив свое место, чтобы зависеть от дохода, получаемого от небольшого капитала; тогда как, если бы он остался на месте, пока она занималась своим делом, они могли бы жить комфортно; и если бы они, благодаря заступничеству доброго Провидения, снова обрели это положение, остается надеяться, что они воспользуются этим обстоятельством во славу и честь Автора всех наших милостей, и с благодарностью к инструменту, который может быть воздвигнут для их блага».

«Я, дорогой сэр, с уважением ваш, Дж. Д.».

Были получены и другие поручительства, и все они одинаково удовлетворительны.

Об уличной продаже памятных книжек и альманахов.

Памятные книжки, пользующиеся спросом в уличной торговле, используются как еженедельные «книги для записи аренды». Выплата аренды записывается домовладельцем, и предъявление одной из таких книг, показывающей пунктуальность платежей, возможно, в течение многих лет, является одной из лучших «рекомендаций», которые может дать любой, кто ищет новое жилье. Их покупают также для записи заказов, а затем цен в торговле в лавках и т. д., где ведутся еженедельные или ежемесячные счета. Все или почти все уличные торговцы канцтоварами продают памятные книжки, и в дополнение к ним, мне сказали, иногда бывает до пятидесяти бедных людей, включая женщин и детей, которые продают памятные книжки вместе с другими пустяковыми товарами, не обязательно канцтоварами, а такими вещами, как шнурки для корсетов или тесьма. Если человек продает только памятные книжки, это потому, что его средства ограничивают его этим запасом, будучи в то время, как я слышал, как паттерер описал это, «сухим хлебом». Цена составляет 6 пенсов за дюжину или 9 пенсов (с альманахами, вклеенными внутрь обложки), и тринадцать штук на дюжину. На улицах за любые виды памятных книжек не дают более 1 пенни.

Уличная торговля альманахами, как я слышал со всех сторон, сошла на нет. «Чего еще можно ожидать, сэр, — сказал один уличный торговец, — когда так много владельцев пабов рассылают альманахи или раздают их своим клиентам; и когда люди портных-халтурщиков, получающие шиллинг в день, суют их в руки людям на каждом углу? Когда-то это была отличная торговля, до того как отменили пошлину — отличная! Пошлина не так мешала нам, как владельцам магазинов, хотя они и делали много исподтишка на нештемпелеванных альманахах. Почему ночью в октябре я много раз выручал 5 шиллингов и больше, продавая в пабах альманахи по 2 и 3 пенса за штуку (они стоили мне 1 шиллинг и 1 шиллинг 2 пенса за дюжину в то время). Все, что идет таким образом, когда правительство сделано, имеет готовый сбыт; люди наслаждаются этим; и я полагаю, ни один человек, какой бы он ни был, не считает большим вредом обмануть сборщика налогов! Я сам не плачу подоходный налог (смеется). Однажды вечером я продал, прямо у моста Блэкфрайарс, четырнадцать дюжин алмазных альманахов, чтобы вставлять в тульи шляп. Я был обязан, конечно, и рисковал. Я продавал их в основном по 1 пенни за штуку, но иногда получал 6 пенсов за три. Я выручил от 6 до 7 шиллингов. «Алмазы» стоили мне 8 пенсов за дюжину».

Уличная торговля альманахами сейчас ведется теми же лицами, которых я указал в своем отчете о памятных книжках. Продаваемые альманахи — любого дешевого вида, стоящие оптом 6 пенсов за дюжину, но их почти всегда объявляют как «Муровские».

Об уличной продаже карманных книжек и дневников.

Продажа карманных книжек на улицах, как сказали мне несколько человек, «сейчас не прокормит мужчину». Десять лет назад было обычным делом встретить людей на улицах, предлагающих «полкроновые карманные книжки» за 1 шиллинг и держащих их открытыми, чтобы показать гравюры, если они были. Уличная продажа обычно происходит в марте, когда спрос в обычной торговле прекращается и издатели распродают свои нераспроданные запасы. Торговля сейчас, как меня уверяют, составляет лишь около десятой части своего прежнего объема. Причиной упадка называют то, что альманахи, дневники и т. д. настолько дешевы, что люди смотрят на 1 шиллинг как на огромную цену, даже за «красивую карманную книжку в марокканском переплете», как провозглашает уличный торговец. Переплет — роан (выделанная овечья кожа, марокко — козья кожа), имитация марокко, но карманные книжки на самом деле те, которые в октябре предшествующего года были опубликованы обычным торговым путем. Некоторые из них, однако, могли быть повреждены, и их покупают уличные торговцы как «партия товара», и по более низкой цене, чем та, что платится обычным путем; которая составляет от 4 шиллингов 6 пенсов до 5 шиллингов 6 пенсов за дюжину, тринадцать на дюжину. «Партию товара» иногда покупают за 2 шиллинга 6 пенсов за дюжину и продают по 6 пенсов за штуку, или даже по 4 пенса — ибо уличные торговцы обычно сетуют на то, что им часто приходится опускаться до «четырехпенсовиков», так как они сейчас так сильно идут». Один человек сказал мне, что в прошлом марте он четыре дня продавал дюжину карманных книжек, хотя погода была не неблагоприятной, и что его прибыль составила 5 шиллингов. Гравюры «мод», сказал мне тот же человек, «сейчас не идут». Даже плохо одетые женщины (но они могли быть, как он думал, портнихами) говорили ему в последний раз, когда он показывал карманную книжку с модами: «Они сейчас вышли из моды». Основной поставщик карманных книжек и т. д. для уличной торговли находится в Брайд-лейн, Флит-стрит. Коммерческие дневники покупаются и продаются по той же ставке, что и карманные книжки; но продажа становится все меньше и меньше.

Мне сообщили, что «в прошлом сезоне» было двадцать человек, все уличные торговцы «бумагой» или «чем угодно, что было в ходу» в другое время, продающие карманные книжки и дневники. Для этой торговли Лестер-сквер — излюбленное место. Подсчитывая, на основе лучших данных, которыми я могу располагать, что каждый из этих людей выручал 15 шиллингов в неделю в течение месяца (половина из этого — их прибыль), мы обнаруживаем 60 фунтов стерлингов, потраченных на улицах на эту покупку. Гроссбухи иногда продаются на улицах; но так как продажа больше относится к разносчикам, чем к обычным уличным торговцам, отчет о торговле не требуется для моей настоящей темы.

Об уличных продавцах песен.

Эти уличные торговцы, за исключением, в значительной степени, «пиннеров», принадлежат к одному классу, но их занятия разнообразны. Есть продавцы длинных песен, продавцы баллад (которые обычно являются певцами баллад, которые они продают, если только они не стары и немощны и предлагают баллады вместо того, чтобы просить милостыню), чантеры, пиннеры и продавцы песенников. Первые три упомянутых класса я уже описал в их связи с паттерерами; и теперь я перехожу к двум последним.

«Пиннеры» (которых я упомянул как исключительную группу) — это мужчины и женщины (женщины составляют почти треть от числа мужчин), которые продают песни, которые они «прикололи» к своего рода экрану или большой доске, или прикрепили их любым удобным способом к глухой стене; и они отличаются от других продавцов песен тем, что они совсем не связаны с паттером и обычно были механиками, носильщиками или слугами, и вынуждены бороться за существование в качестве «пиннеров».

Об уличных «пиннерах», или продавцах песен на стенах.

Этих уличных торговцев, когда я давал отчет о них зимой 1849 года, было не 50 человек; сейчас, как я узнал, их около 30. Один информатор насчитал 28 и подумал, что «это почти все».

В своем отчете об уличных продавцах песен я описал характер класса пиннеров. Среди самых посещаемых торговых точек — те, что на Тоттенхэм-Корт-роуд, Нью-роуд, Сити-роуд, возле уксусного завода, Вестминстер-роуд и в Шордиче, возле станции Истерн-Каунтис. Одним из самых известных пиннеров был дородный старик, носивший шинель в любую погоду, который «прикалывал» в переулке, ведущем от Уайтфрайарс-стрит к Темплу, но теперь превращенном в открытую улицу. У него были старые книги на продажу на прилавке, в дополнение к его балладам, и каждое утро его видели читающим газету, одолженную в соседнем пабе, который он «посещал», ибо он был ярым политиком. «Он ссорился с кем угодно, — сказал человек, который тогда жил по соседству (отчет, подтвержденный мне в упомянутом пабе), — в основном из-за политики или из-за книг и песен, которые он продавал. Почему, сэр, я много раз разговаривал с ним и стоял, просматривая его книги; и если человек подходил и говорил: «О, произведения Бернса, 1 шиллинг; я не могу понять его», — тогда старик оскорблял его за дурака! Предположим, другой подходил и говорил — ибо я сам замечал это — «Ах! Бернс — он был поэтом!», это не проходило; ибо веселый старый пиннер говорил: «Ну, теперь, я не знаю насчет этого». По моему мнению, ему было все равно, эта сторона или та — это мнение или противоположное — но он любил блистать». Старик скончался во время эпидемии холеры в 1849 году.

В период, который я указал, я получил следующее заявление от человека, который в то время прикалывал песни возле Хэрвуд-плейс, Оксфорд-стрит:

«Мне сорок девять, — сказал он. — У меня нет детей, слава Богу, кроме дочери, которой восемнадцать, и она не обуза для меня, так как она в «торговом доме»; и так как она там девять лет, ее репутация не может быть такой уж плохой. (Это было сказано с гордостью.) Я двадцать два года работал с великим скульптором в качестве полировщика мрамора, и, кроме того, я имел обыкновение бегать для него по поручениям, и был своего рода носильщиком для него. Я не мог найти никакой работы, потому что у него больше не было мраморных работ; поэтому девять или десять лет назад я пошел в эту сферу. Я знал человека, который преуспел в этом — но времена были лучше тогда — и это пришло мне в голову. Это стоило мне 2 фунта 10 шиллингов, чтобы укомплектовать мой прилавок и сделать все удобно; ибо я начал со старых книг, а также песен. Я получил разрешение стоять здесь от домовладельца. Я продаю баллады и рукописную музыку (прекрасно сделаны эти нотные листы), которая «транспонирована» (так он выразился) из негритянских песен. Есть двое, которые делают их для меня. Они транспонированы для скрипки. Один, кто делает их, — музыкант, который играет возле пабов, но я думаю, его дочь делает большую часть этого. Я продаю свои песни по полпенни — и, когда могу получить, по пенни за штуку. Зарабатываю ли я фунт в неделю? Боже упаси, нет. Ни 15 шиллингов, ни 12 шиллингов. Я не зарабатываю, неделю за неделей, даже 10 шиллингов, иногда не 5 шиллингов. Моя жена ничего не зарабатывает. Она раньше ходила на поденную работу, но теперь не может. Я на своем прилавке в девять утра, и иногда я прошел пять или шесть миль, чтобы купить свои «публикации» до этого. Я стою до десяти вечера довольно часто. Дождливые дни — наша погибель; и я думаю, дождливых дней становится больше. [Это было сказано в дождливый день.] В такой день, как вчера, я не взял, не заработал — но я не взял то, что оплатило бы пинту пива и кусок хлеба с сыром. Моя аренда — 2 шиллинга 3 пенса в неделю за одну комнату, и у меня там есть свои пожитки. Я всегда хранил их, слава Богу!»

Как правило, эти торговцы мало знают о песнях, которые продают, — принимая на веру слова печатника, когда они покупают, относительно того, «что идет». Самые популярные комические песни (среди этого класса я слышал слово «песня» гораздо чаще, чем «баллада») продаются не так обильно, как другие, — потому что, как мне сказали, мальчики быстро заучивали их наизусть, слыша их так часто, и поэтому не покупали их. Также не было большого спроса на негритянские песни или на «флэш-дити», но на такие произведения, как «Жизнь на океанской волне», «Я на плаву», «Грядут хорошие времена», «Прощание с горой» и т. д. Три четверти клиентов этих торговцев, заверил меня один человек, были мальчики.

Непристойные песни пиннерами не продаются. Один человек, у которого я наводил справки, был весьма возмущен тем, что я вообще счел необходимым задавать такие вопросы. «Песни» обходятся пиннерам, как правило, в 2 пенса за дюжину, иногда 2,5 пенса, а иногда меньше 2 пенсов, в зависимости от качества бумаги и спроса.

В погожие летние дни продавцы песен на стенах выручают в среднем 2 шиллинга. В короткие зимние дни они могут выручать не больше половины этого, а в очень туманные или дождливые дни они не выручают ничего. Их баллады того же сорта, что и те, которые я перехожу к описанию под специальными заголовками, и я показал, что пользуется самым быстрым спросом. Подсчитывая, что каждый пиннер, числом тридцать, сейчас выручает 10 шиллингов 6 пенсов в неделю (7 шиллингов — прибыль), мы обнаруживаем, что 780 гиней ежегодно тратится на улицах Лондона на баллады пиннеров.

О древнем и современном уличном балладном менестрельстве.

Мистер Стратт в своих «Спортивных играх и развлечениях народа Англии» показывает, как и другие авторитеты, что в царствования, последовавшие за нормандским завоеванием, менестрелям «было разрешено выступать в богатых монастырях и в особняках знати, которые они часто посещали большими группами, и особенно по случаям празднеств. Они входили в замки без малейшей церемонии, редко ожидая какого-либо предварительного приглашения, и там демонстрировали свои выступления для развлечения лорда особняка и его гостей. Они, по-видимому, допускались без всяких трудностей и щедро вознаграждались за проявление своих талантов».

Истину этого утверждения подтверждает вся современная история. Менестрели тогда, действительно, составляли театр, оперу и концерт могущественных и богатых. Они порицались некоторыми священнослужителями того дня — как популярные исполнители и оперные певцы (иногда) некоторыми ревностными богословами в нашу эпоху. Иоанн Солсберийский клеймит менестрелей как «служителей дьявола».

«Большие вознаграждения, собираемые этими артистами, — далее говорит тот же антикварный писатель, — не только побуждали огромное число людей присоединиться к их братству, но также побуждали многих праздных и распутных людей принять характер менестрелей, к позору профессии. Эти злоупотребления стали наконец настолько печально известными, что в царствование короля Эдуарда II было сочтено необходимым ограничить их публичным указом, который достаточно объясняет природу жалобы. В нем говорится, что многие праздные люди под видом менестрельства вторгались в резиденции богатых, где они имели и еду, и питье, но не довольствовались без добавления больших подарков от домовладельца. Чтобы ограничить это злоупотребление, мандат предписывает, чтобы никто не прибегал к домам прелатов, графов или баронов, чтобы есть или пить, кто не был профессиональным менестрелем; ни более трех или четырех почетных менестрелей самое большее в один день (имея в виду, я полагаю, королевских почетных менестрелей и тех, кто содержится знатью), если только они не пришли по приглашению лорда дома».

Темами менестрелей были триумфы, победы, зрелища и великие события дня; смешанные с похвалой или сатирой на отдельных лиц, как того требовал юмор покровителя или аудитории. Утверждается, что Лоншан, фаворит и юстициарий Ричарда Львиное Сердце, не только нанимал поэтов для создания песен и стихов в свою, епископа Лоншана, честь, но и лучших певцов и менестрелей для исполнения их на общественных улицах!

На девятом году правления Эдуарда IV был издан еще один королевский указ, столь же мало благоприятный для менестрелей, как и тот, о котором я дал отчет; и эти функционеры, по-видимому, постепенно падали в глазах общественности и презирались законом, вплоть до статута Елизаветы, уже упомянутого, подвергающего их такому же обращению, как мошенников, бродяг и упорных нищих. Писатель того периода (1589) представляет (все еще называемых) менестрелей, поющих «баллады и небольшую популярную музыку» для развлечения мальчиков и других, «которые проходят мимо них на улице». Рассказывается также, что их «материалы были по большей части историями старых времен; как сказка о сэре Топасе, Бевисе из Саутгемптона, Гае из Уорика, Адаме Белле и Климме из Клофа, и такие другие старые романы или исторические рифмы, созданные специально для отдыха простого народа на рождественских обедах и свадебных пирах, и в тавернах и пивных, и таких других местах низкого посещения».

Эти «истории старых времен» сейчас ценны как иллюстрации древних нравов и были не бесплодны как темы антикварных аннотаций.

Под заголовком «Нормандские менестрели» мистер Стратт говорит: «Очень верно, что поэт, певец и музыкант часто объединялись в одном лице».

Из этого исторического очерка становится очевидным, что певец и продавец баллад сегодняшнего дня является единственным потомком или остатком менестреля прошлого, что касается бизнеса на улицах; он, действительно, менестрель, потерявший касту и вынужденный играть дешево.

Темами менестрелей были войны, победы и революции; так же и у современного человека уличных баллад. Если менестрель воспевал арфой и голосом падения с лошадей, сломанные кости, смерти, пыль, кровь и всю славу и обстоятельства турнира — так же и продавец баллад, голосом и скрипкой, прославляет чувства, сломанные кости, кровь, смерти и всю славу и обстоятельства кулачного боя. Менестрель не насмехался над безумием, которое царило на аренах, и певец баллад не насмехается над жестокостью, которая правит на ринге. У менестрелей были свои панихиды по ушедшему величию; певец баллад, подобно старому Аллану Бейну, также «изливает свое рыдание над мертвыми» — ибо разве нет уличных «элегий» по всему ушедшему величию? В раздаче лести или даже похвалы современный менестрель гораздо менее либерален, чем был его прототип; но восхваление было, в добрые старые времена, очень часто «оплачено» тем лицом, в честь которого оно пелось. Если бы та же мера применялась к певцу и писателю баллад сегодняшнего дня, нет причин сомневаться, что это привело бы к тому же результату. В своей сатире современник имеет некоторое преимущество перед своим предшественником. Менестрель не редко получал «щедрый дар», чтобы высмеять кого-то, неприятного сопернику или разочарованному человеку. Певец баллад (или чантер, ибо эти замечания с равной силой относятся к обоим этим уличным профессионалам) редко нанимается для оскорблений. Мне, действительно, сказал один умный чантер, что его недавно послал странный джентльмен спеть песню — которую он и его напарник (паттерер) как раз в то время работали — перед соседним домом. Песня была о мошенничествах на скачках; и «ход» имел вдвойне выгодный эффект. «Один джентльмен, вы видите, сэр, дал нам 1 шиллинг, чтобы мы пошли и спели; и прежде чем мы хорошо закончили припев, кто-то прислал нам из дома еще 1 шиллинг, чтобы мы ушли прочь». Я считаю, что это единственный способ, которым сатира певца баллад вознаграждается, иначе как продажей своему обычному классу клиентов на улицах или в пабах. Древние профессора уличного менестрельства, несомненно, играли и пели сатирические песни, завися в своем вознаграждении от щедрости своей уличной аудитории; так же обстоит дело и с современным. Менестрель играл как в одиночку, так и со своими товарищами; певец баллад «работает» как один (но не часто), так и со своими «напарниками» или своей «школой».

В лицах некоторых из этих современных уличных профессионалов, как я показал и покажу далее, объединены функции «поэта, певца и музыканта». Так было и в былые дни. Сейчас есть женщины-певцы баллад; были женщины-менестрели, или певицы песен. Песни, которые изливались на наших улицах и в тавернах несколько веков назад, либо для угощения разношерстной компании, либо избранных немногих, иногда имели аморальную направленность. Такое, нельзя отрицать, имеет место в наши более просвещенные дни в наших сидровых погребах, угольных ямах, пенни-гаффах и тому подобных местах. Редко, однако, такие вещи поются на улицах Лондона; но иногда на сельских ярмарках и скачках.

В одном отношении аналогия между двумя эпохами этих пропагандистов уличного развлечения не выдерживается. Наряд менестреля был отличительным. Это не всегда была короткая кружевная туника, узкие брюки и русые сапоги с хорошо украшенной перьями шапкой — что кажется современным представлением об этом музыкальном страннике. Менестрели короля и королевы носили королевскую ливрею, но настолько измененную, чтобы удалить из ее внешнего вида то, что могло показаться лакейским. Менестрели великих баронов также принимали ливреи своих покровителей, с подобной оговоркой. Менестрель высшего класса мог носить «прекрасный халат из золотой ткани», или военную форму, или «коричневое пальто», или иностранный костюм, или даже церковное облачение — и некоторые из них заходили так далеко, что брили свои макушки, чтобы лучше походить на монахов. Конечно, им подражали их подчиненные. Менестрель, таким образом, носил определенную одежду; певец баллад сегодняшнего дня не носит никакой определенной одежды. Во время ужасов правления Генриха VIII и после Реформации большая часть менестрелей впала в скудость наряда; и в этом отношении современный певец баллад аналогичен.

Необходимо иметь в виду, что я все время говорил — за исключением случаев, когда описание обязательно является общим — об уличных или странствующих менестрелях прошлого. Высшие профессора этого искусства были поэтами и композиторами, людьми часто гениальными, образованными и серьезными, и их не следовало ставить в один ряд с массой тех, кого я описывал, не больше, чем Альфреда Теннисона с любым смитфилдским писакой и крикуном какого-нибудь ньюгейтского «Экземпляра стихов».

Как долго «Сэр Топас» и другие «старые истории» продолжали петься на улицах, нет средств установить. Но есть старые песни, как я узнал от умного и опытного уличного певца, которые до сих пор иногда слышны на открытом воздухе, но больше в сельской местности, чем в мегаполисе. Среди тех, что все еще слышны, хотя и редко, — песня графа Дорсета, написанная в ночь перед морским сражением с голландцами в 1665 году:

“To all you ladies now on land,

We men at sea indite.”

Я привожу названия других, не в хронологическом порядке, а так, как они приходили на ум моему информатору — «Был сапожник, и жил он в лавке» — песня Парнелла «Мои дни были так чудесно свободны», теперь поется на улицах на мотив «Gramachree». Песня (копию которой я не смог достать, но мой информатор недавно слышал ее на улице) о призраке Кок-лейн —

“Now ponder well, you parents dear

The words which I shall write;

A doleful story you shall hear,

In time brought forth to light.”

«Дети в лесу» и «Чеви-Чейз». Относительно этой старой песенки один человек сказал мне: «Да, сэр, я пел ее в разное время, и не так давно на севере Англии, и меня спрашивали, где находится Чеви-Чейз, но я никогда не узнал».

“In Scarlet towne, where I was borne,

There was a faire maid dwellin’,

Made every youth crye, Well-awaye!

Her name was Barbara Allen.”

«Барбара Аллен все еще продается», — сказали мне. «Гилдерой был милым мальчиком» — еще одна песня, которую до сих пор иногда поют на улицах.

«Баллада, — говорит писатель по этому вопросу, — может считаться родным видом поэзии этой страны. Она очень точно отвечает идее, ранее данной об оригинальной поэзии, будучи грубым некультивированным стихом, в котором записывалась популярная сказка того времени. Поскольку наши предки разделяли свирепый воинственный характер северных народов, предметы их поэзии в основном состояли из воинских подвигов их героев и военных событий национальной истории, глубоко окрашенных той страстью к чудесному и той суеверной доверчивостью, которые всегда сопровождают состояние невежества и варварства. Многие из древних баллад были переданы до нынешних времен, и в них характер нации проявляется в ярких красках».

«Баллады на тему», о которых я перехожу к рассмотрению, безусловно, являются «грубым некультивированным стихом, в котором записывается популярная сказка времен», и каков может быть характер нации, как он проявляется в них, я оставляю на усмотрение читателя.

Об уличных «балладах на тему».

Существует класс баллад, которые можно с полным правом назвать уличными балладами, так как они написаны уличными авторами для уличного пения (или чантинга) и уличной продажи. Эти излияния, однако, известны в торговле под названием, достаточно подходящим — «Баллады на тему». Самые успешные работники в этой отрасли профессии — люди, которых я уже описал среди паттереров и чантеров.

«Баллады на тему» всегда посвящены политическому, криминальному или волнующему общественному событию, или тому, которое заинтересовало публику, и быстрота, с которой одна из них пишется, а затем поется на улицах, находится в духе «этих железнодорожных времен». После любого великого события «баллада на тему» часто бывает написана, напечатана и спета на улице чуть более чем за час. Так было с песней «в честь», как было объявлено, «отставки лорда Джона Рассела». Конечно, нет времени ни на исправление рифм, ни на корректуру; но это считается малозначительным — в то время как ранний «старт» с новой темой имеет большое значение, меня уверяют; «да, действительно, как ради еды, так и ради аренды». Если бы, однако, песни были исправлены хоть сколько-нибудь тщательно, их продажа не была бы больше.

Мне не нужно рассматривать эту отрасль нашей уличной литературы слишком подробно, так как образцы «Баллады на тему» будут найдены во многих предыдущих заявлениях бумажников.

Читатель, должно быть, заметил, что все уличные песни, цитируемые как популярные, имеют своего рода припев или джингл в конце каждого стиха. Меня, однако, поправил уличный чантер за то, что я назвал этот припев джинглом. «Это хор, сэр, — сказал он. — В правильной балладе на тему часто бывает двенадцать стихов, ни один из них не короче восьми строк — и есть четырехстрочный хор к каждому стиху; и если это правильный сорт, он продаст балладу». Мне говорили со всех сторон, что не слова когда-либо «делали балладу, а тема; и, больше чем тема — хор; и, гораздо больше, чем то или другое — мелодия!». Действительно, многие уличные певцы баллад на тему испытывают такое же высшее презрение к словам, какое может испытывать любой современный композитор. Выбрать мелодию для баллады, однако, — дело глубокого раздумья. Адаптировать балладу к мелодии, слишком обычной или популярной, неразумно; ибо тогда, мне сказали, любой может спеть ее — мальчики и все остальные. Выбрать более сложный и менее известный мотив, однако, как бы он ни был уместен, может не понравиться некоторым членам «школы» певцов баллад, которые могут почувствовать, что это выше их вокальных способностей; также это может не понравиться критикам уличной песни, чья одобряющая критика побуждает их покупать, а также восхищаться.

Свобода, которой пользовались придворные шуты, а в некотором отношении и старинные менестрели, безусловно, в полной мере доступна уличным сочинителям и исполнителям баллад на злобу дня. Это беспощадные сатирики, которые с редкой беспристрастностью клеймят все сословия, все вероисповедания, а также любого отдельного человека. Один мой осведомитель, заслуживающий доверия, рассказал мне, что одиннадцать лет назад он сам «работал» в городе и в сельской местности, одновременно исполняя 23 разные песни на одну и ту же тему — свадьбу королевы. Все они «расходились», но самой прибыльной была та, что «исполнялась принцем Альбертом в образе». Она пелась на мотив «Пыльного мельника» (Dusty Miller); и, как сказал балладник, «она была хороша, потому что мы могли легко нарядиться в соответствии с образом, приписанным Альберту». Привожу один куплет:

“Here I am in rags

From the land of All-dirt,

To marry England’s Queen,

And my name it is Prince Albert.”

«И что еще более важно, сэр, — продолжал мой собеседник, — вскоре после медового месяца герцогиня Л—— подъехала в своей карете к типографии, скупила все песни в честь свадьбы Виктории, дала за них соверен и не взяла сдачи. Это была герцогиня. Я уверен в этом — хотя не могу сказать, была ли это герцогиня Л—— или С——; ведь разве печатник, как честный человек, удержав стоимость бумаги, не отдал нам, ребятам, остаток на выпивку, и разве мы не пропили его! В этом не может быть никакой ошибки».

Мне нет нужды приводить дополнительные примеры уличных баллад на политические темы или на сюжеты, которые интересовали широкую публику. Однако существуют и другие темы, которые, хотя и не считаются представляющими большой интерес для всего народа в целом, все же являются значимыми для определенных слоев общества, и именно для них стараются уличные авторы и певцы баллад.

Сначала я приведу образец баллады на театральную тему. Лучшая из них, которую я нашел в большой коллекции этих уличных произведений, озаглавлена «Дженни Линд и поэт Б.». Описав, как мистер Банн «полетел в Швецию» и нанял мисс Линд, поэт продолжает — на мотив «Люси Лонг»:

“After Jenny sign’d the paper,

She repented what she’d done,

And said she must have been a cake,

To be tempted by A. Bunn.

The English tongue she must decline,

It was such awkward stuff,

And we find ’mongst our darling dames,

That one tongue’s quite enough.

CHORUS.

So take your time Miss Jenny,

Oh, take your time Miss Lind,

You’re only to raise your voice,

John Bull, will raise the wind.

Says Alfred in the public eye,

My name you shan’t degrade,

So birds that can and won’t sing

Why in course they must be made

This put Miss Jenny’s pipe out,

Says Bunn your tricks I see,

Altho’ you are a Nightingale,

You shan’t play larks with me.

The Poet said he’d seek the law,

No chance away he’d throw;

Says Jenny if you think I’ll come,

You’ll find it is no go!

When a bird-catcher named ‘Lummy’

With independence big,

Pounced down upon the Nightingale,

And with her hopp’d the twig!”

Я склонен думать — хотя и знаю, что это необычный случай, — что в этой театральной балладе уличный поэт был тем, кого деликатно называют «плагиатором». Один певец уверял меня, что она написана уличным автором, но, вероятно, сам певец ошибался или забыл.

Далее идет баллада на гражданскую тему. В старые времена у лорд-мэра был свой лауреат. Этот писатель, известный как «поэт города Лондона», воспевал всех лорд-мэров и прославлял все городские празднества. Праздник 9 ноября, в частности, «прожил в стихах Сеттла еще один день», — но Элкана Сеттл был последним из таких писцов. После его смерти город отказался от поэта. Эта должность теперь перешла к уличному барду, который ежегодно отмечает великую церемонию. Я цитирую две строфы и припев из последней такой гражданской оды:

“Now Farncombe’s out and Musgrove’s in,

And grand is his position,

Because he will be made a king,

At the Hyde Park Exhibition;

A feast he’ll order at Guildhall,

For hypocrites and sinners,

And he has sent Jack Forester to Rome,

To invite the Pope to dinner!

A day like this we never saw,

The truth I am confessing,

Batty’s astonishing menagerie,

Is in the great procession;

There’s lions, tigers, bears and wolves,

To please each smiling feature,

And elephants in harness drawing

Drury Lane Theatre!

CHORUS.

“It is not as it used to be,

Cut on so gay and thrifty,

The funny Lord Mayor’s Show to see,

In eighteen hundred and fifty.”

Помимо вышеупомянутых описаний баллад, существует баллада местного значения. Одна из них озаглавлена «Странные дела на Летер-лейн» и посвящена теме, по поводу которой уличные торговцы обычно высказываются весьма решительно, — воскресной торговле. Попытка прекратить уличную торговлю (в целом) на Летер-лейн, с ее пагубными последствиями для владельцев магазинов, уже была упомянута. Баллада на эту местную тему содержит выпад, который теперь, к счастью, почти ограничен уличными писателями:

“A rummy saintly lot is there,

A domineering crew,

A Butcher, and a Baker,

And an Undertaker too,

Besides a cove who deals in wood,

And makes his bundles small,

And looks as black on Sunday

As the Undertaker’s pall.

CHORUS.

You must not buy, you must not sell,

Oh! is it not a shame?

It is a shocking place to dwell,

About sweet Leather Lane.

The Butcher does not like to hear

His neighbours holloa, buy!

Although he on the Sunday

Sells a little on the sly;

And the Coffin Maker struts along

Just like the great Lord Mayor,

To bury folks on Sundays,

Instead of going to prayers.”

Существуют еще три темы для этих уличных песен, о которых, хотя они и упоминались, не было приведено примеров. Теперь я их представлю. Первая — это предвыборная баллада. Я цитирую две строфы из песни «Мидлсекс и победа! или Гровенор и Осборн навеки!»

“Now Osborne is the man

To struggle for your rights,

He will vote against the Bishops,

You know, both day and night,

He will strive to crush the Poor Law Bill,

And that with all his might,

And he will never give his vote

To part a man from his wife.

CHORUS.

Then cheer Osborne and Lord Grosvenor,

Cheer them with three times three,

For they beat the soldier, Tommy Wood,

And gained the victory.

I have not forgot Lord Grosvenor,

Who nobly stood the test,

For the electors of great Middlesex

I know he’ll do his best;

He will pull old Nosey o’er the coals,

And lay him on his back,

And he swears that little Bob’s head

He will shove into a rat trap.”

Затем идут «элегии». Из трех таких произведений я цитирую начальную строфу. Та, что посвящена «Смерти королевы Аделаиды», имеет в качестве иллюстрации фигуру Британии, опирающейся на свой щит, с «Музой истории» (как я полагаю по ее атрибутам) у ног Британии. Вдали заходящее солнце:

“Old England may weep, her bright hopes are fled,

The friend of the poor is no more;

For Adelaide now is numbered with the dead,

And her loss we shall sadly deplore.

For though noble her birth, and high was her station

The poor of this nation will miss her,

For their wants she relieved without ostentation,

But now she is gone, God bless her!

God bless her! God bless her!

But now she is gone, God bless her!”

Элегия на «Смерть достопочтенного сэра Роберта Пиля, баронета, члена парламента», украшена весьма приличным портретом этого государственного деятеля.

“Britannia! Britannia! what makes thee complain,

O why so in sorrow relenting,

Old England is lost, we are borne down in pain,

And the nation in grief is lamenting,

That excellent man—the pride of the land,

Whom every virtue possessed him,

Is gone to that Home, from whence no one returns,

Our dear friend, Sir Robert, God rest him.”

Стихи, оплакивающие «Смерть Его Королевского Высочества герцога Кембриджского», которые украшены той же иллюстрацией, что и стихи о королеве Аделаиде, начинаются так:

“Oh! death, thou art severe, and never seems contented,

Prince Adolphus Frederick is summoned away,

The death of Royal Cambridge in sorrow lamented,

Like the good Sir Robert Peel, he no longer could stay;

His virtues were good, and noble was his actions,

His presence at all places caused much attraction,

Britannia for her loss is driven to distraction,

Royal Cambridge, we’ll behold thee no more!”

Третий класс уличных баллад относится к «пожарам». Та, которую я цитирую, «Об ужасном пожаре у Б. Каунта на Сент-Мартинс-лейн», предваряется гравюрой, изображающей даму и кавалера, причем дама указывает на колонну, увенчанную урной. Я снова привожу первую строфу:

“I will unfold a tale of sorrow,

List, you tender parents dear,

It will thrill each breast with horror,

When the dreadful tale you hear.

Early on last Wednesday morning,

A raging fire as we may see,

Did occur, most sad and awful,

Between the hours of two and three.”

В последующей строфе есть четыре строки, не лишенные грубого пафоса и приспособленные к тому, чтобы тронуть чувства уличной аудитории. Автор намекает на горе родителей, потерявших двоих детей в результате ужасной смерти:

“No more their smiles they’ll be beholding,

No more their pretty faces see,

No more to their bosoms will they fold them,

Oh! what must their feelings be.”

Я не нахожу никакой разницы в стиле между балладами на сегодняшнюю тему и самыми старыми, которые мне удалось увидеть и которые исполнялись в нынешнем поколении, — за исключением того, что эти стихи теперь гораздо реже начинаются с того, что когда-то было так же обычно, как призыв к Музе, — приглашения добрым христианам послушать певца. Однако одна баллада о Слоунах начинается на старый манер:

“Come all good Christians and give attention,

Unto these lines I will unfold,

With heartfelt feelings to you I’ll mention,

I’m sure ’twill make your blood run cold.”

Теперь я завершаю этот обзор уличных баллад на злобу дня двумя куплетами из баллады на тему «Славная битва за звание чемпиона Англии». Прославление этих некогда популярных поединков, как я уже заявлял, является одним из тех моментов, в которых современный балладник подражает своему древнему собрату-менестрелю:

“On the ninth day of September,

Eighteen hundred and forty five,

From London down to Nottingham

The roads were all alive;

Oh! such a sight was never seen,

Believe me it is so,

Tens of thousands went to see the fight,

With Caunt and Bendigo.

And near to Newport Pagnell,

Those men did strip so fine,

Ben Caunt stood six feet two and a half,

And Bendigo five foot nine;

Ben Caunt, a giant did appear,

And made the claret flow,

And he seemed fully determined

Soon to conquer Bendigo.

CHORUS.

With their hit away and slash away,

So manfully you see,

Ben Caunt has lost and Bendigo

Has gained the victory.”

Об уличных поэтах и авторах.

Авторство для уличной продажи в основном ограничивается созданием стихов, которые, какова бы ни была их природа, известны в торговле как «баллады». Действительно, признаются два различия — «Баллады» и «Баллады на злобу дня». Последние, как я уже сказал и показал, — это публикации, относящиеся к какому-либо конкретному событию: национальному или местному, преступному или просто необычайному, правдивому или ложному. Под рубрикой «Баллады» уличные торговцы классифицируют все, что не подпадает под описание «Баллад на злобу дня».

Одни и те же уличные авторы — сейчас их шесть человек — без разбора сочиняют любые виды баллад, включая те стихи, которые, как я показал, требуются как необходимая часть всех историй или судебных процессов над преступниками. Когда печатник решает выпустить «Скорбное сетование», он посылает поэту за текстом стихов, который оперативно предоставляется. Оплату я уже упоминал — 1 шиллинг; но иногда, если печатник (и издатель) доволен стихами, он «накидывает пенни или два»; и иногда также, в случае большого объема продаж, выплачивается такая же надбавка.

Меня уверяли, что сейчас пишется меньше баллад, чем десять или двенадцать лет назад, специально для уличной продажи или уличного исполнения. «Они приходят к печатнику бесплатно из концертных залов. Ему нужно только купить “Росса” или “Шарпа”» [песенники] «за 1 пенни, и там их целая куча; так что, конечно, издатель не собирается давать шиллинг, если может получить желаемое за фартинг, просто купив песенник».

Другой человек, сам не «профессиональный поэт», но немного причастный к уличной продукции, сказал мне с большой серьезностью: «А теперь посмотрите на это, сэр, и я надеюсь, вы просто скажете, сэр, как я вам рассказываю. Вы дали публике массу информации о таких людях, как я, и некоторые из наших ребят ругают вас за это как сумасшедшие; но я говорю, что это правильно, потому что это все правда. Теперь вы узнали, сэр, или, во всяком случае, узнаете, что на улицах, а иногда и в некоторых пивных, поются песни, которые неприличны и не относятся ни к чему, кроме порока. Было немало таких песен, написанных когда-то специально для улиц, и они имели большой успех, я знаю — но гораздо лучше на сельских ярмарках и скачках, чем в городе. С тех пор как поющие заведения — я не имею в виду те, где вы платите за вход на концерт, нет! но такие, как ваши сидровые погребки и ночные заведения, где бывают лорды, джентльмены, городские щеголи и молодые люди из колледжей — с тех пор как эти места стали такими процветающими, я действительно верю, что ни одной такой песни не было написано ни одним из наших поэтов. Все они приходят из тех мест, где лорды, джентльмены и студенты являются главными клиентами; и никогда не было худшего сорта баллад, чем сейчас. Конечно, эти заведения лицензированы и особенно респектабельны, иначе это не было бы разрешено; и если бы я пошел к подножию моста, сэр (Вестминстерского моста), и запел бы любую такую песню, а мой напарник стал бы их продавать, что ж, мы бы очень скоро начали выполнять регулярные упражнения на вечной лестнице полковника Честертона. Мы питаем огромное уважение к закону — о, безусловно!»

Пародии на любую очень популярную песню, которые раньше готовились специально для уличной торговли, теперь, таким же образом, берутся из ночных заведений или концертных залов; но не полностью. Пародия «Кэб, кэб, кэб!», которую можно было услышать почти на каждой улице, возникла в концертном зале.

Баллады, которые были написаны и опубликованы в последнее время специально для уличной продажи и оказались наиболее успешными, являются пародиями или подражаниями «Веселому кавалеру». Одна уличная баллада, начинающаяся со следующих слов, была, как мне сказали, очень популярна как на улицах, так и в пабах.

“’Twas a dark foggy night,

And the moon gave no light,

And the stars were all put in the shade:

When leary Joe Scott,

Dealt in ‘Donovan’s hot’

Said he’d go to court his fair maid.”

Теперь я приведу три строфы из «Способа жить счастливо вместе» — баллады, которая, как говорят, была написана специально для уличной продажи. Ее популярность — это все что угодно, только не позор для уличных покупателей:

“From the time of this world’s first formation

You will find it has been the plan,

In every country and nation,

That woman was formed to please man;

And man for to love and protect them,

And shield them from the frowns of the world,

Through the smooth paths of life to direct them,

And he who would do less is a churl.

Then listen to me!

If you would live happy together,

As you steer through the troubles of life,

Depend that this world’s greatest treasure,

Is a kind and a good-tempered wife.

Some men will ill-use a good woman,

And say all they do turns out wrong,

But as I mean to offend no one,

You’ll find faults to both sides belong;

But if both were to look at the bright side,

And each other’s minds cease to pain,

They would find they have looked at the right side,

For all would be summer again.

Then listen to me!

If you would live happy together, &c.

Married women, don’t gossip or tattle,

Remember it oft stirs up strife,

But attend to your soft children’s soft prattle,

And the duties of mother and wife.

And men, if you need recreation,

With selfish companions don’t roam,

Who might lead you to sad degradation,

But think of your comforts at home.

Then listen to me!

If you would live happy together, &c.”

«Все одно и то же, сэр», — был ответ человека, которого я расспрашивал на эту тему; «тот же поэт; и та же плата за любую балладу. Не больше шиллинга за штуку».

ИЛЛЮСТРАЦИИ УЛИЧНОГО ИСКУССТВА — № III.

Мистер ПАТРИК КОННОР. [13]

ИЛЛЮСТРАЦИИ К УЛИЧНЫМ БАЛЛАДАМ.

ВЛЮБЛЕННЫЙ ВОДОНОС. Из Сент-Джонс-Вуд.

ИЛЛЮСТРАЦИИ УЛИЧНОГО ИСКУССТВА — № IV.

СЛАВНАЯ РЕЧЬ КОРОЛЕВЫ.

ГЕНЕРАЛ ГАЙНАУ. [14]

БРАКОНЬЕРЫ.

Песенка мельника.

Сердце, способное сочувствовать другому.

РОЗИН ДЕ БО.

Садовник с разбитым сердцем.

Большое количество баллад, которые я приобрел, и все они продавались и пелись на улице, хотя и не были написаны специально для этой цели, представляли собой довольно любопытный материал для изучения. Они были всех классов. Я укажу несколько, чтобы показать характер коллекции (не включая баллады на злобу дня): «Ye Banks and Braes o’ Bonnie Doun», с (на том же листе) «Веселым скрипачом» (непристойная песня) — «Грядут хорошие времена, парни», «Никс, моя куколка», «Девушки из...-шира» (которая, конечно, подходит для любого графства) — «Вдова Махони», «Помни славу Брайана Храброго», «Клементина Клемминс», «Люси Лонг», «Эрин го бра», «Рождество в 1850 году», «Смерть Нельсона», «Жизнь и приключения Джемми Свита», «Молодая майская луна», «Привет Тиролю», «Он был таким пьяным парнем» и т. д.

Я могу здесь упомянуть — хотя более полное примечание может потребоваться, когда я буду рассматривать уличное искусство, — что некоторые из этих баллад всегда имеют «иллюстрацию» в верхней части колонки. «Сердце, способное сочувствовать другому» проиллюстрировано изможденным и свирепым львом. «Влюбленный водонос из Сент-Джонс-Вуд» представляет очень низкого, тучного и кривоногого бакалейщика в сапогах с отворотами, стоящего у своей двери, в то время как дама в огромном чепце «осматривает его» к явному удовлетворению продавца «печеной картошки». «Розин де Бо» предваряется восходящим солнцем. «Браконьеры» имеют гравюру Королевской биржи над заголовком. «Песенка мельника» проиллюстрирована совершенным денди, самого стройного и прямого фасона; а «Когда я впервые надел штаны» — гравюрой горца. Многие баллады, однако, имеют вполне подходящие гравюры.

Об опыте уличного автора или поэта.

Я уже упоминал нынешнее число уличных авторов, как я чаще всего слышал, как их называют, хотя они пишут только стихи. Я зашел к одному из них по рекомендации соседнего торговца, у которого навел справки. Он не смог сказать мне номер дома во дворе, где жил этот человек, но сказал, что мне нужно только спросить Лудильщика или Поэта, и любой мне скажет.

Я нашел бедного поэта, который имеет хорошую репутацию, на больничной койке; он страдал, и долгое время страдал, от абсцессов. Ему было на вид около сорока пяти лет, с запавшими глазами, впалыми щеками и не бледным, а плотным и довольно желтоватым цветом лица, что указывает на плохое здоровье и скудную пищу. Он говорил тихо и выражал смирение. Его комната была не очень маленькой и обставлена так, как принято у очень бедных людей, но над каминной полкой висело несколько старых картин. Его старший сын, мальчик тринадцати или четырнадцати лет, делал собачьи цепи, на чем зарабатывал шиллинг или два, иногда 2 шиллинга 6 пенсов, продавая их на улицах.

«Я родился в Ньюкасл-андер-Лайме, — сказал человек, — но меня привезли в Лондон, когда, я полагаю, мне было всего три месяца. Я очень любил читать стихи в юности, как только научился читать и понимать. Да, очень вероятно, сэр; возможно, именно это и навело меня на мысль писать их впоследствии. Меня обучили проволочному делу и мелким работам, и я вырос, торгуя проволочными изделиями на улицах, по всей Англии и Уэльсу. Это никогда не было очень хорошим ремеслом — просто на жизнь. Много-много утомительных миль мы прошли вместе — я имею в виду, моя жена и я: и мы иногда оставались в пути, и нам приходилось бродить или отдыхать до утра. Не то чтобы у нас не было денег заплатить за ночлег, но мы не могли его найти. Мы иногда теряли счет дням в диких местах; но если мы теряли счет или думали, что потеряли, я всегда мог сказать, когда наступало воскресное утро, по виду природы; в нем была тайна и красота, которые говорили мне об этом. Я всегда очень любил поэзию Голдсмита. Я могу повторить “Эдвина и Эмму” сейчас. Нет, сэр; я никогда не читал “Векфильдского священника”. Я нашел “Эдвина и Эмму” в книге под названием “Оратор”. Я часто думал о ней, путешествуя по некоторым частям страны».

«Более четырнадцати лет назад я попытался заработать шиллинг или два, продавая свои стихи. Я написал их много раньше, но ничего на них не заработал. На самом деле я никогда не пробовал. Первую песню, которую я когда-либо продал, я продал менеджеру концертного зала. Следующая, которую я продал, имела большой успех. Она называлась “Демон моря” и была на мотив “Храброго старого дуба”. Помню ли я, как она начиналась? Да, сэр, я помню каждое слово. Она начиналась:

Unfurl the sails,

We’ve easy gales;

And helmsman steer aright.

Hoist the grim death’s head—

The Pirate’s head—

For a vessel heaves in sight!

Эта песня была написана для концертного зала, но вскоре она оказалась на улицах и продержалась всю зиму. Я получил за нее всего 1 шиллинг. Затем я написал “Пирата островов” и другие баллады такого рода. Концертные залы платят не лучше, чем печатники за уличные баллады».

«Пожалуй, лучшее, что я когда-либо написал, — это “Сон мужа”. Мне очень жаль, что я не могу предложить вам копии некоторых моих баллад, но у меня самого нет ни одной копии, ни одной, а я смею сказать, что написал тысячу за свою жизнь, и большинство из них были напечатаны. Я верю, что 10 000 экземпляров “Сна мужа” было продано. Она начинается:

O Dermot, you look healthy now,

Your dress is neat and clean;

I never see you drunk about,

Then tell me where you’ve been.

Your wife and family—are they well?

You once did use them strange:

O, are you kinder to them grown,

How came this happy change?

«Затем Дермот рассказывает, как ему приснилась внезапная смерть жены и страдания его детей, когда они плакали над ее мертвым телом, пока он был пьян в постели, и когда он вскрикивает в своем несчастье, он просыпается и находит жену рядом с собой. Баллада заканчивается:

‘I pressed her to my throbbing heart,

Whilst joyous tears did stream;

And ever since, I’ve heaven blest,

For sending me that dream.’

«Дермот стал трезвенником. Трезвенникам очень понравилась эта песня. Печатник однажды прислал мне 5 шиллингов в счет нее».

«Я написал всевозможные вещи — баллады на злобу дня, стихи и все, что у меня заказывали, или на все, что, как я думал, будет принято, но теперь я не могу ходить. Меня просили писать непристойные песни, но я отказывался. Один человек предложил мне 5 шиллингов за шесть таких песен. — “Почему, это меньше обычной цены, — сказал я, — вместо того чтобы доплатить за порок”. — Все такие песни приходят теперь на улицы, я верю, все приходят из концертных залов. Я могу подражать любой поэзии. Я не помню ни одного поэта, которому я подражал. Нет, сэр, не Скотту или Муру, насколько я знаю, но если они писали популярные песни, то я смею сказать, что подражал им. Написание стихов не приносит мне утешения в моей болезни. Могло бы, если бы я мог писать только то, что мне нравится. Печатникам больше всего нравятся темы о повешении, а мне нет. Но когда кто-то из них присылает заказать стихи для “Скорбного сетования”, конечно, я должен их предоставить. Я невысокого мнения о том, что сделал в этом роде. Если бы у меня была своя воля, я бы продолжал писать акростихи, такие как один, который я написал нашему ректору». «Боже благослови его», — прервала жена, — «он хороший человек». «Это так, — сказал поэт, — но он никогда не видел того, что я написал о нем, и, возможно, никогда не увидит». Затем он попросил жену подать ему его большую Библию, и из нее он передал мне листок бумаги, на котором были написаны следующие строки, довольно мелким и аккуратным почерком:

“C elestial blessings hover round his head,

H undreds of poor, by his kindness were fed,

A nd precepts taught which he himself obeyed.

M an, erring man, brought to the fold of God,

P reaching pardon through a Saviour’s blood.

N o lukewarm priest, but firm to Heaven’s cause;

E xamples showed how much he loved its laws.

Y outh and age, he to their wants attends,

S teward of Christ—the poor man’s sterling friend.”

«Было бы некоторое утешение, сэр, — продолжал он, — если бы можно было писать по желанию, как это. А так я иногда пишу стихи на грифельной доске и снова стираю их. Живем тяжело! да, действительно, мы живем тяжело. Я едва знаю вкус мяса. Мы живем на хлебе с маслом и чае; нет, никакой рыбы. Как видите, сэр, я работаю лудильщиком. Я вставляю новые донышки в старые жестяные чайники и тому подобное. Вот мой верстак, у моей бедной кровати. В лучшие недели я зарабатываю 4 шиллинга лужением, никогда больше. В плохие недели я зарабатываю на этом только 1 шиллинг, а иногда и того меньше — и недель, когда выходит шиллинг, в три раза больше, чем недель, когда выходит четыре шиллинга. Что касается моей поэзии, хорошая неделя — это 3 шиллинга, а плохая — 1 шиллинг — и иногда я вообще ничего не зарабатываю таким образом. Так что я оставляю вам судить, сэр, тяжело ли мы живем; ибо доходы и то, что мы получаем от прихода, должны содержать шестерых из нас — меня, мою жену и четверых детей. Это долгая, тяжелая борьба». «Да, действительно, — сказала жена, — все именно так, как вы слышали от моего мужа, сэр. Мы получаем 2 шиллинга в неделю и четыре буханки хлеба от прихода, а арендная плата составляет 2 шиллинга 6 пенсов, и домовладелец каждую неделю получает 2 шиллинга — и 6 пенсов он получает за работу по лужению. О, мы действительно живем тяжело».

Когда я прощался, бедный человек выразил желание, чтобы я взял копию эпитафии, которую он написал для себя. «Если когда-нибудь, — сказал он, — я буду достаточно богат, чтобы обеспечить надгробие, или моя семья будет достаточно богата, чтобы дать мне его, это будет моя эпитафия» [Я скопировал ее с пустой страницы в его Библии:]

“Stranger, pause, a moment stay,

Tread lightly o’er this mound of clay.

Here lies J—— H——, in hopes to rise,

And meet his Saviour in the skies.

Christ his refuge, Heaven his home,

Where pain and sorrow never come.

His journey’s done, his trouble’s past,

With God he sleeps in peace at last.”

Об уличных торговцах широкоформатными листами.

Широкоформатный лист, известный в уличной продаже, — это несложенный лист, варьирующийся по размеру и напечатанный на одной стороне. Это слово часто используется для обозначения отчета об убийстве или казни, но он может содержать отчет о пожаре, «ужасном несчастном случае и больших человеческих жертвах», серию загадок, как в тех, что называются «Орешки для щелканья», комическую или предназначенную быть комической гравюру с речью или какими-то стихами, как недавно в сатире на Папу и кардинала Уайзмена (их иногда называют «комическими выставками») или «афишу спектакля». «Утки» [фальшивые новости] чаще имеют меньший размер, чем широкоформатный лист.

Продавцы этих товаров (за исключением театральных афиш) относятся к классу, который я описал как паттереры. Продавцы театральных афиш очень редко являются паттерерами по другой «бумажной работе». Некоторые из них в течение дня ищут работу по переноске грузов или тому подобное, но они не смешиваются с какими-либо паттерерами, и обычный паттерер смотрит свысока на продавца театральных афиш как на жалкое создание, «годное только на театральные афиши». Теперь я перехожу к описанию тех из этих классов, которые не были представлены ранее.

О «висельной» литературе улиц.

Под этой рубрикой я классифицирую все продаваемые на улице публикации, которые относятся к повешению преступников. То, что этот вопрос не является второстепенным, должно быть сразу признано, когда видно, какая обширная часть чтения бедняков обеспечивается «Скорбными сетованиями» и «Последней предсмертной речью, признанием и казнью» преступников. Один бумажный работник сказал мне, что в некоторых маленьких и глухих деревнях в Норфолке, которые, как он полагал, посещались только им в его деле, было не очень редко, когда две бедные семьи скидывались по 1 пенни, чтобы купить широкоформатный лист о казни! Вскоре после того, как Раш был повешен, он увидел однажды вечером после наступления темноты через незашторенное окно коттеджа одиннадцать человек, молодых и старых, собравшихся вокруг скудного огня, который заставляли пылать, подбрасывая несколько веточек. Старик читал внимательной аудитории широкоформатный лист о казни Раша, который мой осведомитель продал ему; он читал при свете огня; ибо очень бедные люди в тех деревнях, как мне сказали, редко зажигали свечу весенним вечером, говоря, что «огонька достаточно, чтобы поговорить». Сцена, должно быть, была впечатляющей, ибо она явно несколько впечатлила, возможно, не очень восприимчивый ум моего осведомителя.

Процедура по случаю «хорошего» убийства или убийства, которое, как ожидается, «хорошо обернется», является систематической. Сначала появляется четверть листа (листовка, 9½ на 7½ дюймов), содержащая самый ранний отчет о деле. Затем идут полулисты (вдвое больше) с более поздними подробностями, или открытиями, или — если предполагаемый убийца находится под стражей — с дальнейшими допросами. Продажа этих листков ограничена почти исключительно Лондоном, и в их производстве газеты по большей части копируются достаточно точно. Затем производятся целые, или широкоформатные листы (вдвое больше полулистов), и, наконец, но только по великим случаям, двойной широкоформатный лист. [Я использовал наименее технические термины, чтобы не сбивать читателя с толку описаниями «корон», «двойных корон» и т. д.]

Самым важным из всех широкоформатных листов о казнях, согласно единодушным и, действительно, единогласным свидетельствам, является дело Раша. Я говорю о свидетельствах уличных людей, которые все представляют продажу газет, касающихся Раша, как в городе, так и в сельской местности, как лучшую в их опыте последних лет.

Лист носит заголовок «Скорбное сетование и последнее прощание Дж. Б. Раша, который приговорен к казни в следующую субботу в Норвичском замке». Есть три иллюстрации. Самая большая изображает Раша, в плаще и маске, «стреляющего в мистера Джерми-старшего». Другая — «Раш стреляет в миссис Джерми». Простертое тело находится у ее ног, а сама дама изображена с очень тонкой талией и огромной пышностью юбок платья. Третья — портрет Раша — точная копия, как меня уверяли, и у меня нет оснований сомневаться в этом заверении, — с той, что была в «Норвич Меркури». Отчет о суде и биография Раша, его поведение в тюрьме и т. д. — это достаточно краткое и ясное сокращение из газет. Действительно, «Скорбное сетование» Раша — лучшее во всех отношениях из всех широкоформатных листов о казнях, которые я видел; даже «стихи», которые, согласно установившемуся обычаю, преступник сочиняет в камере смертников — то, что он в некоторых случаях не умеет читать или писать, не является препятствием для сочинения — кажутся, с литературной точки зрения, более высокого уровня, чем обычные вещи такого рода. Факты, однако, представлены в той же своеобразной манере. Худшая часть — это болезненное сочувствие и преднамеренное оправдание преступника. Я привожу стихи целиком:

“This vain world I soon shall leave,

Dear friends in sorrow do not grieve;

Mourn not my end, though ’tis severe,

For death awaits the murderer.

Now in a dismal cell I lie,

For murder I’m condemn’d to die;

Some may pity when they read,

Oppression drove me to the deed.

My friends and home to me were dear,

The trees and flowers that blossom’d near;

The sweet loved spot where youth began

Is dear to every Englishman.

I once was happy—that is past,

Distress and crosses came at last;

False friendship smiled on wealth and me,

But shunned me in adversity.

The scaffold is awaiting me,

For Jermy I have murdered thee;

Thy hope and joys—thy son I slew,

Thy wife and servant wounded too.

I think I hear the world to say—

‘Oh Rush, why didst thou Jermy slay?

His dear loved son why didst thou kill,

For he had done to thee no ill.’

If Jermy had but kindness shown,

And not have trod misfortune down,

I ne’er had fired the fatal ball

That caus’d his son and him to fall.

My cause I did defend alone,

For learned counsel I had none;

I pleaded hard and questions gave,

In hopes my wretched life to save.

The witness to confound did try,

But God ordained that I should die;

Eliza Chestney she was there,—

I’m sorry I have injured her.

Oh, Emily Sandford, was it due

That I should meet my death through you?

If you had wish’d me well indeed,

How could you thus against me plead?

I’ve used thee kind, though not my wife:

Your evidence has cost my life;

A child by me you have had born,

Though hard against me you have sworn.

The scaffold is, alas! my doom,—

I soon shall wither in the tomb:

God pardon me—no mercy’s here

For Rush—the wretched murderer!”

Хотя широкоформатный лист о казни, который я процитировал, может быть лучшим, если брать в целом, из тех, что попали в поле моего зрения, почти все, что я видел, имеют одну характеристику — факты могут быть ясно поняты. Повествование, охватывающее суд, биографию и т. д., обычно готовится печатником, являясь сокращением из отчетов в газетах, и, возможно, понятно просто потому, что оно является сокращением. Это так, более того, несмотря на плохую грамматику и иногда, возможно, неискусную связь различных этапов судебного процесса.

Когда обстоятельства дела позволяют или могут быть хоть как-то принуждены к этому, «Последнее скорбное сетование» содержит «Любовное письмо», написанное — как сказал мне один паттерер, когда он думал, что его аудитория подходящая, — «из глубин камеры смертников, осужденным пером, чернилами и бумагой». Стиль стереотипен и обычно следует такой манере:

«Дорогая ——, — Не уклоняйся от получения письма от того, кто приговорен к смерти как убийца. Здесь, в моей жалкой камере, я пишу той, кого я с нашего первого знакомства держал в самом высоком уважении и кто, я верю, также питала те же добрые чувства ко мне. Поверь мне, я прощаю всех своих врагов и не питаю злобы. О, моя дорогая ——, остерегайся поддаваться злым страстям и пристрастию к выпивке. Будь предупреждена моей печальной и жалкой судьбой».

Если невозможно иметь любовное письмо — которое может быть адресовано жене или возлюбленной — в вышеупомянутом стиле, дается «последнее письмо», и оно может быть написано отцу, матери, сыну, дочери или другу; и обычно оно имеет следующий смысл:

«Камера смертников, ——

«Моя дорогая ——, — К тому времени, как ты получишь это, мои часы в этом мире будут действительно коротки. Это старая и правдивая поговорка, что убийцы однажды получат свою заслуженную награду. Никто не может представить ужасные ночи мучений, проведенные мной с момента совершения преступления над бедной ——. Все мои предыдущие жертвы появлялись передо мной в тысяче разных обличий и форм. Мои страдания были больше, чем я могу описать. Позволь мне умолять тебя свернуть со своих злых путей и вести честную и трезвую жизнь. Я страдаю так сильно в данный момент и душой, и телом, что не могу больше писать. Прощай! прощай!

«Твой любящий ——».

До сих пор я говорил о листах «Последнего скорбного сетования». Следующий широкоформатный лист — это «Жизнь, суд, признание и казнь». Он представляет тот же материал, что и «Сетование», за исключением того, что часть — возможно, наставление судьи на суде или, возможно, биография — удаляется, чтобы освободить место для «Казни» и иногда для части «Проповеди смертнику». Судя по произведениям, которые я рассматриваю, обе темы удивительно похожи во всех случаях. Я цитирую образец проповеди смертнику, как она была произнесена, согласно широкоформатному листу, перед Хьюсоном, приговоренным за убийство тюремщика. Будет видно, что она такого характера, чтобы подойти к любой проповеди смертнику вообще:

«Преподобный джентльмен затем обратил свою речь непосредственно к несчастному заключенному, обреченному умереть на завтрашний день, и сказал ему взывать к Тому, кто один имеет силу прощения; кто сказал: “хотя грехи его будут как багряные”, Он сделает их “белыми, как снег”, хотя он был виновен во многих гнусных преступлениях, все еще есть возможность прощения. — Во время произнесения этого обращения заключенный был в очень подавленном состоянии, и по его окончании был выведен из часовни тюремщиками».

«Казнь» детализируется обычно таким образом. Я цитирую «Жизнь, суд, признание и казнь Мэри Мэй за убийство У. Констебля, ее сводного брата, путем отравления, в Уиксе, близ Мэннингтри»:

«Рано утром пространство перед тюрьмой было очень переполнено людьми, желающими стать свидетелями казни Мэри Мэй за убийство Уильяма Констебля, ее сводного брата, путем отравления, в Уиксе, Мэннингтри, которое постепенно увеличивалось до такой степени, что большое количество людей крайне страдало от давления и с радостью уступало свои места при первой возможности, чтобы выбраться из толпы. Шерифы и их сопровождающие прибыли в тюрьму рано утром и направились в камеру смертников, где нашли преподобного священника, занятого молитвой с несчастной женщиной. После того как были соблюдены обычные формальности требования тела заключенной в их распоряжение, она была препровождена в пресс-рум. Палач со своими помощниками затем приступил к связыванию ее рук, каковую операцию они искусно и быстро выполнили. Во время этих ужасных приготовлений несчастная женщина, казалось, ментально сильно страдала, но не произнесла ни слова, когда настал час, и все приготовления были завершены, колокол начал звонить, и тогда было замечено, как перемена пришла на лицо заключенной, которая, сильно дрожа, шла с печальной процессией, возглавляемой преподобным священником, который читал вслух заупокойную службу по умершим. Когда колокол начал звонить, снаружи послышался шум, и слова “Шапки долой” и “Тишина” были отчетливо слышны, с какого времени ничего, кроме непрерывного рыдания, не было слышно. Подойдя к подножию ступеней, ведущих к эшафоту, она поблагодарила шерифов и достойного губернатора тюрьмы за их доброе внимание к ней во время ее заключения; и затем несчастная женщина была видна на эшафоте, среди огромного множества собравшихся людей воцарилась мертвая тишина. Через несколько секунд был выдернут засов, и после нескольких конвульсивных движений несчастная женщина перестала существовать».

Я не могу удержаться от того, чтобы не обратить внимание читателя на «стихи», касающиеся Мэри Мэй. Я привожу их целиком, ибо они кажутся мне содержащими все элементы, которые делали старые баллады популярными — быстрое погружение в тему — и простые размышления, хотя и грубые для всех образованных людей, тем не менее хорошо приспособлены к тому, чтобы заручиться сочувствием и признательностью того класса слушателей, к которому они обращены:

СТИХИ.

“The solemn bell for me doth toll,

And I am doom’d to die

(For murdering my brother dear,)

Upon a tree so high.

For gain I did premeditate

My brother for to slay,—

Oh, think upon the dreadful fate

Of wretched Mary May.

CHORUS.

Behold the fate of Mary May,

Who did for gain her brother slay.

In Essex boundry I did dwell,

My brother lived with me,

In a little village called Wix,

Not far from Manningtree.

In a burial club I entered him,

On purpose him to slay;

And to obtain the burial fees

I took his life away.

One eve he to his home return’d,

Not thinking he was doom’d,

To be sent by a sister’s hand

Unto the silent tomb.

His tea for him I did prepare,

And in it poison placed,

To which I did administer,—

How dreadful was his case.

Before he long the poison took

In agony he cried;

Upon him I in scorn did look,—

At length my brother died.

Then to the grave I hurried him,

And got him out of sight,

But God ordain’d this cruel deed

Should soon be brought to light.

I strove the money to obtain,

For which I did him slay,

By which, also, suspicion fell

On guilty Mary May.

The poison was discovered,

Which caused me to bewail,

And I my trial to await

Was sent to Chelmsford jail.

And for this most atrocious deed

I at the bar was placed,

The Jury found me guilty,—

How dreadful was my case.

The Judge the dreadful sentence pass’d,

And solemn said to me,

‘You must return from whence you came,

And thence unto the tree.’

On earth I can no longer dwell,

There’s nothing can me save;

Hark! I hear the mournful knell

Which calls me to the grave.

Death appears in ghostly forms,

To summon me below;

See, the fatal bolt is drawn,

And Mary May must go.

Good people all, of each degree,

Before it is too late,

See me on the fatal tree,

And pity my sad fate.

My guilty heart stung with grief,

With agony and pain,—

My tender brother I did slay

That fatal day for gain.”

Этот порядок действий в «висельной» литературе и этот стиль сочинения преобладали от двадцати до тридцати лет. Я обнаруживаю свою обычную невозможность установить дату среди этих уличных людей; но лист «Скорбное сетование» был неизвестен до тех пор, пока не был принят закон о продлении срока существования между судом и смертью приговоренных к смертной казни. «До этого, сэр, — сказали мне, — не было времени для Сетования; приговор в пятницу, а повешение в понедельник. Так что у нас была только Жизнь, Суд и Казнь». До 1820 года широкоформатные листы о казнях и т. д. «составлялись» примерно таким же, хотя, безусловно, в худшей и более небрежной манере, чем сейчас; и одни стихи часто служили для песнопений всех преступников, приговоренных к повешению. Эти стихи были на священные или псалмовые мотивы, такие как «Иов» или «Старый сотый». Один пожилой джентльмен сказал мне, что он помнит, примерно в 1812 году, как слышал песню, или, как он ее называл, «строфу» такого описания, не только исполняемую на улице со скрипкой и гнусавым голосом, на мотив «Старого сотого», но и начинающуюся с самых слов Стернхолда и Хопкинса —

“All people that on earth do dwell.”

Эти «смертные стихи», как их иногда называли, очень часто пелись слепыми людьми, и в некоторых частях страны слепые мужчины и женщины до сих пор поют — обычно в сопровождении скрипки — «стихи». Лондонский певец сказал мне, что несколько лет назад он слышал, как слепой человек в Йорке объявлял «стихи» как из «уединения» камеры смертников. В настоящее время продавцы широкоформатных листов обычно поют или скандируют стихи.

Умный человек, ныне сам уличный торговец, сказал мне, что одна из последних «песен о казни» (как он их называл), которую он помнил, слышанную в старом стиле — но «без сомнения, их было полно после этого, как две горошины в стручке», — была об убийстве Уира в Элстри, в Хартфордшире. Он проявлял большой интерес к таким вещам в детстве и знал эту песню наизусть, но мог положиться только на свою память для первой и второй строф:

“Come, all good Christians, praise the Lord,

And trust to him in hope.

God in his mercy Jack Thurtell sent

To hang from Hertford gallows rope.

Poor Weare’s murder the Lord disclosed—

Be glory to his name:

And Thurtell, Hunt, and Probert too,

Were brought to grief and shame.”

Другой уличный бумажный работник, с которым я говорил на эту тему и которому я прочитал эти две строфы, сказал: «Это как раз та старая вещь, сэр; и это совсем в стиле старого Джемми Кэтнача, ибо он имел обыкновение писать стихи — во всяком случае, он говорил, что писал, ибо я слышал, как он сам это говорил, и я не сомневаюсь, что он писал на самом деле — это был просто его любимый стиль, я знаю, но марш интеллекта вытеснил его. Это так».

В самых «популярных» убийствах уличные «газеты» — это просто пересказ из газет, но несколько более краткий, когда подозреваемый убийца находится под стражей; но когда убийца не был пойман или неизвестен, «тогда, — сказал один охотник за смертью, — мы даем волю, и я попадал в цель несколько раз таким образом. У нас было, по меньшей мере, полдюжины парней, вытянутых из трущоб, которых мы напечатали за убийство “Прекрасной Элизы Гримвуд на Уотерлоо-роуд”. Я лучше всего заработал на Томасе Хопкинсе, будучи виновным человеком — я думаю, он был Томасом Хопкинсом — потому что против него было составлено сильное дело».

Я получил похожие отчеты об уличных делах в случае «таинственных убийств», как называют эти преступления бумажные работники, когда преступник сбежал или был неизвестен. Среди тех, что оставляли значительный простор для изобретательности паттерера, были убийства мистера Вествуда, часовщика на Принс-стрит, Лестер-сквер; Элизы Дэвис, барменши на Фредерик-стрит, Хэмпстед-роуд; и полицейского в Дагенхэме, Эссекс. Одной из самых успешных «уток», относящихся к убийствам, которые действительно произошли, было «Признание преподобному мистеру Коксу, капеллану Эйлсберийской тюрьмы, Джона Тауэлла, квакера». У меня был разговор с одним из авторов этого «Признания» — ибо оно было составлено тремя паттерерами; и он заверил меня, что «оно хорошо пошло, и факты вскоре были в некоторых газетах — как то, что мы часто придумываем». Это фальшивое признание было следующим:

«Преподобный мистер Кокс, капеллан Эйлсберийской тюрьмы, заболев и чувствуя приближение конца, послал за своим сыном и сказал: “Возьми это признание; теперь я держу свое слово; я обещал тому несчастному человеку, Джону Тауэллу, что пока я жив, его признание не будет предано огласке из-за возбужденного состояния общественного мнения. Тауэлл признался мне, что помимо убийства Сары Харт в Солт-Хилле, за которое он понес высшую меру наказания закона в Эйлсбери, он был виновен в двух других варварских убийствах, находясь за границей как ссыльный на Земле Ван-Димена. Одно из этих варварских и ужасных убийств было совершено над телом одного из охранников. Он сбил его с ног ключами, которые вырвал у него, а затем перерезал ему горло его собственным ножом, оставив тело запертым в его камере; и до этого, чтобы иметь лучшую возможность иметь тюремщика в одиночку, Джон Тауэлл симулировал болезнь. Затем он запер охранника в камере и пошел к молодой женщине в городе, красивой дочери трактирщика, которую он соблазнил, работая на ее отца, как он имел привилегию делать в дневное время. Он пошел к ней, и она, увидев его в возбужденном состоянии, с кровью на руке, допросила его. Он рассказал несчастной молодой женщине, как он убил охранника из любви к ней, и лучшее, что можно сделать, — это чтобы она завладела всеми деньгами, какими могла, и сбежала с ним в эту страну, где он женится на ней и будет содержать ее как леди. Несчастная молодая женщина почувствовала такой ужас, что в тот момент была не в состоянии сказать да или нет. Он встревожился за свою безопасность и тем же самым ножом, которым убил охранника, оставил свою несчастную жертву истекающей кровью. Затем он бежал из дома незамеченным и ушел в буш, где встретил трех человек, которые сбежали благодаря тому, что он убил охранника. Он посоветовал им пойти с ним к английскому судну, стоящему у побережья. Когда они достигли берега, они встретили команду в поисках пресной воды; им они рассказали жалостливую историю и были взяты на борт корабля. Все они были молодыми людьми, а капитан испытывал недостаток в людях, и один из них был действительно моряком, сосланным за мятеж, капитан, задав вопросы, на которые моряк ответил, нанял их отрабатывать свой проезд домой. Тауэлл был капитаном банды, и на него больше всего равнялись. Они отработали свой проезд домой, ведя себя хорошо во время рейса, так что капитан сказал, что сделает каждому из них подарок и никогда не проговорится. Когда они достигли Ливерпуля, Тауэлл ограбил капитанскую каюту от всех денег, содержащихся в ней, что было весьма значительной суммой. После этого он покинул Ливерпуль и принял одежду квакера, в которой его нельзя было легко узнать, а затем продолжил путь порока и преступления, который привел его к позорной смерти».

«Признание» Раша капеллану Норвичского замка было еще одной продукцией, которая была прибыльной для паттереров. «Вскоре в газетах появился кусочек этого, — сказал один человек, — ибо мы и они наступаем друг другу на пятки. Газеты “писали” о Раше, его матери и жене; но мы в своем патере заставили его признаться в убийстве своей старой бабушки четырнадцать лет назад, и как он похоронил ее под яблоней в саду, и как он убил свою жену тоже».

Эти последующие Признания очень редко вводятся вместо какого-либо вытесненного материала в широкоформатный лист, а образуют отдельные листки. Однако было необходимо упомянуть их здесь, чтобы сохранить последовательность всего трафика, последовавшего за осуждением за убийство в этом любопытном ремесле.

Иногда суд и т. д. также образуют отдельные листки, помимо того, что воплощаются впоследствии в «Скорбном сетовании». Это, однако, только в случаях, которые считаются важными. Один из документов, который я получил, например, — это «Суд над мистером и миссис Мэннинг за убийство мистера Патрика О’Коннора». Один только суд занимает широкоформатный лист; он довольно прилично «составлен». Портрет мистера Патрика О’Коннора возглавляет среднюю колонку. Из-за наличия мехового воротника на пальто или плаще и того, что явно является орденом с его знаками отличия вокруг шеи, я почти не сомневаюсь, что портрет мистера О’Коннора был первоначально портретом суверена, на службе у которого О’Коннор когда-то был акцизным офицером — короля Вильгельма IV.

Последняя публикация, к которой прибегает торговля, — это «книга». Обычно это восемь страниц, но иногда только четыре большего размера. В авторстве, содержании или компиляции она мало чем отличается от повествований, которые я описал. Большинство этих книг подготовлено одним человеком. Они в лучшей форме для сохранения в качестве записи, чем широкоформатный лист, и часто продаются, и почти всегда предлагаются паттерерами, когда они выкрикивают новое дело на листе, как «люди, которые любят такое чтение, любят хранить хороший отчет о лучшем при себе; и поэтому, когда я продал листки Мэннинга, я часто сбывал книги Раша». Книги, как и листки, обычно имеют письма и стихи.

Некоторые из этих книжек имеют титульный лист, на котором во всех подробностях изложено содержание — например: «Ужасное убийство и расчленение 15-летней Люси Гейм ее жестоким братом, 9-летним Уильямом Геймом, в Уэстмилле, графство Хартфордшир. Его арест и признание. С копией письма. А также полные подробности отравлений в Эссексе». Здесь, поскольку казни не было, материал был расширен и включил в себя отравления в Эссексе. Заголовок, который я процитировал, растянут на тринадцать строк. Иногда титульный лист украшен портретом. Мне рассказывали об одном таком, который в последний раз использовался как портрет Калкрафта, но со времен Курвуазье сослужил немалую службу — мой собеседник полагал, что Курвуазье и был оригиналом. Это бюст неприятного на вид человека в пальто и жилете, которые сидят с той безупречной плотностью, что характерна для фигур в портновских «модных журналах».

Вышеописанный тип издания известен в торговле как «книга»; однако другие публикации в форме книги или брошюры встречаются довольно часто. В некоторых из них, что я видел, титульный лист — это история в миниатюре. Приведу одну из них: «Основано на фактах. Уитбийская трагедия, или Судьба игрока. Содержит жизнеописания 21-летнего Джозефа Карра и его возлюбленной, 19-летней Марии Лесли, которые были найдены мертвыми, лежащими рядом друг с другом, утром 23 мая. Мария направлялась в город, чтобы купить ленты и прочее к дню своей свадьбы, когда ее возлюбленный в состоянии опьянения выстрелил в нее, а затем бросился грабить свою жертву, но, обнаружив, что это его возлюбленная, перезарядил ружье, приставил дуло ко рту и вышиб себе мозги — и все это из-за проклятых карт, выпивки и прочего. Также прилагается трогательное стихотворение».

Чтобы показать масштаб торговли «листками о казнях», я получил данные о количестве проданных экземпляров, относящихся к недавним громким казням:

OfRush2,500,000copies.
„the Mannings2,500,000„
„Courvoisier1,666,000„
„Good1,650,000„
„Corder1,650,000„
„Greenacre1,666,000„

О Тертелле я не смог получить никаких сведений — «это было так давно»; но, как мне сказали, продажи были огромными. Если считать, что каждый экземпляр продавался по 1 пенни (обычная цена в провинции, где и идет основной сбыт), то сумма, потраченная на такие вещи в случае шести вышеупомянутых убийц, превышает 48 500 фунтов стерлингов. Весь этот тираж был напечатан и подготовлен в Лондоне; несколько «листков» о Раше были напечатаны также в Норидже.

Что касается выпуска «уток», то один человек, связанный с этим промыслом, подсчитал для меня, основываясь на имеющихся у него данных, что еженедельно в столице печаталось и продавалось на улицах 3456 экземпляров; и если считать их всего по полпенни за штуку, то мы получим сумму в 7 фунтов 4 шиллинга, расходуемую еженедельно таким образом. При таком темпе в год должно печататься 179 712 экземпляров «уток», на которые публика тратит не менее 374 фунтов 8 шиллингов.

Что касается стиля иллюстраций, обычно сопровождающих этот класс уличной литературы, то две большие гравюры, приведенные здесь, являются факсимиле, в то время как меньшие — точные копии обычных украшений для полупенсовых баллад. В другой раз я подробно расскажу об «уличном искусстве».

Об уличных торговцах загадками.

Среди более современных уличных товаров — «загадки», которые обычно продаются как в магазинах, так и на улицах под названием «Орешки для щелканья», если они не представлены в виде книг. Это еще один вид «листков», и он по-своему достаточно остроумен и любопытен.

В центре, вверху, находится «Чудесная картинка» со следующим описанием: «Эта картинка, если смотреть на нее с определенной точки зрения, не только будет казаться идеальной во всех отношениях и лишенной искажений, но фигуры на ней будут буквально выступать над бумагой». Чудесная картинка, представляющая собой грубую имитацию аналогичной игрушечной картинки, продаваемой в магазинах в коробке «с окуляром в комплекте», демонстрирует искаженный вид церковного шпиля, маяка, донжона, замковых построек на фоне гор, рва, на котором видны два судна, арки, увенчанной Британией, пальмы (полагаю) и вала, или пирса, или чего-то в этом роде, на котором изображены две фигуры с жестами ораторов. Здания вытянуты, как тени на закате или восходе. Какова именно та «определенная точка зрения», о которой говорится в описании Чудесной картинки, в «Орешках» не указано, но следующее объяснение дается в маленькой книжке, опубликованной одновременно под названием «Щелкунчики, ключ к Орешкам для щелканья, или Загадочное хранилище»:

«Чудесная картинка. — Вырежьте кусок картона длиной 2,5 дюйма, проделайте в его верхней части круглое отверстие размером с горошину; поместите его на одном уровне с правой стороной гравюры и на расстоянии ровно 1,5 дюйма от нее, затем приложите глаз к маленькому отверстию и посмотрите на картинку, и вы обнаружите, что пейзаж пронизывает прекрасная симметрия, нет ни малейшего признака искажения, а различные части буквально выступают над бумагой».

Под «Чудесной картинкой» расположены другие иллюстрации; а рамка листка представляет собой серию того, что можно назвать пиктографическими гравюрами. Первая из них:

Ответ, очевидно, «Епархия» (Diocese). № 26 — это

«Передник» (Pinafore) — вот решение. О следующем «иероглифе» — ведь второе название «Орешков» гласит о «200 иероглифах, загадках, головоломках, любопытных ребусах и других изобретательных устройствах» — я не могу сказать ничего лестного. Он состоит из «AIMER» (фигура зайца на полном скаку) и «EKA». Ответ — «Америка».

В основном тексте листка приведены загадки и прочее; я привожу пример каждой из них, чтобы показать характер этого уличного представления или развлечения. Загадка 107 — это:

“I’ve got no wings, yet in the air

I often rise and fall;

I’ve got no feet, yet clogs I wear,

And shoes, and boots, and all.”

Поскольку ответ — футбол, две последние строки явно должны были стоять первыми.

Затем в порядке очереди идут «головоломки», и я процитирую одну из них:

«Почему, строго говоря, в году всего 325 дней?»

«Потому, — гласит ответ, — что сорок из них отданы в долг (lent) и никогда не возвращаются». Далее в этой части «Орешков для щелканья» следуют «загадки». Одна из них не очень сложна для разгадывания, хотя и отличается обычной грамматической путаницей времен:

«У человека три дочери, и у каждой из них есть брат. Сколько у него было детей?»

«Шарады» завершают серию. Из них я выбираю одну из лучших:

“I am a word of letters seven,

I’m sinful in the sight of heaven,

To every virtue I’m opposed,

Man’s weary life I’ve often closed.

If to me you prefix two letters more,

I mean exactly what I meant before.”

Остальные части печатного текста состоят из «анаграмм», «перестановок» и т. д.

Когда ловкий паттерер «работает с загадками» — ибо этот промысел находится в руках паттереров, — он выбирает те, которые считает лучшими, и читает или повторяет их на улице, иногда с ответом, а иногда без. Но он не подрывает возможную быстроту своих продаж рабским следованием тому, что напечатано. Он преподносит материал, так сказать, лично. «Какой джентльмен в этой улице, — сказал мне один человек, он бы спросил, — имеет...

‘Eyes like saucers, a back like a box,

A nose like a pen-knife, and a voice like a fox?’

Вы можете узнать за пенни. Или иногда я продолжаю паттер так, — продолжал он, — Какую леди мы все видели и кто может правдиво сказать...

‘I am brighter than day, I am swifter than light,

And stronger than all the momentum of might?’

Не раз люди выкрикивали «Королева», ибо они, кажется, думают, что мощь власти не может подойти никому другому. Ответ — «мысль» (thought), но не годится давать людям думать, что это что-то в этом роде. Это должно казаться подходящим кому-то конкретному. Если я вижу имя портного на двери, как только я прохожу угол улицы, а иногда и на той же самой улице, я спрашиваю...

«Почему мистер Такой-то, занятой портной этой (или соседней) улицы, никогда не бывает дома?»

«Потому что он всегда кроит» (cutting out). У меня есть такие же вопросы для других торговцев, а также для джентльменов и леди в этом районе, и никакой лжи. Все за пенни. Орешки для щелканья, пенни. Пара щелкунчиков, чтобы их расколоть, всего один пенни».

Иногда этот человек, который, возможно, самый смышленый в своем деле, делает еще более смелый выпад, и когда он знает место жительства какого-нибудь профессионального или общественного деятеля, он, если намек комплиментарный, объявляет его имя, или — если есть какая-то сатира — указывает движением головы или жестом руки направление его дома. Мой простодушный и, безусловно, изобретательный собеседник любезно привел мне несколько примеров: «В приходе Уайтчепел я говорил — этого нет в печати, это было только в паттере — «Почему преподобный мистер Чемпнис не собирает сокровища на земле?» — «Потому что он предпочитает собирать сокровища на небесах». Это преподобный джентльмен недалеко отсюда; но в этом листке — почти 100 гравюр от лучших художников, всего за пенни — у меня есть другие вопросы для других священников, на которые не так легко ответить; орешки, которые трудно расколоть. «Почему преподобный мистер Попджой», или достопочтенный юрист Булли, или судья Уиггем — и тут я просто дергаю большим пальцем, сэр, если это там, где я знаю или думаю, что живут такие люди — «Почему преподобный мистер Попджой (или другие) похож на два воздушных шара, один в воздухе на востоке, а другой на западе, в этом приходе Сент-Джордж, Ганновер-сквер?» Такого вопроса нет, и поскольку это своего рода «утка», то, конечно, нет и ответа. Я не знаю ни одного. Но слуга одного джентльмена однажды выкрикнул: «Потому что он заносчивый» (uppish). А человек в кожаном фартуке однажды сказал: «Он поднимает ветер» (raising the wind), что было бессмыслицей. Но мне нравится такой род прерываний, и я говорил: «Вы не найдете этого ответа в Щелкунчиках», всего пенни — и, Бог свидетель, я говорил правду, когда так говорил, и это помогает продаже. Нет страха, что кто-то найдет все, что есть в листке, прежде чем я уйду с «точки». Ни капли. И вы должны признать, что в любом случае это дешевое приобретение за пенни». То, что это дешевое и безобидное приобретение за пенни, неоспоримо.

Уличная торговля загадками наиболее активно ведется в течение недели или двух перед Рождеством; и летними вечерами, когда дневная работа закончена, или должна быть закончена, даже среди рабочих, нанятых на сдельную работу. Поскольку паттереру загадок нужна аудитория, он работает на более тихих улицах, предпочитая те, где нет конного движения — например, на некоторых подходах со стороны Голден-сквер к Риджент-стрит. Торговля ведется нерегулярно, никто не занимается ею круглый год; и, по лучшим сведениям, которые я смог получить, можно предположить, что пятнадцать человек занимаются загадками в течение двух месяцев из двенадцати, зарабатывая по 10 шиллингов 6 пенсов в неделю на человека. Стоимость «Орешков для щелканья» (когда они новые) составляет 5 пенсов за дюжину для продавца; но старые «Орешки» часто подходят для целей уличного торговца, и их можно приобрести примерно за полцены; стоимость «Щелкунчиков» — от 2 до 2 шиллингов 6 пенсов. Таким образом, можно подсчитать, что для получения 10 шиллингов 6 пенсов нужно выручить 15 шиллингов. Это показывает, что уличные расходы на «Орешки для щелканья» и «Щелкунчики» составляют 90 фунтов стерлингов в год.

Об уличных торговцах комическими выставками, магическими иллюзиями и т. д.

Уличная продажа «комических выставок» (в собственном смысле этого слова) появилась, конечно, только прошлой осенью и зимой; и довольно любопытно, что продажа любого юмористического или претендующего на юмор листа гравюр теперь становится очень широко известной в уличной торговле как «комическая выставка». Среди них — как я уже намекал — много карикатур на Папу, Римскую церковь, кардинала Уайзмена, Англиканскую церковь, епископа Лондонского (или любого епископа или сановника), или на любую черту конфликтующих вероисповеданий. Во многих из них Джон Булль фигурирует лично, как и дьявол.

Комическая выставка (в собственном смысле) — это, безусловно, очень дешевое приобретение за пенни. № 1 озаглавлен «Церемония открытия Великой выставки в 1851 году с иллюстрациями вкладов всех наций». Однако «вклады» приберегаются для № 2 и № 3. Две большие «вырезки» в начале листка можно считать географическими, что касается первой, и аллегорическими, что касается второй. «Столовая бухта» (Table Bay) представляет (очевидно) огромного едока, а «Мыс Доброй Надежды» (Cape of Good Hope) — худощавого человека, подобострастно кланяющегося столу и его гостю в доброй надежде на обед. О Сандвичевых островах и Венгрии (Hung(a)ry) «выставка» того же рода. Вторая большая вырезка показывает Хрустальный дворец, поднимающийся с помощью воздушного шара, за чем наблюдает множество людей всех стран. Затем идет «Процессия от Дворцового двора до Гайд-парка». Первая фигура в этой процессии описана как «бифитеры, пышущие жаром и сильно раздутые», хотя бифитер всего один, с головой больше туловища и смехотворно маленькими ногами (как почти у всех последующих фигур), курящий трубку, как если бы это был тромбон, за ним должным образом следуют «Духовная гвардия Ее Величества» (пять бифитеров, пьяных) и «Принц Альберт, дующий в свою собственную трубу» (верхом на очень жалком скакуне), с «швабрами и метлами» и «Кукушкой» (горничная и кухарка) в качестве его сторонников. Затем следуют фигуры, достаточно гротескные, названия которых передают их характер: «Знаменитый колодец в городе» (Well-in-Town); «Ни одного равного» (Nae Peer-ye); «Юмористические оценки» (мистер Юм); «Еврейский дух» (мистер Дизраэли); «Пример алчности в Пуммистоне» (лорд Палмерстон); «Старые гусыни» и «Молодые утки» (старые и сердитые на вид, и молодые и хорошенькие женщины); «Некоторые джентльмены, которые покровительствуют Мозесу в Минорисе» (безусловно, не в честь мастерства портного); «Еврейский лев» (М. Жюльен); «Прекрасные высокие крики» (мороженое — ice-creams) и «Каперсы» (мальчики-хористы и балетные танцовщицы); «Эй, вы, здесь не воспользуетесь» (Джозеф Эди); и «Что-то, чтобы придать молоку пену» (человек с головой лошади на подносе). Это, однако, лишь часть фигур. Лист комической выставки содержит девяносто таких фигур, не считая тех, что в двух упомянутых вырезках в качестве заголовков.

«Галереи комичностей», или серии фигур, иногда сатирически, иногда гротескно представленные без какой-либо цели сатиры, также продаются теми же лицами и часто анонсируются как «Трехпенсовая галерея за пенни! — и дешево, как грязь, за три пенса. Размером с газету».

Еще один листок, продававшийся этой зимой на улицах, озаглавлен «Оптические и магические иллюзии» и был анонсирован как «Посвященный и подготовленный для Его Королевского Высочества принца Уэльского — единственная оригинальная копия». Гравюр всего шесть, они расположены в три ряда, причем каждая сопутствующая гравюра перевернута по отношению к своей паре: там, где голова прямо на одной стороне, она направлена вниз на другой. Первая фигура — это поясное изображение очень простой женщины, в то время как на противоположной стороне — изображение очень простого мужчины, оба довольные и ухмыляющиеся в соответствии со строкой внизу: «О, какая радость, когда наши губы встретятся!» «Категоричный» (Cat-a-gorical) — это кот в очках и капюшоне. «Догматичный» (Dog-matical) — это собака в шляпе, парике и с тростью, которые когда-то считались подобающими врачу. «Перекрестные цели» — это суровая леди в чудовищном чепце, в то время как ее муж напротив горько указывает на длинный счет. Смысл этих фигур показан в следующем

«ИНСТРУКЦИИ — Намажьте клеем всю обратную сторону листа и проложите между ними кусок плотной бумаги для жесткости, затем сложите его по центру так, чтобы края точно совпали друг с другом (что можно проверить, поднеся к свету) — прижмите его совсем плоско — когда разрежете по отдельности, получится три карточки — обрежьте их вплотную к краю — затем возьмите иголку с двойной ниткой и проденьте ее через точку на каждом конце карточки; обрежьте нитку длиной около трех дюймов. Скручивая нитки между указательными и большими пальцами так, чтобы быстро вращать карточку вперед и назад, фигуры будут казаться соединяющимися и образуют приятную иллюзию».

Затем есть «Магические фигуры», или грубые уличные имитации изобретательной игрушки доктора Пэриса под названием «Таумаскоп». Помимо них есть то, что на первый взгляд кажется просто черными, очень черными пятнами, не определяющими никакого объекта; но более внимательное рассмотрение показывает очертания лица или лица и фигуры. Таких иногда бывает четыре на листке, но они также продаются отдельно, как на улицах, так и в небольших магазинах канцтоваров. Когда белая или черная часть бумаги вырезается (ибо оба цвета так подготовлены), то, что остается, при определенном расположении света отбрасывает на стену огромную тень гротескной фигуры, которая может увеличиваться или уменьшаться в зависимости от движений того, кто показывает. Теневые фигуры, проданные этой зимой одним из моих собеседников, были мистера и миссис Мэннинг, Королевы, принца Альберта, Королевской принцессы и принца Уэльского; «но видите ли, сэр, — заметил человек, — Королева и принц подходят для любого отца и матери — ведь она без короны — а дети Королевы — для чьих угодно детей».

Я упоминаю эти вещи более подробно, так как это, безусловно, показывает некоторые изменения в зимних вечерних развлечениях детей рабочих классов. Основными уличными покупателями этих пенсовых листков были рабочие, которые покупали их по дороге домой для развлечения своих семей. Мальчики, однако, покупали почти столько же.

Продажа этих листков осуществляется теми же людьми, которых я описал работающими с загадками. Высший паттерер, конечно, показывает, что его магические иллюзии и магические фигуры сочетают в себе все чудеса волшебного фонаря и растворяющихся видов, «и все это за один пенни». Торговля ведется лишь короткое время зимой, что касается магической части; и я проинформирован, что, включая «Комические выставки», она составляет около половины суммы, вырученной за загадки, или около 45 фунтов стерлингов.

Об уличных торговцах театральными программками.

Торговцы театральными программками ведут торговлю, которая чрезвычайно ненадежна и малодоходна. Сейчас в Лондоне насчитывается немногим более 200 человек, продающих театральные программки, но число их иногда доходило до 400. «Да, действительно, — сказал мне один театральный джентльмен, — и если бы завтра открылось еще дюжина театров, то у каждого из них в первый же вечер было бы больше двадцати продавцов программок. Откуда они берутся или кто они такие, я понятия не имею».

Большинство продавцов театральных программок — либо старые, либо молодые, причем полы представлены в этом промысле примерно поровну. Некоторые из них занимаются этим делом с детства. Я встретил очень немногих, кто знал о театрах что-либо, кроме имен менеджеров и главных исполнителей, в то время как некоторые даже не обладают этим малым крупицей знаний, а некоторые не умеют ни читать, ни писать. Мальчики часто безрассудно бегут рядом с кэбами, которые везут людей в театр, и таким образом предлагают свои программки на продажу. Один из этих юношей сказал мне, когда я заговорил об опасности, которой они подвергаются: «Кэбмен знает, как это делать, сэр, когда я бегу и зазываю; и его лошадь тоже». Однако один смышленый кэбмен, который имел обыкновение возить компании в «Лицеум», сказал мне, что эти мальчишки так цеплялись за его кэб, когда он ехал вниз к Веллингтон-стрит, — ибо они, казалось, никогда не смотрели перед собой, — что он был в постоянном страхе, как бы их не переехали. Дам часто пугает лицо, внезапно появляющееся у окна кэба, «и через мое стекло, — сказал мой собеседник, — лицо выглядело грязнее, чем оно есть на самом деле». И, конечно, лицо, скользящее вместе с кэбом, как будто без видимого тела, зимней ночью, в то время как звук шагов бегущего теряется в шуме кэба, производит впечатление привидения.

Я не слышал ни об одном человеке, который был бы хоть как-то связан со сценой, даже в качестве статиста, и прибегал бы к продаже театральных программок, когда не мог заработать шиллинг в стенах театра. Эти продавцы программок, по большей части, ограничиваются, насколько я мог установить, только этим конкретным промыслом. Юноши говорят, что иногда получают работу посыльными в дневное время, но старики и старухи обычно утверждают, что ничем другим заниматься не могут. Один офицер, который несколько лет назад был на дежурстве в большом театре, сказал мне, что в то время женщины-продавцы программок зарабатывали кое-что, выполняя поручения для женщин легкого поведения, посещавших театры; но, поскольку им не разрешалось посылать какие-либо сообщения внутрь дома, их заработки таким образом были незначительны, ибо они могли передать сообщения только через любую другую «гардеробщицу», входящую в театр впоследствии.

В ходе моих расспросов в прошлом году я встретил хромую женщину шестидесяти восьми лет, которая продавала театральные программки последние двенадцать лет. В течение шести или восьми месяцев до того, как она занялась этим промыслом, она была вдовой бедного механика, плотника. Она впервые подумала о том, чтобы прибегнуть к этому средству к существованию, из-за того, что соседняя старуха была вынуждена оставить свой пост по болезни, когда мой собеседник «сменил ее». Таким образом, сказала она, многие люди «сменяли» друг друга в этом бизнесе, так как признанные старые работники ревниво и недружелюбно относились к любым новым пришельцам, но не возражали против «преемника». Эти люди обычно знают друг друга; они ворчат, если работники «Хеймаркета», например, по какой-то причине переходят в «Лицеум» или наоборот, тем самым перенасыщая бизнес, но другого сопротивления не оказывают. Старуха далее сообщила мне, что она начала продавать театральные программки в «Астлейс», и тогда ее прибыль составляла 4 шиллинга в неделю. Когда старый Амфитеатр сгорел, она перешла в «Викторию»; но «бизнес был уже не тот», и ее заработки были на 6 пенсов — 1 шиллинг в неделю меньше; и это, сказала она, несмотря на то, что «Виктория» считалась одним из самых прибыльных мест для продавца театральных программок, так как билетер там редко продавал программки внутри театра. «Ложи» в этом доме тоже чаще покупают их снаружи. Другая причина, почему «бизнес» в «Виктории» был лучше, чем в других местах, была представлена мне человеком, знакомым с театрами, так: многие ходят в «Викторию», кто не умеет читать или умеет читать лишь несовершенно, и они любят «притворяться», что они «хорошие ученые», щеголяя чтением театральной программки!

Во время моего визита продавцами программок в «Виктории» были две старухи (каждая вдова уже много лет), двое молодых людей, помимо двух или трех, хотя иногда их бывает до шести или семи детей. Старухи «попали в бизнес» как преемницы в силу того, что их предшественники покинули его из-за болезни. Дети обычно были связаны со старшими торговцами. Молодые люди занимались этим бизнесом с мальчишества; некоторые придерживались практики своего детства до зрелости или до старости. Число продавцов в «Виктории» сейчас, как я проинформирован, на два или три больше, так как театр часто переполнен. Старуха сказала мне, что знала случаи, когда двое и даже четверо посетителей театра объединялись для покупки одной программки, и тогда ей иногда приходилось искать для них фартинги.

Один молодой человек — который сказал, что полагает, ему всего восемнадцать, но выглядел он, безусловно, старше — сказал мне, что имеет обыкновение продавать театральные программки, но не регулярно, так как иногда у него была работа по ношению доски или доставке программок на углу, «или что-то в этом роде»; — он поделился со мной своим мнением о достоинствах театров, с которыми он практически знаком, в отношении их устройства для целей продавца программок. Его мать, которая умерла несколько лет назад, продавала программки и ввела его в этот бизнес. Его амбицией, казалось, было стать общим расклейщиком афиш. Он не умел писать, но читал очень плохо.

«Ну, видите ли, сэр, — сказал он, — есть свои особенности. На Рынке (Хеймаркет), сейчас, вот что: там только один фасад, так что вы можете смотреть в оба, ибо там есть проходы: ложи, партер и галерея. В «Дельфи» так же хорошо, и в «Суррее» тоже, но там слишком много народу. «Лицеум» построен ужасно неудобно. Видите ли, ложи на одной улице, партер на другой, а галерея на третьей! Это правда, сэр. Партер — лучший покупатель в большинстве театров, я думаю. «Астлейс» и «Вик» оба испорчены в этом отношении — «Астлейс» особенно — так как галерея находится на хорошем расстоянии от партера и лож; в «Вике» она за углом. Но шиллинговая галерея в «Астлейс» не так уж плоха. В «Сэдлерс-Уэллс» я никогда не пробовал, это далеко, и я не могу много рассказать об «Олимпике» или «Стрэнде». «Лейн» — средний. Я не знаю, чтобы пьесы или актеры имели для меня большое значение. Может быть, даже хуже, когда идет что-то очень первоклассное, так как все, кажется, знают все об этом заранее. Нет, сэр, не могу сказать, сэр, что мистер Макриди принес мне много пользы. Я иногда бегу рядом с кэбом, потому что получил шесть пенсов от франта за то, что сделал это потрясающе, но очень редко, и мне это не очень нравится; хотя, когда вы за это беретесь, вы не думаете ни о каком страхе. Я зарабатываю 3 шиллинга или немного больше в неделю на продаже программок, и столько же другими путями. Я видел пьесу только один раз в «Вике». Я бы предпочел быть в «Свободном и легком» (Free and Heasy). Я не знаю, чтобы я знал кого-то из актеров или актрис, ни его, ни ее».

Продавцы театральных программок закупают свой товар у печатника по 3 шиллинга 4 пенса за сотню или в той же пропорции за полсотни или четверть сотни. Если закупается меньшее количество, цена обычно составляет тринадцать за 6 пенсов; хотя раньше было только двенадцать за 6 пенсов. Эти продавцы — одни из беднейших из бедных; после того как они поели один раз, они не знают, как добыть следующую еду. Они проживают в самых низших районах, и некоторые из них — опустившиеся и распутные по характеру. Они считают хорошим вечером заработать 1 шиллинг чистыми, но в среднем они зарабатывают лишь 3 шиллинга в неделю. Иногда они теряют из-за того, что не распродают свой вечерний запас. То, что у них остается, они вынуждены продавать как макулатуру по 2 пенса за фунт. Рождество, Пасха и Троица — обычно их лучшие времена; тогда они зарабатывают по 9 пенсов за вечер чистыми. Печатник театральных программок печатает лишь определенное количество, спрос почти точно определяется неделя за неделей. Все они продаются (печатником или назначенным лицом) постоянным клиентам в предпочтение другим, но «нерегулярные» могут получить снабжение, хотя часто не без труда. Прибыль со всего проданного составляет чуть более ста процентов. Как я уже намекал, когда некоторые театры закрываются, продавцы программок переходят к другим; и поскольку спрос обязательно ограничен, избыток продавцов влияет на прибыль, и тогда 2 шиллинга 6 пенсов считаются хорошей недельной работой. Во время оперного сезона, как мне говорят, несколько механиков, оставшихся без работы, продают там программки и либретто оперы, зарабатывая около 6 шиллингов в неделю и делая это лучше, чем постоянные работники, так как у них лучше манеры и они лучше одеты.

Принимая прибыль в 3 шиллинга в неделю при ста процентах на затраты и учитывая 200 продавцов, включая тех, что в салонах, концертных залах и т. д., мы обнаруживаем, что 60 фунтов стерлингов сейчас еженедельно расходуется на театральные программки, купленные на улицах Лондона.

Об уличных торговцах периодическими изданиями, брошюрами, трактатами, книгами и т. д.

Эти уличные торговцы — многочисленная группа, и большинство из них проявляют большую степень трудолюбия и энергии, чем это свойственно многим классам уличного люда. Они по большей части были связаны с газетным, журнальным или издательским делом, и некоторые из них «знавали лучшие времена». Один смышленый человек, которого я встретил, торговец «макулатурой», был воспитан как наборщик, но поздние часы и яркий газовый свет в типографии повлияли на его глаза, сказал он мне; и поскольку полуслепой наборщик, по его мнению, стоил не больше, чем «лошадь с деревянной ногой», он оставил свое призвание ради работы на открытом воздухе. Другой был оружейником, и когда закончил ученичество, считался «мастером по шнеллерам, ибо шнеллеры тогда были более востребованы», но травма правой руки и плеча вывела его из строя как механика, и он прибег к улицам. Третий был «молодым человеком» у производителя чернил и полюбил улицы, заходя за заказами и доставляя бутылки с чернилами в магазины мелких торговцев канцтоварами и лавочников, и так он занялся этим ради пропитания. Из владельцев книжных лотков я слышал об одном человеке, который умер незадолго до этого и который «когда-то имел обыкновение покупать лучшие книги для своего собственного удовольствия, чем те, которые ему впоследствии приходилось продавать ради хлеба насущного». О владельцах книжных лотков я расскажу позже более подробно.

Все упомянутые уличные торговцы — это люди, которых уличная оценка считает образованными; все они, насколько я мог установить, умеют читать и писать, а некоторые из них были «ярыми политиками, как сторонниками свободной торговли, так и противниками ее, когда они говорили о лучших днях, когда были молоды». Почти все — женатые люди с семьями.

Разделы, на которые можно разделить этих уличных торговцев: продавцы нечетных номеров — продавцы газет на пароходах — продавцы газет на железных дорогах (хотя последнее сейчас едва ли является уличной торговлей) — продавцы вторых изданий (которых я уже привел как часть паттереров) — работники с досками (также описанные ранее, по той же причине) — продавцы трактатов (о числе, характере и т. д. которых я уже рассказал, и которых другие уличные торговцы считают бездельниками, нищими и самозванцами в торговле) — продавцы детских книг и сборников песен — книжные аукционисты и владельцы книжных лотков.

Об уличной продаже старых номеров.

Эта торговля ведется тем же классом паттереров, что работают с карточками скачек, вторыми изданиями и т. д. Сборщики макулатуры часто находят старые номера периодических изданий в «партиях», которые они могли купить в кофейне. Они продают их складским работникам, которые обслуживают уличных торговцев. Самая большая партия, когда-либо проданная за один раз, была около шести или семи лет назад, «Pictorial Times», весом не менее тонны. Один торговец заявляет —

«Я потерял владение этой рукой, когда мне было три месяца. Моя мать умерла, когда мне было десять лет, и после этого мой отец сошелся с ирландкой и выгнал меня и мою младшую сестру (она была на два года младше меня) на улицу. Моя младшая сестра получила работу по ремеслу моего отца, но я не мог найти никакой работы из-за моей искалеченной руки. Я бродил, пока не упал на улице от голода. Наконец, один человек, у которого была лавка сладостей, сжалился надо мной. Его жена делала сладости и присматривала за лавкой, пока он ходил жонглировать на улицы, в духе Рамо Сами. Он сказал мне, что если я буду ездить по стране с ним и продавать несколько гравюр, пока он жонглирует в пабах, он будет обеспечивать меня едой и оплачивать мой ночлег. Я присоединился к нему и пробыл с ним два или три года. После этого я пошел работать к очень крупному торговцу макулатурой. Он скупал все старые номера дешевых периодических изданий и пенсовых публикаций и посылал меня с ними продавать по фартингу за штуку. Он давал мне 4 пенса с каждого шиллинга, и я очень хорошо с этим справлялся, пока периодические издания не стали такими дешевыми и их не стало так много, что они вообще не продавались. Иногда я мог заработать 15 шиллингов в субботу вечером и в воскресенье утром, продавая нечетные номера периодических изданий — такие как рассказы: «Рассказы о войнах», «Жизни пиратов», «Жизни разбойников» и т. д. Я часто продавал до 2000 номеров в субботу вечером в Нью-Кате, и большинство из них были произведениями о ворах, разбойниках и пиратах. Кроме меня, этим же бизнесом занимались трое других. В общей сложности, смею сказать, мой хозяин один сбывал 10 000 экземпляров таких работ в субботу вечером и в воскресенье утром. Нашими главными покупателями были молодые люди. Мой хозяин сделал на этом неплохие деньги. Он был в этом бизнесе около восемнадцати лет и начал с 2 шиллингов 6 пенсов. Я был с ним пятнадцать лет, с перерывами, и в лучшее время. Я зарабатывал свои 30 шиллингов в неделю полностью в то время. Но тогда я был глуп и не берег свои деньги. Когда я был в «бизнесе нечетных номеров», я купил peep-show и оставил торговлю, чтобы пойти в ту линию».

О продаже макулатурных газет в Биллингсгейте.

Эта торговля настолько своеобразна, что ограничена Биллингсгейтом, так как только на этом рынке спрос обеспечивает средства к существованию человеку, который ею занимается. Его основная продажа — это газеты уличным торговцам рыбой, так как для целей рыбного прилавка требуется большая поверхность бумаги. Торговля «макулатурой» — ибо «макулатура» (waste), а не «макулатурная бумага» — это слово, которое всегда применяется — ведется не с такой легкостью, как можно было бы ожидать, ибо меня заверили, что «макулатура» настолько дефицитна, что в настоящее время можно получить лишь очень недостаточное количество бумаги. «Надеюсь, скоро все изменится, сэр, — серьезно сказал мне один сборщик, — иначе я едва ли смогу прокормить себя и свою семью на своей макулатуре».

Эта трудность, однако, не затрагивает такого уличного торговца, как человек в Биллингсгейте, который покупает у сборщиков — «собирая», однако, часть сам в соседних кофейнях, пабах и т. д.; ибо потребности постоянного клиента должны быть удовлетворены тем или иным способом.

Биллингсгейтский продавец бумаги разносит свою бумагу, предлагая ее своим клиентам или тем, кого он хочет сделать покупателями; некоторые торговцы рыбой, однако, получают свою «макулатуру» из первых рук от сборщиков или покупают ее у газетного агента.

Розничная цена варьируется от 2 до 3,5 пенсов за фунт, но 3,5 пенса дают только за «очень чистые и первоклассные, и, возможно, неразрезанные» газеты; ибо когда газетчик, как это называется, «перенасытил» себя, он в конце концов продает неразрезанные газеты сборщику или потребителю «макулатуры». Это случается, как мне сказали, в двадцать раз чаще с «еженедельниками», чем с «ежедневками»; ибо, сказал мой собеседник, «предположим, это дождливое воскресное утро — а все газетчики, которые молятся, молятся о дождливых воскресеньях, потому что тогда люди остаются дома и покупают газету или какой-нибудь номер, чтобы почитать и скоротать время. Ну, сэр, предположим, утром льет как из ведра, газетчик покупает хорошую партию, лишние девять, или две лишние девятки, или что-то в этом роде, а потом, может быть, в конце концов, выдается погожий день, и вот он перенасыщен; в этом случае кое-что идет на макулатуру».

Когда они считают это благоприятной возможностью, работники несут макулатуру, чтобы предложить ее биллингсгейтским продавцам; но основная торговля находится в руках постоянного посетителя рынка.

По лучшим сведениям, которые я смог получить, оказывается, что от 70 до 100 фунтов веса «макулатуры» — около трех четвертей составляют газеты, некоторые из которых иностранные — поставляется на рынок Биллингсгейт и его посетителям. Два номера «Times» с их приложениями, сказал мне один покупатель бумаги, «когда умело увлажнены, а они никогда не бывают особенно сухими», будут весить около фунта. Средняя цена составляет не менее 2,5 пенсов за фунт, или от этого до 3 пенсов. Одна газета — 1 пенни. При 2,5 пенсах за фунт и 85 фунтах в день более 275 фунтов стерлингов ежегодно тратится на макулатуру в Биллингсгейте, только в уличной или открытой покупке.

О продаже периодических изданий на пароходах и пароходных пристанях.

В этом промысле занято около 20 человек, «когда дни светлые до восьми часов»; от 10 до 15, если зима суровая; и если речные пароходы не могут ходить — ни одного. Этой зимой, однако, не было прекращения движения «лодок», за исключением нескольких туманных дней. Пароходные продавцы газет, как правило, торгуют на свой страх и риск (все, я полагаю, были связаны с торговлей газетчиков); некоторые из них — слуги газетчиков, посланные торговать на пристанях и на борту лодок.

Торговля не настолько прибыльна, чтобы вносилась какая-либо плата владельцам лодок или пристаней за привилегию продавать там газеты (как в случае с железными дорогами), но необходимо «получить разрешение» от тех, кто имеет полномочия его дать.

Пароходный продавец газет ступает на борт за несколько минут до отправления лодки, когда собирается достаточное количество пассажиров. Он проходит по палубе и ныряет в каюты, предлагая свои «газеты», названия которых он объявляет: «Punch, пенсовый Punch, настоящий Punch, последний номер за 3 пенса — комические листы, пенни — все лондонские периодические издания — Путеводитель по Темзе».

От одного из этих завсегдатаев пароходов для целей своего бизнеса я получил следующий отчет:

«Я был мальчиком газетного агента, сэр, возле пристани, три или четыре года, потом я начал сам, и теперь я обслуживаю пристань. Это не такая торговля, как вы могли бы подумать, все же это хлеб с сыром и глоток пива. Я иду на борт, чтобы продавать свои газеты. Редко я продаю газету; на реке нет спроса, за исключением иностранных судов — несколько продается им — но я никого из них не обслуживаю. Люди читают новости бесплатно в кофейнях, когда завтракают, я полагаю, и ведут себя так, как будто они выписывают «Times», «Chron» и «Tiser» — «pubs» мы называем «Tiser» — все для себя. Это пенсовые работы, которые я продаю больше всего; действительно, очень редко я предлагаю что-то другое, потому что толку мало. Пенсовые «Punch» — неплохая продажа, и я называю это «Punch» — просто Punch. Он мертв сейчас, я полагаю, но есть старые номера; все же они будут закончены со временем. Настоящий Punch — я продаю от шести до двенадцати в неделю — я называю это тем самым, как настоящий Punch. «Галереи комичностей» — средняя продажа; люди берут их домой с собой, я думаю. «Путеводители по Темзе» хороши летом. Они иллюстрированы; но люди иногда ворчат и называют их «catchpennies» (дешевка). Это не моя вина, если они не все, что ожидается, но люди ожидают всего за 1 пенни. «Джо Миллеров» и «Стофели» (Мефистофель) я продавал и говорил, что они были оппозицией «Punch»; это было год или больше назад, но они были старые, и их можно было достать дешево. Я продаю пенсовые «Lloyd’s» и «Reynolds’s» — довольно неплохо, оба; так же «Family Herald» и «London Journal» — очень неплохо. Я не рискую с какими-либо полуторапенсовыми книгами на что-то вроде спекуляции, потому что люди сразу говорят: «Пенни — я дам вам пенни». Я продаю семь из восьми того, что продаю, джентльменам; больше, чем это, возможно; ибо вы не часто увидите женщину, покупающую что-то, что предназначено для улучшения ее ума. Молодая женщина, вроде служанки на побегушках, покупает иногда и пристально смотрит на газету; но я иногда думаю, что это чтобы показать, что она умеет читать. Летнее воскресенье — мое лучшее время, безусловно. Тогда новые лица, и идешь смелее. Я знал молодых джентльменов, которые покупали, просто чтобы предложить молодым женщинам, я вполне уверен. Это знакомство. Я встречал настоящих джентльменов. Они просматривали все, что я предлагал к продаже, а потом говорили: «Ничего, что мне нужно, мой добрый малый, но вот пенни за ваши хлопоты». Я хотел бы, чтобы их было больше. Я искренне этого хочу. Иногда я заходил на борт и не продавал ни одной газеты. Я покупаю обычным способом, 9 пенсов за дюжину (иногда тринадцать за дюжину) пенсовых публикаций. Я не знаю, что я зарабатываю, ибо не веду счет; может быть, соверен в хорошую неделю и полсоверена в другую».

Мне сообщили, что средний заработок этих торговцев в совокупности можно принять за 15 шиллингов в неделю; если предположить, что двенадцать человек ведут торговлю круглый год, и допустить, что каждый из них продает товар с тридцатитрехпроцентной прибылью (хотя в случае со старыми изданиями она может достигать ста процентов), то ежегодно на пароходные газеты расходуется свыше 1500 фунтов стерлингов.

О продаже газет, книг и т. д. на железнодорожных станциях.

Хотя продажу газет на железнодорожных вокзалах и т. д. нельзя строго классифицировать как уличную торговлю, она в достаточной степени является торговлей под открытым небом, чтобы потребовать краткого упоминания, и в настоящее время стала делом немалой важности.

Право на торговлю с пассажирами железной дороги в пределах территории вокзала выставляется на торги. В настоящее время, как мне сообщили, газетчик на Северо-Западной линии платит компании за право торговли на вокзале Юстон-сквер и провинциальных станциях сумму в 1700 фунтов стерлингов в год. Размер обычно вносимой суммы, разумеется, пропорционален количеству станций и объему железнодорожных перевозок.

Покупатель этого исключительного права направляет собственных служащих для продажи газет и книг, которые он поставляет им в необходимом количестве. Нанятые таким образом взрослые получают от 20 до 30 шиллингов в неделю, а мальчики — от 6 до 10 шиллингов 6 пенсов в неделю, но редко 10 шиллингов 6 пенсов.

На станции продаются все утренние и вечерние газеты, а из еженедельной прессы на продажу отправляются те издания, которые, по мнению управляющего, будут пользоваться спросом, или о которых его агент сообщает, что на них есть «спрос». То же самое касается еженедельных нештемпелеванных изданий. Причина кажется очевидной: если напечатано больше, чем можно продать, возникает прямой убыток, поскольку излишки газет можно продать только как макулатуру.

Книги, продаваемые на железных дорогах, почти все относятся к категории, наиболее известной как «легкое чтиво», или к тому, что некоторые считают легким чтивом. Цена редко превышает 1 шиллинг; среди книг, предлагаемых к продаже в этих местах, встречаются романы в одном томе, изданные по цене 1 шиллинг — иногда в двух томах по 1 шиллингу каждый; «ежемесячные выпуски» произведений, выходящих еженедельными номерами; шиллинговые сборники поэзии; но редко политические или полемические памфлеты. Один человек, знающий толк в этой торговле, сказал мне: «Несколько памфлетов о Папе и кардинале Уайзмене поначалу продавались, но через месяц или шесть недель люди стали говорить: "Шиллинг за это! Меня тошнит от этой вещи"».

Крупная сумма, отдаваемая за привилегию исключительной торговли, показывает, что количество книг и газет, продаваемых на железнодорожных станциях, должно быть весьма значительным. Однако следует иметь в виду, что цена, а следовательно, и прибыль от ежедневных газет, продаваемых на железных дорогах, выше, чем в других местах. Ни одна из них не стоит менее 6 пенсов, тогда как обычная цена в газетном киоске составляет 5 пенсов, так что, поскольку закупочная цена равна 4 пенсам, прибыль удваивается. Нередко пассажир раннего поезда, теряя терпение в ожидании газеты, выкрикивает: «Шиллинг за "Таймс"!» Это, однако, бывает, как мне сказали, только с теми, кто отправляется очень рано утром; ибо ежедневные газеты поступают на железнодорожные станции из числа самых первых оттисков и их можно приобрести по обычной цене уже в шесть часов утра, хотя, если есть сенсационные новости и большой спрос, может быть заплачена и большая сумма.

Об уличных книготорговцах.

Ход моего исследования теперь подводит меня к рассмотрению одного из старейших и, безусловно, не менее важных видов уличной торговли — торговли с книжных лотков. Сейчас на улицах Лондона их около двадцати, но в это число я включаю только те, которые являются собственно уличными лотками. Многие книжные лотки, как, например, в таком месте, как Лондон-роуд, являются пристройками к магазинам, представляя собой лишь выставку товаров вне помещения книготорговца; и ими я сейчас заниматься не намерен.

Люди, занятые в этой торговле, как я обнаружил, в основном интеллигентны. По большей части они были заняты в каком-либо мелком отделе книжной или газетной торговли обычным образом и не связаны с уличными торговцами других направлений, о чьих занятиях, привычках и характерах они, по-видимому, ничего не знают.

Уличные книжные лотки чаще всего встречаются на оживленных улицах, которые, как выразился один торговец, не такие «магазинные», как другие — например, Сити-роуд, Нью-роуд и Олд-Кент-роуд. «Если есть то, что можно назвать нишей, — заметил другой владелец уличного книжного лотка, — то это место для нас; и вы часто увидите нас рядом с цветочными лотками и торговцами гравюрами». Сами лотки не выглядят очень нарядно; они обычно сделаны из простой еловой доски. Если запас книг достаточно велик, они располагаются на поверхности лотка «корешками вверх», как я слышал, с названиями, если они нанесены на корешке, как они представлены в библиотеке. Если «корешок» без надписи, как это часто бывает со старыми книгами, прикрепляется листок бумаги, на котором написаны название и цена. Иногда описание бывает чрезвычайно кратким, например: «Поэзия», «Французский», «Религиозное», «Латынь» (я видел нечетный том «Дон Кихота» на испанском языке, помеченный как «Латынь», но это было на лотке у владельца магазина), «Памфлеты» и тому подобное; или там, где, по-видимому, сочли необходимым дать несколько более полное название, выписаны такие заголовки, как «Локк о разуме», «Уоттс о разуме» или «Поуп, "Похищение локона"». Если запас довольно скуден, то книга кладется боком, и он либо покрывается белой бумагой, на которой написаны название и цена, либо «зачищается», либо прикрепляется листок бумаги с необходимым объявлением.

Иногда эти объявления довольно примечательны, например, когда несколько произведений одного формата были переплетены вместе (что, как мне сказали, случалось чаще, чем сейчас); или когда была серия рассказов в одном томе. Одно из таких объявлений гласило: «Смоллетт, "Приключения Перегрина Пикля", капитан Кидд, "Прерия", "Роб из Долины", Бамфилд Мур Кэрью, 2 шиллинга». Рядом с этим сборником стояло: «Уилберфорс, "Практический взгляд на христианство", 1 шиллинг; Фенелон, "Приключения Телемака", с иллюстрациями, 9 пенсов; "Arres, de Predestinatione", 1 шиллинг» (последнее упомянутое произведение, которое на первый взгляд кажется странной смесью французского и латыни, было латинским кварто); «Coronis ad Collationem Hagiensem и т. д., Уильям Эймс». Другое произведение на другом лотке имело следующее описание: «Опера лорда Маунт-Эджкамба, "Что такое валюта", "Библейская история" Уоттса, "Мысли о налогообложении", всего 1 шиллинг 3 пенса». Еще одно: «Кникербокер, Бэкон, 1 шиллинг». Как правило, однако, точность, с которой описано произведение, довольно примечательна.

На некоторых уличных лотках и на многих магазинных лотках есть ящики, содержащие работы, помеченные «Все по 1 пенни», или 2, 3 или 4 пенса. Среди них старые «Придворные справочники», «Парламентские компаньоны», «Планы железных дорог» и множество проповедей, а также теологические, образовательные и политические памфлеты. Чтобы показать характер предлагаемых таким образом публикаций — возможно, не как правило, но достаточно часто — я скопировал названия некоторых из них по 1 и 2 пенса.

«Все по 1 пенни: "Письма достопочтенному лорду Джону Расселу о государственном образовании", Эдвард Бейнс-младший; "Пастырское послание духовенству и членам протестантской епископальной церкви в Соединенных Штатах Америки"; "Письмо протестантским диссентерам Англии и Уэльса", преподобный Роберт Эйнсли; "Дружеский совет консерваторам"; "Элементарные мысли о принципах валюты и богатства, и о средствах уменьшения бремени народа", Дж. Д. Бассет, эсквайр, цена 2 шиллинга 6 пенсов"». Остальные были изданы по цене 1 шиллинг.

«Все по 2 пенса: "Стихотворения", Элеонора Тэтлок, 1811 г., 2 тома, 9 шиллингов; "Две проповеди о падении и окончательном восстановлении евреев", преподобный Джон Стюарт; "Мысли и чувства", Артур Брук, 1820 г.; "Амуры Филандра и Сильвии, являющиеся третьей и последней частью любовных писем между дворянином и его сестрой. Том второй. Седьмое издание. Лондон"».

При беглом просмотре последнего упомянутого двухпенсового тома я не увидел ничего ни о дворянине, ни о его сестре. Это одна из пустых книг, возникших, я полагаю, в последней части правления Карла II. Такие публикации претендовали на то, чтобы быть (и некоторые немногие были) записями придворных и городских скандалов того времени, но в целом это были работы, основанные на репутации текущих сплетен. Короче говоря, если использовать язык паттереров, это были «утки», выпускавшиеся издателями того периода; и они продолжали издаваться до середины восемнадцатого века или немного позже. Я отмечаю этот вид литературы тем более, что он до сих пор часто встречается в уличной продаже. «Часто бывает, — сказал мне один уличный книготорговец, — что работы такого рода составляют "лот" на распродаже, причем в очень респектабельных залах. Как будто они были довеском или для того, чтобы набрать достаточное количество книг, и так они сохраняют свое место на улицах».

Поскольку многие из моих читателей могут иметь мало, если вообще имеют, знаний об этом классе уличных книг, я привожу часть «посвятительного послания» и образец стиля «Филандра и Сильвии», чтобы показать изменения в уличной, а также в общей литературе, поскольку такие работы сейчас не публикуются:

«Лорду Спенсеру. Милорд, когда новая книга выходит в свет, первое, что мы рассматриваем, — это посвящение; и в зависимости от качества и настроения покровителя мы склонны судить о последующем предмете. Если государственному деятелю — мы считаем его серьезным и политическим; если священнику — закон или богословие; если молодому и веселому — любовь и галантность. По этому правилу, я полагаю, нежный читатель, который найдет имя вашего светлости, предваряющее это, составит о нем столько же различных мнений, сколько они делают характеров о вашем светлости, чьи юношеские выходки были предметом столь многих дискуссий; и которые, в зависимости от смысла или доброты рассказчика, либо усугубляются, либо оправдываются; хотя женская ссора с вашим светлостью имеет несколько более разумное основание, чем ссора вашего собственного пола; ибо ваш светлость, будучи наделенным всеми красотами и грациями человечества, всеми прелестями остроумия, молодости и сладости нрава (унаследованными вами от прославленной расы героев), приспосабливающими вас к благороднейшей любви и нежности, они не могут не жаловаться на то ошибочное поведение ваше, которое так расточительно раздает эти приятные притягательности, растрачивая ту молодость и время на многих, которые могли бы быть более выгодно посвящены кому-то одному из прекрасного пола; и свободой (которую они называют недостаточной осмотрительностью) грабит их всех надежд на завоевание того сердца, которое, как они верят, не может нигде закрепиться; они не могут ласками приручить вас; или если вы иногда кажетесь таковым, они все еще начеку с вами; ибо, подобно молодому льву, вы всегда склонны прыгнуть в свою естественную дикость; величие вашей души пренебрегает быть ограниченным ленивым покоем; хотя деликатность вашей особы и конституции так абсолютно требуют этого; ваш светлость не создан для развлечений столь грубых и утомительных, как те, которые ваш активный ум навязал бы ему».

Последнее предложение очень длинное, поэтому более короткий отрывок может послужить образцом основного содержания этого книгописания:

«Филандру. — Лживый и клятвопреступный, как ты есть, я тоскую по встрече с тобой и заклинаю тебя дать ее мне, как только это попадет тебе в руки. Не воображай, что я приготовила те орудия мести, которые так справедливо причитаются за твое вероломство; но скорее, что я все еще питаю слишком нежные чувства к тебе, вопреки тому оскорблению, которое ты нанес моему сердцу; и что, несмотря на все то разорение, которое ты причинил, я все еще обожаю тебя; и хотя я знаю, что ты теперь раб другой, все же я умоляю тебя, соблаговоли взглянуть на те трофеи, которые ты создал, и позволь мне это вознаграждение за все, чтобы сказать — Здесь была та красота, которую я когда-то ценил, хотя теперь она больше не Сильвия Филандра».

Описав таким образом то, что можно считать раздельными частями этой лоточной торговли, я перехожу к более общему характеру класса продаваемых книг.

О характере книг уличной продажи.

За последние 40 или 50 лет произошли изменения, и в некоторых отношениях значительные, в характере или классе книг, продаваемых на уличных лотках, как я выяснил у самых опытных людей в этой торговле. Сейчас проповеди, или, скорее, труды старых богословов, редко встречаются на этих лотках, или, если встречаются, редко покупаются. Издания с готическим шрифтом очень редки на уличных книжных лотках, и, как меня уверяют, уличным торговцам в двадцать раз труднее найти что-то действительно редкое и любопытное, чем это было в начале века.

Одной из причин этого изменения, названной одним интеллигентным уличным торговцем, было то, что готические или любые древние работы почти все скупались букинистами, у которых есть магазины и которые выпускают каталоги, так как они имели быстрый сбыт для них всякий раз, когда могли подобрать их на книжных аукционах или в другом месте. «Да, действительно, — сказал другой владелец книжного лотка, — все редкое или любопытное, когда это старая книга, держится подальше от улиц; если это не совсем прилично, сэр, — (с ухмылкой), — ну, тогда это считается тем более любопытным, — это слово, сэр, я знаю, — "любопытное". Я могу сказать, сколько бобов составляют пять, так же хорошо, как вы или кто-либо другой. Ну, вот, есть букинист недалеко от Холборна — и приятный, милый человек, и ведет респектабельный бизнес — и он помещает в конце своего каталога — у них у всех есть каталоги, кто в хорошем положении — две страницы, которые он называет "Facetiæ". Это названия и цены странных старых книг на всех языках — непристойных книг, действительно. Он рассылает свои каталоги многим священникам и ученым людям; и любому, о ком он думает, что тот не очень бы восхитился, увидев его "Facetiæ", он вырывает последний лист и отправляет свой каталог, выглядящий законченным без него. Эти последние две страницы совсем не худшая часть его торговли среди покупателей, у которых есть деньги».

В одном отношении характеристика этой торговли неизменна; я имею в виду распространенность «нечетных томов» на более дешевых лотках — не нечетных томов романа, а чаще одного из эссеистов — особенно «Спектейтора». Один владелец лотка сказал мне, что если он купит старое издание «Спектейтора» в восьми томах, он сможет легче продать его по отдельным томам по 4 пенса каждый, чем продать все восемь томов вместе за 2 шиллинга или даже 1 шиллинг 4 пенса, хотя это было всего по 2 пенса за том.

«Нет ничего в моей торговле, — сказал один уличный книготорговец, с которым я беседовал на эту тему, — что продается лучше, или, действительно, так хорошо, как английская классика. Я не могу позволить себе проводить тонкие различия, и я просто говорю о своем собственном простом способе торговли; но я называю английской классикой такие работы, как "Спектейтор", "Татлер", "Гардиан", "Адвенчер", "Рамблер", "Расселас", "Векфильдский священник", "Перегрин Пикль", "Том Джонс", "Истории Греции, Рима и Англии" Голдсмита (они все быстро продаются), "Оратор" Энфилда, "смешанные пьесы", "Сентиментальное путешествие", нет, сэр, "Тристрам Шенди", скорее висит на руках, "Путь паломника" (но он должен продаваться очень дешево), "Робинзон Крузо", "Филипп Куорлс", "Телемак", "Жиль Блас" и "Письма Юниуса". Я не помню больше в этот момент, таких, которые хорошо продаются. Я не включил поэзию, потому что я говорю об английской классике, и, конечно, они должны быть староватыми работами, чтобы быть классикой».

Относительно уличной продажи поэтических произведений я узнал от уличных книготорговцев, что их самым быстрым сбытом были тома Шекспира, Поупа, Томсона, Голдсмита, Купера, Бернса, Байрона и Скотта. «Вы должны помнить, сэр, — сказал один торговец, — что почти у всех этих поэтов есть двойной шанс на продажу на книжных лотках. Ибо со старыми изданиями, и новыми и дешевыми изданиями, их всегда много на рынке, и очень дешево. Нет, я не могу сказать, что мог бы продать Мильтона так же быстро, как любого из упомянутых, ни "Худибраса", ни "Ночные мысли" Юнга, ни Прайора, ни Драйдена, ни "Басни" Гея. Редко у нас бывают какие-либо работы Худа, или Шелли, или Кольриджа, или Вордсворта, или Мура на уличных лотках — вы не часто видите их, я думаю, на лотках книготорговцев — ибо их быстро разбирают. Поэзия продается довольно сносно, если взять все вместе».

Другой торговец сказал мне, что от двадцати до тридцати лет назад на уличных лотках был класс работ, редко встречающихся сейчас. Он знал их во всех частях и распоряжался ими в своем собственном стиле бизнеса. Он указал на «Мессию» (Клопштока) как на этот класс, «Смерть Авеля», «Замок Отранто» («но это встречается иногда до сих пор», заметил он), «Старый английский барон» («и это встречается до сих пор, но не то, что было когда-то»), «Лучший спутник молодого человека», «Циммерман об одиночестве» и «Берк о возвышенном и прекрасном» («но это у меня есть еще иногда»). Эти работы были тяжелы в продаже на улицах, и мой информатор думал, что они были выброшены в уличную торговлю, потому что издатели не находили их продаваемыми обычным путем. «Я был смертельно болен от "Смерти Авеля"», — заметил человек, — «прежде чем я смог избавиться от него». Иногда можно увидеть на большинстве лотков работы, о которых большинство читателей слышали, но, возможно, не встречали. Среди таких я видел «Лауру» Капелла Лоффтта, 4 тома, 1 шиллинг 6 пенсов; «Ботанический сад» Дарвина, 2 шиллинга; «Альфред, эпическая поэма» Г. Дж. Пая, поэта-лауреата, 10 пенсов; «Целеб в поисках жены», 2 тома в одном, 1 шиллинг.

Тот же информатор сказал мне, что он жил рядом со стариком, который умер двадцать пять лет назад, или, может быть, больше, с которым он был несколько близок. Этот старик всю свою жизнь был знаком с уличной торговлей книгами, которыми он часто торговал вразнос — торговля, ныне почти неизвестная; его сосед слышал, как он говорил, что от пятидесяти до семидесяти лет назад он зарабатывал свои две гинеи в неделю, «не утруждая себя», имея в виду, как мне сказали, что он пил каждый понедельник, по крайней мере. Этот старик рассказывал, что в его дни «Весь долг человека», и «Сказка бочки», и «Стихотворения Помфрета», и «Памела», и «Сэр Чарльз Грандисон» расходились хорошо, но «Памела» лучше всего. «И я слышал, как старик говорил, сэр, — мне сказали далее, — как он должен был ступать осторожно насчет того, какие книги он показывал публично. Он продавал "Тома Пейна" тайком. Если кто-нибудь покупал книгу и платил хорошую цену за нее, в три раза больше, чем было помечено, он давал "Век разума" в придачу. Я никогда не вижу ее сейчас, но я не предполагаю, что кто-нибудь вмешался бы, если бы она была предложена. Тайная торговля всегда лучшая для оплаты, и для продажи тоже. Старик смеялся и говорил, что его лоток был вполне благочестивым лотком, и он не часто был без копии или двух "Анти-якобинского обозрения", которое было все за Церковь и Государство и все такое, хотя у него был "Том Пейн" в ящике».

Книги, продаваемые на уличных лотках, приобретаются розничными торговцами либо на аукционах обычной торговли, либо на «случайных» или общих аукционах, либо у евреев или других лиц, которые могли купить книги дешево при таких обстоятельствах. Часто, однако, владелец лотка имеет рынок, исключительно свой собственный. Нередко рабочие или ремесленники, если они становятся «подавленными и бедными», приносят корзину книг владельцу лотка и говорят: «Вот, дай мне полкроны за них». Один человек имел сорок частей, каждая выпущена по 1 шиллингу, Библии, предложенные ему по 1 пенни за часть, механиком, который не мог больше позволить себе «брать их», и был наконец вынужден продать то, что у него было. Конечно, такие вещи почти бесполезны, когда они неполные. Очень мало работ покупается для продажи на уличных лотках у обычных книготорговцев.

Об опыте уличного книготорговца.

Я теперь даю заявление, предоставленное мне опытным человеком, относительно характера его торговли и класса его клиентов. Большинство читателей вспомнят, как видели отчет в жизни какого-нибудь бедного ученого, прочитавшего — и иногда, вопреки протестам владельца лотка — какую-то работу, которую он был слишком нуждающимся, чтобы купить, и даже как он прочитал ее всю с перерывами. Что нечто подобное все еще встречается, будет видно из следующего отчета:

«Мои клиенты, сэр, всякие, — сказал мой информатор. — Это джентльмены по пути из Сити, которые должны проходить здесь по Сити-роуд. Банковские клерки, очень вероятно, или клерки страховых контор, или тому подобные. Они довольно хорошие клиенты, но они часто прижимают меня. Ну, только в прошлом месяце джентльмен, которого я очень хорошо знаю в лицо, и я вижу, как он проезжает в своем броме в плохую погоду, взял старую латинскую книгу — если я правильно помню, это был нечетный том французского издания Горация — и хотя он был помечен только 8 пенсами, прошло много времени, прежде чем он согласился дать больше 6 пенсов. И я никогда не получил бы свою цену, если бы не услышал, как он сказал довольно поспешно, когда взял книгу: "То самое, что я давно искал!" Механики — отличные клиенты для научных или торговых книг, таких, которые подходят для их бизнеса; и так они часто бывают для географии и истории, и некоторые для поэзии; но они не такие прижимистые. Я знаю многих таких, которые редкие люди для поиска знаний. Женщины покупают у меня очень мало по сравнению с мужчинами; иногда нечетный роман, в одном томе, когда он дешевый, такой как "Пилот", или "Шпион", или "Фермер из Инглвудского леса", или "Монах". Нет сомнения, некоторые покупают "Монаха", не зная точно, что это за книга, но просто потому, что это роман; но некоторые молодые люди покупают его, я знаю, потому что они узнали, что это за книга. Старые трехтомные романы не будут продаваться вообще, если они даже очень дешевые. Мальчики очень редко покупают у меня, если только это не работа о голубях, или что-то в этом роде».

«Я не могу сказать, что нечетные тома "Ежегодных регистров" — это что-то иное, кроме плохой продажи, но нечетные тома старых журналов, год или полгода, переплетенные вместе, — это капитал. Старые лондонские журналы, или дамские, или оксфордские и кембриджские, или "Город и деревня", или универсальные, или ежемесячные обзоры, или юмористы, или рамблеры, или европейские, или любые любого сорта, которым от 40 до 100 лет, неважно, что они такое, уходят быстро по цене от 1 шиллинга 6 пенсов до 3 шиллингов 6 пенсов каждый, в зависимости от размера, и переплета, и состояния. Нечетные номера журналов мало что стоят на лотке. Старые журналы в томах — это своего рода чтение, которое очень многие очень любят. Жизни принцессы Шарлотты — довольно готовая копейка. Так же и королевы Каролины, но не так хорошо. Словари всех видов почти так же продаваемы, как старые журналы, и так же хорошие латинские книги. Французские — только средние; не так хорошо, как вы могли бы подумать».

Мой информатор затем дал мне аналогичный отчет тому, что я ранее получил относительно английской классики, и продолжил: «Старые религиозные книги, они довольно справедливая торговля, но они не так обильны на лотках сейчас, и если они готические, они не находят свой путь с аукционов или откуда-либо в какие-либо места, кроме магазинов или к частным покупателям. "Познание сердца" миссис Роу уходит, если старая. Библии, и молитвенники, и сборники гимнов — очень плохи». [Это может быть объяснено дешевизной этих публикаций, когда новые, и средствами, предоставленными для получения их бесплатно.] «Ежегодники тусклы в уходе; очень сильно, хотя можно было бы ожидать другого. Я едва могу продать "Кейпсейки" вообще. Детские книги, такие, которые выходят один год по 2 шиллинга 6 пенсов за штуку, очень хорошо сделанные, продаются прекрасно на следующий год на лотках по цене от 6 до 10 пенсов. Благородные люди покупают их у нас для подарков в праздничные времена. Они дадут лишний пенни довольно весело, если есть "Цена 2 шиллинга 6 пенсов" или "Цена 3 шиллинга 6 пенсов", написанные на корешке или части титульного листа. Школьные книги в хорошем состоянии не остаются долго на руках, особенно Пиннока. Есть немало людей, которые стоят и читают и читают по полчаса или часу за раз. Это очень утомительно для темперамента, когда они занимают место таким образом, и предотвращают других видеть работы, и никогда не тратят ни пенни сами. Но они кажутся совсем потерянными в книге. Ну, я уверен, я не знаю, что они такое. Некоторые кажутся очень бедными, судя по их одежде, и некоторые кажутся поношенными благородными. Я не могу не сказать им, когда вижу, что они уходят, что я очень обязан, и я надеюсь, что, может быть, в следующий раз они справятся сказать "спасибо", ибо они не открывают свои губы раз в двадцать раз. Я знаю человека в торговле, который сходит с ума, когда у него есть клиенты такого рода, которые не клиенты. Я смею сказать, день за днем, я зарабатываю 3 шиллинга в год; дождливые дни сильно против нас, ибо если у нас есть покрытие, люди не будут останавливаться, чтобы посмотреть на лоток. Может быть, остальные моей торговли зарабатывают то же самое». Этот человек сказал мне, что его не редко просили, и респектабельные люди, о непристойных работах, но он рекомендовал им самим идти на Холивелл-стрит. Он верил, что некоторые из его коллег-торговцев действительно поставляли такие работы, но не в большой степени.

Пожилой человек, который знал уличную книжную торговлю много лет, но не был связан с ней, когда я видел его, сказал мне, что он был удовлетворен, что продавал старые книги, старые пьесы часто, Чарльзу Лэму, которого он описал как заикающегося человека, который, когда книга подходила ему, иногда клал цену, и улыбался и кивал, и затем уходил с ней в кармане или под мышкой, без слова, которое было бы обменено. Когда мы пришли говорить о датах, я обнаружил, что мой информатор — который только предполагал, что это был Лэм — был несомненно ошибочен. Одним из лучших клиентов, которых он когда-либо имел для чего-либо старого или любопытного, и на итальянском, если он помнил правильно, так же как на английском, был покойный преподобный мистер Скотт, который был капелланом на борту «Виктории» во время смерти Нельсона при Трафальгаре. «У него был приход в Йоркшире, я верю, это было, — сказал человек, — и он приходил время от времени в город. Я всегда был рад видеть его белую голову и розовое лицо, и иметь немного разговора с ним о книгах и торговле, хотя не всегда было легко поймать, что он сказал, ибо он говорил быстро, и не очень отчетливо. Но он был приятным старым джентльменом, и разговаривал с бедным человеком так же вежливо, как он мог бы с адмиралом. Он был очень хорошо известен в моей торговле, так как я был тогда нанят».

Тот же человек однажды продал джентльмену, он сказал мне, и он верил, что это было где-то около двадцати пяти лет назад, если не больше, испанскую или португальскую работу, но что это было, он не знал. Она была помечена 1 шиллингом 9 пенсами, будучи книгой хорошего размера, но владелец лотка устал от того, что имел ее долгое время, так что он с радостью взял бы 9 пенсов за нее. Джентльмен в вопросе передал ему полкроны, и, так как у него не было сдачи, покупатель сказал: «О, не беспокойтесь; она стоит гораздо больше, чем полкроны для меня». Когда этот щедрый клиент ушел, джентльмен, который стоял у лотка все время, и который был случайным покупателем, сказал: «Вы знаете его?» и, получив ответ в отрицательном, он ответил: «Это Саути».

Другой владелец лотка сказал мне, что его клиенты — некоторых из которых он снабжал любым периодическим изданием таким же образом, как газетчик — время от времени спрашивали его, особенно «дамы семьи», которые бросали взгляд, когда проходили, на содержимое его лотка, почему у него нет более новых работ? «Я говорю им, — сказал владелец лотка, — что они еще не стали достаточно дешевыми для улиц, но что они придут к этому со временем». После некоторого разговора о его торговле, который только подтвердил заявления, которые я дал, он сказал смеясь: «Да, действительно, вы все приходите к таким, как я, в конце концов. Ну, вчера вечером я слышал песню о всех самых величественных зданиях, приходящих к плющу, и я подумал, когда я слушал, что это было то же самое с авторами. Лучшее, что лучшее может сделать, — это пища книжного лотка в конце концов. И никакого вреда, ибо он в лучшей компании, с Шекспиром, и всеми великими людьми».

Вычисляя 15 шиллингов в неделю как средний заработок владельцев уличных книжных лотков — ибо дальнейшая информация побуждает меня думать, что уличный книготорговец, который зарабатывал 18 шиллингов в неделю регулярно, очищал это, имея «аккуратную точку» — и считая, что, чтобы очистить такую сумму, книготорговец берет, по крайней мере, 1 фунт 11 шиллингов 6 пенсов еженедельно, мы находим 5460 гиней ежегодно, расходуемых на покупку книг на чисто уличных лотках, независимо от того, что выложено на лотках под открытым небом, связанных с книжными магазинами.

Об уличных книжных аукционистах.

Продажа книг с аукциона, на улицах, сейчас незначительна и нерегулярна. «Аукционирование» книг — я имею в виду новых книг — некоторые из которых были опубликованы главным образом с целью их продажи с аукциона, было, тридцать-сорок лет назад, систематическим и обширным. Это не была строго уличная продажа. Аукционист предлагал свои книги публике, в девяти случаях из десяти, в городе, в помещении (ныне обычно известном как «зал фиктивного аукциона»), которое было настолько частью улицы, что доступ был сделан легче удалением двери и окна любой комнаты на первом этаже, и некоторые из участников торгов могли и стояли на улице и принимали участие в разбирательствах. В пригородах — которые в тот период не были такой неотъемлемой частью метрополии, как сейчас — книжные аукционные продажи проводились строго под открытым небом, обычно перед пабом, и либо на платформе, возведенной для цели, либо из крытого фургона; книги тогда были депонированы в транспортном средстве, и аукционист стоял на своего рода сцене, помещенной на подпертых оглоблях. В стране, однако, аукцион часто проводился в гостинице.

Работы, таким образом проданные, были обычно стандартными работами. Поэмы были теми Поупа, Янга, Томсона, Голдсмита, Фалконера, Купера и т. д. Прозаические писания были такими работами, как «Путь паломника», «Путешествия мистера Лемюэля Гулливера», «Жизни поэтов» Джонсона, «Векфильдский священник», самые популярные из работ Дефо, Филдинга и Смоллетта, и «Размышления среди гробниц» Херви (в одно время высоко популярные). Эти книги не были правильно напечатаны, они были напечатаны, также, на низшей бумаге, и фронтиспис — когда был фронтиспис — был часто смешным. Но они, безусловно, давали публике то, что называется «импульсом» для чтения. Некоторые были опубликованы в Лондоне (главным образом покойным мистером Теггом, который в одно время, мне сказали, сам «предлагал к публичной конкуренции», аукционом, работы, которые он публиковал); другие были напечатаны в Эдинбурге, Абердине, Ньюкасл-апон-Тайне, Ипсвиче, Бангее и т. д.

Один из моих информаторов помнил присутствие на уличной продаже, около двадцати или тридцати лет назад; он прекрасно помнил, однако, ораторство аукциониста, у которого он купил некоторые книги. Продажа была на одной из улиц в Сток-Ньюингтоне, в двери или двух от оживленной улицы. Мой информатор был там — как он называл это — «случайно», и знал мало о соседстве. Аукционист стоял у двери того, что казалось бывшим каретным сараем, и продавал свои книги, которые были расположены внутри, очень быстро: «Байрон», — воскликнул он; «Последние и лучшие поэмы лорда Байрона. Шесть пенсов! Шесть пенсов! Восемь пенсов! Я беру пенсовые ставки ниже шиллинга. Восемь пенсов за поэмы, написанные лордом — Ушли! Ваши, сэр» (моему информатору). Аукционист, мне сказали, «говорил очень быстро, и обрезал многие из своих слов». Работа, таким образом проданная, состояла из некоторых второстепенных поэм Байрона. Это было в форме памфлета, и опубликовано, я не имею сомнения, тайно; ибо была, в те дни, смелая и частая пиратство любой работы, которая считалась неприятной Правительству, или к которой Суд Канцлерства мог быть склонен отказать в защите закона об авторском праве.

Аукционист продолжал: «Купер — Купер! Опубликовано по 3 шиллинга 6 пенсов, как напечатано на корешке. Превосходнее Байрона — "Задача" Купера. Нет участников торгов? Спасибо, сэр. Один-и-шесть — ваши, сэр. Янг — "Ночные мысли" Юнга. Жизнь, Смерть и Бессмертие — великие предметы. Лондонское издание, помечено 3 шиллинга 6 пенсов. Идет! — последний участник торгов — два шиллинга — ушли!» Покупатель затем пожаловался, что фронтиспис — человек, сидящий на надгробии — был точно таким же, как к копии, которую он имел «Размышлений» Херви, но аукционист сказал, что это невозможно.

Я таким образом показал, каков был стиль и природа обращения уличного книжного аукциониста, ранее, к публике. Если это не было строго «паттером», или «помпезной орацией», это, безусловно, принимало участие в некоторых характеристиках паттера. В настоящее время, однако, уличный книжный аукционист может быть описан как истинный паттерер.

УЛИЧНЫЙ КАНЦЕЛЯРИСТ.

[С дагерротипа Бирда.]

Будет видно из отчета, который я дал, что книги были тогда действительно «проданы с аукциона» — сбиты до высшего участника торгов. Это, однако, было, и не всегда является случаем. Юридически продавать с аукциона, требует получения лицензии, при ежегодной стоимости 5 фунтов; и если книготорговец перевозит свой запас книг с места на место, лицензия разносчика требуется также — что влечет за собой дополнительные расходы в 4 фунта. Странствующий книготорговец уклоняется, или пытается уклониться, от оплаты за лицензию аукциониста, «выставляя» свои книги по высокой цене, и сам уменьшая условия, вместо того чтобы предлагать их по низкой цене, и позволяя публике делать серию «авансов». Таким образом, книга может быть предложена уличным аукционистом по полкроны — два шиллинга — восемнадцать пенсов — шиллинг — десять пенсов, и в момент, когда кто-либо соглашается на указанную сумму, том передается ему; так что нет никакой конкуренции — никаких торгов публикой один впереди другого. Аукцион, однако, используется так часто, как книготорговец осмеливается.

Один опытный человек в торговле книжными лотками рассчитал, что двадцать лет назад могло быть двенадцать книжных аукционистов на улицах Лондона, или, скорее, его пригородов. Один из них был завсегдатаем Олд-Кент-роуд; другой, «Ньюингтонским путем»; и третий прибегал к «любой вероятной точке в Пимлико» — все продавали с своего рода фургона. Из этих двенадцати, однако, мой информатор думал, что никогда не было более шести в Лондоне в одно время, так как они все были странствующими; и они постепенно уменьшились до двух, которые сейчас не половину своего времени в городе. Эти два торговца — братья, и продают свои книги с своего рода платформы, возведенной на куске пустоши, или с тачки. Работы, которые они продают, обычно объявляются как новые, и часто неразрезанные. Они все рекомендуются как объяснительные каждой темы дня, и часто выставляются как «пикантные». Три или четыре года назад джентльмен сказал мне, как сильно он был развлечен паттером одного из этих людей, который продавал книги у входа во двор, полный караванов, недалеко от Школы для Слепых, Ламбет. Одну работу уличный аукционист объявил во весь голос, в следующих терминах, насколько хорошая память могла удержать их: «"Рамблер"! Теперь вы, бродячие мальчики — теперь вы, молодые дьяволы, которые смотрели на тех хорошеньких девушек без смущения — вот самая книга для вас, и больше стыда для вас, и, может быть, для меня тоже; но я должен продавать — я должен делать бизнес. Если какая-либо леди или джентльмен угостит стаканом бренди с водой, "теплым с", я расскажу больше об этом "Рамблере" — я слишком застенчив, как есть. Кто дает? Пятнадцать пенсов — спасибо, сэр. Продано снова!» «Рамблер» был доктора Джонсона!

Последний раз, когда один из моих информаторов слышал «паттер» самого умного из двух братьев, это было к следующему эффекту: «Вот "История настоящего Летучего Голландца", и без ошибки; никакой фикции, я уверяю вас, на мою честь. Опубликовано по 10 шиллингов — кто дает полкроны? Шесть пенсов; спасибо, сэр. Девять пенсов; идет — идет! Еще? — ушло!»

Владелец книжного лотка, который продавал товары книжному аукционисту, и посещал продажи, сказал мне, что он был удивлен услышать, как его собственные книги — «старые новые книги», он называл их, были выставлены аукционистом: «Ну, был том, помеченный "Памфлеты", и я думаю, там было что-то о Джеке Шеппарде в нем, но это были все остатки других вещей, я знаю. "Вот настоящий Джек Шеппард", поет человек, "и никакого обмана!" Настоящее издание — никакой глупости здесь, но выставлено с другими интересными историями, ценными для растущего поколения и всех поколений. Это настоящий Джек. Это будет

‘——put you up to the time o’ day,

Nix, my dolly pals, bid away.’

«Затем он продолжал: "История Англии Голдсмита. Продолжена первыми писателями дня — до самого последнего шума во дворце, и без ошибки. Вот она; подлинная". Ну, сэр, — продолжил владелец лотка, — человек не делал хорошо; может быть, он очищал 1 шиллинг 6 пенсов или немного больше того вечера на книгах. Люди смеялись больше, чем покупали. Но неудивительно, что торговля идет к собакам — им не разрешено иметь точку сейчас; я не был бы удивлен, если бы они не были все выгнаны из Лондона в следующем году. Это противоречит Акту Парламента зарабатывать честный хлеб на улицах в наши дни».

Человек, связанный с уличной книжной торговлей, считал, что если один из этих аукционистов зарабатывал гинею на лондонских улицах за шесть дней, это была «хорошая неделя». Половина гинеи была ближе к среднему, он думал, «глядя на погоду и все остальное». Какая сумма расходуется, чтобы позволить этому уличному торговцу заработать свою гинею или полгинеи, настолько неопределенна, из-за самой природы аукциона, что я не могу получить никаких данных, на которые можно положиться.

Странствующий книжный аукционист сейчас ограничен главным образом провинциальными городами, и особенно деревенскими рынками. Причина этого правильно дана в заявлении выше цитированном. Уличный аукцион требует сбора такой большой толпы, что столичная полиция считает препятствие общественным улицам оправдывающим их вмешательство. Два оставшихся книжных аукциониста в Лондоне обычно ограничивают свои операции окраинами — небольшое пространство, которое выходит на «гостиницу Джордж» в Коммершиал-роуд, и которое лежит в нескольких ярдах за главной улицей, и подобные пригородные «убежища» являются любимыми «точками». Торговля, что касается прибыли, далеко не плохая — книги, проданные, состоящие главным образом из тех, что подобраны в дешевых «лотах» на обычных аукционах; так что то, что приносит 6 пенсов на улицах, обычно было куплено менее чем за пенни. Средняя ставка прибыли может быть принята за 250 процентов, по крайней мере. Чрезмерно, однако, как этот возврат может казаться, все же следует помнить, что занятие — это то, которое может быть преследуемо только иногда, и что исключительно в хорошую погоду. Книги сейчас чаще продаются на лондонских улицах с тачек. Это изменение трафика было навязано уличным торговцам командами полиции — чтобы люди «продолжали двигаться». Отсюда хорошо известная легкая форма уличного транспорта сейчас быстро вытесняет не только книжного аукциониста, но и книжный лоток на лондонских улицах. Из этих книжных тачечников сейчас около пятидесяти торгуют регулярно в метрополии, и берут в среднем от 3 до 5 шиллингов 6 пенсов в день.

Об уличной продаже песенников и детских книг.

Продажа песенников на улицах по 1 пенни и по полпенни за штуку идет слабее, чем два года назад. Одной из причин, которую мне называли, было то, что пенсовые песенники — под названиями «Универсальный песенник», «Национальный», «Бижу» и т. д. — считались настолько похожими друг на друга (одни и те же песни под разными названиями), что люди, купившие одну книгу, не хотели покупать другую. «Есть песенники "Росс" и "Сэм Холл"», — сказал один человек, — «"восемнадцатая серия" и еще бог знает что; но я не решаюсь ими торговать, хотя они стоят всего пенни. Их полно в витринах магазинов, но на улице их могут запретить, потому что они неприличные — особенно фривольные».

Одна из книг, которая, как обнаружил бедняк, лучше всего расходится, называется «Песенник Великой выставки; собрание новейших и самых популярных песен. Украшен более чем сотней тостов и сентенций». Тосты и сентенции напечатаны мелким шрифтом в качестве своего рода рамки на тридцати двух страницах, из которых состоит книга. Тост на титульном листе гласит:

“I’ll toast England’s daughters, let all fill their glasses,

Whose beauty and virtue the whole world surpasses.”

Чтобы показать характер песен, пользующихся спросом на улице, я приведу те, что есть в книге: «Собрание наций», «Цветение на ржи», «Встретишь ли ты меня там, любовь моя?», «Гробница Минны», «Я буду любить тебя вечно нежно» (Арнольд), «Когда Феб пробуждает розовые часы», «Деньги — твой друг», «Джулия и Каспар» (Г. М. Льюис), «Это милое слово "Да"» (Э. Макки), «Прощай, не забывай меня», «Королева и флот» (музыка издана Г. Уайтом, Грейт-Мальборо-стрит), «Я возвращаю тебе каждый знак» (музыка издана Даффом и Ко), «Спи, нежная леди»; серенада (Г. Дж. Пейн), «Поющий возчик», «Сувенир», «Продолжение кавалера», «Места хватит всем» (музыка у г-на Дэвидсона), «Придешь ли ты в долину?», «Ларри О'Брайен», «Женская любовь», «На океанских просторах» (исполняется г-ном Вайсом в опере «Эдинбургская темница», музыка издана Джефферисом, Сохо-сквер), «Вместе, дорогая, давай улетим» (исполняется г-ном Брамом в опере «Эдинбургская темница», музыка издана Джефферисом, Сохо-сквер), «Безапелляционный любовник» (на мотив «Джон Андерсон, мой Джо»). Помимо тех, чьи названия я процитировал, в книге есть еще сорок семь песен, но все они того же характера.

Пенсовые песенники (которые отчасти непристойны), озаглавленные «Сэм Холл» и «Росс», на улицах продаются редко или вовсе не продаются. Многие из тех, что продаются в лавках, оскорбляют всякое приличие. Некоторые из них называются «Компаньон угольной ямы», «Песни сидрового погребка», «Песни капитана Морриса» и т. д. (самые грязные из всех). На них обычно стоит цена 1 шиллинг, а продаются они за 6 пенсов; у них есть цветной сложенный фронтиспис. Издаются они главным образом Г. Смитом на Холиуэлл-стрит. Названия некоторых песен в этих сборниках достаточно красноречиво говорят об их характере: «Муфта», «Две мисс Тис», «Аукцион Джорджа Робинса», «Женщина, изучавшая звезды», «Забавный напев» (часто без другого названия), «Любезное семейство», «Свадьба Джо Баггинса», «Останови повозку», «Подружка, которая может сочувствовать другому», «Ирландский великан», «Портной Тим», «Сквайр и Пэтти».

Некоторые названия невозможно напечатать.

Детские книги, пользующиеся наибольшим спросом в уличной торговле, — это те, что давно стали популярными: «Золушка», «Джек — победитель великанов», «Барон Мюнхгаузен», «Кот в сапогах», «Спящая красавица», «Семь христианских рыцарей» и т. д. «Есть полно "Генри и Эмм"», — сказал один продавец пенсовых книг, — «и "Подарков к Рождеству", и "Картинных азбук", и "Хороших книг для хороших мальчиков и девочек"; но когда люди покупают действительно для своих детей, они берут старые сказки — по крайней мере, у меня. Я продавал иногда "Пенсовые гимны" (сборники гимнов); но когда их покупают, или когда покупают "Хорошие книги", это скорее из милосердия к бедняге вроде меня, чем ради чего-то еще».

Торговля как песнями, так и детскими книгами ведется примерно так же, как я описывал торговлю альманахами и памятными книжками, но иногда книги продают и исполнители баллад. Порой бедняки, старые или немощные, предлагают их таким тоном, который скорее похож на жалобную просьбу о милостыне, чем на предложение товара: «Купите пенсовую книжку у бедного старика — очень голоден, очень голоден». Дети делают то же самое, и все это гораздо чаще происходит в пригородах, чем в оживленных частях мегаполиса. Те, кто покупает действительно ради книг, говорят, как сказал мне один уличный торговец: «Дайте мне что-нибудь, что заинтересует ребенка и заставит его задуматься. Они не могут понять — бедные маленькие создания! — вашего изысканного письма; вы понимаете это?». Другой человек сказал: «Сказки! приносите мне только сказки; они заставляют детей читать». Цена, которую просят, чаще всего пенни, но некоторые предлагают за полпенни, что часто дают (без покупки) из сострадания или чтобы избавиться от назойливости. Прибыль составляет не менее ста процентов.

Об уличных продавцах бухгалтерских книг.

Продажа бухгалтерских книг находится в руках примерно того же класса уличных торговцев, что и канцелярские товары, но один человек в этом деле считал, что постоянным торговцам доверяют, если вообще доверяют, больше, чем уличным продавцам канцтоваров. «Люди, видите ли», — сказал он, — «не будут покупать свои "счета" у всякого сброда; они не станут брать их ни у кого, кроме солидных людей». Продаваемые книги закупаются по 4 шиллинга за дюжину, или по 4,5 пенса за штуку, и до 70 шиллингов за дюжину, или по 5 шиллингов 9 пенсов, или 6 шиллингов за штуку. Однако редко уличный продавец бухгалтерских книг отдает 4 шиллинга 9 пенсов, и очень редко он отдает целых 5 шиллингов 9 пенсов за свои бухгалтерские книги. Его основной товар — это небольшие «черновые» или «дневные» книги, которые ведут мелкие торговцы; средняя цена их составляет 1 шиллинг 9 пенсов. Основные покупатели — это бакалейщики, мясники и т. д. на более тихих улицах, и особенно «немного за городом, где нет так много дешевых магазинов». Один человек, ныне уличный продавец канцтоваров с «постоянной точкой», занимался торговлей бухгалтерскими книгами, пока астма не заставила его оставить это дело, так как ходить стало невозможно, и он сказал мне, что уличная торговля — это уже не то, что было раньше. «Люди», — сказал он, — «не так богаты, я думаю, сэр; и они купят полстопы оберточной бумаги или почтовой бумаги за 5–8 пенсов, сошьют ее, расчертят и сделают из нее книгу. Богатые торговцы так и делают, сэр. Я покупал у одного торговца канцтоварами несколько лет назад, и он сказал мне, что был родственником богатого бакалейщика и помогал ему в его (бакалейщика) молодости, но тот не хотел покупать бухгалтерские книги, потому что говорил, что самодельные книги, которые сшивал для него приказчик, открывались гораздо легче. У людей всегда найдется хорошее оправдание для того, чтобы вести себя скупо».

Сейчас, как мне сообщили, двенадцать человек ежедневно продают бухгалтерские книги, которые они носят в крытой корзине, или в водонепроницаемой сумке, или, в хорошую погоду, под мышкой. Некоторые из этих уличных торговцев не перемещаются, когда есть скопление людей для дела или вообще для какой-либо цели; в другое время они «продолжают движение». Постоянные места — это, в рыночные дни, Смитфилд и Марк-лейн; а на Хангерфордский рынок ежедневно приходит старик, неспособный «путешествовать». Основная торговля, однако, заключается в разноске или разносной торговле этими бухгалтерскими книгами от двери к двери. Человек, «имеющий связи», лучше всего работает «на обходе»; если его знают, ему не перестают доверять и он продает так же дешево, или даже дешевле, чем владельцы магазинов.

Двенадцать продавцов бухгалтерских книг (со связями) могут получать чистыми по 2 шиллинга 6 пенсов в день каждый, выручая для реализации такой прибыли 7 шиллингов в день. Таким образом, 1310 фунтов стерлингов будет выручено этими уличными торговцами в течение года. Капитал, необходимый для начала: деньги на товар — 15 шиллингов; корзина — 3 шиллинга 6 пенсов; водонепроницаемая сумка — 2 шиллинга 6 пенсов; всего 21 шиллинг.

Об уличных продавцах путеводителей и т. д.

Эта торговля, что касается уличной продажи, известна только девять или десять лет и возникла благодаря усилиям г-на Юма, члена парламента, обеспечить лицам, посещающим национальные выставки, преимущество дешевого каталога. До этого времени путеводители продавались только внутри любой публичной выставки, а прибыль — как это имеет место и сейчас — была привилегией какого-нибудь чиновника. Когда продажа была монополией, прибыль, должно быть, была значительной, так как цена редко была меньше 6 пенсов, а часто составляла 1 шиллинг. Путеводители, или, как их чаще называют, каталоги, теперь продаются людьми, которые стоят у входа, на подходах, на небольшом расстоянии на линии или на углах прилегающих улиц в следующих местах: Национальная галерея, Галерея Вернона, Британский музей, Вестминстерское аббатство, Палата лордов, Королевское общество искусств (периодически), Арт-Юнион (когда открыт «бесплатно»), Гринвичский госпиталь, Далвичская картинная галерея, Хэмптон-Корт, Виндзорский замок и Кью-Гарденс.

На любой временной выставке также ведется та же торговля — как это было в широких масштабах, когда «проекты» и т. д. для украшения новых зданий парламента выставлялись в Вестминстер-холле. Существует, конечно, очень много других каталогов или пояснительных путеводителей, продаваемых посетителям других выставок, но я говорю только об уличной продаже.

Сейчас у Национальной галереи торгуют на улицах три продавца путеводителей; восемь у Британского музея; два у Вестминстерского аббатства; один у Палаты лордов, но только по субботам, когда Палата открыта для осмотра по пропускам, полученным бесплатно в канцелярии лорда-камергера, или «когда рассматриваются апелляции»; один у Галереи Вернона; два в Далвиче (но не регулярно, так как в настоящее время их там нет), два в Хэмптон-Корте, «по одному у каждых ворот»; и один, а иногда и три в Виндзоре (обычно присылаемые местным лавочником). Раньше был один у Темзенского тоннеля, но «в конце концов стало так плохо», сказали мне, «что даже крыса не смогла бы там раздобыть себе пропитание — не говоря уже о человеке».

Среди всех этих продавцов я слышал жалобы на заработок в виде жалких грошей, и все приписывали это одной и той же причине. У Национальной галереи висит доска, на которой написано, что единственный авторизованный каталог произведений искусства можно получить в холле. Подобные объявления есть и в других общественных местах. Один человек, который был в этой уличной торговле, но оставил ее, говорил об этих «досках», как он их называл, с сильной горечью. «Они — разорение для любой торговли на улицах», — сказал он. — «Вам не нужно думать, что раз я теперь не в деле, то мне доставляет удовольствие ругать правила; нет, сэр, я смотрю на это так. Г-н Юм, я знаю, приложил достаточно усилий, чтобы получить для публики дешевый каталог, и бедным людям разрешили зарабатывать честный хлеб, продавая их на улицах, и честный хлеб они зарабатывали бы до сих пор, если бы не эта доска. Я торжественно заявляю, что человек не может заработать на жизнь этим делом. Издатели не могут подготовить свои каталоги без разрешения, а когда они получили разрешение и подготовили и напечатали их, почему человеку не разрешено продавать их на улицах, как я продавал вторые издания "Глоуб", не имея при этом уведомления от редакции, что единственный авторизованный экземпляр можно получить внутри? Боже мой, сэр, это шокирующе, шокирующе, что бедных людей притесняют во всем. Любой, кто смотрит на доску, смотрит на нас как на мошенников и обманщиков и думает, что наши каталоги — это сплошной обман. Но я слышал, как джентльмены, которые, я уверен, знали, о чем говорят, сказав, в случае если они сначала купили на улице, а потом увидели доску и купили внутри, чтобы быть уверенными в подлинности — я слышал, как джентльмены говорили, сэр: "Почему то, что мы получили на улице, в конце концов, лучше". Свободная торговля! Много говорят о свободной торговле, но эта доска, сэр, или называйте ее как хотите, создает монополию против нас. Что я говорил, когда голодал на каталогах, так это: вышвырните нас с улиц, сажайте нас за продажу каталогов как мошенников и бродяг; или дайте нам честный шанс. Если нам можно продавать, почему единственный авторизованный каталог продается только внутри? Я хотел бы, чтобы г-н Юм или г-н Кобден поняли права дела — мне самому это уже не важно — и я думаю, они бы скоро все уладили. Свободная торговля! Как бы не так, и с подвохом».

Я не сомневаюсь, что это представление и это мнение были бы поддержаны уличными продавцами каталогов, но они были явно не склонны свободно беседовать на эту тему, зная, с какой целью я их расспрашиваю и что за этим последует огласка. Я приписываю эту неохоту главным образом тому факту, что все эти бедные люди с искренней надеждой и тревогой ожидают открытия Великой выставки, надеясь, что наплыв посетителей значительно увеличит их продажи и прибыль; и они не хотят ставить под угрозу свою привилегию торговли.

Один человек сказал мне, что он полагает, исходя из собственного опыта, ибо он не всегда «продавал снаружи», что крупнейшими покупателями этих изданий были сельские жители, осматривающие достопримечательности Лондона, ибо они покупали книгу не только как пояснительный путеводитель, но и чтобы сохранить ее как сувенир о своем визите. Однако таких покупателей, как я слышал из нескольких источников, как только они видели «уведомление» об единственном авторизованном экземпляре, начинали рассматривать уличных торговцев как систематизированную часть лондонских мошенников, ищущих, кого бы поглотить, и поэтому покупали свои каталоги «внутри».

Лучшие покупатели каталогов на улицах, как меня уверяют, — это рабочий класс, который посещает национальные выставки в праздничные дни. «Я достаточно часто слышал, как они говорят», — заявил один человек, — «"Я лучше заплачу бедняку 2 пенса в любой день, когда могу себе это позволить, чем богатым людям 1 пенни. Я знаю, что такое бороться за корку хлеба"».

В Национальной галерее каталоги, продаваемые на улице, стоят 1, 3 и 6 пенсов; в холле авторизованный экземпляр продается по 4 пенса и 1 шиллингу. В Британском музее уличные цены составляют 3 и 6 пенсов; были каталоги этого учреждения по 1 пенни, но их выпуск прекращен в течение последнего полугодия, так как они оказались слишком скудными. В Галерее Вернона цена составляет 1 пенни; но путеводитель по Национальной галерее за 6 пенсов содержит также описание картин в Галерее Вернона. В Вестминстерском аббатстве цена составляет 6 пенсов, и столько же в Палате лордов. В Хэмптон-Корте это 2, 4 и 6 пенсов, и по той же ставке, что касается других упомянутых мест. В Хэмптон-Корте, как мне сказали, уличным торговцам не разрешалось приближаться к дворцу ближе определенного расстояния. Один человек сказал мне, что ему угрожали «привлечением за незаконное вторжение, и г-н Г. заставил бы его катать каток. Конечно», — продолжал человек, — «там есть авторизованный каталог».

Лучшая продажа каталогов на улицах была на выставке произведений искусства для зданий парламента. Продавцы тогда — около 20 человек, среди которых было четыре женщины — получали чистыми по 2 шиллинга и 2 шиллинга 6 пенсов каждый ежедневно. В настоящее время, как меня уверяют, хорошей неделей считается та, в которую заработано 5 шиллингов, но 3 шиллинга — это более частый недельный заработок. Необходимо иметь в виду, что в двух местах, наиболее посещаемых — Национальной галерее и Британском музее, — уличная продажа ведется только четыре дня в неделю в первом из упомянутых и три дня во втором. «Вы можете подумать, что зарабатывается больше», — сказал один человек, — «но это не так. Подметать хорошую переправу гораздо лучше, гораздо. Боже мой, просто постойте несколько минут, глядя в любой день, и посмотрите, какое количество людей проходит в бесплатное место и выходит оттуда, не потратив ни пенни. Ну, только в прошлый понедельник и среду (17 и 19 марта, оба дня были очень дождливыми) я выручил только 5 пенсов. Я не выручил больше 5 пенсов, и я оставляю вам судить, на что я буду жить с этого; и я знаю, что человек с каталогом в другом месте не выручил и пенни. Это печальное дело, сэр, когда стоишь в сырости и холоде, без обеда для себя и без особой надежды принести его домой своей семье».

Эти уличные торговцы ухитряются, когда могут, совмещать другие занятия с продажей каталогов, так как общественные учреждения закрываются рано. Один по любому случаю продает вторые издания газет; другой имеет «случайные подработки грузчиком»; третий продает старые зонтики на улицах; некоторые продавали выставочные карточки в парке по воскресеньям, пока продажа не была прекращена; другой продает немного канцелярских товаров; и почти все они прибегают, при благоприятных возможностях, к продаже «книг пьес» или «оперы».

Считая, что регулярно насчитывается шестнадцать уличных продавцов путеводителей — они не мешают друг другу на своих точках — и что каждый получает чистыми по 4 шиллинга в неделю, мы находим 832 фунта стерлингов, потраченных в этой уличной торговле. Я рассчитывал только на обычную скидку книготорговца в 25 процентов, хотя в некоторых случаях эти продавцы снабжаются на более низких условиях — помимо того, что в некоторых каталогах они получают тринадцать штук на дюжину; но указанная сумма не превышает отметки.

Наибольшее количество этих путеводителей, о котором я слышал, что они были проданы за один день, составило четыре дюжины, реализованные в погожий Духов понедельник, и за них уличный торговец выручил только 6 шиллингов 8 пенсов. Мне сообщили, что продается в полтора раза больше «трехпенсовых», чем «шестипенсовых», и в три раза больше «пенсовых», чем тех двух вместе взятых.

Капитал, необходимый для начала, — это то, чего может хватить, чтобы «закупить» запас книг — обычно 5 шиллингов.

Об уличных продавцах произведений изобразительного искусства.

Этих торговцев можно охарактеризовать как имеющих больше черт уличных продавцов канцтоваров, чем «бумажников», так как они не являются паттерерами. Торговля менее исключительно, чем «бумажная торговля», находится в руках мужчин. Те, кто занимается этой отраслью уличной торговли, могут быть разделены на продавцов картин в рамах и гравюр (всех видов) в зонтиках. К этой категории можно также отнести уличных художников (хотя это торговля, связанная с уличной жизнью, а не составляющая ее неотъемлемую часть), я имею в виду, в частности, иллюстрированные «доски», которые готовятся для целей уличных паттереров и не приспособлены ни для какого другого использования. Тот же художник, который выполняет большую часть уличного искусства, также готовит картины, украшающие экстерьер балаганов. Есть также авторы рукописной музыки, и изготовители и продавцы «изображений» всех описаний, но эту отрасль темы я буду рассматривать в разделе об уличных итальянцах. Под тем же любопытным заголовком я также буду говорить о художниках, чье мастерство создает продаваемые на улице медальоны из воска или гипса, поскольку они относятся к тому же классу, что и люди, торгующие «изображениями». Как в «изображениях», так и в «слепках» и «формованных» изделиях всех видов, изменения и улучшения, которые произошли со времен первобытной грубости «зеленых попугаев», весьма примечательны и делают честь вкусу рабочих людей, которые являются главными покупателями мелких изделий.

Об уличном искусстве.

Художников, работающих для уличных торговцев, меньше, чем поэтов для той же торговли. Действительно, сейчас есть только один человек, которого можно назвать исключительно уличным художником. Неуместные иллюстрации к балладам, примеры которых уже были приведены, — или к любым уличным газетам — являются работой дешевых ксилографов, которые отдают выполнение этих заказов своим мальчикам. Но иллюстрации не часто готовятся специально для чего-либо, кроме того, что я описал как «литература виселиц». Из них также были предоставлены образцы. Одно — реального убийства, другое — вымышленного, или «утка», вместе с образцом (в случае г-на Патрика Коннора) портретов, даваемых в таких произведениях. Клише для заголовков баллад очень часто являются теми, что использовались для иллюстрации других работ, и «подобранными дешево».

Художник, который работает специально для уличной торговли — как в случае с человеком, который расписывает доски паттереров, — должен обращать свое искусство прямо к глазу зрителя. Он должен использовать самые поразительные цвета, быть щедрым в применении алого, светло-голубого, оранжевого — не желтого, мне сказали, это не хороший цвет при свечах — и не должен оставлять ничего воображению. Перспектива и фон — вещи второстепенного значения. Всем нужно пожертвовать ради эффекта.

Эти картины выполнены акварелью и натерты раствором какой-то камеди-смолы, чтобы защитить их от влияния дождливой погоды. Двумя сюжетами, наиболее востребованными в последнее время для досок паттереров, были «Слоуны» и «Мэннинги». История Джейн Уилбред «отрабатывалась» двадцатью досочниками, каждый со своей «иллюстрацией» сюжета. Иллюстрации были в шести «отделениях». В первом г-н и миссис Слоун «выбирают» девушку из ряда работных детей. Она представлена пухлой и здоровой, но с глупым выражением лица. В другом отделении Слоун бьет девушку, уже истощенную и выглядящую жалко, ботинком, в то время как его жена и мисс Дево (имя, которое я обычно слышал произносимым среди уличных людей так, как оно пишется для английского читателя) смотрят одобрительно. Следующая картина была: Слоун заставляет девушку глотать нечистоты. Четвертая представляла ее в больнице, с ребрами, выступающими из ее иссохшего тела — «точно так же, как я работал Сару Симпол», — сказал паттерер, — «которую держали в подвале и кормили картофельными очистками. Сара была уткой, сэр, и потрошителем». Затем последовало нападение людей на Слоуна, одна старуха, одетая на манер миссис Гамп, «тычет» в него огромным и очень зеленым зонтиком. Шестым и последним был, как обычно, суд.

Я описал «доску Слоунов» первой, так как она может быть более свежей в памяти любого читателя, наблюдательного к таким вещам. На «доске Мэннингов» было такое же количество отделений, как и на доске Слоунов; показывая обстоятельства убийства, обнаружение тела Коннора, суд и т. д. Один стоячий паттерер, который работал с доской Мэннингов, сказал мне, что картина миссис Мэннинг, прекрасно «одетой к обеду» в черном атласе, с «низким вырезом», стреляющей из пистолета в Коннора, который «мылся», в то время как Мэннинг, в рубашке, смотрел с явной тревогой, вызывала большое восхищение, особенно за городом. «Люди говорили», — заметил паттерер, — «"О, посмотрите на него, как он моется; он делает это так естественно и не думает, что его собираются убить. Но неужели он был таким уродливым? Боже! такая красивая женщина, чтобы иметь с ним дело". Видите ли, сэр, Коннору не польстили, а миссис Мэннинг, возможно, да. Я слышал такого же рода замечания как в городе, так и в деревне. Я сильно нажимаю на женщин в такие времена, когда указываю на них на своей доске в убийствах или любых преступлениях. Я говорю: "Когда есть зло, женщина всегда первая. Посмотрите на миссис Мэннинг там на этой самой доске — работа одного из лучших художников Лондона — это верное сходство, взятое с натуры на одном из ее допросов, посмотрите на нее. Она стреляет из пистолета, как вы можете видеть, а ее муж был ее инструментом". Я сказал также, что Слоун был инструментом миссис Слоун. Это лучше всего срабатывает, сэр, на мой взгляд, при таком паттере. Мужчинам это нравится, а женщины не возражают, ибо они скажут: "Ну, когда женщина плохая, она плохая и является позором для своего пола". Доска перед ними, когда я веду эту линию паттера, и когда я апеллирую к иллюстрации, это кажется завершающим делом. Они должны верить своим глазам».

Когда есть «ажиотаж» по какому-либо конкретному предмету, иногда возникают трения — сообщил мне один «досочник» — между художником и его уличными клиентами. Стоячие паттереры хотят «чего-то более оригинального», чем их товарищи, особенно если они, вероятно, будут работать в одной и той же местности, в то время как художник предпочитает верную копию того, что он уже выполнил. Художник, более того, и со всей разумностью, скажет: «Почему, вы должны иметь факты. Вы хотите, чтобы я сделал Элизу Честни, убивающую Раша?». Дело часто решается компромиссом путем внесения некоторых изменений и разной одежды персонажей. Один человек сказал мне, что в городе и деревне он видел, как миссис Джерми стреляли в следующих костюмах: «в светло-зеленом бархате, небесно-голубом атласе, малиновом шелке и белом муслине». То же самое было с миссис Мэннинг.

Последние шесть или восемь лет, как мне говорят, упомянутый художник готовил все востребованные доски. Ранее стоячие паттереры готовили свои доски сами, когда считали себя способными на такой «размах искусства», или делали их у какого-нибудь безработного художника, с которым могли столкнуться в ночлежке или где-то еще. Сейчас это делается редко, как мне говорят; возможно, не более шести раз в год, и когда это делается, это чаще всего практикуется для «досок-уток»; ибо, как мне сказали: «если человек думает, что он затевает фальшивку, которая может пойти, и хочет доску, чтобы помочь ему с ней, он постарается держать это при себе и выйдет с ней совсем свежей».

Плата популярного уличного художника за роспись доски составляет 3 или 3 шиллинга 6 пенсов, в зависимости от простоты или сложности деталей; сама доска предоставляется работодателем художника. Спрос на эту своеобразную отрасль уличного искусства очень нерегулярен, завися целиком от того, «случилось» что-то или нет; то есть, был или не был совершен какой-либо акт злодеяния, который приковал, как это называется, внимание публики. И так велика неопределенность, которую чувствуют уличные люди, «возьмет ли самое красивое убийство или нет», что паттерер редко заказывает, а художник редко спекулирует в ожидании спроса на подготовку картины какого-либо события, пока не убедится, что оно стало «популярным». Деяние более чем обычной дерзости, обмана или тайны может быть сразу встречено теми, кто связан с паттером об убийствах, как «то, что пойдет», и можно рискнуть некоторой спекуляцией; как это было, как мне сообщили, в случаях с Тауэллом, Рашем и Мэннингами; но это лишь исключения. Таким образом, если у художника заказано дюжина досок «на эти десять дней, у него может быть две, или одна, или ни одной на следующие десять»; так неопределенно, по-видимому, все, что зависит, без внутренней ценности, на простом популярном одобрении.

Я не в состоянии дать — из-за отсутствия бухгалтерских книг и т. д., на которые мне так часто приходилось ссылаться как на характеристику уличных людей — точный отчет о среднем количестве досок, подготовленных таким образом за год. Возможно, будет как можно ближе к истине заключить, что упомянутый художник, который, в отличие от большинства уличных поэтов, не является уличным торговцем, а работает как профессионал для, но не на улицах, получает на своих досках прибыль в 7 шиллингов 6 пенсов в неделю. Живописные постановки для уличных представлений будут более уместно описаны в отчете об уличных исполнителях и шоуменах.

Этот художник, как я показал в отношении некоторых уличных профессоров сестринского искусства поэзии, обладает качеством знать, как адаптировать свои работы точно к вкусу своих покровителей-продавцов и их покровителей-покупателей на улицах.

Об уличных продавцах гравюр и т. д. в зонтиках и т. д.

Продажа «эстампов», «картин» и «гравюр» — я слышал, как их называли каждым из этих терминов — в зонтиках на улицах известна, насколько я мог узнать от уличных людей, около пятнадцати лет, и стала общей от десяти до двенадцати лет. В этой торговле зонтик перевернут, и «товар» размещается внутри его пространства. Иногда узкие ленты прикрепляются от спицы к спице зонтика, и внутри этих лент помещаются картины, одна покоящаяся на другой. Иногда несколько булавок используются для прикрепления больших гравюр к хлопчатобумажной ткани зонтика, а меньшие «вставляются сбоку» от больших. «Булавки лучше, сэр, на мой взгляд», — сказал маленький старик, у которого раньше был «зонтик с гравюрами» в Нью-Кат; — «ибо публика имеет более непрерывный показ. Я использовал очень тонкие булавки, хотя они дороже, ибо люди, у которых есть лишний пенни, любят видеть вещи красиво, а большие булавки делают большие дырки в картинах».

Эта торговля наиболее активно ведется в тихие летние вечера, и использование перевернутого зонтика кажется настолько уместным, что его можно использовать таким образом на улице только в сухую погоду. «Я привык внимательно следить, сэр», — сказал тот же информатор, — «за ветром или дождем, и много раз те чертовы мальчишки — да простит меня Бог, они всего лишь бедные дети — но они черти — подходили ко мне и говорили — один в особенности, стоя перед остальными: "Через пять минут будет гром, старый хрыч, так что поднимай свой зонтик и иди домой; поднимай его прямо так; он будет смотреться потрясающе; и продавай, пока идешь". О, они ужасная мука, сэр; никто не может чувствовать это так, как люди на улицах, — шокирующе».

Гравюры, продаваемые таким образом, бывают всех описаний. Некоторые из них, очевидно, были фронтисписами шестипенсовых или более дешевых работ. Эти работы иногда попадают в руки «сборщиков отходов», и любые «иллюстрации» извлекаются из текста и продаются сборщиками оптом или дюжинами тем оптовикам, которые снабжают мелких лавочников и уличных торговцев. Иногда, как мне сообщили, ряд гравюр, которые некоторое время появлялись как «фронтисписы», выпускались для продажи отдельно. Многие из них были и есть в «уличных зонтиках»; особенно портреты популярных актеров и актрис. «Г-н Дж. П. Кембл в роли Гамлета» — «Г-н Фосетт в роли капитана Коппа» — «Г-н Янг в роли Яго» — «Г-н Листон в роли Пола Прая» — «Миссис Сиддонс в роли леди Макбет» — «Мисс О'Нил в роли Бельвидеры» и т. д. В ходе расследования по этому вопросу около полутора лет назад я узнал от одного «человека с зонтиком», что шесть или семь лет назад он продавал больше портретов «г-на Эдмунда Кина в роли Ричарда III», чем чего-либо другого. Гравюры, которые сначала вызывали восхищение в «Ежегодниках» — когда полгинеи была ценой «Литературного сувенира», «Незабудки», «Дружеского дара», «Бижу» и т. д. — часто встречаются в этих зонтиках; и среди них нередко можно увидеть портреты аристократических красавиц дня, из «отходов» «Цветов прелести» и старых «Придворных журналов», которые «расходятся довольно хорошо». Большинство этих продаваемых на улице «гравюр» «цветные», в каком состоянии уличные торговцы предпочитают их, считая их гораздо более продаваемыми, хотя информация, которую я получил, едва ли подтверждает их мнение.

Следующее заявление от женщины средних лет далее показывает характер торговли и класс клиентов:

«Я сижу с зонтиком», — сказала она, — «эти семь или восемь лет, я полагаю. Мой муж — продавец пенсовых лотов, с довольно средней точкой» [продавец ряда товаров, продаваемых по пенни «за лот»] «и летом я немного занимаюсь гравюрами, когда не присматриваю за "лотами" мужа, ибо у него иногда бывает день, а чаще ночь, с переноской и упаковкой для торговца, который давно его знает. Ну, сэр, я думаю, я продаю больше "цветных". "Мастер Томс" неплохо шли прошлым летом. "Мастер Томс" — это были картинки с котами, сэр — вы, должно быть, видели их — и у меня они были разных цветов. Если ребенок смотрит вместе с отцом, очень вероятно, он захочет "киску", и если ребенок плачет из-за нее, это почти верная продажа, и больше, я думаю, действительно я уверена, с мужчинами, чем с женщинами. Женщины знают цену деньгам лучше, чем мужчины, ибо мужчины никогда не понимают, что такое ведение хозяйства. У меня нет детей, слава Богу, а то они могли бы быть в нужде, бедняжки. "Мисс Китти" продавались так же. Томс — это он-коты, а Китти — это она-коты. Я иногда продавала бедным женщинам, которые были утомительны; они должны были иметь именно то, что подошло бы над их каминными полками, которые были оклеены картинками». [Мои читатели могут помнить, что некоторые описания, которые я давал задолго до настоящего расследования, комнат бедняков, полностью подтверждают это заявление.] «Я редко решаюсь на что-то выше 1 пенни, я имею в виду продавать по 1 пенни. У меня были Томс и Китти по 2 пенса, правда. "Моды" не стоят места в зонтике; самая бедная швея не будет удовлетворена ими из зонтика. "Королевы" и "Альберты" и "Уэльские" и другие дети — совсем не так хороши, как были. Есть так много "прекрасных портретов Ее Величества" или других, раздаваемых с первым номером того или этого, что люди перенасыщены. Если рабочий человек может купить газету или номер, почему, конечно, он может иметь и картинку с ним. Они раздавали стаканы джина при открытии той булочной там, и это та же доктрина» [слово, которое она использовала]. «Я никогда не предлагаю пенсовые театры, или комические выставки, или что-то большое; они портят вид зонтика и делают лучшие вещи выглядящими жалко. Я продаю только рабочим людям, я думаю; редко мальчикам, и еще реже девочкам; редко служанкам и почти никогда женщинам города. Я брала 6 пенсов с одной из них, правда. Я думаю, мальчики покупают картинки для книг с картинками. У меня никогда не было того, что я считаю старыми картинками. Нескольким пожилым людям, я знаю, "Дети" продаются довольно хорошо, когда они сделаны пухлыми, краснощекими и кудрявыми. Они видят сходство со своими внуками, возможно, и покупают. Молодые женатые люди делают так же, но не так часто, я думаю. Я не помню, чтобы я когда-либо зарабатывала больше 1 шиллинга 10 пенсов за вечер. Я не продаю, или очень редко, в другое время, и только летом, и когда погода хорошая. Если я получаю чистыми 5 шиллингов, я считаю это хорошей неделей. Это большое подспорье для продажи лотов. Я редко получаю чистыми так много. Чаще 4 шиллинга».

Основная продажа этих «картин» на улицах идет из зонтиков. Иногда уличный продавец канцтоваров или даже продавец разнообразных лотов, когда он встречает дешевую партию, особенно портретов дам, выставляет коллекцию эстампов, пирамидально расположенных на своем прилавке, — но это исключения. Иногда также «продавец эстампов с зонтиком» имеет несколько «картин в рамах» на своего рода подставке рядом с зонтиком.

Картины для зонтиков покупаются на складе или в лавках дешевых товаров, о которых я говорил ранее. В этих заведениях «эстампы» обычно поставляются от 3 пенсов до 5 шиллингов за дюжину. Уличные торговцы покупают по 5 и 6 пенсов за дюжину, чтобы продавать по 1 пенни за штуку; и по 3 пенса, чтобы продавать по полпенни. Ни одна из картин, продаваемых таким образом, не готовится специально для улиц.

В столь бессистемной и — как описал ее один умный уличный торговец, с которым я беседовал на эту тему — столь «погодной» торговле трудно прийти к точной статистике. По лучшим данным, имеющимся в моем распоряжении, можно подсчитать, что в течение двенадцати недель года насчитывается тридцать продавцов эстампов с зонтиками (включая всех исключительных торговцев в этой области), каждый из которых получает чистыми 6 шиллингов в неделю и выручает 12 шиллингов. Таким образом, оказывается, что 216 фунтов стерлингов ежегодно тратится на улицах на эту покупку. Многие из продавцов стары или немощны; один, который был среди самых процветающих до изменений на улицах Ламбета, был карликом и был рад, что его считают «персонажем».

Об уличных продавцах картин в рамах.

Примерно с 1810 года, или несколько раньше, до 1830 года, или несколько позже, уличная продажа картин в рамах почти полностью находилась в руках евреев. Сюжеты тогда были почти все библейские: «Жертвоприношение Исаака»; «Лестница Иакова»; «Переход через Красное море»; «Смерть Сисары»; и «Убийство Голиафа из пращи юного Давида». Но еврейские торговцы вовсе не считали необходимым ограничивать сюжеты своих картин записями Ветхого Завета — их лучшая торговля была иллюстрациями Нового Завета. Возможно, «Побивание камнями святого Стефана» было их самой продаваемой «картиной в раме». Были также «Рождество»; «Избиение младенцев по приказу Ирода» (с цитатой из Св. Матфея, гл. ii, стих 17: «Тогда сбылось реченное через пророка Иеремию»); «Нагорная проповедь»; «Обезглавливание Иоанна Крестителя»; «Вход Христа в Иерусалим»; «Воскрешение Лазаря»; «Предательство Иуды»; «Распятие»; и «Обращение святого Павла». Были и другие, но это были основные сюжеты. Все эти картины были цветными, и очень густо раскрашенными. Святого Стефана побивали камнями в самом светлом небесно-голубом коротком плаще. Картины продавались на улицах Лондона, в основном путем разносной торговли; но в десять раз шире, как мне говорят, в деревне, чем в городе. Действительно, в настоящее время стены гостиной многих уединенных деревенских трактиров украшены этими библейскими иллюстрациями, которые, кажется, вытеснили

“The pictures placed for ornament and use;

The twelve good rules; the royal game of goose,”

упомянутые Голдсмитом как характерные для деревенской гостиницы. Эти «еврейские картины» сейчас уступают место другим.

Большинство этих изделий были лакированными, и 2 или 2 шиллинга 6 пенсов за штуку часто были ценой, которую просили, 1 шиллинг 6 пенсов брали, «если нельзя было сделать лучше», а иногда 1 шиллинг. Меньшая сумма за отдельную картину всегда бралась, если покупался комплект. Эти произведения готовились главным образом для уличной продажи и для разносчиков. Рамы были более узкими и выглядели более жалко, чем в нынешних уличных картинах такого рода; они были окрашены, как нынешние рамы, под клен, но гораздо менее искусно. Иногда они были черными лакированными; иногда жалкая имитация красного дерева.

В период возбуждения вокруг Билля о реформе уличными картинами в рамах, пользовавшимися наибольшим спросом, были портреты графа Грея, графа Спенсера (или лорда Олторпа), лорда Брума и лорда Джона Рассела. О'Коннелл также «хорошо продавался», как и Вильгельм IV. «Королева Аделаида», как мне сказали, «шла средне, не намного больше, чем наполовину так же хорошо, как Вильгельм». Ближе к концу жизни короля Вильгельма портреты принцессы Виктории Кентской хорошо продавались на улицах, и ее Королевское Высочество была, безусловно, представлена как молодая леди чрезмерной полноты, и ее портрету едва ли было отдано должное. Герцогиня Кентская, как мне также сообщили, «продавалась довольно сносно на улицах». Через некоторое время картина в раме принцессы Виктории Кентской, с простым изменением названия, стала доступна как королева Виктория I Великобритании и Ирландии. С того периода появились принцы и принцессы, потомство ее Величества, которые представляют сильное семейное сходство.

Уличные картины, так сказать, нередко носят религиозный характер. Картины Девы с Младенцем, Спасителя, сидящего на Тайной вечере, Распятия или различных святых, обычно цветные. Основные покупатели этих «религиозных картин» — беднейшие ирландцы. Я помню, как видел в ходе расследования среди уличных исполнителей прошлым летом всю стену одной комнаты бедного уличного танцора, за исключением только места, занятого камином, покрытую маленькими цветными картинами в рамах, все из которых, как с некоторой гордостью сказал мне владелец, он подобрал на улицах, по мере того как мог сэкономить несколько пенсов. Среди них были распятие (из кости) и несколько медальонов религиозного характера из гипса или воска. Этот человек был итальянского происхождения; но я видел то же самое в комнатах римско-католических ирландцев, хотя никогда в такой же степени.

В настоящее время наибольшим спросом для уличной продажи пользуются следующие сюжеты: «Лола Монтес», «Луи-Филипп и его королева», «Возвращение моряка», «Возвращение солдата» и «Прощание» тех же персонажей, контрабандисты в различных ситуациях, а также браконьеры; «Поездка Турпина в Йорк», различные подвиги, приписываемые Джеку Шеппарду (но менее популярные, чем «Поездка Турпина»), «Ухаживание», «Брак» (на одной паре картинок супруги ласкаются, на другой — ссорятся), «Отец Мэтью» (в очень черных высоких сапогах), «Наполеон Бонапарт переходит Альпы» и его «Прощание с войсками в Фонтенбло», «Сцены пиратства». Ни один из этих сюжетов не является современным; «Лола Монтес» (женщина с дерзким лицом в амазонке) — самый новый из них. «Знаете ли, — сказал один человек, знакомый с этим промыслом, — на улицах не продают картинки в рамках с Луи Наполеоном, ни с Кобденом, ни с Фергюсом О’Коннором, ни с сэром Джоном Франклином; нам нужно что-то захватывающее».

Цены на картинки в рамках (как я иногда слышал, их называют) для уличной продажи варьируются от 1 пенни до 1 шиллинга за пару. Те, что по 1 пенни за пару, имеют размер около шести на четыре дюйма, они очень грубой работы, на тонкой бумаге, а рамки сделаны из окрашенных реек, но сбиты довольно плотно. Более дешевые сорта — это гравюры, купленные в лавках уцененных товаров или у скупщиков макулатуры, иногда грубо раскрашенные, а иногда черно-белые. Наибольшим спросом пользуются те, что стоят от 2 до 4 пенни за пару.

Некоторые из более дорогих картин пишутся специально для уличной продажи, но они всегда являются копиями популярных гравюр, и их продается не более одной двадцатой части от общего объема. Эти картинки в рамках обычно изготавливаются семьей: девушки занимаются бумажной работой, а юноши — деревянной. Многие из родителей были раньше обойщиками. Такое разделение труда — одна из причин чрезвычайной дешевизны этой уличной отрасли изобразительного искусства. Эти работающие художники — или как их там называть — также готовят и обрамляют для уличной продажи гравюры, которые сначала раздавались бесплатно с номером газеты или журнала, а впоследствии «продавались почти за бесценок». Распространение таких гравюр значительно снизило продажи картин, подготовленных специально для улиц.

Десять лет назад этот промысел был в десять раз масштабнее, чем сейчас. Основная торговля по-прежнему ведется, как и всегда, на уличных рынках по субботним вечерам. Их продают, сложив стопкой на небольшом прилавке или нося под мышкой. Выручить 10 шиллингов за субботний вечер — это исключительный результат, а 2 шиллинга 6 пенсов — плохой, и продавцу картинок в рамках нужно иметь «средненький дар убеждения, чтобы хоть как-то их сбыть. „Два пенни за пару! — кричит он. — Всего два пенни за пару! Кто же откажется от украшения для своего жилища?“»

В настоящее время по субботним вечерам этим промыслом занято около пятидесяти человек, большинство из которых сами являются художниками или изготовителями этих картин. В понедельник вечером продавцов около двадцати, а в другие вечера — и того меньше, хотя некоторые «делают обход по пригородам».

Если эти люди выручают 10 шиллингов в неделю за картинки в рамках в течение всего года, то ежегодно на это тратится 1040 фунтов стерлингов. Я оцениваю среднее число продавцов в двадцать человек ежедневно. Их прибыль составляет около ста процентов; больше всего покупают мальчишки и рабочие. Торговля часто стимулируется лотереей в пабе. Мне рассказывали, что многие механики теперь сами обрамляют свои картинки.

Об уличных продавцах рукописной и другой музыки.

Раньше этот промысел был более распространен на улицах, чем сейчас. Причины упадка, которые мне называли, — это общее удешевление музыкальных изданий и нынешняя мода на литографические украшения для каждой польки, вальса, кадрили, баллады и т. д. «Люди теперь, я полагаю, терпеть не могут пустые нотные листы», — заметил один уличный торговец.

Уличная торговля рукописной музыкой, безусловно, была по своей сути пиратской. Мелодия становилась популярной, возможно, внезапно, как мне указали на примере «Jump, Jim Crow». У музыкального издателя такая вещь в самом расцвете популярности двадцать пять лет назад стоила бы от 2 до 3 шиллингов 6 пенсов, а уличный торговец, который в то время часто был еще и владельцем книжного лотка, нанимал переписчиков или покупал у тех, кто предлагал их на продажу, рукописную копию востребованной музыки, которую он мог продать дешевле в сравнении с оригиналом.

Человек, который до введения пошлин, о которых я упоминал ранее, держал лоток с подержанными книгами в своего рода арочном проходе в Нью-Кате, Ламбет, продавал рукописную музыку и, по его словам, одно время был «сильно досаждаем» музыкальными наклонностями человека, похожего на подмастерье портного. Этот человек, всякий раз, когда тратил мелочь у книжного лотка, просматривал музыку, часто вынимал из кармана маленькую флейту и начинал играть несколько тактов из одной из рукописей, и продолжал это делать, к неудовольствию владельца лотка, пока не начинала собираться толпа, полагая, возможно, что флейтист — уличный музыкант; тогда он был вынужден прекратить. Об этой музыке, которую он продавал, или о способе ее производства этот уличный книготорговец ничего не знал. Он покупал ее у человека, который приносил ее к его лотку, и, поскольку она продавалась довольно хорошо, он не утруждал себя дальнейшими расспросами. Поставщик рукописей карандашом помечал на каждом листе цену, по которой ее следовало предлагать, оставляя владельцу лотка от 50 до 150 процентов прибыли, если удавалось получить указанную цену. «Я его уже давно не видел, сэр, — сказал уличный книготорговец. — Полагаю, он был каким-нибудь бедным музыкантом, певцом или, возможно, разорившимся джентльменом, потому что он всегда приходил после наступления темноты или в плохие пасмурные дни».

Хотя это лишь частично связано с уличным искусством, я могу упомянуть в качестве примера музыки, иногда предлагаемой для уличной продажи, что владелец книжного лотка три недели назад показал мне стопку нот, которую он приобрел у «сборщика макулатуры» около восьми месяцев назад по 2,5 пенни за фунт. Среди них была рукописная музыка, которую я перечисляю ниже и которая, как был уверен владелец книжного лотка, на мой взгляд, на весьма недостаточных основаниях, была сделана для уличной продажи.

Три четверти этой музыки, очевидно, были переплетены и были вырваны из обложек книг, так как для «макулатуры» закупается только бумажная часть. Некоторые, однако, были отдельными листами, которые, по-видимому, никогда не подвергались сшиванию. Сейчас я приведу некоторые названия из этой уличной распродажи: «Le Petit Tambour. Sujet d’un Grand Rondeau pour le Piano Forte. Composé par L. Zerbini» (рук.), «Di Tanti Palpiti. The Celebrated Cavatina, by Rossini, &c.», «Twenty Short Lessons, or Preludes in the most Convenient Keys for the Harp. Composed and Respectfully Dedicated to Lady Ann Collins. By John Baptist Meyer. Price 5 s.», «An Cota Caol (приведено на древнеирландском языке). The Slender Coat» (рук.), «Cailin beog chruite na mbo (также на ирландском). The Pretty Girl Milking the Cow» (рук.).

В настоящее время нет людей, регулярно занятых подготовкой рукописной музыки для улиц. Но иногда человек, сведущий в нотной записи, будет, когда у него, как мне сказали, нет ничего лучшего на примете, делать немного для уличной продажи, сбывая рукописи любому уличному торговцу канцелярскими товарами или книготорговцу. Если таким образом заняты четыре человека, получающие по 4 шиллинга в неделю каждый в течение всего года — что, как меня уверяют, является пределом, — мы обнаружим, что таким образом зарабатывается более 40 фунтов стерлингов, а уличные розничные торговцы получают примерно вдвое больше.

О КАПИТАЛЕ И ДОХОДАХ УЛИЧНЫХ ТОРГОВЦЕВ КАНЦЕЛЯРСКИМИ ТОВАРАМИ, ЛИТЕРАТУРОЙ И ПРЕДМЕТАМИ ИСКУССТВА.

Теперь я перехожу к сводке капитала и доходов вышеуказанных классов. Сначала, однако, я попытаюсь дать сводку численности лиц, принадлежащих к этому классу.

Он, по-видимому, состоит (насколько я могу установить) из следующих категорий: 120 продавцов канцелярских товаров; 20 продавцов карманных книг и ежедневников; 50 продавцов альманахов и записных книжек; 12 продавцов бухгалтерских книг; 31 продавец игральных карт; 6 продавцов секретных бумаг; 250 продавцов песен и баллад; 90 бегающих паттереров; 20 стоячих паттереров; 8 продавцов «уток» (в основном о побегах); 15 продавцов загадок, «комических выставок» и т. д.; 200 продавцов театральных программок и книг о театре; 40 продавцов старых номеров газет; 4 продавца макулатуры в Биллингсгейте; 40 продавцов трактатов и брошюр; 12 продавцов газет и т. д. на пароходных пристанях; 2 книжных аукциониста; 70 владельцев книжных лотков и книжных тележек; 16 продавцов путеводителей; 30 продавцов песенников и детских книг; 40 торговцев картинками в рамках; 30 продавцов гравюр в зонтиках и 4 продавца рукописной музыки — всего 1110 человек. Многие из вышеперечисленных уличных промыслов, однако, являются лишь временными. Так, например, уличная продажа игральных карт продолжается только четырнадцать дней в году; карманных книг и ежедневников — четыре недели; другие же не ведутся регулярно изо дня в день, как, например, продажа гравюр в зонтиках, которая дает работу лишь на двенадцать недель из пятидесяти двух, а загадок — на два месяца. Один промысел, однако (а именно «Бумаги с комическими выставками», желатиновые и гравированные карточки Выставки), теперь полностью перешел на улицы. В торговле широкими листками, опять же, «бегающие паттеры» работают с так называемыми «утками», когда не происходит никаких событий, способных взволновать общественное мнение. Следовательно, делая соответствующие поправки на такие колебания, мы можем справедливо предположить, что число уличных торговцев, принадлежащих к этому классу, составляет не менее 1000 человек. Следующая статистика покажет общую сумму капитала и валовой доход этой отрасли уличной торговли.

Капитал или стоимость товарных запасов уличных торговцев канцелярскими товарами, литературой и предметами искусства.

£s.d.
Street-sellers of Stationery.
40 stalls, 4s. each; 80 boxes, 3s. 6d. each; and stock-money for 120 sellers, 10s. each8200
Street-sellers of Pocket-books and Diaries.
Stock-money for 20 vendors, 10s. each1000
Street-sellers of Almanacks and Memorandum-books.
Stock-money for 50 vendors, 1s. per head2100
Street-sellers of Account-books.
12 baskets, 3s. each; 12 waterproof bags, 2s. 6d. each; stock-money for 12 sellers, 15s. each1260
Street-sellers of Cards.
Stock-money for 20 sellers, 1s. 6d. each250
Street-seller of Stenographic-cards.
Stock-money for 1 seller016
Street-sellers of Long-songs.
20 poles to which songs are attached, 2d. each; stock-money for 20 sellers, 1s. each134
Street-sellers of Wall-songs (“Pinners-up.”)
30 canvass frames, to which songs are hung, 2s. each; stock-money for 30 sellers, 1s. each4100
Street-sellers of Ballads (“Chaunters.”)
2 fiddles, 7s. each; stock-money for 200 chaunters, 1s. each10140
Street-sellers of “Dialogues,” “Litanies,” &c. (“Standing Patterers.”)
20 boards with appendages “for pictures,” 5s. 6d. each; 20 paintings for boards, 3s. 6d. each; stock-money for 20 vendors, 1s. each1000
Street-sellers of Executions, &c. (“Running Patterers.”)
Stock-money for 90 sellers, 1s. each4100
Street-sellers of “Cocks.”
Stock-money for 8 sellers, 1s. each080
Street-sellers of Conundrums and Nuts to Crack.
Stock-money for 15 sellers, 1s. each0150
Street-sellers of Exhibition Papers, Magical Delusions, &c.
Stock-money for 15 sellers, 1s. each0150
Street-sellers of Secret Papers.
Stock-money for 6 vendors, 1s. each060
Street-sellers of Play-bills and Books of the Play.
Stock-money for 200 vendors, 2s. each2000
Street-sellers of Back Numbers.
Stock-money for 40 sellers, 5s. each1000
Street-sellers of Waste-paper at Billingsgate.
Stock-money for 4 sellers, 5s. each100
Street-sellers of Tracts and Pamphlets.
Stock-money for 40 sellers, 6d. each100
Street-sellers of Newspapers (Second Edition).
Stock-money for 20 sellers, 2s. 6d. each2100
Street-sellers of Newspapers, &c., on board Steam-boats.
Stock-money for 12 sellers, 5s. each300
Street-sellers of Books by Auction.
Stock-money for 2 sellers, 2l. each; 2 barrows, 1l. each; 2 boards, for barrows, 3s. each660
Street-sellers of Books on Stalls and Barrows.
20 stalls, 4s. each; 50 barrows, 1l. each; 50 boards, for barrows, 3s. each; stock-money, for 70 sellers, 2l. each201100
Street-sellers of Guide-books.
Stock-money, for 16 sellers, 5s. each400
Street-sellers of Song Books and Children’s Books.
Stock-money, for 30 vendors, 1s. each1100
Street-sellers of Pictures in Frames.
40 stalls, 2s. 6d. each; stock-money, for 40 sellers, 5s. each1500
Street-sellers of Engravings in Umbrellas.
Umbrellas, 2s. 6d. each; stock-money for 30 sellers, 2s. each300
Street-sellers of Manuscript-music.
Stock-money, for 4 sellers, 1s. 6d. each060
Total Capital invested in the Street-sale of Stationery, Literature, and the Fine Arts411510

Доход или средние годовые «выручки» уличных торговцев канцелярскими товарами, литературой и предметами искусства.

Street-sellers of Stationery.
There are 120 vendors of stationery, who sell altogether during the year, 224,640 quires of writing paper at 3d. per quire; 149,760 doz. envelopes, at 1½d. per doz.; 37,440 doz. pens, at 3d. per doz.; 24,960 bottles of ink, at 1d. each; 112,320 black lead pencils, at 1d. each; 24,960 pennyworths of wafers, and 49,920 sticks of sealing-wax, at ½d. per stick; amounting altogether to£4,992
Street-sellers of Pocket-books and Diaries.
During the year 1,440 pocket-books, at 6d. each, and 960 diaries, at 6d. each, are sold in the streets by 20 vendors; amounting to£60
Street-sellers of Almanacks and Memorandum-books.
There are sold during the year, in the streets of London, 280,800 memorandum-books, at 1d. each, and 4,800 almanacks at 1d. each, among 50 vendors, altogether amounting to£1,190
Street-sellers of Account-books.
There are now 12 itinerants vending account-books in various parts of the metropolis, each of whom sells daily, upon an average, 4 account-books, at 1s. 9d. each; the number sold during the year is therefore 14,976, and the sum expended thereon amounts to£1,310
Street-sellers of “Gelatine,” “Engraved,” and “Playing-cards.”
There are 20 street-sellers vending gelatine and engraved cards during the day, and 30 selling playing-cards (for 14 days) at night. These vendors get rid of, among them, in the course of the year, 43,200 gelatine, and 14,400 engraved cards, at 1d. each, and 3,360 packs of playing-cards, at 3d. per pack; so that the money spent in the streets on the sale of engraved, gelatine, and playing-cards, during the year, amounts to£282
Street-seller of Stenographic Cards.
There is only 1 individual “working” stenographic cards in the streets of London, and the number he sells in the course of the year is 7,448 cards, at 1d. each, amounting to£314
Street-sellers of Long Songs.
I am assured, that if 20 persons were selling long songs in the street last summer (during a period of 12 weeks), it was “the outside;” as long songs are now “for fairs and races, and country work.” Calculating that each cleared 9s. in a week, and to clear that took 15s., we find there is expended in long songs in the streets annually£180
Street-sellers of Wall Songs (“Pinners-up.”)
On fine summer days, the wall song-sellers (of whom there are 30) take 2s. on an average. On short wintry days they may not take half so much, and on very foggy or rainy days they take nothing at all. Reckoning that each wall song-man now takes 10s. 6d. weekly (7s. being the profit), we find there is expended yearly in London streets, in the ballads of the pinners-up£810
Street-sellers of Ballads (“Chaunters.”)
There are now 200 chaunters, who also sell the ballads they sing; the average takings of each are 3s. per day; altogether amounting to£4,680
Street-sellers of Executions, &c. (“Running Patterers.”)
Some represent their average weekly earnings at 12s. 6d. the year through; some at 10s. 6d.; and others at less than half of 12s. 6d. Reckoning, however, that only 9s. weekly is an average profit per individual, and that 14s. be taken to realise that profit, we find there is expended yearly, on executions, fires, deaths, &c., in London£3,276
Street-sellers of Dialogues, Litanies, &c. (Standing Patterers.)
If 20 standing patterers clear 10s. weekly, each, the year through, and take 15s. weekly, we find there is yearly expended in the standing patter of London streets£780
Street-sellers of “Cocks” (Elopements, Love Letters, &c.)
There are now 8 men who sell nothing but “Cocks,” each of whom dispose daily of 6 dozen copies at ½d. per copy, or altogether, during the year, 179,712 copies, amounting to£3748s.
Street-sellers of Conundrums—“Nuts to Crack,” &c.
From the best information I could acquire, it appears that fifteen men may be computed as working conundrums for two months throughout the twelve, and clearing 10s. 6d. weekly, per individual. The cost of the “Nuts to Crack” (when new) is 5d. a dozen to the seller; but old “Nuts” often answer the purpose of the street-seller, and may be had for about half the price; the cost of the “Nut-crackers” is 2s. to 2s. 6d. It may be calculated, then, that to realize the 10s. 6d. above-mentioned 15s. must be taken. This shows the street expenditure in “Nuts to Crack” and “Nut-crackers” to be yearly£90
Street-sellers of Exhibition Papers, Magical Delusions, &c.
This trade is carried on only for a short time in the winter, as regards the magical portion; and I am informed that, including the “Comic Exhibitions,” it extends to about half of the sum taken for conundrums; or to about£45
Street-sellers of Secret Papers.
Supposing that 6 men last year each cleared 6s. weekly, we find expended yearly in the streets on this rubbish£93
Street-sellers of Play-bills and Books.
Taking the profits at 3s. a week, at cent. per cent. on the outlay, and reckoning 200 sellers, including those at the saloons, concert-rooms, &c., there is expended yearly on the sale of play-bills purchased in the streets of London£3,120
Street-sellers of Back Numbers.
There are now 40 vendors in the streets of London, each selling upon an average 3 dozen copies daily, at ½d. each, or during the year 336,960 odd numbers. Hence, the sum expended annually in the streets for back numbers of periodicals amounts to upwards of£700
Street-sellers of Waste-paper at Billingsgate.
There are 4 individuals selling waste-paper at Billingsgate, one of whom informed me that from 70 to 100 pounds weight of “waste”—about three-fourths being newspapers—is supplied to Billingsgate market and its visitants. The average price is not less than 2½d. a pound, or from that to 3d. A single paper is 1d. Reckoning that 85 pounds of waste-paper are sold a day, at 2½d. per pound, we find that the annual expenditure in waste-paper at Billingsgate is upwards of£275
Street-sellers of Tracts and Pamphlets.
From the information I obtained from one of this class of street-sellers, I find there are 40 individuals gaining a livelihood in selling tracts and pamphlets in the streets, full one half are men of colour, the other half consists of old and infirm men, and young boys, the average takings of each is about 1s. a day, the year through; the annual street expenditure in the sale of tracts and pamphlets is thus upwards of£620
Street-sellers of Newspapers (Second Edition.)
There are 20 who are engaged in the street sale of newspapers, second edition, each of whom take weekly (for a period of 6 weeks in the year) 1l. 5s.; so that, adopting the calculation of my informant, and giving a profit of 150 per cent., the yearly expenditure in the streets, in second editions, amounts to£150
Street-sellers of Newspapers, &c., at Steam-Boat Piers.
I am informed that the average earnings of these traders, altogether, may be taken at 15s. weekly; calculating that twelve carry on the trade the year through, we find that (assuming each man to sell at thirty-three per cent. profit—though in the case of old works it will be often cent. per cent.), the sum expended annually in steam-boat papers is upwards of£1,500
Street-sellers of Books (by Auction).
There are at present only 2 street-sellers of books by auction in London, whose clear weekly earnings are 10s. 6d. each. Calculating their profits at 250l. per cent., their weekly receipts will amount to 35s. each per week; giving a yearly expenditure of£91
Street-sellers of Books on Stalls and Barrows.
The number of book-stalls and barrows in the streets of the metropolis is 70. The proprietors of these sell weekly upon an average 42 volumes each. The number of volumes annually sold in the streets is thus 1,375,920, and reckoning each volume sold to average 9d., we find that the yearly expenditure in the sale of books in the street amounts to£5,733
Street-sellers of Guide-books.
The street-sellers of guide-books to public places of amusement, are 16 in number, the profit of each is 4s. weekly, at 25 per cent., hence the takings must be 20s.; thus making the annual expenditure in the street-sale of such books amount to£832
Street-sale of Song-books and Children’s books.
There are 30 street-sellers who vend children’s books and song-books, and dispose of, among them, 2 dozen each daily, or during the year 224,640 books, at 1d. each; hence the sum yearly expended in the street-sale of children’s books and song-books is£936
Street-sellers of Pictures in Frames.
If we calculate 40 persons selling pictures in frames, and each taking 10s. weekly; we find the annual amount spent in the streets in the sale of these articles is£1,040
Street-sellers of Prints and Engravings in Umbrellas.
The street-sale of prints and engravings in umbrellas lasts only 12 weeks. There are 30 individuals who gain a livelihood in the sale of these articles during that period. The average takings of each seller is 12s. weekly; so that the annual street-expenditure upon prints and engravings is£216
Street-sellers of Manuscript Music.
There are only 4 sellers of manuscript music in the streets, who take on an average 4s. each weekly; hence we find the annual expenditure in this article amounts in round numbers to£40
Total Sum expended Yearly in the Streets on Stationery, Literature, and the Fine Arts£33,446 12s.

Краткий обзор класса паттереров.

Я хотел бы, прежде чем перейти к следующей теме — уличным торговцам промышленными товарами (одним из которых является хорошо известный экземпляр, представленный на гравюре здесь), — я хотел бы, говорю я, поскольку обнаружил некоторые заблуждения по этому вопросу, дать публике общее представление о паттерерах, а также предложить несколько замечаний относительно способов улучшения привычек уличных людей в целом.

Паттереры состоят из трех различных классов, а именно: те, кто что-то продает и использует паттер, чтобы помочь сбыту своих товаров; те, кто что-то демонстрирует и использует паттер, чтобы помочь сбыту зрелища; и те, кто не делает ничего, кроме как паттерит, с целью выпросить милостыню. К категории «Паттереры, которые продают» можно отнести:

Бумажников,

Шарлатанов-лекарей,

Коробейников (Cheap Jacks),

Продавцов пятновыводителей,

Паттереров-закладчиков,

Продавцов колец,

Торговцев пластырем от мозолей,

« пастой для бритв,

« французской политурой,

« шариками для серебрения,

« абажурами для свечей,

« ядами от крыс и

« ваксой,

Книжных аукционистов.

Второй класс паттереров включает жонглеров, шоуменов, клоунов и предсказателей судьбы; помимо нескольких демонстраторов, которые привлекают внимание публики к чудесам телескопа или микроскопа.

Третий и последний класс паттереров — это те, кто ни продает, ни развлекает, а только обирает тех, кто попадает в их лапы. Эти (используя их собственные слова) «делают это наскоком». Их обычное пристанище — второсортный паб, иногда бордель или кофейня. Один из трюков этих молодчиков — сгруппироваться у окна, и если мимо проходит хорошо одетый человек, поприветствовать его содержимым мешка с мукой. Один из их приятелей — одетый лучше остальных — немедленно выходит, заявляет, что это была чистая случайность, и приглашает джентльмена внутрь, «чтобы почиститься». Вероятно, он соглашается, и еще более вероятно, если он «добродушный», его напоят спиртным, подсыплют нюхательного табака для случая и оставят в каком-нибудь темном дворе совершенно одурманенным. Когда он просыпается, он обнаруживает, что его часы, кошелек и т. д. исчезли.

«Случайный наблюдатель или даже незнакомец может быть склонен завязать дорожное знакомство с лицами, о которых я упоминаю, — говорит один из класса паттереров, от которого я получил много ценной информации, — и если он посетитель ярмарок и скачек, это знакомство, хотя и мимолетное, иногда может оказаться дорогостоящим. Но случайные наблюдатели не могут, из-за сложности и разнообразных обстоятельств персонажей, находящихся сейчас под наблюдением, составить хоть сколько-нибудь верное представление о них. Я убежден, что никто не может, кроме тех, кто посещал их притоны и, действительно, жил среди них месяцами. Их нельзя узнать, так же как нельзя было построить великий город за один день. Это преимущество — если его можно так назвать — выпало на мою долю».

Три класса паттереров, перечисленные выше, не следует путать. Первые два существенно отличаются от последнего — по крайней мере, они делают что-то ради своего пропитания; и хотя паттереры-торговцы могут в целом переступать границы правды в своих ярких описаниях достоинств товаров, которые они продают, все же следует помнить, что они не более нечестны в своих сделках, чем «предприимчивый» класс лавочников, которые прибегают к печатным способам рекламирования своих товаров — на самом деле, уличные торговцы гораздо менее предосудительны, чем их более богатые братья-рекламщики из магазинов, которые не могут оправдать свою нечестность нуждой. Недавние разоблачения, сделанные журналом Lancet относительно фальсификации продуктов питания, продаваемых лондонскими бакалейщиками, показывают, что паттереры, которые продают, практикуют гораздо меньший обман, чем некоторые из наших «купеческих принцев».

«Лавочник на Тоттенхэм-Корт-роуд, чей адрес Lancet рекламирует бесплатно, так провозглашает превосходные качества своего „Лучшего белого перца. Одна упаковка этого продукта, который является внутренней частью ядра лучшего перца, будучи по силе равной почти трем количествам черного перца (который является низшим, мелким, сморщенным зерном и часто немногим больше, чем шелуха), будет не только лучшим, но и самым дешевым для любой цели“. Этот превосходный перец, „продаваемый в упаковках по 1 пенни“, при анализе оказался состоящим из мелко молотого черного перца и очень большого количества пшеничной муки».

Действительно, Lancet продемонстрировал, что в отношении чая, кофе, аррорута, сахара и перца, продаваемых «паттерящими» лавочниками, правило неизменно таково: те товары, которые больше всего рекламируются и «гарантированно свободны от фальсификации» и «на которые внимание семей и инвалидов особенно обращается как на товары высочайшего качества, когда-либо ввозимые в эту страну», неизменно являются самыми скандально фальсифицированными из всех.

Поэтому мы должны помнить, изливая свое негодование на паттерящих уличных торговцев, что они не единственные рекламщики в мире и что они, по крайней мере, могут сослаться на бедность в оправдание своего проступка; тогда как, надо признаться, у лавочников не может быть иной причины для их действий, кроме их собственной ожесточающей жажды наживы.

Класс паттереров, с которыми мы здесь имеем дело, — это те, кто паттерит, чтобы помочь сбыту своих товаров, — но при их описании было сочтено целесообразным сказать несколько слов также о классе, который не делает ничего, кроме как паттерит, как средство возбуждения сострадания к их мнимым бедствиям. Эти лица, следует четко понимать, никоим образом не связаны с паттерящими уличными торговцами, но по преувеличенному характеру речей, которые они произносят, они в основном профессиональные нищие — или мошенники (то есть обманщики низшего сорта), и не будут работать или делать что-либо ради своего пропитания. Это, по крайней мере, нельзя поставить в вину паттерящим уличным торговцам, которые, как было сказано ранее, делают что-то ради хлеба, который едят.

Чтобы далее показать масштаб и систему ночлегов и маршрутов по всей стране класса «скрытников» и т. д., здесь описанных — поскольку все они прибегают к этим местам, — я попросил паттерера написать мне список, исходя из его собственных знаний, различных маршрутов и степени размещения в ночлежках. Я привожу его в соответствии с собственной классификацией паттерера.

«Брайтон — это город, где есть множество меблированных коек, сдаваемых нуждающимся (ночным постояльцам), которые живут вперемешку», [то есть, ассоциированы с женщинами в спальных комнатах].

СУРРЕЙ И САССЕКС.

Dossing Cribs,

or Lodging-housesBeds.Needys, or

Nightly Lodgers.
Wandsworth69108
Croydon98144
Reigate56 60
Cuckfield28 32
Horsham37 52
Lewis76 84
Kingston128192
Brighton169228

«Бристоль. — Несколько лет назад одна старуха держала здесь ночлежку. Она была строгой методисткой, но имела странный метод. Там было тридцать стоячих кроватей, помимо импровизированных и меблированных комнат, которые назывались „коттеджами“. Сейчас не так плохо. Это место было хорошо известно бродягам, и тебя считали простаком, если ты там не был. Старуха, когда какая-нибудь женщина, старая или молодая, у которой не было ни гроша, приходила на кухню, устраивала ей пару с каким-нибудь мужчиной. Полупьяные парни брали старух. Под рукой всегда была метла, и их обоих заставляли перепрыгнуть через нее, и это называлось свадьбой с метлой. Без этой церемонии пара не считалась мужем и женой. В конечном счете, мужчина платил в таком случае за ночлег».

Kensington6784
Brentford128192
Hounslow6560
Colebrook2720
Windsor710140
Maidenhead4540
Reading129216
Oxford147196
Banbury1012240
Marlboro’87112
Bath108160
Bristol2011440

«Графства Кент и Эссекс. — Здесь лучшие места в Англии для „скиппер-бердс“ (тех, кто никогда не ходит в ночлежки, а в сараи или флигели, иногда без одеяла). Кентские фермеры разрешают это своим собственным странникам или странникам, которых они знают. В Эссексе иначе. Там фермер даст 1 шиллинг, лишь бы не позволить страннику спать на его территории, из страха ограбления. „Свистунами в замочную скважину“ иногда называют этих скиппер-бердс, но они — обычные странники. Кент — первое графство в Англии для них. Они рано встают, чтобы добраться до хороших домов за едой, когда джентльмены еще не встали. Я видел, как они дремлют и спят у дверей. Им нравится быть там до того, как кто-нибудь раскроет их тележку (разоблачит их трюки). Странники — все ранние пташки. В деревне доброе утро, когда в городе спокойной ночи».

КЕНТ.

Dossing Cribs,

or Lodging-housesBeds.Needys, or

Nightly Lodgers.
Deptford18 9324
Greenwich 6 8 26
Woolwich 9 8144
Gravesend 6 7 84
Chatham2010400
Maidstone 5 7 70
Sittingbourne 3 6 36
Sheerness 4 5 40
Faversham 3 5 30
Canterbury11 8176
Dover12 9216
Ramsgate 4 5 40
Margate 6 6 72

ЭСЕКС.

Stratford10 9180
Ilford 3 7 52
Barking 4 6 48
Billericay 5 7 70
Orsett 2 8 32
Rayleigh 3 9 54
Rochford 3 8 48
Leigh 4 8 64
Prettywell 2 7 28
Southend 3 8 48
Maldon 5 9 90
Witham 4 8 64
Colchester1510300

«Виндзор. — Во время скачек в Аскоте я платил много раз по 1 шиллингу только за то, чтобы сидеть всю ночь».

«Колчестер. — Жизнь в Лондоне в „Багле“; иногда называют „Ад на земле“».

Barnet 5 1  80
Watford 6 8  90
Hemel-Hempstead 3 5  30
Uxbridge 6 7  84
Tring 2 6  24
Dunstable 6 5  60
Stony-Stratford 3 6  36
Northampton13 9 234
Towcester 4 7  56
Daventry 5 9  90
Coventry16 9 288
Birmingham50111100

ХЕРТФОРДШИР И БЕДФОРДШИР.

Edmonton14 7196
Waltham-Abbey 3 6 36
Cheshunt-Street 2 7 28
Hoddesden 3 8 48
Hertford 9 9162
Ware 710140
Puckeridge 2 5 20
Buntingford 3 8 48
Royston 410 40
Hitchin 7 9126
Luton 6 8 96
Bedford 9 7126
St. Alban’s 8 6 96

САФФОЛК И НОРФОЛК.

Ipswich24 8384
Hadleigh 8 7112
Halsted 5 6 60
Stowmarket 4 7 56
Woodbridge 6 5 60
Sudbury 4 7 56
Bury St. Edmund’s 8 8128
Thetford 3 6 36
Attleboro’ 2 5 20
Wymondham 111 22
Norwich40 9720
Yarmouth16 8256

О «скриверах», или писателях нищенских писем и прошений.

«Скривинг» — то есть написание ложных или преувеличенных отчетов о страданиях и лишениях — является необходимым дополнением к «паттерингу», или произнесению помпезных речей на публике, — и я здесь привожу краткое описание этого «бизнеса», — ибо хотя «скриверы», если рассматривать их «экономически», должным образом принадлежат к классу тех, кто не будет работать, однако, поскольку они тесно связаны с уличным промыслом нищенства, я счел лучшим сказать несколько слов по этому поводу здесь, отложив более всесторонний и научный взгляд на предмет до тех пор, пока я не перейду к рассмотрению профессионального нищего под рубрикой тех, кто способен, но не желает трудиться ради своего пропитания, в отличие от невольных нищих, которые принадлежат скорее к тем, кто желает, но не способен работать. Нижеприведенная информация была получена от того, кто имел много возможностей познакомиться с привычками и трюками класса, о котором здесь идет речь, — действительно, в один из периодов своей жизни он сам принадлежал к этой «профессии».

«В Англии и Уэльсе число бродяг, ежегодно заключаемых в тюрьму, составляет 19 621; и поскольку многие не попадают в тюрьму более дюжины раз за всю свою жизнь, а некоторые никогда, число бродяг и нищих можно оценить, самое малое, в 22 000 по всей Англии и Уэльсу. Данные из Шотландии неопределенны. Из этого жалкого класса многие стары и немощны; другие — обездоленные сироты; в то время как немало тех, чье бедствие реально и кто страдает от временных причин.

С этим извинительным классом, однако, я сейчас не имею дела. Профессиональных нищих существует два вида — те, кто „делает это на словах“ (устно), и те, кто делает это путем „скривинга“, то есть с помощью прошений и писем, излагающих воображаемые случаи бедствия.

Из этих документов существует два вида: „сламы“ (письма) и „фейкменты“ (прошения). Они редко пишутся лицами, которые их представляют или отправляют, но являются продуктом класса, о численности или порочности которого публика мало догадывается. Я имею в виду „профессиональных писателей нищенских писем“.

Лица, которые пишут нищенские письма для других, иногда, хотя и редко, просят сами. Они во многих случаях хорошо поддерживаются братством, для которого пишут. Профессионала такого рода „каджеры“ называют „своим деловым человеком“. Их истории так же разнообразны, как и их способности; вообще говоря, они были клерками, учителями, продавцами, разорившимися джентльменами или незаконнорожденными сыновьями членов аристократии; в то время как другие, получив либеральное образование, вырвались из-под родительского контроля и начали „профессию“ в раннем возрасте, и, вероятно, будут преследовать ее до самой могилы.

«Я бегло рассмотрю различные предлоги, изложенные в этих нищенских документах, — говорит мой информатор, — и опишу некоторые сцены, связанные с их подготовкой. Сами документы — это скорбные каталоги всех бед, которые наследует плоть.

Я обращаюсь сначала к тому классу прошений, которые представляют потери на море или, возможно, само кораблекрушение. Эти документы очень редко носятся одним человеком, если только он действительно не старый моряк; и, к чести флота, надо сказать, это бывает очень редко. Когда рассматриваемый обман должен быть осуществлен, он, по большей части, проводится полудюжиной никчемных людей, одетых в одежду моряков (и известных как „дорожные моряки“), один из которых действительно был в море и поэтому способен ответить на любые морские вопросы, которые может вызвать подозрение. Этот человек в основном носит документ и, конечно, является представителем компании. Вообще говоря, у банды есть подписная книга, иногда только один или два форзаца к документу, чтобы принимать имена жертвователей.

«Здесь может быть уместно привести образец — по памяти — одного из тех благовидных, но обманчивых „фейкментов“, на которые „свеллы“ (особенно те, кто „был на службе“), „раскошеливаются“ (соверен), если они „узнают руку“ (подпись) брата-офицера или друга. Документ обычно выглядит следующим образом —

„Настоящим удостоверяется, всем, кого это может касаться, что судно „Тандерер“, капитан Джонсон, возвращалось домой из Китая, груженное чаем, фруктами и т. д., имея при себе двадцать пассажиров, в основном дам, и экипаж из тридцати человек, исключая капитана и других офицеров. Что вышеупомянутое судно попало в ужасный шторм у берегов Ньюфаундленда, лишилось мачт и, наконец, потерпело крушение в полночь (такого-то числа, включая час, широту и другие подробности). Что вышеупомянутое судно быстро затонуло, и только второй помощник и четверо из экипажа (податели сего свидетельства) избежали водной могилы. Они, после того как несколько дней плавали на обломках корабля, были провидением обнаружены и гуманно подобраны бригом „Инвинсибл“, капитан Смит, и высажены в этом городе и гавани Портсмут, в графстве Хэмпшир. Что мы, Мастер Таможни и двое мировых судей Ее Величества для вышеупомянутой гавани и графства, настоящим предоставляем вышеупомянутым (здесь следуют имена несчастных моряков) это наше поручительство в истинности вышеупомянутого крушения и их связи с ним, и уполномочиваем их представлять и использовать это свидетельство в течение двадцати восьми дней с даты сего, чтобы позволить им получить такую временную помощь, которая может быть адекватна для достижения их соответствующих домов или любого морского порта, где они могут быть вновь наняты. И это свидетельство далее показывает, что они не должны быть прерваны в вышеупомянутом путешествии никакими полицейскими или другими официальными властями; при условии, то есть, что никакое нарушение мира или другое наказуемое преступление не будет совершено вышеупомянутыми просителями“

‘As witness our hands,
John Harris, M.C.£100
James Flood, J.P.100
Capt. W. Hope, R.N., J.P.1100

„Дано в Портсмуте, 10-го дня октября 1850 года.

„Боже, храни Королеву.

Rev. W. Wilkins£100
An Officer’s Widow0100
An Old Sailor050
A Friend026’

«Я уже намекал на характер и описание лиц, которыми составляются эти подделки. Казалось бы, из приведенного примера, что такие документы доступны в каждом морском порту или другом значительном городе; но это не так. Правда, некоторые виды документов, особенно фальшивые лицензии коробейников, можно получить в провинции по ценам, соответствующим важности их содержания или вероятным доходам от их обращения; но все „настоящие первоклассные подделки“ производятся в „Старте“ (метрополии) и отправляются в страну по заказу, тщательно упакованные и свободные от наблюдения. Следующая записка, отправленная „Кэрротти Полл, в ночлежку миссис Финдер напротив пивной „Лошадь и труба“ в Вестминстере, Лондон, срочно“, может помочь просветить непосвященных о том, как такие „фейкменты“ получаются:

„Дорогая Пол — надеюсь, это найдет тебя и Джорджа в добром здравии и духе — дела здесь очень плохи, твоя сестра Лайзер родила прекрасного крепкого мальчика, они были в очень плохом положении, когда это случилось. В моей стране говорят, что беда не приходит одна, так и было, Пол, ибо моего Уильяма посадили на месяц вместе с Кокни Гарри за „глим-лурк“ (поджог), и они выходят в следующий понедельник, а я заложила свою новую рубашку и каждую вещь, чтобы дать им завтрак и глоток рома в утро, когда они выйдут. У них не будет бумаги для работы, и я не знаю, что они будут делать. Тейлор Том одолжил мне шиллинг, который я посылаю вложенным, и ты должна заложить что-нибудь за другой шиллинг и попросить Джо Юриста написать фейк для Уильяма, не „глим“ (потеря от пожара), а „брейк“, скажи, что у него лошадь упала с бешеными стаггерами и разбила все тарелки и блюда, и мы голодаем, ты можешь сказать, что у детей корь — они были больны, это не ложь — и нам нужно собрать немного денег, чтобы купить другое животное, чтобы таскать тележку, поставь несколько имен к нему и сделай его грязным и датируй его каким-нибудь временем назад, не пренебрегай и не забудь заплатить за почту, больше пока нечего, от твоей любящей сестры Джейн Н—— у мистера Джона Х—— трубочиста — рядом с „Пятью колоколами“, Гринстед, Колчестер, Эссекс. Прощай“.

«Человек, от которого было получено вышеуказанное письмо, был в ночлежке, когда оно прибыло, и ему дали его прочитать и оставить для справки. Юриста Джо вскоре послали за ним; и ниже приводится очерк сцены, которая произошла, переданный словами моего информатора:

«Я зашел в дом, куда было адресовано вышеуказанное письмо, чтобы узнать о человеке, которого я знал в его и свои лучшие дни. Дверь кухни, или, скорее, подвальная дверь, была распахнута, и вошла сама Кэрротти Пол.

„Ну, Пол, — спросил заместитель, — как мир обходится с тобой?“

„П— плохо“, — был ответ, — „где Юрист Джо?“

„О, он только что ушел к матушке Линстед за чаем и сахаром; вот он идет“.

„Джо, у меня есть работа для тебя. Сколько ты берешь за скривинг „брейка“?“

„О, пол-быка (полкроны)“.

„Нет, я дам тебе пару динеров (два шиллинга), потому что, разве не видишь, бедный б— в „стире“ (тюрьме)“.

„Ну, ну, я не буду стоять за таннер (шесть пенсов). У тебя есть бумага?“

„Да, и королевская марка, и все такое“.

«Перо и чернила были найдены, угол стола расчищен, и операции начались.

„Он пишет хорошим почерком“, — воскликнул один, когда скривер писал прошение.

„Хотел бы я уметь это делать“, — сказал другой.

„Если бы ты умел, тебя бы скоро сослали“, — сказал третий; в то время как вся кухня хором, сразу по его завершении, провозгласила, что это сделано чертовски хорошо, добавив к этому, что ни один „свел“ из двадцати не расценил бы это иначе, как „настоящее“ дело.

«Юрист Джо был мастер своего дела — он сложил бумагу в официальном стиле — помял ее, как будто она была давно написана и часто просматривалась, прикрепил подписи священника и церковных старост и, окунув пальцы в камин, испачкал ее пеплом, сделав все это лучшим представлением истинного отчета о „лошади с бешеными стаггерами“ и „ребенке с корью“, которое могло быть желаемо старейшим и лучшим каджером среди бродяг.

«Эти профессиональные писатели владеют многими автографами благотворительных лиц, и поскольку они держат дюжину или более бутылок чернил разных оттенков и редко пишут два документа на одном и том же сорте бумаги, трудно обнаружить обман. Знаменитый скрытник, о котором ранее упоминалось в этой работе, был однажды доставлен к мировому судье в Йорке, чья собственная подпись была прикреплена к его фейкменту. Имитация была превосходной, и „скрытник“ клялся и божился достойному судье, что он (судья) действительно написал ее в своей собственной седельной, когда готовился ехать, и дал ему пять шиллингов. Наглость и твердость заявления заключенного добились его освобождения!

«Не редкость в обширных округах — скажем, например, в части графства, охватывающей десять или дюжину городков, — чтобы школа скрытников держала секретаря и отправляла его работу и его плату одновременно. В Лондоне этот функционер обычно оплачивается комиссионными, а иногда частично едой, пивом и табаком. Ниже приводится справедливая оценка шкалы оплаты:

s.d.
Friendly letter06
Long ditto09
Petition10
Ditto, with ream monekurs (genuine signatures)16
Ditto, with gammy monekurs (forged names)26
Very “heavy” (dangerous)30
Manuscript for a broken down author100
Part of a play for ditto76

«К этому я могу добавить цены на другие статьи в нищенской линии.

Loan of one child, without grub09
Two ditto10
Ditto, with grub and Godfrey’s Cordial09
If out after twelve at night, for each child, extra02
For a school of children, say half-a-dozen26
Loan of any garment, per day02
Going as a pal to vindicate any statement10

«Таков очерк, открытый для обстоятельных вариаций, оплаты, полученной за требуемый вид размещения.

«Существует очень важный вид „скрытничества“ или „скривинга“, который еще не был упомянут.

«Хорошо известно, что в угольных районах часто происходит взрыв рудничного газа, когда теряется много жизней, а люди, которые спасаются, часто настолько ранены, что ампутация ноги или руки становится единственным вероятным средством спасения их от могилы. Конечно, несчастный случай, со всеми подробностями о дате и местности, обходит газеты. Такое событие — своего рода дар божий для писателя нищенских писем. Если он хоть немного чертежник, тем лучше. Он тогда достает лист пергамента и озаглавливает его картиной взрыва, демонстрирующей людей, мальчиков и лошадей в воздухе, и нескольких ближе к земле, без головы, ноги или руки; с фоном женщин, рвущих на себе волосы, и нескольких маленьких девочек, плачущих. Такой „фейкмент“, профессионально заполненный и вложенный в руки опытного скрытника, принесет „амануэнсису“, или „скриверу“, по крайней мере две гинеи, а доходы от такой экспедиции во многих случаях составляли в среднем 60 фунтов стерлингов в неделю. Скрытник, представляющий это, должен был бы взять с собой трех или четырех сельских жителей, одетых в одежду шахтеров, по крайней мере один из которых знает что-то о подземных работах. Их он нанимал бы за „шиллинг на брата“, и если бы он сделал хороший день, дал бы им „глоток рома“ в придачу. Поскольку таких людей всегда оставляют снаружи двери домов, они, конечно, не знают о состоянии подписного листа.

«Знаменитый скрытник, к которому мы ранее обращались, Николас А——, держал „делового человека“ при себе и давал ему от 5 до 10 шиллингов 6 пенсов в день. Николас, который был довольно образован, мог писать очень хорошо, но поскольку его „секретарь“ мог имитировать двенадцать различных почерков, он, конечно, был не пустяковым приобретением.

«Было бы нелегко проследить историю всех или даже многих людей, которые преследуют торговлю нищенскими письмами как профессиональные писатели. Многие из племени бродяг пишут свои собственные письма, но подавляющее большинство вынуждено иметь помощь. Конечно, их иногда обнаруживают по тому факту, что их разговор не совпадает с риторическим изложением прошения. Немногие действительно заслуживающие люди, благородного происхождения и высокообразованные, которые существуют за счет нищенства, очень замкнуты и осторожны в своих призывах. Они пишут кратко, и их заявления, как правило, верны до определенной степени, или, возможно, строго верны в отношении более ранней части их истории. Они редко живут в самых обычных ночлежках.

«Самый известный из племени, кто пишет для других и чья общая торговля заключается в поддельных свидетельствах о банкротстве, изъятии товаров за долги и медицинских свидетельствах о немощи, — это ирландец, воспитанный в Лондоне, которого можно видеть почти каждую ночь у стойки определенного паба на Друри-лейн. Он живет, или жил, в одной из образцовых ночлежек. Очень немногие люди знают его занятие. Они предполагают, что он „связан с прессой“. Несколько лет назад этот человек, говорит тот, кто хорошо знал этот промысел, был „регулярно на мели“ и предложил свои услуги выдающемуся члену парламента, который проявлял живой интерес к эмансипации евреев. Он предложил посетить провинции, проводить собрания и составлять петиции. Почтенный член парламента проверил его способности и дал ему одежду и десятифунтовую банкноту, чтобы начать операции. „Я видел его (говорит мой информатор) в ту же ночь, и он поднял эту тему со мной за стаканом виски-пунша. „Не то чтобы я заботился (сказал он), если бы все проклятые евреи были в аду, но я должен что-то делать“.

„Но как, — спросил мой информатор, — вы будете проводить собрания? — а потом подписи, вы знаете!“

„Собрания! — был ответ, — не упоминай об этом; я могу получить миллионы подписей!“

«Притворный еврейский адвокат никогда не покидал Лондон. Он получил (из Ирландии) коробку старых документов, касающихся прошлых петиций об отмене и т. д., и на них он наложил фронтиспис, подходящий для его цели — отправил их в Бат и Бристоль, а оттуда передал своему работодателю — который хвалил его настойчивость и посылал больше денег в почтовое отделение одного из вышеупомянутых городов; это было перенаправлено в Лондон и весело потрачено в „Том Спрингс“ в Холборне.

«До сих пор движения писателя нищенских писем — в собственном представлении — были главным образом освещены. Существует другой класс братства, однако, о котором здесь должно быть принято некоторое уведомление; а именно, те, кто, чтобы встретить случаи больших претензий и последующих сомнений со стороны дворян или джентльменов, которым представлены фейкменты, становятся референтами профессиональных нищих. Эти референты содержатся местными „школами“ нищих в хорошо обставленных квартирах в респектабельных домах и хорошо одеты; их пособие варьируется от 1 до 3 фунтов стерлингов в неделю.

«Но самый экспертный и наименее подозреваемый трюк — это ссылка на какое-то достойное лицо в стране; лицо, однако, которое существует нигде, кроме как в воображении. Предположим (говорит мой информатор), я нищий, я обращаюсь к вам за помощью. Возможно, я заявляю, что у меня есть перспектива прибыльной работы, если бы я мог получить достаточно денег, чтобы одеться. Вы ссылаетесь на количество обманов; я соглашаюсь с этим фактом, но предлагаю вам ссылки на истинность моего заявления. Я ссылаюсь на достопочтенного и преподобного мистера Эрскина в Челтнеме (любое имя или место подойдет). Вы обещаете написать и говорите мне зайти через несколько дней; тем временем я принимаю имя джентльмена, на которого я сослался, и пишу немедленно почтмейстеру города, о котором идет речь, с просьбой, чтобы любое письмо, приходящее туда, адресованное достопочтенному и преподобному мистеру Эрскину, было переслано на мой текущий адрес. Я таким образом обнаруживаю, что вы написали, составляю лестный ответ и адресую его вам. Я посылаю его (в конверте) приятелю моему в Челтнем или куда-то еще, который отправляет его; я захожу через полчаса после того, как вы его получаете, и, будучи удовлетворенным, вы даете мне пожертвование и, возможно, представляете меня некоторым из ваших друзей. Таким образом, я собираю красивую сумму, и мошенничество, вероятно, никогда не будет обнаружено.

«Один из лондонских скрытников, который имеет хорошие средства для формирования расчета по этому предмету, уверяет меня, что средний заработок „скрытников“ только в Лондоне (включая тех, кто пишет для них), не может быть менее 6000 фунтов стерлингов в год.

«Двое из класса были недавно задержаны по требованию герцога Веллингтона; при них было найдено пятнадцать соверенов, одна пятифунтовая банкнота, серебряные часы с золотой цепочкой и двое золотых часов с лентой, прикрепленной к каждым; их подписная книга показала, что они собрали 620 фунтов стерлингов в течение текущего года.

«Человек по имени Маккензи — который был сослан на последних Бристольских ассизах — только что получил чек на 100 фунтов стерлингов от недавно скончавшегося дворянина.

«Большинство „профессионалов“ этого класса включают копию „Придворного справочника“ в свой инвентарь. В нем все лица, известные как благотворительные, имеют отметку, поставленную напротив их имен. Я был снабжен списком таких лиц, сопровождаемым комментариями, из записной книжки „старого вояки“, „тридцать лет на бродяжничестве“, и, как он добавляет, „никогда не сидел, кроме двух раз“.

«Покойная Королева-мать.

Достопочтенный Уильям Эшли.

Епископ Норвичский.

Сержант Талфорд.

Чарльз Диккенс.

Сэмюэл Роджерс, поэт.

Сэмюэл Уоррен (автор „Извлечений из дневника врача“).

Достопочтенный Дж. К. Нортон, „судья“, но хорош, несмотря на это.

Преподобный Э. Холланд, Гайд-парк-гарденс.

Покойный сэр Роберт Пиль.

Графиня Эссекс (хороша только для болезни или нуждающегося авторства).

Маркиз Бредалбейн (хорош на что-нибудь религиозное).

Редактор „Sun“.

Мадам Селеста.

Маркиз Блэндфорд.

Герцог Портленд.

Герцог Девоншир.

Лорд Джордж Бентинк (покойный; Господь Всемогущий не позволил ему жить; он был слишком хорош для этого мира).

Лорд Скелмерсдейл.

Лорд Джон Мэннерс.

Лорд Литтлтон.

Миссис Элдер, Эксетер.

Леди Эмили Понсонби (чертовски хорошенькая девица).

Мисс Бердетт-Куттс.

Ф. Стюарт, эсквайр, Бат.

Миссис Гроувс, Солсбери.

Миссис Митчелл, Дорчестер.

Миссис Таггарт, Бейсуотер (ее муж — унитарианский священник, не такой хороший, как она, но он раскошелится на «шиллинг», если посмотреть ему прямо в глаза и придерживаться одной версии).

Архидиакон Синклер в Кенсингтоне (но он не так хорош, как архидиакон Потт, который был там до него; тот был добрым человеком; он не мог отказать собаке, не говоря уже о христианине; но у него был дворецкий, настоящий «стукач», который был сволочью высшей пробы).

Леди Коттенхэм раньше была доброй, но теперь она «испортилась», если только у вас нет «наводки» на кого-то, кого она знает, и даже тогда она не даст больше «кроны» (пяти шиллингов»).

О вероятных средствах исправления.

Я завершу этот отчет о паттерерах, бродягах и уличных художниках несколькими замечаниями, написанными человеком, у которого было достаточно возможностей судить о результатах различных планов, применяемых в настоящее время для исправления или улучшения этого класса.

«Рассматривая количество учреждений, — пишет упомянутый человек, — предназначенных для исправления и улучшения рассматриваемых классов, мы словно подавлены их многочисленными отделениями; и хотя очень приятно видеть, что делается так много добра, необходимо ограничить это уведомление рассмотрением только наиболее заметных из них с их общими характеристиками.

«Церкви по многим соображениям — личные чувства здесь играют наименьшую, но не неизвестную роль — требуют внимания в первую очередь. Я должен рассматривать этот предмет (ибо ваша работа — не богословский журнал) без учета доктрины, принципов или законодательства.

«Цель возведения церквей в бедных кварталах — принести пользу бедным; почему же тогда наставления, которые там передаются, оказывают так мало влияния на порочных, обездоленных и отверженных? Неужели христианские таинства менее приспособлены к ним, чем к другим? Или, скорее, не в том ли дело, что общественные институты духовенства не сделаны интересными для упомянутого несчастного сообщества? Главное препятствие (на мой взгляд) для прогресса религии среди неустроенных классов заключается в том, что, побывав изредка в церкви или часовне и не услышав ничего, кроме доктринальных лекций или лихорадочных душевных излияний, они не могут увидеть применения этого к повседневной торговле и практике; и поэтому они приходят к выводу, что могут получить столько же или больше пользы дома.

«Наши проповедники, кажется, боятся выяснить настроения, чувства и привычки более несчастной части населения; и без этого их слова будут унесены ветром, и ни одно практическое эхо не ответит на их обращения.

«Возможно, это несколько разрядит монотонность данного изложения, если я приведу пример, сообщенный мне человеком, хорошо знающим, как определить достоинства этого вопроса.

«Ваши читатели, вероятно, помнят оппозицию, с которой столкнулся доктор Хэмпден при своем назначении на епископскую кафедру Херефорда. Вскоре после того, как дело было улажено, его светлость принял приглашение проповедовать в пользу школ, связанных с «десятью новыми церквями» Бетнал-Грин. Церковь, выбранная для этой цели, была той, что на Фрайарс-Маунт. Это было в одно июльское воскресенье 1849 года, и, как я хорошо помню, утро было очень дождливым; но, полагая, что любопытство или более благородные побуждения публики привлекут большую паству, я отправился в церковь в половине одиннадцатого. Бесплатные места, занимающие средний проход, были все заполнены, главным образом людьми из низших и худших классов, многих из которых я знал лично, и был приятно удивлен, обнаружив их в таком месте.

«Я сидел посреди этой группы, под локтем высокого истощенного нищего, известного под именем «Лат и Штукатурка», о котором справедливо будет сказать, что он повторял ответные части службы очень правильно. Правда, он не умел читать; но, «выучив несколько молитв» в «Даунс» (тюрьма Тотхилл-Филдс), «он всегда читал их утром и вечером, если не был пьян, а если был — то читал их дважды на следующий день, потому что, — рассуждал он, — я люблю подчищать долги по мере продвижения».

«Со временем епископ появился на кафедре. Его темой было запущенное образование, и он проиллюстрировал ее историей Илия.

«Я счел уместным задержаться и понаблюдать за группой, когда они выходили из церкви. Там были Портной Том, Бирмингемский Дик, Нэнси с Кит-стрит, Дэви Герцог, Канцелярский Джордж и по меньшей мере два десятка других, большинство из которых были жалко одеты, а некоторые, по-видимому, без рубашки. Однако они были не без полпенни; и так как я был хорошо знаком с несколькими из этой компании и мне льстило, что меня считают «очень знающим человеком», меня пригласили потом в «Кэт энд Багпайпс», чтобы «разделить то, что было».

«Я хотел, — продолжает мой информатор, — узнать от своих спутников их мнение о достопочтенном прелате. Они подумали, говоря их собственными словами, что «он веселый старый хрыч». Но считали ли они его твердым в мнении о Троице, или он был (как утверждалось) унитарианцем? Они даже не понимали значения этих слов. Все, что они поняли, это то, что «главный священник в Оксфорде, по имени доктор Пьюзи», «вел себя неприятно», и что некоторые епископы и дворяне «присоединились к нему»; что они преследовали доктора Хэмпдена, потому что он был «умнее» их самих; и что лорд Джон Рассел, который, вообще говоря, был «полным болваном», в данном случае «поступил как мужчина», и «его следует за это похвалить; и, — добавил человек, высказавший это мнение, — это просто картина нас самих». Для других ушей, кроме моих, это заключительное замечание показалось бы неуместным, но я сразу «въехал» в него. Это был случай притеснения; и принадлежали ли угнетатели к Оксфордскому университету или к Скотленд-Ярду, нисколько не противоречило афоризму: «это просто картина нас самих!»

«Мне кажется, что эти бедные существа поняли обстоятельства лучше, чем проповедь; и мой вывод заключается в том, что, будь то с приходской кафедры, или в миссионерском увещевании, или в печатной форме трактата, те, кто желает произвести практический эффект, сами должны быть практическими людьми. Я, который был в христианском служении и, к несчастью, знаком со страданиями людей всех слоев среди отверженных, сказал бы: «Если вы хотите сделать этим бедным отверженным реальное добро, вы должны приспособить свой язык к их идеям, овладеть их общими фразами — теми, которые так сильно действуют, когда они говорят друг с другом, — позвольте им иметь свой собственный уклад вещей, и, там, где это не мешает порядку и приличию, используйте сами язык, который их неотесанные умы оценят; и тогда, завоевав их полное доверие и, возможно, их уважение, вы можете смело бить наверняка, даже если это будет как кувалдой, и они даже «полюбят вас за эту боль».

«Движение за трезвость требует внимания в следующую очередь, и я не сомневаюсь, что многие преступления и деградация были предотвращены полным воздержанием от всех опьяняющих напитков; но я предпочел бы поднять уровень морального чувства разумными и облагораживающими средствами, а не теми спазматическими усилиями, которые лишены обдуманности и часто недолговечны. Цель, которую стремятся достичь, однако, хороша, — как и мотив, — и я оставляю другим судить, какие средства наиболее вероятно обеспечат ее достижение.

«Я могу также упомянуть, как еще одно средство исправления, школы для бедных (Ragged-schools), которые сейчас усеивают самые бедные кварталы. Цель этих школ, хочется надеяться, состоит в том, чтобы позаботиться о тех, о ком никто не заботится, и дать образование тем, кто иначе бегал бы дикарями и вырастал бы как язва для общества. Несколько примеров реального исправления, однако, соседствуют со многими случаями возросшей дерзости. Я, как человек, видящий тех, кто прибегает к школам для бедных, не могу понять целесообразности оскорбления честного, хотя и оборванного мальчика, ставя его в один ряд с юным вором; или надежды на улучшение характера юных девушек, когда полы приведены в беспорядочный контакт и оставлены без присмотра по пути домой, чтобы говорить и делать все, что подрывает добрые наставления, которые они получили». [Справедливо будет, если я здесь заявлю, что это собственные беспристрастные чувства моего информатора, высказанные без общения со мной по этому вопросу. Я говорю это так много, потому что, поскольку мои собственные мнения известны, могло бы показаться, будто я оказал некоторое влияние на суждение моего корреспондента.]

«Наиболее эффективные средства морального исправления среди уличного люда, по-видимому, были учтены теми, кто в Вестминстере и других местах открыл учреждения, более дешевые, но столь же эффективные, как институты механики в метрополии. В них за один фартинг за ночь, три полпенни в неделю или шесть пенсов в месяц доступны лекции, выставки, газеты и т. д. для самых бедных. Эти и подобные им я смиренно, но искренне хотел бы рекомендовать общественному сочувствию и поддержке, веря, что под покровительством небес они могут «избавить отверженных и бедных» от их собственных ошибочных взглядов и практик и сделать их украшением того общества, для которого они долгое время были обременительны и опасны».

Еще одна похвальная попытка улучшить положение беднейшего класса — это строительство образцовых ночлежек. План, который привел к этой мере, был хорош, и успех был сносным; но я склонен думать, что управление этими домами, а также их внутреннее регулирование едва ли таковы, как задумывали их благонамеренные основатели. Главное из этих зданий находится на Джордж-стрит, Сент-Джайлс; здание просторное и хорошо проветриваемое, есть хорошая библиотека, а класс постояльцев гораздо выше, чем можно было ожидать. Это последнее обстоятельство делает упомянутый дом едва ли подходящим для каталога реформированных ночлежек для самых бедных.

«Следующая по значимости «образцовая ночлежка» — это та, что на Чарльз-стрит, Друри-Лейн. Это, по личному наблюдению (прожив в ней более четырех месяцев), — говорит мой информатор, — я могу с уверенностью сказать (поскольку речь идет о социальном реформировании), является жалким провалом. Спальни чистые, но гостиная, хотя и большая, является сценой грязи и беспорядка. Шум, путаница и невоздержанность процветают с утра до ночи.

«В Вестминстере есть образцовая ночлежка, частная собственность лорда Киннэрда. Она в целом хорошо управляется. Агент его светлости посещает это место раз в неделю. Существует почти чрезмерное снабжение кухонной утварью и другими подобными удобствами. Более того, есть две просторные читальни, обилие книг и периодических изданий, и каждый постоялец при оплате 6 пенсов обеспечивается двумя шкафчиками — один в спальне, а другой внизу. Деньги возвращаются, когда человек покидает дом. Каждый день проводится богослужение, проводимое разными миссионерами, а по воскресеньям — дважды. Посещение этих служб необязательно; и так как есть два входа и выхода, благочестивые и нечестивые не обязаны вступать в контакт друг с другом. Кухня очень большая и отделена от дома. Хозяин этого заведения — человек, хорошо подходящий для своего положения. Он уроженец Саффрон-Уолдена в Эссексе, где его отец возделывал свое собственное поместье. Он получил высшее образование и дважды имел состояние в своем распоряжении. Он распорядился им, однако; и «после многих скитальческих лет», как «путешественник», «бродяга» и «паттерер», он осел на своем нынешнем месте и поддерживал его с большим кредитом в течение значительного периода. Койки в этом доме стоят всего 3 пенса за ночь, и немалая похвала причитается лорду Киннэрду за превосходство этого «образца» над другими того же наименования.

«Таковы некоторые из основных этих заведений. Отдавая должное их основателям за чистоту и даже превосходство мотива, я сомневаюсь, что «образцовые ночлежки», в том виде, в каком они сейчас управляются, способны принести много реальной пользы тем, кто зарабатывает на жизнь на улицах. Время от времени их посещают герцоги и епископы, лорды и леди, которые проходят процессией мимо каждого стола, изучают каждое лицо, делают свои замечания о количестве и качестве пищи, а затем идут в вестибюль, подписывают свои имена, прыгают в свои кареты и уезжают, заявляя, что «в конце концов» в Лондоне не так много бедности, как они предполагали.

«Бедные обитатели этих домов, более того, — добавляет мой информатор, — содержатся в рабстве и заставляют чувствовать это рабство, почти до уничтожения старой английской независимости. Управляющие этими заведениями полагают, и с некоторой долей справедливости, что люди, которые зарабатывают на жизнь любыми честными средствами, могут прийти домой и лечь спать, согласно строгому правилу, в определенный предписанный час — в одном доме это десять часов, в других одиннадцать. Но многие из наиболее хорошо ведущих себя этих бедных людей, если они уличный люд, в эти самые часы находятся в разгаре своей работы и поэтому должны упаковать свои товары и нести домой свою громоздкую и, возможно, тяжелую ношу на расстояние, обычно варьирующееся от двух или трех до шести или семи миль. Если они опаздывают хоть на минуту, их не пускают, и им приходится искать ночлег в чужом месте. По возвращении на следующее утро с них взимают плату за койку, которую им не дали занять, а если они возражают, их немедленно выгоняют! Таким образом, «образцовых» постояльцев держат, так сказать, на помочах, и над ними торжествуют лорды и леди, хозяева и матроны, которые, кичась усилиями, которые они предпринимают, чтобы «улучшить положение бедных», делают их своими рабами и загоняют в необоснованную кабалу; в то время как богатые и благородные управляющие, не заботясь о своем собственном исповедуемом благожелательстве, делают бедных беднее, добавляя оскорбление к нищете. Если мои замечания об этих заведениях кажутся, — добавляет автор вышеприведенных замечаний, — предвзятыми, то только «на вид» они таковы. Я отдаю должное их организаторам за лучшие намерения, и, насколько это касается санитарных и моральных мер, я радуюсь пользе, предлагая при этом улучшение.

«Все, даже умеренно ценное, имеет свою подделку. У нас есть фальшивые деньги, фальшивая добродетель, фальшивая скромность, фальшивая религия и, последнее, но не менее важное, «фальшивые образцовые ночлежки». Многие частные авантюристы таким образом величали свои жилища, и некоторые из них вполне заслуживают этого отличия, в то время как для других это лишь прикрытие для большей нечистоплотности и грубой аморальности.

«Мне стал известен случай одного человека, который владеет почти дюжиной этих притонов порока, в одном из которых бедная девушка моложе пятнадцати лет была недавно погублена седовласым монстром, который, согласно псевдо-«образцовым» правилам, спал на соседней койке. Фальшивые образцовые дома, о которых я более конкретно упоминаю, — говорит мой корреспондент, — находятся в Шортс-Гарденс, Друри-Лейн; Милл-Ярд, Кейбл-стрит; Кит-стрит, Флауэр-энд-Дин-стрит, Трол-стрит, Спиталфилдс; Плау-Корт, Уайтчепел; и Юнион-Корт, Холборн. Все они, без исключения, двухпенсовые бордели, штаб-квартиры низкопробных сводниц и притоны молодых воров и проституток. Каждым из домов управляет «заместитель», который получает доход в 8 шиллингов 2 пенса в неделю, из которых он должен обеспечить кокс, свечи, мыло и т. д. Конечно, невозможно сделать это из таких малых ресурсов, и люди, следовательно, увеличивают свои зарплаты, «принимая пары на короткое время», скупая краденые товары и другими гнусными практиками. Хуже всего то, что человек, владеющий этими домами, является членом строгой баптистской церкви и сыном покойного священника. Он живет в большом великолепии на одной из модных улиц в Пимлико.

«Мне еще остается, — продолжает мой корреспондент, — обдумать лучшее средство для содействия исправлению бедных. «Городская миссия», если ею правильно управлять, поскольку она приводит многих хороших людей в тесный контакт с «отверженными и бедными», могла бы быть сделана продуктивной для реального и обширного добра. Сделала ли она это, или сделала в какой-либо степени, — это, возможно, открытый вопрос. Наши городские миссионерские общества возникли тогда, когда наши различные христианские деноминации не были полностью осознаны в понимании своих собственных обязанностей перед своими более бедными братьями, которые были потеряны для принципов, совести и общества. То, что цель Лондонской городской миссии самая благородная, не нуждается в обсуждении и не допускает споров. Метод осуществления этой великой цели заключается в найме агентов, которые обязаны отдавать все свое время работе, не занимаясь никакими светскими делами жизни; и относительно результата проделанной работы я должен сказать, что от этого предприятия произошло большое добро. В начале деятельности Миссии в любой конкретной местности проявлялось большое сопротивление, и приходилось преодолевать огромное количество предрассудков, наряду с привычками самого аморального рода, открыто практикуемыми без какого-либо общественного порицания. Заявления миссионеров время от времени публиковались и записаны против нас как нации, о вопиющих бедах и невежестве огромной части нашего народа. Главным образом благодаря городским миссионерам другие части общества узнали то, что они теперь знают о практиках и привычках бедных; главным образом благодаря их усилиям были созданы школы в связи с их трудами; и школы для бедных — одно из главных движений последних нескольких лет — в основном приписываются их усилиям.

«Человек, — говорит мой информатор в заключение, — может получить мало пользы от вещи, которую он не понимает; разговор, который подойдет для сената, не подойдет для коттеджа, а аргумент, который подойдет для кабинета, не подойдет для человека, который проводит все свое свободное время в пабе. Эти замечания применимы к распространению трактатов, которые должны быть сформулированы на том самом языке, который используется людьми, к которым они адресованы; тогда идеи проникнут в их понимание. Несколько лет назад я встретил старого моряка в ночлежке в Вестминстере, который исповедовал веру в то, что когда-то был Бог, но что он либо умер, либо стал старым и больным. Он не оспаривал вдохновенность Библии. Он верил, что были откровения, сделанные нашим предкам, когда Бог был жив и активен, но что теперь Всемогущий не «беспокоит» себя о своих созданиях вообще!

«Я попытался наставить человека на его собственном грубом языке и идеях; и после того, как его заставили понять доктрину Искупления, он сказал: «Я вижу все достаточно ясно — хотя я любил выпить и был дьяволом среди девчонок, и все такое, в свое время, если я смирюсь, я могу иметь все это стертым; и, как поется в песне, «Мы можем быть счастливы еще», потому что, как говорится, все в порядке с Богом Всемогущим». Исправился ли моряк окончательно, я не могу сказать, ибо потерял его из виду вскоре после; во всяком случае, он понял предмет и был таким образом квалифицирован, чтобы извлечь из него пользу. И что могут учителя христианства среди британских язычников — сбитых вместе в дворах и переулках — сказать своим бедным невежественным слушателям лучше, чем афоризм старого моряка: «Вы, действительно, сбились с пути от своего величайшего и лучшего Друга, но, если вы того пожелаете, «Вы можете быть счастливы еще», потому что все в порядке с Богом Всемогущим?»

«Прежде чем оставить этот предмет, я бы добавил, если вы действительно хотите сделать этим бедным существам добро, вы должны помнить, что ваши наставления предназначены не для так называемого модного общества, а для тех, у кого есть своя собственная мода. Если вы упустите из виду этот факт, ваши слова умрут на ветру, и ни одно эхо в сердцах этих бедных людей не ответит на ваши обращения».

Вышеприведенные наблюдения принадлежат перу того, кто не только имел средства, но и обладает силой судить о результатах различных планов (находящихся сейчас в процессе осуществления) для исправления и улучшения лондонских бедных. Я привел комментарии на языке самого автора, потому что я хотел, чтобы публика знала мнения наиболее информированных из самих уличных людей по этому вопросу; и я надеюсь, мне не нужно говорить, что я не стремился никоим образом влиять на суждение моего корреспондента.

Я теперь прилагаю сообщение от священника в сельской местности, касающееся характера бродяг и проходимцев, часто посещающих его окрестности, вместе с некоторыми предложениями относительно средств улучшения положения лондонских бедных. Я прилагаю их, потому что желательно, чтобы в столь трудном деле к чувствам каждого, имеющего достаточный опыт, суждение и сердце, чтобы соответствовать ему говорить по этому вопросу, спокойно прислушивались, чтобы среди многих советов была хотя бы какая-то малая мудрость.

«Предмет благополучия наших более бедных братьев был тем, что занимало много моего внимания двадцать лет назад, когда я учился на адвоката в Линкольнс-Инн, прежде чем я принял сан; и запросы и т. д., сделанные тогда мной в отношении Лондона, вспоминаются многими вашими страницами. Я следовал тем же курсом, согласно моим ограниченным средствам и возможностям (ибо мой приход, как и тысячи других, составляет всего 100 фунтов в год) в этой окрестности, и есть очень много моих собратьев-священников, также глубоко обеспокоенных и прилагающих свои средства для сельских бедных. Детали, приведенные в ваших номерах относительно сельских бродяг и паттереров, я могу полностью подтвердить из личного опыта и знаний, насколько это касается сельской части. Мы никогда не даем денег нищим здесь, ни под каким предлогом. Мы никогда не даем одежды. Мы никогда не даем помощи нагому или полунагому человеку, если можем избежать этого (обман слишком бесстыден). Лекарства я даю иногда больным или притворяющимся больными, и вижу, как они их принимают. Каждый нищий может иметь сухой хлеб или три или четыре трактата на продажу, но никогда и то, и другое. Я знаю, что мы даже таким образом часто обмануты; но лучше рискнуть, чем отвергнуть, случайно, голодающего человека; и я часто вижу, как нищие садятся на поле неподалеку и едят сухой хлеб с жадным видом. Бродяги иногда приходят в церковь в воскресенье, а затем просят: но мы никогда не даем даже хлеба в воскресенье, потому что в этот день они могут получить помощь в работном доме Союза, и это только искушает бездельников. Иногда мы днями без нищего, а потом их будет от десяти до двадцати в день, а потом внезапно поток останавливается. В моем приходе (который является деревней из 600 или 700 человек) нет ночлежек для бродяг. Большинство краж со взломом здесь, по-видимому, связаны с каким-то набегом бродяг в окрестности. Ночлежки очень плохие в некоторых маленьких городах поблизости, но почему-то магистраты не могут добиться их закрытия. Дворянство здесь живо к злу переполненных коттеджей и т. д. и прилагает усилия, чтобы построить лучшие и более приличные. Но зло проистекает от мелких землевладельцев, которые имеют акр или два, или меньше, и строят ряды коттеджей на них самых скудных размеров, по высокой арендной плате — десять процентов от стоимости строительства. Арендная плата дворянства и знати очень умеренная для бедных, а именно: едва два процента (сверх ежегодного ремонта) от рыночной стоимости коттеджа.

«В 1832 году мне удалось получить земельные наделы для бедных здесь, и большинство приходов вокруг последовали нашему примеру с тех пор. Успех для бедных всегда зависел от того, чтобы арендная плата была реальной арендной платой, такой, какая платится за землю вокруг, и от того, чтобы правила хорошего управления и выплаты арендной платы строго соблюдались.

«Характер бедных Англии должен быть поднят, так же как и их независимость. Их нельзя оставлять полагаться на благотворительность. Я уверен, что истинное достоинство английского характера может быть поднято только таким образом на поверхность общества среди бедных. «Английский» — это прекрасный материал, но бедные ни ценят, ни получают пользу от слащавой чепухи или чрезмерного чувства.

«Я полагаю, что этот приход был одним из самых ужасно деморализованных двадцать лет назад. Говорили, что не было ни одной молодой девушки-коттеджницы добродетельного характера. Не было ни одного человека, который не был бы или не был пьяницей; и воровство, драки и т. д. были повсеместны. Сейчас стало намного лучше — совершенно иначе — и я приписываю это изменение земельным наделам, обществу взаимопомощи, деревенскому садоводческому обществу, библиотеке, клубу одежды, угольному клубу, развитию вкуса к музыке и т. д., как вспомогательным к более непосредственно пастырской работе священника, и школам и т. д.

«Я, вероятно, провидец в своих идеях, но прочтение ваших страниц привело меня к мысли, что, будь я священником прихода, где жили уличные люди, я бы стремился к некоторым схемам такого стиля, в дополнение к обществу взаимопомощи и ссудному обществу (последнее наиболее важно), как предложено вами.

«(1) Добиться обучения музыке за полпенни в неделю или что-то в этом роде — музыкальная комната в школе для бедных, если бы люди учились бесплатно, было бы еще лучше — как шаг к «высшему» музыкальному классу за 1 пенни в неделю.

«(2) Побудить бедных обильно украшать свои комнаты лучшим классом картин — мест, людей, естественной истории, исторических и религиозных сюжетов — так, как им нравится, и передвижная библиотека для картин, если они предпочитают перемены. Это, я нахожу, привлекает деревенских бедных. Предоставляйте эти вещи чрезвычайно дешево для них — по номинальным ценам, достаточно высоким, чтобы предотвратить их продажу с прибылью бедными.

«(3) Учредить ежемесячный или двухнедельный листок — или маленькую книгу для бедных — за полпенни или какую-то мелочь, полную картинок, таких, какие им понравились бы, но свободных от непристойности. Ее можно было бы назвать «Тачка костермонгера» или каким-то именем, которое привлекло бы их воображение, и содержать картинки для тех, кто не умеет читать, и чтение для тех, кто умеет. Ее содержание должно быть поучительным, и все же живым; как, например, «История Лондонского моста», «История трески», «Путешествия трубачей», «Сны собора Святого Павла» (старая История Англии), «Голос со дна Угольной биржи» (римские сказки), «Правдивая история Трафальгара» и т. д. Все очень короткие статьи, на которые, возможно, они могли бы злиться, или хвалить, или ругать, или делать что угодно, но все же читали бы, или слушали, и говорили бы об этом. Если возможно, маленькая работа могла бы иметь уголок под названием «Страница следующего мира» или любое имя такого рода, с ничего в нем, кроме молитвы Господней, или Символа веры, или Десяти заповедей, или притчи, или чуда, или дискурса Христа — в точных словах Писания — без какого-либо комментария; что не могло бы раздражать ни римских католиков, ни других. Те части, в которых версия Дуэ отличается от нашей, можно было бы избежать, и дать понять католикам, что их всегда будут избегать.

«Более трудный вопрос дешевых развлечений вместо деморализующих, ныне популярных, — это тот, в котором я пока не вижу пути, — но это тот, с которым нужно бороться, если нужно сделать хоть какое-то добро.

«Я пишу так, — добавляет мой корреспондент, — потому что чувствую, что вы — соратник — насколько ваши труды показывают это, ради дела Божьих бедных — и поэтому будете сочувствовать всему, что другой работник может сказать из опыта по тому же предмету».

Таковы мнения двух моих корреспондентов — каждый смотрит на предмет с разных точек зрения — один живет среди людей, о которых он пишет, и ежедневно наблюдает результаты различных планов, ныне действующих для морального и физического улучшения бедных, а другой в частом общении с бродягами и проходимцами, в их бродячих экскурсиях по стране, а также с местными бедными своего собственного прихода — первый живет в дружеском общении с теми, о ком он пишет, а второй посещает их как их духовный наставник и материальный благодетель.

Я бы, однако, прежде чем перейти к рассмотрению следующего предмета, здесь сделал паузу, чтобы привлечь особое внимание к отличительным чертам различных классов людей, зарабатывающих на жизнь на улицах. Эти, рассматриваемые в отношении причин, которые побудили их принять этот образ жизни, могут быть разделены на три различные группы, а именно:

(1.) Те, кто рожден для улиц.

(2.) Те, кто берется за улицы.

(3.) Те, кто изгнан на улицы.

Класс, рожденный для улиц, — это те, чьи отцы, будучи уличными торговцами до них, отправляли их на улицы в раннем возрасте продавать кресс-салат, лаванду, апельсины, орехи, цветы, яблоки, лук и т. д. как средство пополнения семейного дохода. О таком уличном ученичестве уже было приведено несколько примечательных примеров; и один или два класса юных уличных торговцев, как продавцы люциферовых спичек и ваксы, еще остаются описанными. Другой класс уличных учеников можно найти среди мальчиков, нанятых возить тачки костермонгеров, и которые таким образом в раннем возрасте обучаются всему искусству и тайне уличной торговли, и которые редко оставляют ее в зрелом возрасте. Эти два класса можно сказать, составляют туземцев улиц — племя, коренное для мостовых — впитывающее привычки и мораль сточных канав почти с молоком матери. Ожидать, что дети, таким образом вскормленные на коленях сточной канавы, не будут, став мужчинами, нести отпечаток обстоятельств, среди которых они были воспитаны, — это ожидать найти костермонгеров героями, а не обычными человеческими существами. Мы могли бы так же винить различные расы на лице земли за те географические особенности вкуса, которые составляют их национальные характеристики. Несомненно, существует моральная акклиматизация, так же как и физическая, и сердце может стать привыкшим к определенной атмосфере так же, как и тело; и даже как семя яблока возвращается, если не привито, к своему первоначальному дичку, так и ребенок, без обучения, возвращается к своему родительскому запасу — бродячему дикарю. Для рожденного и выросшего уличного торговца, который наследует тачку, как некоторые наследуют короны, быть другим, чем он есть, — это здесь неоднократно провозглашалось — не его вина, а наша, которые могли, но не хотят пошевелиться, чтобы сделать его другим. Не мог ли «самый изысканный джентльмен в Европе» быть величайшим негодяем в Биллингсгейте, если бы он родился носить корзину с рыбой на голове вместо короны? и по сходству рассуждений, пусть самый грубый «грубиян» за пределами лондонского рыбного рынка имел бы свою долю в жизни, «Милостью Божьей, Король, Защитник Веры», и, несомненно, его плечи сверкали бы бриллиантовыми эполетами вместо рыбьей чешуи.

Я говорю это так много, чтобы внушить читателю глубокое и благочестивое чувство, что мы, которые были назначены на другое состояние, являемся, по милости Божьей, тем, чем мы являемся, и не по какой-то особой заслуге нашей собственной, к которой, в высокомерии нашего самомнения, мы слишком склонны приписывать социальные и моральные различия нашей природы. Пойдите к модной даме и скажите ей, что она могла бы даже стать торговкой рыбой, и она подумает, что вы какой-то сумасшедший этнолог (если, конечно, она когда-либо слышала об этой науке). Пусть меня, однако, в то время как я стремлюсь внушить уму читателя чувство «предыстории» человеческого характера, не сочтут сторонником доктрины, что люди — это просто создания событий. Все, что я хочу подчеркнуть, это то, что три общие причины социальных и моральных различий индивидов можно найти в расе, организации и обстоятельствах — что никто из нас не застрахован полностью от влияния этих трех условий — этнологических, физиологических и ассоциативных элементов нашей идиосинкразии. Но, признавая полную силу внешней природы на всех нас, допуская, что мы во многих отношениях являемся просто пациентами, я все же не могу не видеть, что в других отношениях мы являемся самоагентами, движущимися, а не движимыми событиями — часто сдерживающими поток обстоятельств, а в другое время придающими ему особое направление, а не будучи унесенными вместе с ним. Я осознаю, что именно эта направляющая и контролирующая сила, не только над внешними событиями, но и над событиями моей собственной природы, отличает меня как от зверя в полях, так и мое бодрствование от моих моментов сна. Я знаю, более того, что в той мере, в какой человек активен или пассивен в своих операциях, так развивается его человечность или жестокость; что истинное величие заключается в превосходстве внутренних сил над внешними; и что как герои, или необыкновенные люди являются героями, потому что они преодолевают влияние одного или другого, или всех трех материальных влияний, упомянутых выше, так обычные люди являются обычными просто потому, что им не хватает энергии — принципа — воли (называйте это как хотите), чтобы преодолеть материальные элементы своей природы духовными. И именно потому, что я знаю это, я знаю, что те, кто рожден для улиц, должны нести на себе моральный отпечаток сточной канавы — если мы не стремимся развить внутреннюю и контролирующую часть их конституции. Если мы позволим им оставаться созданиями обстоятельств, блуждать по жизни без принципов, без целей, без совести — если это их удел быть брошенными на широкий простор вод без «путеводной звезды» наверху, или руля или компаса внутри, как мы (сытые) смеем винить их за то, что, нуждаясь в хлебе, они охотятся и живут за счет своих собратьев?

Я говорю это так много, потому что чувствую удовлетворение, что большая часть уличного люда — и особенно те, кто был рожден для этого бизнеса — являются натурами, поддающимися улучшению; что они жаждут знаний, как голодные люди «хлеба насущного»; что они очень благодарны за наставление; что они так же глубоко тронуты любой добротой и сочувствием (когда их подозрительность преодолена), как они возбуждены любой несправедливостью или угнетением — и я говорю это, более того, потому что я полностью убежден в неэффективности нынешних образовательных ресурсов для бедных. Мы думаем, если мы научим их читать и писать, и болтать Символ веры, что мы вооружили их против искушений, испытаний и раздражений жизни, веря, потому что мы вложили нож и вилку в их руки, что мы действительно наполнили пищей пустые животы их мозгов. Мы упражняем их память, делаем их человеческими попугаями, а потом удивляемся, что они не действуют как человеческие существа. Интеллект, совесть, вкус, действительно все, что облагораживает, просвещает и возвышает нашу природу, мы оставляем нетронутыми, чтобы они сморщились и засохли, как неиспользуемые конечности. Прекрасное, восхитительное, истинное, правильное так же скрыты от них, как в их первый день обучения. Мы не внушаем им никакой цели, не оживляем их никаким принципом; они все еще те же грубые создания обстоятельств — те же пассивные инструменты — человеческие беспризорники и бродяги — оставленные на произвол судьбы, чтобы их разносило так, как могут закрутить их бури жизни.

Относительно второй группы, или тех, кто берется за улицы, я придерживаюсь очень разных мнений. Этот класс отличается от вышеупомянутого тем, что они странники по выбору, а не странники по необходимости. В ранних главах этой работы я стремился указать своим читателям, что человеческая раса повсеместно состоит из двух различных классов: странников и поселенцев — цивилизованных и дикарей — тех, кто производил свою пищу, и тех, кто просто собирал ее. Я стремился далее показать, что эти два класса не обязательно изолированы, но что, напротив, почти каждое цивилизованное племя имело свою кочевую расу, как паразитов, живущих за его счет. Эти кочевые расы, я доказал, более того, имеют несколько характеристик, общих для класса, одной из самых замечательных из которых было их принятие тайного языка с намерением скрыть свои замыслы и подвиги. «Странно сказать, — заметил я тогда, — что, несмотря на свои лишения, опасности и трудности, те, кто однажды взялся за бродячую жизнь, редко оставляют ее. Есть бесчисленные примеры, — добавил я, — белых людей, принимающих все обычаи индейского охотника; но нет ни одного примера индейского охотника или траппера, принимающего устойчивые и регулярные привычки цивилизованного общества». Что эта страсть к «бродячей жизни» (использовать общее выражение, которым многие из уличных людей сами обозначают ее), является заметной чертой некоторых натур, не может быть сомнения в уме любого, кто созерцал даже поверхностные различия человеческих существ; и тем не менее это момент, на который ни один социальный философ еще не обратил внимания. На мой взгляд, это по существу физическая причина преступности. Слишком беспокойные и изменчивые, чтобы следовать медленному процессу производства, странники, и, следовательно, собиратели пропитания, должны (в стране, где все вещи присвоены) жить за счет запасов производителей. Кочевой или бродячий класс имеет универсальный тип, будь то бушмены Африки или «бродяги» нашей собственной страны; и мистер Кнэпп, умный мастер Союза Уондсворта и Клэпхэма, к которому меня направили во время моих исследований по вопросу бродяжничества, как имеющему наибольший опыт по этому вопросу, дал мне следующий графический отчет, который, как я сказал во время его первой публикации, возможно, никогда не был превзойден как анализ привычек и склонностей бродячего класса:

«Невежество, — говоря словами джентльмена, — конечно, не является их преобладающей характеристикой: действительно, за несколькими исключениями, это наоборот. Бродяги в основном отличаются своим отвращением к непрерывному труду любого рода. Он никогда не знал, чтобы они работали. Их великая склонность — быть в движении и блуждать с места на место, и они, кажется, получают большое удовольствие от собраний и разговоров в отделении для случайных постояльцев. Они физически крепкие и здоровые, и, конечно, не истощенные или болезненные. Они принадлежат особенно к классу трудоспособных, будучи, как он говорит, полными здоровья и озорства. Они очень упрямы и своевольны. Они — самый трудный класс для управления, и особенно беспокойны под малейшим ограничением; они плохо переносят контроль, и они находят большое удовольствие в том, чтобы мешать властям. Они особенно любят развлечения всех видов. Он никогда не знал, чтобы они любили чтение. Они в основном проходят под вымышленными именами. Они особенно отличаются своими либидинозными склонностями. Они не примечательны любовью к выпивке. Он считает их в целом классом, обладающим самым острым интеллектом и высоко предприимчивым характером. Они, кажется, не имеют чувства опасности и особенно восхищаются такими актами, которые включают любой риск. Они также характеризуются своей чрезмерной любовью к озорству. Они обычно самого беспокойного и изменчивого нрава. Они имеют большую быстроту восприятия, но мало силы непрерывного внимания или настойчивости. Они имеют острое чувство смешного и не лишены глубокого чувства. Летом они совершают регулярные туры по стране, посещая все места, которые они не видели. Они прекрасно организованы, так что любое регулирование, затрагивающее их комфорт или интересы, становится известным среди всего тела в удивительно короткий промежуток времени».

Каждый день мои запросы добавляют новое доказательство справедливости вышеприведенного перечисления нескольких явлений, отличающих этот класс. Для более спокойной части человеческой семьи привлекательность «бродячей жизни» необъяснима. Тем не менее, не может быть сомнения, что для более изменчивых, простое мышечное упражнение и постоянная смена сцены, вместе с диким восторгом, который сопровождает преодоление любой опасности, являются источниками удовольствия, достаточными, чтобы компенсировать все лишения и трудности, сопровождающие такое состояние существования.

Мистер Рукстон, один из многих, кто перешел от поселенцев к странникам, дал нам следующее описание наслаждений жизни в дикой местности:

«Хотя я подвержен обвинению в варварстве, я должен признаться, что самые счастливые моменты моей жизни были проведены в дикой местности Дальнего Запада; и я никогда не вспоминаю, кроме как с удовольствием, память о моем одиноком лагере в Байю-Солад, без друга рядом со мной, более верного, чем моя винтовка, и без компаньонов, более общительных, чем моя добрая лошадь и мулы, или сопровождающий койот, который каждую ночь серенадил нас. Редко я когда-либо желал променять такие часы свободы на все роскоши цивилизованной жизни; и как бы неестественно и необычно это ни казалось, но такова фасцинация жизни горного охотника, что я верю, ни одного примера нельзя было бы привести даже самого изысканного и цивилизованного из людей, который однажды вкусил сладости сопровождающей ее свободы и освобождения от всякой мирской заботы, не сожалея о моменте, когда он променял ее на монотонную жизнь поселений, или не вздыхая и вздыхая снова, чтобы еще раз принять участие в ее удовольствиях и соблазнах».

К этому классу добровольных скитальцев относятся те, кто выходит на улицы, радуясь возможности променять утомительную и стеснительную оседлую работу на большую свободу и вольницу кочевого образа жизни. Как класс, они по своей сути являются непроизводительными элементами, предпочитая, как я уже говорил, собирать, а не производить то, что они едят. Если они и торгуют, то лишь потому, что по разным причинам опасаются нарушить закон, и их торговые сделки, безусловно, не отличаются особой честностью. Мне не известно, чтобы кто-либо из них был профессиональным вором (ибо таковые составляют более дерзкую часть того же бродячего братства), хотя большинство из них, несомненно, являются закоренелыми мошенниками, которые находят удовольствие в том, чтобы доказывать свою ловкость, обводя вокруг пальца простодушных горожан. Они рассматривают всё общество как состоящее из таких же нечестных элементов, как и их собственные племена, и воспринимают любое сочувствие или жертву, даже если они приносятся ради их же блага, как некую «хитрую уловку» или трюк, с помощью которого их пытаются поймать в ловушку.

Следует, однако, помнить, что среди нас существует множество градаций бродяг, и хотя все они по сути своей являются непроизводительными и, следовательно, паразитирующими элементами, многие из них ничем не отличаются от значительной части даже наших состоятельных торговцев — наших бакалейщиков-хвастунов и продавцов дешевой одежды. Пытаться улучшить положение добровольных уличных торговцев с помощью какого-либо обучения — это всё равно что говорить на ветер. С таким же успехом можно проповедовать господам Мозесу, Николу и Ко в надежде сделать их христианами. Те, кто выходит на улицы, не являются, подобно тем, кто вырос в этой среде, необразованным классом. Они достаточно умны и «себе на уме», и именно это развитие интеллекта в ущерб совести порождает чрезмерное восхищение одной лишь ловкостью, что делает мастерство единственным мерилом совершенства в их глазах. Они не одобряют, не восхищаются и не почитают ничего, кроме того, что изобретательно. Зло для них — лишь глупость, добро — хитрость; и тем, кто считает простое развитие интеллекта великой социальной панацеей нашего времени, достаточно изучить особенности этого класса, чтобы увидеть, как определенный стиль образования может порождать именно тот порок, который он стремится искоренить. Много лет назад я написал и опубликовал следующий отрывок, и с тех пор каждый год моих исследований всё больше убеждает меня в его истинности:

«Человек, лишенный интеллекта, был бы самым жалким и обездоленным, а лишенный сочувствия — самым свирепым и коварным из всех тварей земных: следовательно, мы можем сделать вывод, что по мере того, как в нас развивается та или иная из этих способностей, мы будем приближаться по своей природе либо к инстинкту зверя, либо к коварству демона, и только когда они развиты в равной степени, можно сказать, что человек воспитан как Человек. Мы должны помнить, что интеллект лишь исполняет; проектирует же либо эгоистическая, либо моральная склонность. Интеллектуальный принцип позволяет нам осознать средства достижения какой-либо конкретной цели; именно эгоистический или же моральный принцип в нас заставляет нас изначально желать эту цель. Два последних принципа — это пружины, первый же — лишь инструмент любого человеческого действия. Они — хозяева, тогда как интеллект — лишь слуга воли; и отсюда очевидно, что в той мере, в какой в человеке воспитывается тот или иной из этих двух доминирующих принципов — эгоистическая или моральная склонность, становясь главным руководителем и стимулом интеллектуальной силы внутри него, — в такой же мере развитие этой силы будет источником счастья или несчастья для него самого и для других».

Третий и последний класс, а именно те, кого нужда гонит на улицу, почти так же многочислен, как и любой другой. К счастью, те, кто выбирает такой образ жизни, составляют наименьшую часть уличного люда; и если те, кто вырос в этом деле, достойны нашей жалости, то те, кого нужда вынудила к этому, безусловно, достойны её в равной, если не в большей степени. Для некоторых, лишенных средств к существованию, уличная торговля мелкими товарами, возможно, служит предлогом для попрошайничества; но в большинстве случаев, я убежден, к ней прибегают из ужаса перед работным домом и из желания сделать хоть что-то ради куска хлеба. Часто это последняя попытка сохранить независимость — желание дать нечто равноценное тому, что они получают. Снова и снова я замечал эту благородную гордость даже у тех людей, которые из-за лишений или недугов, делавших их совершенно неспособными к труду, имели полное право на наше сочувствие и помощь. Слепые, калеки, увечные, глубокие старики, совсем маленькие дети — все они, как правило, перешли к уличной жизни, потому что не могли заниматься ничем другим. Для многих это последнее прибежище. Небольшой размер требуемого оборотного капитала — ведь, как было показано, одного шиллинга достаточно, чтобы начать многие виды уличной торговли — является одной из главных причин, по которой так много беспомощных людей переходят к уличной торговле. Более того, суровость законов о бедных, унижение статуса паупера и нежелание прослыть обычным нищим среди всех, кроме самых опустившихся, — всё это, я не сомневаюсь, является сильными стимулами к такому образу жизни. Существует множество занятий, которые характерны тем, что ими занимаются в основном инвалиды. Большинство слепых — музыканты или продавцы шнурков для ботинок или тесьмы. Глубокие старики — продавцы кресс-салата, спичек, игольниц, баллад, булавок и иголок, шнурков для корсетов и подобных мелких товаров, которые легки в переноске и требуют лишь нескольких пенсов на закупку. Совсем маленькие дети — продавцы цветов, апельсинов, орехов, лука, ваксы, спичек и тому подобного. Многие из тех, кто потерял руку, ногу или кисть, становятся зазывалами или продавцами мелких металлических изделий, таких как ножи или терки для мускатного ореха; а многих, кто родился калеками, можно увидеть на улицах, борющимися за самообеспечение. Но не все, кого нужда гонит на улицу, были физически неспособны к труду. Некоторые были низведены со своего положения торговцев или лавочников; другие, в свою очередь, были слугами джентльменов и клерками; все они были утянуты вниз чередой несчастий, иногда не зависящих от них, а иногда вызванных их собственной неосмотрительностью или леностью. Как мы видели, многие доведены до состояния нищеты продолжительной болезнью, и после выздоровления, из-за отсутствия одежды или друзей, не могут найти никакой другой работы.

Но еще более многочисленный класс — это разорившиеся механики и ремесленники, которые из-за отсутствия работы по своей специальности начинают изготавливать мелкие вещи (например, сушилки для одежды, жестяную посуду, столовые приборы, щетки, ведра, кепки и чепцы) на свой страх и риск. Количество ремесленников на лондонских улицах говорит о многом в пользу независимости рабочих этой страны, а также о трудности получения ими работы по своей специальности. Те, кто не знаком с истинной гордостью обездоленного английского механика, не знают, что он готов вытерпеть, прежде чем стать обитателем работного дома или опуститься до унижения нищего. То, что ремесленники иногда превращаются в «шнырей», я хорошо знаю; но я убежден, что к такой жизни их постепенно склонил долгий путь бродяжничества, подкрепленный средствами их обществ, и, таким образом, отвыкнув от труда, они, после утраты всех прав на средства своего цеха, приняли нищенство как способ существования. Но то, что это скорее исключение, чем правило, достаточно доказывает следующее:

«Обездоленные механики, — сказал мне управляющий союза Уондсворта и Клэпхема, — это совершенно иной класс, нежели обычные бродяги; у них другие привычки и, действительно, другие черты лица. За весь мой опыт я никогда не знал, чтобы нуждающийся ремесленник, обратившийся за ночлегом, совершил кражу; и я видел их, — добавил он, — в последней стадии нищеты. Иногда они продавали рубашку и жилет со своих спин, прежде чем обратиться за приемом в работный дом, в то время как некоторые из них были настолько слабы от долгого голодания, что едва могли дойти до ворот, и их действительно приходилось несколько дней держать в лазарете, прежде чем их силы восстанавливались настолько, чтобы продолжить путь». «Бедный механик, — сказал другой мой информатор, — будет сидеть в отделении для случайных постояльцев как потерянный человек, напуганный. Ужасно думать, что порядочный механик остался без крова. Когда он разорен, он как птица, вылетевшая из клетки; он не знает, куда идти или как добыть кусок хлеба».

Я воспользуюсь другим случаем, чтобы обсудить способы улучшения положения уличных торговцев.

ОБ УЛИЧНЫХ ПРОДАВЦАХ ПРОМЫШЛЕННЫХ ТОВАРОВ.

Эти торговцы состоят из: (1) продавцов металлических изделий; (2) химических товаров; (3) фарфоровых, стеклянных и каменных изделий; (4) льняных, хлопчатобумажных и других текстильных тканей; и (5) прочих товаров. В эту классификацию я не включаю подержанные вещи, а также торговлю тех, кто сам производит продаваемые товары и кто, по сути, является уличным ремесленником, а не уличным продавцом.

К первой категории относятся продавцы бритв, столовых и перочинных ножей, подносов для чая, ошейников для собак, колец для ключей, скобяных изделий, мелких монет и медалей, булавок и иголок, ювелирных изделий, щипцов для снятия нагара, подсвечников, жестяной посуды, инструментов, счетных жетонов, приспособлений для жарки сельди, таганков, решеток для гриля, сковород, подставок для подносов (используемых при жарке мяса) и голландских печей.

Ко второй категории относятся продавцы ваксы, графита, спичек, пластырей от мозолей, составов для выведения пятен, цемента для фарфора и стекла, шариков для чистки металла, ядов от крыс и жуков, хлопушек, гремучих шариков и приспособлений для прикуривания сигар.

К третьей категории относятся все продаваемые на улице изделия из фарфора, стекла или камня, включая не только «керамику», но и вазы, украшения для каминов и искусственные фрукты из камня.

Четвертая категория представляет уличную торговлю хлопчатобумажными, шелковыми и льняными изделиями; такими как простыни, сорочечные ткани, разнообразные кружева, швейные нитки, нитки и тесьма, галантерейные и дамские товары, искусственные цветы, носовые платки и товары, выдаваемые за контрабандные.

Среди пятого класса, или «прочих» уличных продавцов, есть те, кто торгует сигарами, трубками, табаком и табакерками, портсигарами, гармониками, очками, шляпами, губками, гребнями и щетками для волос, пуговицами для рубашек и запонками, «лотами», ревенем, замшей, обоями, куклами, бристольскими и другими игрушками, опилками, дровами и игольницами.

Существует много других промышленных товаров, продаваемых на улицах, но их описание будет более уместным в разделе «Уличные ремесленники».

Уличные продавцы промышленных товаров представляют собой в совокупности столь многочисленную и часто столь разнообразную группу, что я не могу предложить их описание как единого целого, как это было возможно с другими, менее разнородными классами.

Среди них есть несколько отчетливых и своеобразных уличных персонажей, таких как коробейники, которые носят свои хлопчатобумажные или льняные товары в тюках за спиной и являются странствующими торговцами. Затем есть «дафферы», которые продают якобы контрабандные товары, носовые платки, шелк, табак или сигары; также продавцы фальшивых соверенов и фальшивых золотых колец для пари. Продавцы керамики и стекла (известные в уличной торговле как «кроки») отличаются своим принципом бартера. Они продают любому, но продают очень редко и всегда настойчиво требуют обмена своих товаров на одежду любого рода. Если их спросить, они объясняют — по крайней мере, я слышал это от некоторых наиболее умных из них, — что делают это потому, что если бы они «продавали за наличные», им потребовалась бы лицензия разносчика, и они не могли бы продавать или «выменивать» так дешево.

Некоторые из уличных продавцов промышленных товаров также являются паттерерами. Среди них «дешевые Джеки» или «дешевые Джоны»; продавцы средств для удаления жира и пятен; продавцы пластырей от мозолей и шариков для чистки металла; продавцы соверенов и колец для пари; часть продавцов лотов; и люди, которые продают яд от вредителей и ходят по улицам с живыми крысами, цепляющимися за их одежду или бегающими по ним.

Этот класс уличных продавцов также включает многих очень старых и очень молодых; больных, калек, увечных и слепых. Эти бедные существа продают, а иногда получают благотворительный пенни, предлагая такие вещи, как коробки спичек; плитки ваксы; шнурки для ботинок, корсетов и другие; булавки, швейные и вязальные иглы; тесьму; катушки с нитками; подвязки; игольницы; гребни; терки для мускатного ореха; металлические вертела и мясные крюки; крючки и петли; и пуговицы для рубашек.

Остальную часть класса можно описать просто как уличных торговцев; трудящихся, борющихся, упорных странствующих ремесленников.

Об уличных продавцах промышленных товаров из металла.

Эти уличные продавцы менее многочисленны, чем можно было бы представить, когда — согласно моему нынешнему разделению — класс ограничен продавцами товаров, которые они сами не производят. Металлические изделия, продаваемые таким образом, я уже перечислил, и теперь мне предстоит описать характеристики продавцов.

Результат моих расспросов приводит меня к выводу, что уличные продавцы любого товара, являющегося продуктом мастерства ремесленника, почти всегда в самом начале своей уличной жизни были связаны в том или ином качестве с тем ремеслом, изделия которого они продают.

Один пожилой человек, давно знакомый с этой отраслью уличной торговли, выразил мне свое убеждение, что когда механик ищет себе пропитание на улицах, он естественно «направляет свой ум на то, чтобы продавать то, в чем разбирается. Вот в моем случае, — продолжал мой информатор, — я родился и вырос жестянщиком, и когда меня нужда погнала на улицу, я никогда не думал продавать что-либо, кроме жестянок. Как бы я мог, если бы хотел делать дело честно и как полагается? — это было бы все равно что пытаться говорить на другом языке. Если бы я начал с тапочек — а я знал одного бедняка, которого добрая леди обеспечила запасом мужских тапочек для торговли на улице, — что бы я мог сделать? Да ничего лучше, чем то, что он мне рассказывал. Он был гончаром в Дептфорде и не знал ничего, кроме цветочных горшков, банок для меда для бакалейщиков и тех красных сортов керамики. Бедняга, он мог бы умереть от голода, если бы холера не пришла быстрее. Но когда меня спрашивают о моих жестянках, я сам себе хозяин; и это большое дело, я уверен, в уличной торговле, когда так много дешевых лавок, а полиция и все против тебя, разбираться в товаре, о котором ты говоришь».

Это утверждение, могу повторить, несомненно верно, поскольку «разорившийся» механик, когда его нужда гонит на улицу, в первую очередь предлагает публике товары, ценность и качество которых он понимает. Впоследствии, по мере накопления опыта или причуд уличной жизни, другие товары могут оказаться или показаться более прибыльными, и ради них механик может отказаться от своих первых товаров уличной торговли. «Знаете, сэр, — сказали мне, — был один человек, который променял бритвы на капусту; потому что однажды костермонгер, живший с ним в одном доме и заболевший, попросил его выйти с тележкой летней капусты — с ним пошел мальчик костермонгера — и они так хорошо разошлись, что Джо [бывший продавец бритв] сумел начать дело в костермонгерстве, так его это воодушевило».

Уличная торговля металлическими промышленными товарами в основном странствующая. Возможно, в течение недели более трех четвертей тех, кто ею занимается, странствуют, тогда как в субботу вечером, возможно, все они стоят на месте, и почти всегда на уличных рынках. Странствующая торговля ведется, главным образом в пригородах, мужчинами, женщинами и детьми; но дети всегда, или почти всегда, являются потомством взрослых уличных продавцов.

Металл, продаваемый на улице, можно разделить на уличные скобяные изделия, уличную жестяную посуду и уличные ювелирные изделия. Я начну с первых.

Уличных продавцов скобяных изделий, как меня уверяют, около 100 человек, включая одиноких мужчин и семьи; ибо женщины «берут на себя свою долю» в бизнесе, а дети продают вещи поменьше, такие как щипцы для снятия нагара или корзины для хлеба. Люди, занимающиеся этим промыслом, принадлежат к классу, который я описал выше, за исключением десяти или двенадцати человек, которые ранее зарабатывали на жизнь, будучи слугами в игорных палатках на скачках в Эпсоме, Аскоте и т. д., и «умудрялись жить за счет скачек, как-то, большую часть года»; с тех пор как игорные палатки были запрещены, они «перешли на уличные скобяные изделия».

Все эти уличные продавцы получают свои запасы в «свэг-шопах» (оптовых лавках), о которых я расскажу позже. Основные статьи их торговли — подносы для чая, подносы для подачи, щипцы для снятия нагара, подсвечники, корзины для хлеба, подносы для сыра, чайники и ложки из металла «Британия», железные чайники, сковороды и кофейники. Самые ходовые товары, как мне говорит человек, который пятнадцать лет занимается этой и подобными уличными профессиями, в настоящее время — это 18-дюймовые чайные подносы, купленные в «свэг-шопах» по цене от 10 шиллингов 6 пенсов за дюжину до 4 шиллингов за штуку; 24-дюймовые подносы — от 20 шиллингов за дюжину до 5 шиллингов за штуку; корзины для хлеба — 4 шиллинга 6 пенсов за дюжину; и чайники из металла «Британия» — 10 шиллингов за дюжину. Эти чайники обычно имеют так называемое «утяжеленное дно»; нижняя часть сосуда «заполнена составом, чтобы выглядеть так, будто в нем большой вес металла, и будто чайник расплавится почти за те 18 пенсов, которые за него просят, и очень часто получают».

Однако от того же человека и от других в этой торговле я узнал, что сейчас гораздо труднее, чем несколько лет назад, продать «хлам». Раньше, но не в последние шесть или восемь лет, уличные продавцы скобяных изделий получали сносную прибыль за счет «обмена». Было обычным делом брать старое металлическое изделие в качестве частичной оплаты за новое; и если старое изделие было хорошего качества, его полировали и подправляли для продажи на субботних вечерних уличных рынках, и оно часто «хорошо уходило». Эта торговля, однако, почти перестала существовать в отношении уличных продавцов скобяных изделий и была почти полностью монополизирована людьми, которые выменивают «керамику» на одежду или любой старый металл. Некоторые продавцы скобяных изделий, которые стали хорошо известны на своих «маршрутах» — ибо основная торговля идет в пригородах — продают очень хорошие товары и с умеренной прибылью.

«Это плохая торговля, сэр, скобяные изделия, — сказал один человек, занимающийся ею, — и уличные профессии — это в основном плохие профессии, ибо я пробовал многие из них. Я был воспитан клоуном, можно сказать; мой отец умер, когда я был ребенком, и я мог бы быть клоуном до сих пор, если бы не несчастный случай (грыжа). Это было давно — не могу сказать как давно; но я знаю, что до того, как мне исполнилось пятнадцать, я много раз желал умереть, и с тех пор желал много раз. Вот позавчера, с 9 утра до 11 вечера, я не заработал ни фартинга. В некоторые дни я не зарабатываю и шиллинга, а у меня мать на иждивении, которая почти ничего не может делать. Я трезвенник; если бы я им не был, у нас бы не было и еды на день. Я никогда не любил выпивку, и если я даже очень устал и не в духе, и беспокоюсь о куске хлеба, я не могу сказать, что когда-либо жаждал глотка, чтобы взбодриться. Иногда я не могу достать кофе, не говоря уже о чем-то другом. О, я страдаю ужасно. День за днем я промокаю насквозь и в конце концов не приношу домой ничего для матери. Наша основная еда — хлеб с маслом и чай. Рыбу едим не в половину так часто, как многие бедняки. Полагаю, потому, что мы ее не любим. Я знаю, что наше пропитание, на двоих, обходится менее чем в шиллинг в день — не по 6 пенсов на человека. Потом мне нужно платить за две аренды. Нет, сэр, не за два места; но я плачу 2 шиллинга в неделю за комнату, приличная такая каморка, меблированная, и 1 шиллинг в неделю аренды — я называю это арендой, за заем в 5 шиллингов я платил по шиллингу в неделю в течение четырех недель, и должен продолжать платить, пока не смогу отдать 5 шиллингов с добавленным к ним шиллингом за аренду, все одной суммой. Если бы я мог выложить 5 шиллингов на следующий день после того, как заплатил последний недельный шиллинг, я должен заплатить еще один шиллинг. Человек, который дает в долг, больше ничем не занимается; он живет тем, что дает в долг и сдает в аренду несколько тележек костермонгерам и другим уличным торговцам. Хотел бы я увидеть их в последний раз».

Основная торговля этих уличных продавцов ведется в пригородах. Женщины составляют их единственных покупателей, или почти единственных. Их прибыль колеблется от 20 до 100 процентов. Корзины для хлеба, которые они покупают по 4 шиллинга 6 пенсов за дюжину, они продают в розницу по 6 пенсов за штуку; ибо очень трудно, как мне часто говорили, получить цену между 6 пенсами и шиллингом. Это, однако, относится только к тем вещам, которые не являются предметами первой необходимости. Половина этих уличных продавцов, как меня уверяют, получают в среднем от 20 до 25 шиллингов в неделю в течение всего года; четверть получает 15 шиллингов, а оставшаяся четверть — от 7 шиллингов 6 пенсов до 10 шиллингов. Подсчитывая средний заработок в 15 шиллингов на каждого в неделю по всему классу, включая мужчин, женщин и детей, мы находим 3900 фунтов стерлингов, потраченных на уличные скобяные изделия. Десять лет назад, как мне говорят, выручка составляла не менее 2000 фунтов стерлингов.

Ниже приводится выдержка из счетов, которые не так давно вел уличный продавец скобяных изделий. Его основными товарами были щипцы для снятия нагара, ножи и вилки, железные подсвечники, навесные замки и винты для кроватей. Его товар стоил ему 35 шиллингов в понедельник утром, и его первая неделя была лучшей, которую я здесь привожу:

Receipts.Profits.
Monday 8s. 3s. 0d.
Tuesday 5 2 3
Wednesday 4 1 6
Thursday (always a slack day) 3——
Friday (a better day about the docks, when people are paid) 7 3 0
Saturday Morning and Even.23 6 1
501510

Ниже приводится худшая неделя в бухгалтерских книгах. После этого (около полугода назад) уличный продавец продал свой товар мелкому лавочнику и занялся другим делом.

Receipts.Profits.
s.d.s.d.
Monday (very cold) a common bed-screw0401¼
Tuesday————
Wednesday1005
Thursday (sold cheap)1103
Friday————
Saturday1708
4015¼

О «дешевых Джонах», или уличных торговцах-разносчиках.

Этот класс уличных торговцев, которые, пожалуй, являются самыми крупными продавцами скобяных изделий, не так многочислен, как был несколько лет назад — акцизные законы, как я уже отмечал, вмешались в их бизнес. Основная часть тех, кого я встречал, — ирландцы, которые, тем не менее, обычно «родом» из Шеффилда, и все их продажи осуществляются с попыткой подражать йоркширскому диалекту, перемежающемуся, однако, безошибочным акцентом. Акцент становится более заметным, когда «дешевый Джон» немного выходит из себя — если продажи идут вяло, например, он скажет: «Клянусь Богом, я не верю, что у вас есть с собой деньги, или что вы оставили хоть что-то дома, совсем, совсем. Будь вы прокляты!»

Существует, однако, много английских «дешевых Джонов», но мало кто из них уроженцы Шеффилда или Бирмингема, из которых они неизменно «родом». Их система продажи заключается в том, чтобы привлечь толпу людей речью в следующем духе: «Вот я, настоящий дешевый Джон из Шеффилда. Я пришел сюда не за деньгами; нет; я пришел сюда исключительно ради блага публики и чтобы показать вам, как вас обманывают кучка напыщенных лавочников, которые не довольствуются меньшим, чем 100 процентов за хлам. Они составили петицию — у меня сейчас нет времени ее читать — предлагая мне большую сумму денег, чтобы я держался подальше отсюда. Но нет, я слишком дорожил дружбой с вами, чтобы согласиться, и вот я здесь, дешевый Джон, рожденный без рубашки, однажды, пока моя мать была в отлучке, в стоге сена; следовательно, у меня нет прихода, ибо коровы съели мой, и поэтому я никогда не боюсь попасть в работный дом. У меня больше денег, чем у приходского священника — у меня в этой тележке груз полезных и дешевых товаров; могу снабдить вас чем угодно, от иголки до якоря. Никто не может продавать так дешево, как я, видя, что я получаю все свои товары в кредит и никогда не собираюсь за них платить. Ну что ж, с чего начнем? Вот прекрасная цепочка для часов; если это не серебро, то того же цвета — я не говорю, что это не серебро, и не говорю, что это серебро — в этом деле полагайтесь на собственное суждение. Теперь, в обычном порядке торговли, вы пойдете в любой магазин в городе, и они попросят у вас 1 фунт 18 шиллингов 6 пенсов за вещь, которая и вполовину не так хороша, так что вы скажете за эту великолепную цепочку? Восемнадцать и шесть без фунта? Что, это слишком много! Ну тогда скажите 17, 16, 15, 14, 13, 12, 11, 10 шиллингов; что, никто из вас не даст десять шиллингов за эту прекрасную вещь? Посмотрите, как она улучшает внешний вид человека» (вешая цепочку себе на шею). «Любой молодой человек, присутствующий здесь, носящий эту цепочку, всегда будет приглашен в гостиную вместо пивной; в лучшую церковную скамью, когда он и... но о преимуществах, которыми будет обладать покупатель этой цепочки, у меня нет времени рассказывать. Что! Нет покупателей? Ну что с вами такое? У вас нет денег или нет мозгов? Но я разорюсь ради вас. Скажите 9 шиллингов за это великолепное ювелирное изделие — 8, 7, 6, 5, 4, 3, 2, 1 — шиллинг, кто-нибудь даст шиллинг? Ну, вот 11 пенсов, 10, 9, 8, 7, 6,5, 6 пенсов! Есть хоть один покупатель за шесть пенсов? Теперь я не прошу больше и не возьму меньше; продам или никогда не продам». Заключительные слова произносятся с особым ударением, и после их произнесения «дешевый Джон» никогда не берет меньшую сумму. Покупатель, возможно, вскоре находится для цепочки, и тогда продавец повышает голос: «Продано очень почтенному джентльмену, у которого рот между носом и подбородком, примечательное обстоятельство. Полагаю, у меня есть еще одна — эта лучше предыдущей; я должен получить шиллинг за эту. Шесть пенсов? Вам, сэр. Продано снова, джентльмену с доходом 30 000 фунтов в год; только законный владелец не дает ему ими воспользоваться. Полагаю, у меня есть еще одна; да, вот она; она ярче, длиннее, прочнее и лучше предыдущей. Я должен получить по крайней мере десять пенсов за эту. Ну тогда 9, 8, 7, 6; возьмите эту за шесть пенсов. Продано снова, джентльмену, любимцу отца и радости матери. Скажите, сэр, ваша мать знает, что вы ушли из дома? Ну, не думаю, что у меня есть еще, но я посмотрю; да, вот еще одна. Теперь эта лучше всех остальных. Продано снова, самому почтенному джентльмену, чья мать держит лавку, а отец крутит мангал». Таким образом, «дешевый Джон» продолжает продавать свою цепочку, пока не вытянет деньги из последнего покупателя на этот конкретный товар. У него всегда есть замечание относительно покупателя. «Дешевый Джон» всегда заботится о том, чтобы получить оплату, прежде чем отпускать свои шутки, которые, как мне вряд ли нужно отмечать, готовы заранее, и большинство из них древние и затертые до дыр, общая собственность всего братства «дешевых Джонов». После снабжения своей аудитории одним конкретным товаром он представляет другой: «Вот нож для разделки и вилка, не какие-нибудь отходы, отличная ручка из оленьего рога, изготовлена из лучшей стали, в обычном рабочем порядке; подходит для разделки в лучшем стиле, от воробья до быка. Я не прошу 7 шиллингов 6 пенсов за это — хотя сходите к мистеру..., торговцу скобяными изделиями, и у него хватит наглости попросить у вас 15 шиллингов за худший товар». (Дешевые Джоны всегда проводят сравнения своих цен с ценами лавочников и иногда упоминают их имена.) «Я говорю 5 шиллингов за нож для разделки и вилку. Да это вещь, которая почти наполнит животы ваших детей, если просто посмотреть на нее, и всегда позволит 1 фунту говядины растянуться так же, как 6 фунтов, разделанных любым другим ножом и вилкой. Ну, 4 шиллинга, 3, 2, 1 шиллинг 11 пенсов, 1 шиллинг 10 пенсов, 1 шиллинг 9 пенсов, 1 шиллинг 8 пенсов, 1 шиллинг 7 пенсов, 18 пенсов. Я не прошу больше и не возьму меньше». Продавец на протяжении всего разнообразия своих товаров прибегает к одним и тем же шуткам и предлагает одни и те же стимулы. Я приведу несколько.

«Это оригинальный чайник» (доставая один), «ранее изобретенный китайцами; первый, который когда-либо был ввезен этими знаменитыми людьми — только два из них прибыли на трех кораблях. Если я не продам его сегодня, я намерен подарить его Британскому музею или Великой выставке. Он в основном используется для заваривания чая — иногда дамами, чтобы держать немного на тайком; это вещь, построенная на научных принципах, считается, что требует меньшего количества чая для производства большего количества чайной воды, чем любой другой чайник, используемый сейчас — широко покровительствуемый трезвенниками. Ну, вот отличная пара мехов! Кто-нибудь из вас хочет поднять ветер? Это отличная возможность, если попробуете. Я скажу вам как; купите их у меня за 3 шиллинга 6 пенсов и идите заложите их за 7 шиллингов. Купите их, сэр? Нет! Ну тогда будьте вы прокляты! Посмотрим — я сказал 3 шиллинга 6 пенсов; это слишком мало, но раз я сказал, они должны уйти; ну — 3 шиллинга» и т. д. «Отличная вещь, чтобы наказать детей или пьяного мужа. Ну, возьмите их за шиллинг — я не прошу больше и не возьму меньше».

У этих людей есть несколько товаров, которые они продают по отдельности, такие как чайные подносы, медные чайники, каминные принадлежности, ружья, кнуты, ко всем из которых у них есть некоторое вступление; но их самый привлекательный лот — это куча разнообразных товаров: «У меня здесь пара ножниц; я прошу за них всего полкроны. Что! Вы не дадите шиллинг? Ну, я добавлю кое-что еще. Вот самая полезная вещь — нож с восемью лезвиями, и среди вас нет ни одного лезвия, которое было бы более отполировано. Этот нож — набор инструментов в дополнение к лезвиям; вот штопор, крючок для пуговиц, напильник и зубочистка. За этот отличный нож и первоклассную пару ножниц я прошу шиллинг. Ну, ну, у вас совести не больше, чем у адвоката; вот еще кое-что — карманная книжка. Эту книгу должен иметь каждый джентльмен; она содержит дневник на каждый день недели, альманах, таблицу для быстрых расчетов, планшет для ваших собственных заметок, карманы для хранения бумаг и великолепный карандаш с серебряным верхом. Нет покупателей! Я удивлен; но я добавлю еще один товар. Вот карманный гребень. Ни один молодой человек с чувством приличия не должен быть без карманного гребня. Что выглядит хуже, чем видеть голову человека в беспорядке? Некоторые из вас выглядят так, будто ваши волосы не видели гребня годами. Неужели я не найду покупателя сейчас? Что! Нет покупателей — ну никогда такого не было! Вот, я добавлю полдюжины самых лучших чайных ложек из металла «Британия», и если вы не купите, то вы сами — ложки (дураки). Почему, вы меня просто поражаете! Я действительно верю, что если бы я предложил все, что есть в лавке, включая меня самого, я бы не вытянул из вас и шиллинга. Ну, я попробую еще раз. Вот, я добавлю дюжину графитовых карандашей. Ну, теперь посмотрите на эти товары» (он раскладывает их, удерживая между пальцами для лучшего обзора) — «вот пара первоклассных ножниц, которые почти сами режут, — этот ценный нож, который включает в себя почти целый ящик инструментов, — великолепная карманная книжка, которая должна добавить респектабельности и значимости любому человеку, который ее носит, — карманный гребень, который обладает особым свойством делать волосы вьющимися и окрашивать их в любой цвет, какой пожелаете, — полдюжины ложек, ничем не уступающих серебряным, и которые не требуют и половины обычной порции сахара, чтобы подсластить ваш чай, — и дюжина прекрасных карандашей, по крайней мере стоящих тех денег, которые я прошу за всю кучу. Теперь, разумная цена за эти товары была бы по крайней мере 10 шиллингов 6 пенсов; я продам их за шиллинг. Я не прошу больше, я не возьму меньше. Продано снова!»

Соперничество, которое эти люди демонстрируют друг другу, занимаясь своим делом, в основном показное, с целью привлечения толпы. Иногда, когда они серьезны, их язык отвратителен; и я видел их, (говорит информатор), после продажи пытающимися уладить свои разногласия игрой в кулачные бои: но это случалось редко. У одного из этих людей была жена, которая торговала за него — она считалась лучшим «торговцем» на дороге; никто из них не мог устоять перед ее языком: но ее речь изобиловала непристойностями. Все «дешевые Джоны» боялись ее.

Они никогда не демпингуют друг друга (если только не впадают в настоящий гнев); это случается редко, но когда случается, они чрезвычайно озлоблены друг на друга. Я не могу передать язык, который они используют, кроме того, что он достигает самой вершины сквернословия. У них, однако, бывают притворные ссоры с целью удержать толпу, и ходят шутки, призванные развлечь их потенциальных покупателей.

«Он едет вашей дорогой завтра, — говорят они друг о друге, — смотрите, не вешайте рубашки ваших мужей сушиться, дамы, он очень удачлив в нахождении вещей до того, как они потеряны; он продает очень дешево, без сомнения — но помните, если вы коснетесь каких-либо его товаров, он не сделает вам подарок в виде шотландской скрипки (чесотки) даром. Его волосы выглядят так, будто их стригли ножом и вилкой».

Ирландцы в этих выступлениях обычно имеют преимущество; действительно, большинство их шуток возникло у ирландцев, которые жалуются на пиратство других «дешевых Джонов», ибо как только шутка произнесена, она становится собственностью всего сообщества и нередко используется против изобретателя через полчаса после ее первого появления.

Некоторые из них не слишком разборчивы в респектабельности своих сделок. Я помню, как один купил кирпич в Шеффилде; кирпич был завернут в бумагу, с ножом, привязанным снаружи, он выглядел как пакет ножей, содержащий несколько дюжин. «Дешевый Джон» выставил дело так, будто купил их как краденое имущество; обманщик был заслуженно обманут. Несколько членов братства — хорошо известные «скупщики краденого», а некоторые из них ведут двойной образ жизни «дешевого Джона» и игрока — держат игорные столы на скачках. Однако большинство — трудолюбивые люди, которые сочетают неустанное трудолюбие с самой несгибаемой настойчивостью ради похвальной цели улучшения своего положения.

Я считаю, что самые успешные в этом деле пробились с нуля, набираясь опыта по мере продвижения. Я знал двух или трех, которые начинали торговлю с большим запасом товара, но, не имея такта, вскоре были выбиты с дороги. Требуется много суждения, чтобы знать лучшие ярмарки, и даже находясь там, чтобы получить хорошее место; и эти вопросы приобретаются только практикой.

В провинциях и в Шотландии может быть 100 «дешевых Джонов», или, как они сами себя называют, «разносчиков». Они, как правило, очень настойчивая группа людей и часто поднялись из мелких торговцев ремнями, подтяжками и т. д. Их выручка составляет от 5 до 30 фунтов в день, их прибыль — от 20 до 25 процентов; 20 фунтов считается хорошей дневной работой; и они могут посещать около трех ярмарок в неделю в течение летних месяцев. «Я знал многих из этих людей, — сообщает мне человек, хорошо знакомый с ними, — которые проходили 20 миль до ярмарки ночью, торговали в пабах весь день и снова отправлялись на всю ночь на ярмарку, которая должна была состояться в 20 милях оттуда на следующий день. Я знал двух ирландских парней по фамилии..., и я наблюдал за их прогрессом с некоторым интересом. У каждого был запас товаров на несколько шиллингов; а теперь у каждого оптовый склад — один в Шеффилде, по ножевым изделиям, а другой в Бирмингеме, по общим товарам».

Товары, которые продает разносчик, в основном закупаются в Шеффилде и Бирмингеме. Они покупают самые дешевые товары, которые могут достать. Многие разносчики обосновались в различных частях Англии как «владельцы свэг-шопов». В Лондоне есть два или три, как мне говорят, которые сделали это; один на Кент-роуд, крупное предприятие — о местоположении других я не знаю. Их образ жизни во время путешествий довольно своеобразен. Те, у кого есть караваны, спят в них, некоторые с женами и семьями; у них есть человек, или чаще мальчик, чтобы присматривать за лошадью и выполнять другую черную работу, а иногда на ярмарке — торговать или выступать в качестве «пуговицы» (приманки), чтобы купить первый лот выставленных товаров. Этому мальчику предоставляется кровать, устроенная между колес телеги или фургона, с натянутым вокруг старым брезентом, чтобы защититься от непогоды — не самые комфортные условия, возможно, — но, как они говорят, «это ничего, когда привыкнешь». Упаковка происходит, когда больше нет шансов совершить продажи; запрягают лошадь, и караван отправляется в путь к следующему городу, который планируется посетить. После достаточного дневного перехода «дешевый Джон» ищет место для лагеря на ночь. Чистый ручей и корм для лошади обязательны; или, возможно, разносчик уже бывал в этих краях раньше и знает место остановки. После того как лошадь распрягли и закрепили ее передние ноги, чтобы она не могла уйти, следующий процесс — поиск «трещины» (сухих дров, чтобы разжечь огонь); это работа мальчика. Ему велено не портить живые изгороди и не повреждать заборы: «дешевый Джон» не хочет обижать фермеров; и во время своего временного пребывания на зеленых дорогах он часто ведет дружескую беседу с йоменами и их слугами, иногда продает товары и часто выменивает их на кусок жирного бекона или картофель. Огонь разводится между оглоблями телеги — поперек кладется палка, на которую подвешивается кухонная утварь. Когда трапеза закончена, стороны уходят спать — хозяин внутри каравана, а мальчик в свою каморку между колес. Иногда они завтракают перед тем, как продолжить путь; в другое время они сначала проезжают несколько миль.

Те, у кого есть дети, воспитывают их так, как можно себе представить, учитывая их странствующий образ жизни: но очень немногие имеют семьи, путешествующие с ними; хотя в большинстве случаев есть жена; обычно дети «дешевого Джона» оседлые, либо у кормилицы, либо у родственников.

У некоторых «дешевых Джонов» есть фургоны на четырех колесах, у других — телеги; но оба типа оборудованы деревянной крышей. Владелец неизменно спит внутри своего передвижного дома, как для защиты своей собственности, так и из соображений экономии. Фургоны на четырех колесах отвечают всем целям жилья. Мебель состоит из кровати, помещенной на ящики, содержащие товар для торговли. Кровать занимает всю ширину транспортного средства, около 6 футов 6 дюймов, и многие обычно занимают около 5 футов в кузове фургона, и располагается в самом дальнем конце машины от двери — которая открывается на лошадь. Четырехколесные фургоны имеют длину 12 футов, а двухколесные телеги — 9 футов. В рабочие часы все товары, которые могут понадобиться, разложены на кровати, и помощник (жена или мальчик) подает их по мере того, как они требуются продавцу. Мебель, помимо кровати, очень скудная; действительно, они очень не любят возить с собой больше, чем действительно необходимо. Ведро, из которого лошадь ест овес и бобы (не знаю почему, но они никогда не используют торбы), служит умывальником или бадьей для стирки. Оно обычно окрашено в тот же цвет, что и фургон, с инициалами владельца, и во время путешествия висит на крючке под машиной. Они в основном начинают с двухколесной машины, а если успешны, следует четырехколесная. Столы и стулья — это ящики, в которых упакованы товары. Чайник и кастрюля, и как можно меньше фаянсовой посуды, и угловой шкаф — вот и вся мебель фургона. В четырехколесных фургонах всегда есть камин, похожий на те, что у капитанов кораблей в их каютах, но в двухколесных телегах камины отсутствуют. Они в основном латунные и содержатся в большой чистоте; ибо «дешевые Джоны» гордятся своим фургоном и его содержимым. Они всегда ярко раскрашены, иногда дорого; действительно, это очень дорогие вещи, и стоят от 80 до 120 фунтов. Основной человек по изготовлению этих машин — мистер Дэвидсон из Лидса. Караваны шоуменов еще дороже; последний, купленный покойным мистером Уомбуэллом, стоил более 300 фунтов и является настоящей диковинкой. Он называл его, как и все шоумены, — жилой фургон; то есть для жизни — в нем есть гостиная и кухня, и он обставлен очень красиво; его внешний вид напоминает первоклассный железнодорожный вагон. Передняя часть фургона во время торговых операций «дешевых Джонов» увешана ружьями, пилами, чайными подносами, уздечками, кнутами, центровыми сверлами и другими товарами, выставленными в самом выгодном свете. Имя владельца всегда заметно отображается вдоль всей стороны транспортного средства, к чему добавлено обозначение, что он оптовый торговец скобяными изделиями из Шеффилда, Йоркшир, или Бирмингема, Уорикшир, а иногда и дополнительное объявление.

«Настоящий дешевый Джон».

Я не знаю другого класса людей, которые были бы более падки на земные блага, чем «дешевый Джон»; во время ярмарки он обычно обедает на подмостках своего фургона, где распродает товар, и его обед неизменно состоит из куска печеного мяса с картофелем — разумеется, там, где можно запечь обед. На еду тратится как можно меньше времени, особенно если торговля идет бойко. На ярмарках, проходящих на холмах (то есть вдали от города), за телегой разводят костер, котелок подвешивают на трех палках, и обед готовится обычным походным способом. За этим следит жена или мальчик-помощник. Чай и кофе также обычно присутствуют на их столе; а если нет холодного мяса, то обильный запас бекона, бифштексов, яиц или чего-то в качестве приправы кажется для «дешевого Джона» обязательным. Его работник или мальчик (если Джон не женат) в плане еды, по-видимому, находится на равных с хозяином; ему не выдают порцию, и ему не приходится ждать, пока закончит старший. Покончить с этим как можно быстрее — вот, кажется, главная цель. Возможно, из-за того, что они торгуют ружьями и, следовательно, всегда имеют при себе такое оружие, эти люди, когда у них выдается свободное время, любят поохотиться, и немало зайцев попадает в походный котелок «дешевого Джона». Не стоит и говорить, что они занимаются этим промыслом, нимало не уважая законы об охоте; однако они осторожны, предаваясь такому развлечению, и я никогда не слышал, чтобы кто-то из них попал в переделку.

Зимой (поскольку «дешевый Джон» теперь обязан иметь лицензию аукциониста) некоторые из них арендуют лавки и распродают свои товары с аукциона или устраивают фиктивные торги. Они рассказывали мне, что иногда это более выгодное дело, чем «ханселлинг» (первая продажа за день).

Сезон «дешевых Джонов» начинается в Линне, графство Норфолк; там 14 февраля открывается ярмарка, которая длится четырнадцать дней. После этого следуют Висбич, Сполдинг, Грэнтэм и другие ярмарки в Норфолке и Линкольншире, которые продолжаются до Пасхи. На Пасху проходит множество ярмарок — в Манчестере, Нотт-Милле, Блэкберне, Дарлингтоне, Ньюкасле и т. д. Затем «дешевые Джоны» разъезжаются по разным частям страны. Ярмарки на холмах считаются лучшими; то есть скотные ярмарки, где много фермеров и сельских жителей. За ними следуют ярмарки по найму слуг. Может показаться странным, но ярмарки в Шеффилде и Бирмингеме — две лучшие для бизнеса «дешевого Джона» в Англии. В каждом из этих мест в течение года проходит по две ярмарки. В Шеффилде — на Троицу и в ноябре; в Бирмингеме — на Троицу и в сентябре. Ноттингем, Дерби, Лидс, Ньюкасл, Бристоль, Глазго — по сути, там, где наибольшее население, шансы на успех считаются наилучшими, и, если судить по количеству торговцев этого профиля, посещающих крупнейшие города, я бы сказал, что они преуспевают там лучше, чем в маленьких городках.

Если подсчитать, что в Лондоне и по всей стране насчитывается 100 «дешевых Джонов», которые более или менее странствуют, и каждый из них выручает по 4 фунта в день в течение девяти месяцев в году, или 24 фунта в неделю, то это составит 2400 фунтов в неделю, или около 90 000 фунтов за девять месяцев. Предполагая, что их прибыль составляет 20 процентов, это дает 18 000 фунтов чистого дохода. Допустим, что зимой этим делом занимаются семьдесят пять человек и их выручка составляет 15 фунтов на каждого в неделю, это дает еще 13 500 фунтов; и при 20-процентной прибыли это составляет 2700 фунтов — таким образом, годовая прибыль 100 «дешевых Джонов» составляет 20 700 фунтов, или 207 фунтов на человека.

«Дешевые Джоны» редко посещают оживленные улицы Лондона. Их обычные торговые точки в столице — Кингс-Кросс, Сент-Джордж-ин-зе-Ист, Степни, окрестности Лондонских доков, Паддингтон, Кеннингтон и подобные места.

Увечный уличный торговец терками для мускатного ореха.

Теперь я приведу пример одного из тех классов людей, которых полная неспособность к труду вынудила выйти на улицу. Я уже говорил о непоколебимой независимости некоторых из этих людей, имеющих все основания рассчитывать на наше сочувствие и милосердие, но предпочитающих торговать, а не просить милостыню. Как я уже говорил, многие закоренелые нищие, безусловно, используют уличную торговлю как прикрытие для выпрашивания подаяний, но, несомненно, многие другие, имеющие полное право на нашу помощь, используют ее как средство избавления от нищенства. В том, что продавец терок для мускатного ореха является благородным примером последнего класса, у меня нет ни малейшего сомнения. Я навел все необходимые справки, чтобы убедиться в его порядочности, и я убежден, что когда читатель взглянет на представленный здесь портрет и увидит, насколько беспомощен этот бедняга, а затем прочтет следующую простую, неприкрашенную историю, он, как и я, будет поражен не только стойкостью, которая поддерживала его во всех его тяжких невзгодах, но и смирением (не говоря уже о философии), с которым он переносит каждую из них. Его борьба за то, чтобы заработать себе на жизнь (несмотря на физическую неспособность даже поднести пищу ко рту после того, как он ее заработал), — это пример благородства духа, который, я полагаю, не имеет аналогов. Ноги и руки этого бедняги совершенно иссохли; по сути, он немногим больше, чем голова и туловище. Его бедро едва толще запястья ребенка. Руки согнуты внутрь из-за сокращения сухожилий, пальцы скрючены и почти так же тонки, как когти птичьей лапы. Он не может даже стоять и передвигается с места на место только на коленях, которые обуты в кожаные наколенники, похожие на каблуки деревянных башмаков, пристегнутые вокруг сустава; подошвы его ботинок прикреплены к верхней части кожи, так как именно эта часть всегда обращена к земле, пока он ползет. Его лицо скорее красивое, чем наоборот; интеллект, отраженный в его широком лбу, полностью подтверждается свидетельствами о его проницательности в делах, а мягкое выражение глаз — рассказами о его сочувствии ко всем другим страждущим.

«Я продаю терки для мускатного ореха и воронки, — сказал мне калека. — Я продаю их по 1 пенни и 1,5 пенни за штуку. Я беру их у человека, в доме которого живу. Он жестянщик, делает их для уличной торговли, лавок и всего прочего. Я плачу 7 пенсов за дюжину, а продаю по 12 или 18 пенсов за дюжину, если удается, но чаще всего получаю только пенни за штуку — большая удача, если найдется покупатель за 1,5 пенни. В некоторые дни я продаю всего три штуки, в некоторые — ни одной, хотя я на улице с десяти утра до шести вечера. Самая большая выручка, которую я когда-либо получал, была 3 шиллинга 6 пенсов в день. В некоторые недели я едва покрываю свои расходы, а они составляют от 7 до 8 шиллингов в неделю; поскольку я не могу сам одеваться и раздеваться, я вынужден платить кому-то, чтобы он делал это за меня. Думаю, я зарабатываю не больше 7 шиллингов в неделю, если брать среднее значение. Когда я не зарабатываю столько, я обхожусь без еды — иногда друзья, которые добры ко мне, дают мне немного денег, иначе я бы умер с голоду. Насколько я могу судить, я выручаю около 15 шиллингов в неделю, а из них чистыми у меня остается около 6 или 7 шиллингов. Я плачу за еду по мере того, как ем — 3 или 4 пенса за прием пищи. Я плачу каждый вечер за ночлег, когда прихожу, если могу; но если нет, хозяйка позволяет подождать день или два. Я даю ей 1 шиллинг в неделю за стирку и присмотр за мной и 1 шиллинг 6 пенсов за ночлег. Когда дела идут очень хорошо, у меня три приема пищи в день, но чаще только два — завтрак и ужин, если не считать воскресенья. В дождливый день, когда я не могу выйти, я часто остаюсь без еды. Иногда мне дают кусочек хлеба с маслом, но это все — тогда я лежу в постели. Я чувствую себя очень несчастным, когда вижу, как идет дождь в будний день, поверьте мне. Ах, это очень жалко — лежать весь день в постели, в одинокой комнате, когда, может быть, ни души рядом — беспомощному, как я, — и слышать, как дождь бьет в окна, и все это, не имея ни крошки во рту. Я делал это снова и снова там, где жил раньше; но там, где я сейчас, мне как-то комфортнее. Мой завтрак — это в основном хлеб с маслом и чай; а ужин — хлеб с маслом и чай с кусочком рыбы или небольшим кусочком мяса. Я делюсь тем, что есть у моих хозяев. Я никогда не ем с того момента, как выхожу утром, до возвращения домой, если не считать апельсина за полпенни, который я покупаю на улице; я делаю это, когда чувствую слабость. Я торгую на улице только с этой зимы. Все лето я пролежал в работном доме с лихорадкой. После этого я остался без средств к существованию и был вынужден начать торговать на улице. Опекуны дали мне 5 шиллингов на товар. Я всегда занимался жестяными изделиями, поэтому знал, куда идти, чтобы купить вещи. Это очень тяжелая работа — уличная торговля для таких, как я. Я не могу ходить на большие расстояния. Я очень страдаю от болей в спине и коленях. Иногда я еду на тачке, когда мне нужно проделать большой путь. Когда я иду недалеко, я ползу на коленях и пальцах ног. Самое большее, что я когда-либо прополз, — это две мили. Когда я возвращаюсь домой, я испытываю сильную боль. Мои колени ужасно опухают, они все покрыты волдырями, а пальцы ног болят невыносимо. У меня на них сплошные мозоли».

УЛИЧНЫЙ ТОРГОВЕЦ ТЕРКАМИ ДЛЯ МУСКАТНОГО ОРЕХА.

[С дагеротипа работы Берда.]

«Часто после того, как я похожу, мои конечности и спина болят так сильно, что я не могу уснуть. В пояснице такое чувство, будто на меня положили огромный груз, а колени горят, пульсируют, и кажется, будто в них вонзают нож. Когда я поднимаюсь по лестнице, мне приходится ползти на тыльных сторонах ладоней и коленях. Я не могу поднести ничего ко рту. Сухожилия на руках полностью сократились. Мне приходится подносить напитки к губам, как ребенку. Я могу пользоваться ножом и вилкой, опираясь рукой на стол и наклоняя к нему голову. Я не могу ни мыться, ни раздеваться. Иногда я много думаю о своей беспомощности. Раньше мысли об этом доводили меня до припадков — очень сильных. На все воля Всевышнего, что я такой, и я должен с этим смириться. Люди говорят, проходя мимо меня на улице: «Бедняга, это ужасно»; но очень редко они делают что-то большее, чем просто жалеют меня; некоторые покупают у меня что-то на полпенни или пенни, но большинство проходит мимо по своим делам. Люди долго смотрят на меня, когда я прихожу в незнакомое место. Я очень остро чувствую, что у меня нет сил зарабатывать на жизнь или сделать что-то для себя, но я никогда ничего не просил. Я бы скорее умер с голоду, чем сделал это. Я никогда не думал, что люди, которым Бог дал силу помогать самим себе, должны помогать мне. Я думал о том, что я такой, какой есть — вынужден ползать на руках и коленях не по своей вине. Часто я делал это, и снова и снова лежал в постели и задавался вопросом, почему Всевышний послал меня в этот мир в таком состоянии; часто я делал это в дождливый день, когда нечего было есть и ни один друг не приходил ко мне. Когда я шел по улицам и испытывал боль, я думал, видя людей, которые проходят мимо, выпрямившись, со всеми своими конечностями, а некоторые из них — отъявленные негодяи, ругающиеся и сквернословящие, я думал: «Почему я должен быть лишен использования своих?». И я чувствовал злость, и, возможно, в тот момент я не мог заставить себя поверить, что Всевышний так добр и милосерден, как я слышал; но потом, через минуту или две, я молился Ему, чтобы Он сделал меня лучше и счастливее в ином мире. Я всегда был склонен думать, что Он послал мне эти страдания для какой-то мудрой цели, которую я не могу постичь. Я думаю, что раз моя жизнь в этом мире так тяжела, то в следующем мне будет лучше. Часто, когда я не мог позволить себе нанять мальчика, я не снимал ботинки по четыре-пять дней и ночей, как и одежду. Даже если бы мне дали весь мир, я не смог бы снять их сам, и тогда мои ноги опухали до такой степени, что я почти сходил с ума от боли, меня трясло, я падал в обморок, но все равно был вынужден выходить со своим товаром; если бы я этого не сделал, я бы умер с голоду. Таким, как я, нельзя болеть — только богатые могут лежать в постели, а не мы; для нас лечь в постель — значит остаться совсем без еды. Когда у меня не было мальчика, я привязывал мокрое полотенце к спинке одного из стульев и мылся, потираясь об него лицом. Я бывал два дня без единой крошки во рту. Я не мог пойти и просить еды — я бы лучше остался голодным. Тогда я чувствовал слабость, и голова болела невыносимо. Я тогда пил много воды. Женщины обычно добрее ко мне, чем мужчины. Некоторые мужчины думают, когда я прохожу мимо, что я могу ходить. Они часто говорят мне: «Почему подошва твоего ботинка такая же грязная, как моя?». А одна из них такая, потому что я всегда опираюсь на эту ногу — другая подошва, видите, такая же чистая, как была при изготовлении. Женщины никогда не кажутся испуганными мной. Мой товар — это метлы, щетки, всякая кухонная утварь и жестяные изделия. Я научился этому сам. Меня ни к чему не готовили, потому что я не мог пользоваться руками. Мать была кухаркой в семье дворянина, когда я родился. Говорят, что я был незаконнорожденным. Меня воспитывала не мать, а одна из ее сослуживиц. Умственные способности матери были настолько слабы, что она не могла оставить меня у себя. Она очень переживала обо мне, поэтому ее сослуживица взяла меня, когда вышла замуж. После того как я родился, мать вышла замуж за фермера со средним достатком. Мне говорили, что мать была напугана до моего рождения. Я никогда не знал своего отца. Он уехал в Буэнос-Айрес и держал там отель — я слышал, как мать говорила об этом. Ни одна мать не могла любить ребенка больше, чем моя меня, но ее чувства были таковы, что она не могла видеть меня. Я никогда не жил у матери, а был воспитан той сослуживицей, о которой я вам рассказывал. Мать платила ей 30 фунтов в год. Я был с ней до двух лет назад. Она всегда была очень добра ко мне — относилась как к родному. Мать приходила навестить меня примерно раз в год, иногда реже: она была очень добра ко мне тогда. О да, мне очень нравилось видеть ее. Все, что я хотел, она позволяла мне иметь; если я писал ей, она всегда присылала мне то, что я просил. Мне было очень комфортно тогда. Мать умерла четыре года назад; и когда я потерял ее, у меня случился припадок — мне сообщили об этом внезапно. Она и та женщина, с которой я вырос, были единственными друзьями, которые у меня были в мире — единственными людьми, которые заботились о таком существе, как я. Я был в припадке несколько часов, а когда пришел в себя, подумал, что со мной будет: я знал, что ничего не могу сделать для себя, а единственный друг, который мог меня содержать, ушел. Человек, который меня воспитал, была очень добра и сказала, что пока у нее есть дом, я никогда не буду нуждаться; но через два года после смерти матери она заболела холерой, и тогда у меня не осталось ни одного друга в мире. Когда она умерла, я был готов покончить с собой; я был совсем один, и что я мог сделать — калека, как я? Она думала, что ее сыновья и дочери, с которыми я вырос — как братья и сестры — будут присматривать за мной; но это было не в их силах — они были просто работящими людьми. Моя мать платила определенную сумму в год за мое обучение, и я довольно хорошо умею читать и писать».

В ответ на мои запросы относительно характера этого человека я получил следующее письменное сообщение:

«Я знаю К. А. двенадцать лет; последние шесть лет он покупает у меня жестяные изделия. Я нашел его честным во всех его делах со мной, трезвым и трудолюбивым».

«К. Х., жестянщик».

От автора вышеприведенного отзыва я получил следующий рассказ о бедном калеке:

«Он человек великодушного нрава и очень чуткий к страданиям других. Однажды, проходя по Боро, он увидел человека, страдающего пляской святого Вита, который трясся с головы до ног и опирался на руку женщины, по-видимому, его жены». Калека сказал моему информатору, что никогда не забудет того, что почувствовал, когда увидел этого беднягу. «Я подумал, — сказал он, — какое счастье, что я не такой, как он». И калека, как мне сказали, не менее независим, чем великодушен. Во всех своих страданиях и лишениях он никогда не жалуется на бедность другим, но переносит жизненные испытания с величайшим терпением и стойкостью. Когда он был в лучших обстоятельствах, он был более независим, чем сейчас, так как с тех пор из-за болезни и нищеты стал гораздо более смиренным.

«Его лишения были велики, — добавляет мой информатор. — Всего два месяца назад, находясь в состоянии полной нищеты и совершенно измученный усталостью, он постучал в дом человека (где мой информатор занимал комнату) около десяти часов вечера и умолял их позволить ему отдохнуть немного, но бесчеловечная хозяйка и ее сын схватили несчастного человека, один за руки, другой за ноги, и буквально выбросили его на улицу. На следующее утро, — продолжал мой информатор, — я увидел беднягу, прислонившегося к фонарному столбу, дрожащего от холода, и мое сердце облилось кровью за него; и с тех пор он живет со мной».

О «свэг-шопах» (магазинах дешевых товаров) столицы.

Те, кто не связан с уличной торговлей, часто называют владельцев «свэг-шопов» «складскими торговцами», «оптовиками» или даже «живодерами». Эти определения применимы лишь частично. «Складские торговцы» или «оптовики» — это расплывчатые термины, на которых мне нет нужды останавливаться. Ужасно недоплачиваемые и перегруженные работой сапожники, краснодеревщики и другие называют эти места «живодернями», когда заведение находится в руках торговцев, которые скупают товары у бедных рабочих, не делая на них заказов. В субботу после обеда на Тоттенхэм-Корт-роуд и на подобных улицах во всех частях города можно увидеть бледных людей, несущих несколько стульев или сгибающихся под тяжестью шифоньерки или комода. Это «мелкие мастера», которые изготавливают или (как сказал мне один человек: «Нет, сэр, я не делаю эти комоды, я их собираю, это нельзя назвать изготовлением; это не мастерство») которые «собирают» на скорую руку и как попало, лишь бы не выглядело совсем уж оскорбительно для глаз, предметы домашней мебели. «Живодеры», которые поставляют все товары, необходимые для обстановки дома, покупают их по «голодным ценам» (обычный термин), при этом ремесленника часто заставляют ждать часами и обращаются с ним со всяческим пренебрежением. Один «живодер» из Ист-Энда (как я выяснил в ходе предыдущего расследования) имел обыкновение говорить, что молится о дождливых субботних вечерах, потому что это приносило ему лишние 20 фунтов! Это было связано с ущербом, наносимым внешнему виду любого окрашенного, лакированного или полированного изделия из-за воздействия погоды; или, если оно было защищено от непогоды, с нежеланием мелкого мастера нести его в другую «живодерню» под дождем. В таких обстоятельствах — и в большинстве обстоятельств этого несчастного промысла — бедный рабочий находится во власти «живодера».

Я описываю это дело более подробно, чем мог бы счесть необходимым, если бы не обнаружил, что как упомянутые «мелкие мастера» — ибо я снова посетил некоторых из них, — так и уличные торговцы очень часто путают «свэг-шоп» и «живодерню». Различие, на мой взгляд, заключается в следующем: «живодер», как правило, без исключений, покупает мебель или что бы то ни было, изготовленное специально для того, чтобы быть предложенным ему в расчете на продажу. Владелец «свэг-шопа», как правило, заказывает свои товары и покупает их в качестве исключения так, как обычно покупает «живодер». «Живодер» продает в розницу; владелец «свэг-шопа» — только оптом.

Большинство изделий того класса, о котором я сейчас пишу, «сделаны в Бирмингеме». Один опытный торговец сказал мне: «Все эти дешевые металлические вещи, галантерея и прочее, что вы видите вокруг, сделаны в Бирмингеме; в девятнадцати случаях из двадцати, как минимум. На них может быть написано «Лондон», «Шеффилд», «Париж» или любое другое место — вы можете написать на них «Северный полюс», если хотите, — но они подлинно бирмингемские. Перевозка из Бирмингема дешевле, чем из Шеффилда — это одно».

Большинство владельцев «свэг-шопов» — евреи. Товары, которые они поставляют в дешевые лавки, «дешевым Джонам» и уличным торговцам в городе и деревне, состоят из любого разнообразия предметов, за исключением того, что можно съесть, выпить или надеть, которыми может торговать указанный мною класс торговцев. Что касается того, что можно надеть, то такие вещи, как подтяжки, подвязки и т. д., составляют часть ассортимента «свэг-шопа».

На одной улице (оживленной магистрали в Ист-Энде Лондона) находится двадцать три таких заведения. В витринах мало попыток что-либо выставить напоказ; цель, по-видимому, состоит скорее в том, чтобы загромоздить витрину — как бы показывая изобилие запасов внутри, «чудесные ресурсы этого самого обширного и универсального заведения», — чем соблазнить покупателей, выставив со вкусом то, что было со вкусом выполнено ремесленником, или то, что, как предполагается, должно считаться таковым.

В одной из таких витрин дневной свет почти не проникает внутрь из-за того, что можно назвать настоящей стеной из «горшков». Уличный торговец, который сопровождал меня, называл их просто «горшками» (торговый термин), но все это были керамические украшения. Среди них было великое множество пастушек, борзых цвета гуммигута, того, что я слышал названным «фигурками» (аллегорические нимфы с птицами или венками в руках или без них), очень высоких на вид Шекспиров (я не видел ни одной такой витрины без Шекспира, сидящей фигуры) и несколько «горшков», которые, по-видимому, являются либо пастухами, либо музыкантами; насколько я мог понять, по усмотрению продавца, покупателя или любопытствующего. Пастух или музыкант обычно сидит под деревом; он одет в светло-голубой сюртук и желтые бриджи, а его конечности, больше, чем тело, примечательны своей массивностью; назвать их просто толстыми — не совсем точно передает их характер, а у некоторых «горшков» они такие же короткие и коренастые, как и массивные. На мой вопрос, были ли собаки задуманы как итальянские борзые, мне ответили: «Нет, они немецкие». Я, однако, имел в виду породу представленного животного; мой информатор — место производства, ибо горшки были в основном немецкими. Однако несколько кружек с очень хорошо изображенным Хрустальным дворцом были несомненно английскими. В другой витрине того же заведения находилось скопление игольниц, помазков для бритья, печатей для писем (все из кости), досок и коробок для криббеджа (включая колоду карт), ожерелий и ниток бус.

Витрина соседнего «свэг-шопа» представляла в таком же нагромождении и в еще большем беспорядке множество брошей (некоторые из цветного стекла, имитирующего рубины, топазы и т. д., некоторые с портретами, глубоко окрашенными, в фиолетовых нарядах и с красными щеками, а некоторые — очень крупные камеи), часов (со стеклами и без), французских игрушек с подвижными фигурками, телескопов, американских часов, музыкальных шкатулок, запонок для рубашек, досок для игры в нарды, чайных подносов (один с неопределенной птицей самого великолепного зеленого оперения, образующей своего рода центральный элемент), ремней для правки бритв, письменных приборов, матросских ножей, щеток для волос и табакерок.

Другая витрина представляла еще более «разношерстный ассортимент»: кинжалы (по-видимому, не очень грозное оружие), кучу стальных перьев в оберточной бумаге и футлярах, чернографитные карандаши, головки для трубок, портсигары, табакерки, бритвы, помазки для бритья, печати для писем, металлические чайники, металлические чайные ложки, стеклянные шары с искусственными цветами и листьями внутри (улучшение, как подумал один человек, старого украшения в виде катушки в бутылке), медали Пиля, медали Выставки, коробочки для рулетки, флаконы для духов, перья с искусственными цветами в перьевой части, веера, гребни для волос, стеклянные держатели для перьев и керамические фигурки (карикатуры) Луи Филиппа, несущего очень красный зонтик, маршала Гайнау с каким-то орудием пыток в руке, в то время как над всем этим возвышался огромный английский моряк в желтом жилете и с кирпично-красным лицом.

Иногда обстановка витрины «свэг-шопа» менее обильна, но столь же неоднородна. В одной были только американские часы, французские игрушки (большие), театральные бинокли, ножи и вилки, пороховницы.

В некоторых витринах преобладает ювелирный характер. Серьги (обычно позолоченные), кольца всех видов, броши любого размера и оттенка цветного стекла, булавки для шалей, запонки для рубашек, ожерелья, бисерные кошельки, маленькие картины Хрустального дворца в «полированных «золотых» рамах», цепочки для часов, печати для часов (каждая с тремя оттисками или девизами), цепочки и ключи для часов, «серебряные» зубочистки, медали и табакерки. Можно было бы ожидать, что ювелирные магазины будут выглядеть наиболее внушительно; напротив, они одни из самых грязных, как будто не стоит труда выставлять в витрине чистые вещи, а достаточно лишь того, что характеризует характер ведения торговли.

Из двадцати трех упомянутых «свэг-шопов» пять ограничивались торговлей всеми видами канцелярских товаров. Из них я видел один, большая витрина которого была плотно забита снизу доверху почтовой бумагой, бухгалтерскими и ученическими тетрадями, стальными перьями, карандашами, сургучом, эмалированными облатками (в коробках), чернильницами и т. д.

Из других магазинов в двух были футляры с часами, без всякой попытки выставить их напоказ или даже упорядочить. «Жалкие вещи, — сказал мне человек, знакомый с торговлей ими, — годятся только для того, чтобы предлагать их деревенским жителям, когда они выпьют на ярмарке и возомнят себя умниками».

Я до сих пор описывал внешний вид этих базаров уличных торговцев, «свэг-шопов», в том, что можно назвать их штаб-квартирой. При входе в некоторые из этих торговых мест видно, что просторные комнаты простираются за лавкой или складом, выходящим на улицу. Некоторые почти завалены тем, что кажется кучей упаковочных ящиков, пакетов и тюков — но которые, несомненно, упорядочены достаточно систематически, — в то время как полки забиты товарами в оберточной бумаге или в футлярах и коробках. Эта однородность упаковки, так сказать, имеет эффект разрушения истинного характера этих складских помещений «свэг-шопов»; ибо они создают впечатление, что на ряде полок размещено всего три или четыре различных вида товаров, когда их, возможно, сотни. В некоторых из этих «свэг-шопов» кажется очевидным, как из того, что попало под мое собственное наблюдение, так и из того, что я узнал через свои запросы у людей, давно знакомых с такими местами, что «куча», о которой я говорил, расположена так, чтобы создать видимость изобилия товаров без реальности обладания ими.

Ни на одном складе (собственно «свэг» или оптовых торговцев) нет никакой организованной демонстрации продаваемых товаров. «Нам не нужны здесь люди, — часто слышал один уличный торговец от владельца «свэг-шопа», — которые оглядываются по сторонам и говорят: «Как красиво! — Какие милые вещи!». Мы хотим продавать, а не показывать. Мы все для дела, и будь оно проклято». Все эти места, которые я видел, были темными, более или менее, внутри, как будто осмотр покупателем был нежелателен.

Некоторые владельцы «свэг-шопов» представляют карточки или «циркуляры с ценами» своим уличным и другим клиентам, обращая внимание на разнообразие своих товаров. Эти циркуляры не выдаются без запроса, как будто чувствуется, что один не должен быть потрачен впустую. На одном я нахожу следующее перечисление:—

Владельцы магазинов и торговцы снабжаются следующими товарами:—

Часы — американские, французские, немецкие и английские восьмидневные циферблаты.

Часы — золотые и серебряные.

Музыкальные шкатулки — на две, четыре, шесть и восемь мелодий.

Стекла для часов — обычный кремень, женевские и люнеты.

Главные пружины — синие и соломенного цвета, английские и женевские.

Часовые материалы — всех видов.

Ювелирные изделия — общий ассортимент.

Очки — золотые, серебряные, стальные, роговые и металлические оправы, вогнутые, выпуклые, цветные и дымчатые стекла.

Телескопы — одно-, двух- и трехсекционные.

Математические инструменты.

Расчески — боковые, туалетные, для завивки, карманные, из слоновой кости, с мелкими зубьями и т. д.

Музыкальные инструменты — скрипки, виолончели, смычки и т. д., флейты, кларнеты, тромбоны, офиклеиды, корнет-а-пистоны, валторны, почтовые рожки, трубы и пассы, подгрифники для скрипок, колки и подставки.

Аккордеоны — французские и немецкие всех размеров и стилей.

Не следует думать, что «свэг-шопы» — это в основном хранилища «модных» товаров, ибо это не так. Я описал только «витрины» и внешний вид этих мест — интерьер мало свидетельствует о бизнесе; но более громоздкие и полезные товары «свэг-торговли» нельзя выставить в витрине. В магазинах смешанных товаров (или бирмингемских и шеффилдских), однако, полезное и «модное» смешаны вместе; как показывают следующие выдержки из циркуляра одного из главных «свэг-домов». Я привожу каждый заголовок с периодическим указанием цен. Фирма описывает себя как «Оптовые, розничные и экспортные мебельные скобяные лавки, торговцы общим оборудованием, производители часов, часовых механизмов и стальных перьев, а также импортеры игрушек, бус и других иностранных изделий».

Table Cutlery.
s.d.
Common knives and forks, per doz.20
Ivory-handle table knives and fork, per set of fifty-pieces300
Tables, per doz.150
Desserts, per doz.113
Carvers, per pair40
Fire-Irons.
Strong wrought-iron for kitchens, per set 2s. to60
Ditto for parlours or libraries, bright pans, 4s. 6d. to70
Fenders.
Kitchen fenders, 3 ft. long, with sliding bar30
Green ditto, brass tops, for bed rooms18

“Britannia Metal Goods” (tea-pots, &c.), “German
Silver Goods” (tea-spoons, 1s. to 2s. per dozen, &c.).

Bellows.
Kitchen, each10d. to20
Parlour ditto, brass pipes and nails2s. 3d. to30

Лакированные изделия, латунные изделия, железные кастрюли, овальные железные горшки, железные чайники и т. д., железные сотейники и т. д. Цены здесь идут очень систематично:—

One quart12
Three pints18
Two quarts20
Three quarts30
Four quarts39
Five quarts40

Запатентованные эмалированные кастрюли, овальные жестяные котлы, жестяные кастрюли, чайники, кофейники. Во всех этих полезных предметах цены варьируются так же, как и в железных сотейниках. Медные изделия (чайники, совки для угля и т. д.), жестяные рыбные котлы, крышки для блюд, шкатулки из розового дерева, стекло, щетки (зубные, для волос, одежды, скрабы, для печей, обувные, лакированные для очага, для перил, для посуды, ковровые и денди), инструменты, посеребренные изделия (гарантированные серебряные края), щипцы для снятия нагара, бусы, музыкальные инструменты (аккордеоны от 1 до 5 шиллингов и т. д.). Затем идут циферблаты и часы, расчески, оптика, очки, глазные стекла, телескопы, театральные бинокли, каждые от 10 пенсов до 10 шиллингов, фарфоровые украшения, лампы, всякая всячина (я привожу это дословно, чтобы показать характер торговли), машины для гофрирования и плиссировки, от 14 шиллингов, зеркала, картины и т. д., бусы всех видов, цепочки для часов, коробочки для бритья, ружья, пистолеты, пороховницы, ремни, капсюли и т. д., штопоры, от 6 пенсов до 2 шиллингов, орехоколы, от 6 пенсов до 1 шиллинга 6 пенсов, складные меры, каждая от 2 до 4 шиллингов, серебряные ложки, галантерея, коньки за пару от 2 до 10 шиллингов, ковровые сумки, каждая от 3 до 10 шиллингов, яйцеварки, свечи, утюги плоские и коробчатые, итальянские утюги и нагреватели, глиняные кувшины, металлические крышки, чайники, плетеные соломенные корзины, сита, деревянные ведра, камеры-обскуры, медали, амулеты, парфюмерия и модное мыло всех видов, математические инструменты, стальные перья, серебряные и немецкие серебряные запатентованные карандаши и грифели, табакерки «в большом разнообразии», ремни, чернила, грифельные доски, металлические люверсы и машины, навесные замки, подтяжки, ремни, спички Конгрива, люциферы, фузеи, карманные книги, футляры для счетов, ключи для кроватей и большое разнообразие предметов, слишком многочисленных, чтобы их перечислять.

Несмотря на специфический характер и расположение «циркуляров с ценами», владельцы «свэг-шопов» довольно часто намекают любому, кто собирается совершить покупку, что эти цены не совсем являются руководством, так как на сумму покупки за наличные предоставляется скидка в тридцать пять процентов. Один из крупнейших «свэг-шопов» сделал такую скидку уличному торговцу на прошлой неделе.

«Свэг-шопы» (количество которых я указываю в скобках) находятся в Хаундсдитче (их основное местоположение) (23), Минорисе (4), Уайтчепеле (2), Рэтклифф-Хайвей (20), Шордиче (1), Лонг-лейн, Смитфилде (4), Флит-лейн (2), Холивелл-стрит, Стрэнд (1), Тотхилл-стрит (4), Комптон-стрит, Сохо (1), Хаттон-гарден (2), Клеркенвелле (10), Кент-стрит, Боро (8), Нью-Кат (6), Блэкмен-стрит (2), Тули-стрит (3), Лондон-роуд (3), Боро-роуд (1), Ватерлоо-роуд (4) — всего 101; но человек, который более двадцати лет был завсегдатаем этих мест, насчитал еще пятьдесят других, многие из них в глухих дворах и переулках возле Хаундсдитча, Рэтклифф-Хайвей и т. д. Эти «аутсайдеры» обычно меньшего класса, чем те, что я описал; «и я могу сказать вам, сэр, — сказал тот же человек, — некоторые из них — да, и некоторые из больших тоже — до сих пор настоящие «свэг-шопы» — отчасти, то есть; вы понимаете меня, сэр». Слово «свэг», должен я сообщить моим вежливым читателям, означает на жаргоне «добыча».

Таким образом, можно с уверенностью подсчитать, что существует 150 «свэг-шопов» (оптовых складов), к которым обращаются различные категории уличных торговцев для закупки товара. Среди этих заведений есть склады посуды, канцелярских товаров, галантереи, ювелирных изделий и смешанных товаров — последние составляют более половины от общего числа и представляют собой склады, которые их владельцы называют «бирмингемскими и шеффилдскими», «английскими и иностранными» или «английскими и немецкими». Именно в этих, последних упомянутых, «свэг-шопах» категория, о которой я сейчас веду речь — уличные торговцы металлическими изделиями, — находит товары для своей торговли. Однако здесь есть одно исключение. Жестяные изделия для домашнего обихода не продаются в обычных «свэг-шопах»; но «фантазийные жестяные изделия», такие как лакированные и украшенные подносы, продаются там в больших количествах. Уличные торговцы этого профиля снабжаются в «жестяных лавках» — число оптовых торговцев жестью, снабжающих уличных продавцов, составляет около пятидесяти. Принцип, на котором ведется бизнес, в точности совпадает с принципом работы более общих «свэг-шопов»; но я расскажу о них, когда буду описывать уличных торговцев жестяными изделиями.

Один интеллигентный человек, работавший в разных должностях в некоторых из главных «свэг-шопов», рассказал мне об одном из них, который вела одна и та же семья, от отца к сыну, более семидесяти лет. В крупнейших «свэг-шопах» занято около 200 «рабочих рук» в различных качествах: продавцов, закупщиков, клерков, коммивояжеров, распаковщиков, упаковщиков, грузчиков и т. д. По утрам иногда поступает двадцать пять больших посылок — некоторые целиком из мелких предметов — от перевозчиков. За одну неделю, когда мой информатор помогал «подбивать книги», выручка составила более 3000 фунтов стерлингов. «На мой взгляд, сэр, — сказал он, — а я знаю этот бизнес изнутри, прибыль мистера Н. с этих 3000 фунтов была не менее тридцати пяти процентов; ведь он крупный капиталист и платит за все наличными на месте; это более 1000 фунтов прибыли в неделю. Конечно, это была необычная неделя, и нужно платить 200 работникам — но это не превысит 300 фунтов, даже меньше; и, несомненно, есть большая арендная плата, налоги и сборы, а он (владелец — еврей) — честный человек по отношению к торговле и не лишен милосердия, но он будет выторговывать выгодную сделку, где это возможно; так что, учитывая все, сэр, прибыль должна быть очень большой, и она в основном делается на бедных покупателях, которые продают товар бедным людям на улицах или в маленьких лавках. Это удивительный бизнес».

На основе наилучшей информации, которую я смог получить, я пришел к выводу, что, включая маленькие и большие лавки, 3000 фунтов стерлингов в год — это средняя выручка каждой, или, как чаще говорят, эта сумма «оборачивается» владельцами «свэг-шопов» ежегодно. В этой торговле существует большая конкуренция и многое из того, что называется «демпингом», когда один торговец продает дешевле другого. Следовательно, прибыль варьируется от двадцати до тридцати пяти и (редко) пятидесяти процентов. Иногда владелец «свэг-шопа» «застревает» с товаром, спрос на который прекратился, и он должен избавиться от него как от «неликвидной партии», чтобы освободить место для других товаров, и таким образом неизбежно «остается в убытке». Маленькие «свэг-шопы» не делают оборот в 500 фунтов в год. Приведенный мною расчет показывает ежегодные расходы в 450 000 фунтов стерлингов в «свэг-шопах» Лондона; «но, — сказал партнер одного из этих заведений, — какую долю товаров уличные торговцы забирают на улицы, какую — в лавки, какую — в провинцию, а какую — на экспорт, я не могу даже предположить, ибо мы никогда не спрашиваем покупателя, для какой цели ему нужны товары, хотя иногда он говорит: «Мне нужно то, что лучше всего подходит для такой-то торговли». Скажем, полмиллиона фунтов оборота в год, сэр, у оптовиков, которые продают в том числе и уличным торговцам, и вы будете близки к истине».

Я обнаружил, что уличные торговцы характеризуют владельцев «свэг-шопов» как жестких и прижимистых людей, использующих любое преимущество «в ходе торговли». Кроме того, как мне рассказал человек, недавно работавший в «свэг-шопе», между более смышлеными уличными торговцами — особенно паттерерами — и владельцами «свэг-шопов», с которыми они знакомы, постоянно возникают шумные споры и торг, если не сказать — состязания в остроумии.

В чем «свэг-шопы» напоминают «бойни» (места сбыта краденого), так это в торговле шкатулками для рукоделия, письменными приборами и несессерами.

О жизни «Дешевого Джона».

Следующий рассказ, касающийся этого любопытного класса, который во многих отношениях разделяет характеристики, указанные мною как присущие старинным балаганным зазывалам, был записан со слов одного из представителей этого братства. Его можно привести в качестве примера тех, кто вырос на улице: «Мои отец и мать, — сказал он, — оба вели бродячий образ жизни и занимались продажей разных вещей, от старых серных спичек до бельевых веревок, подпорок и прищепок. Дальше этого они не заходили — другими товарами были нитки, тесьма, терки для мускатного ореха, шнурки для обуви, корсетные шнурки и иголки. Мой отец, как рассказывала мне мать, был большим ученым и не всегда был бродячим нищим. Моя мать никогда не знала другой жизни. Я, однако, не извлек никакой пользы из образованности моего отца. В очень раннем возрасте, лет пяти или шести, я помню себя бедным маленьким заброшенным существом, которого каждый день отправляли с пачкой спичек, с суровым наказом не возвращаться домой, не продав их, и принести определенную сумму денег под страхом хорошей порки, угроза которой обычно приводилась в исполнение всякий раз, когда я не справлялся с возложенной на меня задачей. Мой отец редко работал, то есть редко ходил по домам, но моя мать, бедняжка, должна была путешествовать и очень тяжело работать, чтобы содержать четверых из нас — отца, меня и сестру, которая с тех пор умерла. Я был мало чем полезен, и иногда, когда я не приносил требуемую сумму, она добавляла недостающее и говорила отцу, что я был хорошим мальчиком. Мой отец был закоренелым пьяницей и очень вспыльчивым человеком. Моя мать, к сожалению, тоже выпивала, но я верю, что к этому ее привело дурное обращение. Они вели ужасную жизнь; я почти не чувствовал к ним привязанности; дома у нас не было, одно место было для нас так же хорошо, как другое. Я ушел от родителей, когда мне едва исполнилось восемь лет. Накануне я получил порку за то, что не выполнил план по продажам, и решил на следующее утро сбежать; и, соответственно, со своими спичками на девять пенсов (количество, которое мне обычно выделяли), я отправился начинать жизнь на свой страх и риск. Хотя это произошло 25 лет назад, я с тех пор никогда не встречал своих родителей. Мой отец, как я слышал, умер через несколько лет после моего ухода, а жива ли моя мать, я не знаю. Я оставил родителей в Дувре и отправился в Лондон. Я знал, что в каждом городе есть ночлежки для странников, в некоторых из них я останавливался с отцом и матерью. Я говорил хозяевам этих домов, что мои родители прибудут на следующий день, и платил свои 2 пенса за долю в третьей, четвертой, пятой или даже шестой части кровати, в зависимости от количества детей, которые жили в ночлежке в ту конкретную ночь. Свои спички я всегда мог продать, если старался, но я привык тратить время попусту, и часто наступала ночь, прежде чем я задумывался о том, чтобы совершить продажи, достаточные для оплаты моих расходов в «отеле для нищих». Остатков еды у меня было в изобилии, даже больше, чем нужно для собственного потребления. Деньги, которые я получал за спички, после оплаты ночлега и покупки серы на пенни, чтобы сделать еще (дерево я выпрашивал у плотников), я проигрывал в карты. Да, несмотря на то, что я был мал, я понимал игру «слепой хуки». Я неизменно проигрывал; конечно, меня обманывали».

«Я оставался в ночлежке на Милл-лейн, Дептфорд, в течение двух лет, перестал продавать спички и, имея неплохой голос, начал ходить по пабам, распевая песни. Матросы часто просили меня спеть, и было мало дней, когда я не набирал 2 шиллинга 6 пенсов, а то и до 4 шиллингов, особенно когда я решал быть прилежным; но моя любовь к игре в орлянку и «слепой хуки» всегда держала меня в бедности. Я часто влезал в долги к своей хозяйке, и у меня не было с этим проблем, потому что я всегда гордился тем, что плачу по счетам. От продажи печатных песен у меня появилось желание научиться читать, и с помощью старого солдата я вскоре приобрел достаточные знания, чтобы разбирать названия каждой песни, а вскоре после этого я мог изучать песню и учить слова без чьей-либо помощи. Я оставался в Дептфорде, пока мне не исполнилось чуть больше двенадцати лет. К тому времени я отложил песни и занялся торговлей мелочевкой, тесьмой, нитками и т. д.; а в зимний сезон я скупал кроличьи и заячьи шкурки. Я занимался этим около трех лет, иногда оставаясь совсем без товара. Я распродавал его, возможно, проигрывал; и в такие времена я терпел большие лишения. Я никогда не мог просить милостыню. Я часто пытался, но никогда не мог. Я подходил к дому с намерением попросить, стучал в дверь, и когда ее открывали, я просил глоток воды. Когда мне было около 16 лет, я вступил в партнерство с человеком, который делал фосфорные коробки. Я продавал их для него. Кусочек фосфора вставлялся в жестяную трубку, спичка окуналась в фосфор и загоралась от трения. Я торговал этими коробками в Норидже, когда констебль счел их ужасными вещами, предназначенными для поощрения и помощи ворам и взломщикам. Он привел меня к мировому судье, прямо в его частный дом, и тот, будучи в таком же ужасе, отправил меня в тюрьму на месяц. Я часто думал с тех пор, что это было незаконно. Что бы сказали сейчас, если бы человека отправили в тюрьму за продажу люциферовых спичек? В Нориджской тюрьме я общался с остальными, и если бы я был склонен стать вором, у меня было полно возможностей и предложений бесплатного обучения. Отдельная или молчаливая система тогда не была в моде. Я работал на беговой дорожке. По воскресеньям друзьям заключенного разрешалось присылать обед. Мой обед в первое воскресенье прислал человек, для которого я продавал коробки, так же было во второе, третье и четвертое; но я проигрывал его еще до того, как получал. Я всегда проигрывал его в азартные игры, ибо в тюрьмах тогда было полно возможностей для этого. Выйдя из тюрьмы, я получил 1 шиллинг; на эти деньги я купил немного песен и отправился в Ярмут. Лучше всего дела шли среди матросов. Через несколько недель я накопил около 8 шиллингов и на эту сумму купил немного скобяных изделий в «свэг-шопе», начал торговать вразнос и совсем завязал с вокальной деятельностью; но все равно я играл в азартные игры и оставался в нищете. Со временем, однако, я накопил корзину товаров стоимостью, возможно, 3 фунта. Я проиграл их все в одну ночь. Я был так подавлен и несчастен из-за этого обстоятельства, что это заставило меня серьезно задуматься, и я дал клятву, что никогда больше не буду играть в азартные игры. Я сдержал ее и имею основания благословлять тот день, когда принял такое хорошее решение. После того как я потерял свою корзину с товарами, победитель дал мне вещей на несколько шиллингов, и я снова начал жизнь. Вскоре после этого я стал собирателем тряпья и менял свои товары на старые тряпки, конечно, не отказываясь от наличных в оплату. Моим следующим шагом было напечатать несколько объявлений, в которых я просил всех бережливых жен поискать свои старые тряпки, или старый металл, или старые кости и т. д.; указывая внизу, что за объявлением зайдут и что за весь ненужный хлам будет дана хорошая цена наличными. Несколько месяцев этого бизнеса принесли мне неплохую сумму денег. У меня было почти 5 фунтов. Затем я прекратил собирать тряпье; не потому, что торговля шла на спад, а потому, что мне это не нравилось — я был амбициозен. Я купил аккуратный ящик и начал продавать немного бирмингемских ювелирных изделий. Теперь я был прилично одет, зарабатывал на жизнь и совсем перестал останавливаться в общих ночлежках; но я ограничивал свои визиты маленькими деревнями — я боялся закона; и когда я занимался своим делом недалеко от Уэйкфилда, констебль спросил мою лицензию торговца. У меня ее не было. Он взял меня под стражу и представил мировому судье, который отправил меня в тюрьму на месяц и отобрал мой ящик с товарами. Я выдержал месяц заключения при молчаливой системе; мне коротко остригли волосы; и по истечении срока меня выбросили в мир с разбитым сердцем, без шиллинга, чтобы просить, воровать или голодать».

«Я направился в Лидс, в это время там была ярмарка. Я нанялся помогать человеку, у которого раньше время от времени покупал товары. Он был «Дешевым Джоном». В течение дня он предложил мне попробовать торговать вразнос. Я взобрался на платформу и преуспел сверх своих ожиданий и ожиданий моего хозяина. Он предложил мне постоянную работу, на которую я согласился. Иногда я помогал ему продавать, а иногда торговал сам по его лицензии. У меня была регулярная зарплата, плюс все, что я мог получить сверх определенной цены, которую он устанавливал на каждый товар. Я оставался с этим человеком около пятнадцати месяцев, по истечении которых начал работать на себя, накопив почти 25 фунтов. Я сразу начал торговлю вразнос и купил лицензию торговца, что позволило мне продавать без опасности. Тогда я всегда заходил к констеблю домой и стучал в его дверь громче, чем кто-либо другой, гордясь своей властью и будучи уверенным в своей безопасности. Сначала я одолжил пустую тележку, в которой стоял и продавал свои товары. Я мог шутить не хуже других и был таким же хорошим продавцом, как большинство из них. После этого я купил подержанную тележку у человека, который недавно завел фургон. Я прогрессировал и улучшал свое положение, и в конце концов купил себе очень красивый фургон. Сейчас у меня хороший караван и хороший запас товаров стоимостью не менее 500 фунтов. Денег у меня мало. Я всегда вкладываю их в товары. Я женат, у меня есть семья. Я всегда путешествую летом, но зимой остаюсь дома. Моя жена никогда не путешествует. Она остается дома и управляет маленьким «свэг-шопом», который всегда покрывает по крайней мере семейные расходы».

Уличные торговцы скобяными изделиями.

Скобяные изделия, продаваемые на улицах Лондона, состоят из бритв, перочинных ножей, карманных ножей, столовых и разделочных ножей и вилок, ножниц, секаторов, пилочек для ногтей и иногда (если заказано) ланцетов. Ножи бывают разных видов — например, матросские ножи (с отверстием в рукоятке), мясницкие ножи, а также топорики и мусаты (продаются в основном на рынках Ньюгейт и Биллингсгейт, а также вокруг доков), устричные и рыбные ножи (продаются в основном на рынках Биллингсгейт и Хангерфорд), хлебные ножи (продаются вразнос у булочных), ножи для ветчины и говядины (продаются вразнос у лавок ветчины и говядины), сырные ножи с дегустаторами и щупы для ветчины, сапожные ножи и множество других. Эти товары обычно покупаются в «свэг-шопах», и цены на них варьируются от 2½ пенсов до 1 шиллинга 1½ пенса за штуку. Их покупают либо дюжинами, либо полудюжинами, либо поштучно, в зависимости от размера оборотного капитала уличного торговца. Отсюда следует, что уличный торговец скобяными изделиями может начать бизнес, имея всего несколько пенсов; но только когда владелец «свэг-шопа» знает уличного торговца, он согласится продать один нож «на перепродажу»; уличным торговцам, с которыми он не знаком, он не продаст менее полудюжины. Даже если уличный торговец знаком, ему, если он «разорен», приходится сильно просить, как мне говорят, прежде чем он сможет убедить оптовика позволить ему взять только один предмет. «Свэг-шопы не хотят с этим возиться, — говорят люди, — что им наши беды? если дождь лишает нас заработка и заставляет проедать весь наш оборотный капитал, что им до этого? они не дали бы нам даже ряда булавок без денег за них — нет, даже если бы мы упали замертво от голода в их лавках. Их обманывали так много раз, что теперь они никого не слушают». Я прилагаю список цен, уплаченных и полученных уличными торговцами скобяными изделиями за основные товары, которыми они торгуют:

Lowest price paid

per half-dozen.Sold at in the streets.Highest price paid

per half-dozen.Sold at in the streets.
s.d.s.d.s.d.s.d.
Table-knives and forks13205076
Ditto, without forks09134060
Pocket-knives10164060
Pen-knives19262639
Razors19265076
Scissors03½061926

Их обычная норма прибыли составляет 50 процентов, но, чтобы не упустить быструю продажу, уличный торговец скобяными изделиями часто берет гораздо меньше. Многие торговцы занимаются этим ремеслом лишь несколько недель в году. Ряд ирландских рабочих берется за это зимой, когда не могут найти работу. Некоторые из торговцев — выходцы из сельской местности, но они в основном следуют этому делу постоянно. «Я не вижу, чтобы хоть один из списка когда-либо был скобянщиком по профессии, — сказал мне один уличный торговец, — и, конечно, никто из торговцев скобяными изделиями никогда не принадлежал к Шеффилду — они могут так говорить, но это только уловка». Уличных торговцев скобяными изделиями сейчас в четыре раза меньше, чем два года назад. «Причина в том, — говорят мне, — что дела стали настолько плохи, что человек не может прожить этим ремеслом — может быть, ему приходится пройти три мили сейчас, прежде чем он сможет продать за 1 шиллинг нож, который обошелся ему в 8½ пенсов, а потом, может быть, он слаб, и что такое 3½ пенса, сэр, чтобы поддерживать жизнь в теле, когда человек, скорее всего, не ел весь предыдущий день». Если бы у них был хороший запас товара, они, возможно, могли бы получить корку хлеба, говорят они. «Дела за последние два-три года, — цитирую слова одного из моих информаторов, — стали намного хуже на улицах; особенно в скобяном деле. Я не могу объяснить это, конечно, сэр; торговцев стало вдвое меньше. Что стало с теми, кто ушел, я не могу сказать; они в работном доме, я полагаю». Но, несмотря на это сокращение числа торговцев, продать товар сейчас труднее, чем раньше. «Все дело во временах, это все, что я могу сказать. Люди, лавочники, все говорят мне: я не могу сказать, почему дела так плохи, и были так плохи в торговле; но так оно и есть. Нам приходится ходить дальше, чтобы продать наши товары, и люди сбивают цену так ужасно сильно, что мы не можем получить с них ни пенни, когда все-таки продаем. Иногда они предлагают мне 9 пенсов, да, и часто 6 пенсов за нож стоимостью 8½ пенсов; и часто достаточно 4 пенсов за тот, который обходится вам в 3¾ пенса — ¼ пенса прибыли, подумайте об этом, сэр. Затем они говорят: «Ну, мой человек, возьмешь мои деньги?» и чтобы заставить вас это сделать, они будут сверкать ими перед вашими глазами, как будто знают, что вы голодаете, и обязательно купитесь на этот вид. Да, сэр, это очень тяжелая жизнь, и нам приходится мириться со многим — со многим — голодом, жестким обращением, оскорблениями и побоями, и всем остальным. А потом вы видите, что «свэг-шопы» почти так же суровы к нам, как и покупатели. Владельцы «свэг-шопов» скажут, если вы просто заметите, что нож, который они вам продали, треснут в рукоятке: «О, правда? дай-ка посмотрю, где именно»; и когда вы протягиваете его им, чтобы показать, они положат его обратно туда, откуда взяли, и скажут вам: «Ты слишком придирчив, мой человек. Тебе лучше пойти и купить товар в другом месте; вот, возьми свои деньги и иди по своим делам, потому что мы не будем тебя обслуживать вовсе». Они сделают точно так же и с ножницами, если вы пожалуетесь на то, что они немного заржавели. «Иди в другое место, — скажут они, — мы не будем тебя обслуживать». Ах, сэр, вот что значит быть бедным человеком; чтобы твою бедность бросали тебе в лицо каждую минуту. Люди говорят: «быть бедным и казаться бедным — это дьявольски тяжело»; но быть бедным и чтобы с тобой обращались как с собакой только потому, что ты беден, — это, безусловно, в десять тысяч раз хуже. На уличного торговца в наши дни смотрят как на «попрошайку» и обращаются как с таковым. Пытаться заработать на жизнь самому — значит сделать что-то постыдное в эти времена».

Затем этот человек рассказал мне свою историю. Это был добродушного вида и сердечный старик. На нем была рваная куртка из бумазеи, поверх которой он носил черный, засаленный и изорванный плащ из промасленной ткани — воротник его был оторван, и видна была только зеленая байковая подкладка. Его жилет был весь в заплатах, а брюки, казалось, были из корда, но жир и грязь были на них такими толстыми, что трудно было сказать, из какого материала они сделаны. Его ботинки — или, скорее, то, что от них осталось, — были привязаны к ногам кусками веревки. Его внешний вид в целом свидетельствовал о крайней нищете.

«Мой отец был фермером, сэр. У него было две фермы, около 800 акров в общей сложности. Я был одним из одиннадцати (десять сыновей и одна дочь). За семь лет до смерти отца он оставил свою ферму и стал жить на свои деньги. Он неплохо заработал на фермерстве; но когда он умер, все было потрачено, и мы остались выживать как могли. У меня было мало или совсем не было образования. Мои братья умели читать и писать, но я к этому не тянулся; я, по-мальчишески, лазил по птичьим гнездам, так что то немногое, чему я научился, я забыл. Я очень жалею об этом сейчас. Я водил плуг и ходил боронить для отца. Я ни к чему другому не был приучен. Когда отец умер, я подумал, что хотел бы увидеть Лондон. Я был совсем мальчишкой — около 20 лет — и поэтому побрел в город. У меня было 10 шиллингов с собой, и это, вместе с узлом, было всем, чем я владел в мире. Когда я добрался до Лондона, я пошел ночевать в паб — «Красный лев» — на Грейт-Уайлд-стрит; и пока я был там, я искал работу, но не мог найти; когда все деньги кончились, меня выставили на улицу, и я бродил два дня и две ночи, без кровати и куска еды, если не считать того, что я подбирал в сточной канаве и ел как собака — апельсиновые корки и старые кочерыжки, на самом деле все, что мог найти. Когда мне было совсем туго, я шел по Друри-лейн и заглянул, совершенно случайно, попросить работу в лавку мистера Болтона, производителя иголок из Реддитча. Я рассказал ему, что почти голодаю и сделаю что угодно, чтобы получить корку хлеба; мне было все равно, за что взяться. Он сказал, что попробует меня, и дал мне два пакета иголок на продажу — это были те самые, с золотыми ушками, в то время — и сказал, что когда я избавлюсь от них, я должен вернуться к нему, и получу еще два пакета. Он сказал мне цену, которую нужно просить — шесть пенсов за бумажку — и я помчался, как мальчишка, и избавился от двух за полтора часа. Затем я вернулся, и когда рассказал ему, что сделал, он пожал мне руку и сказал, смеясь: «Теперь ты видишь, я сделал из тебя человека». О, он был необычайно милый джентльмен! Затем он сказал мне оставить шиллинг, который я взял, и сказал, что доверит мне еще два пакета. Я продал их и еще два других в тот день. Затем он говорит: «Я дам тебе кое-что еще», и позволил мне взять два пакета портновских иголок и полдюжины портновских наперстков. Он рассказал мне, как их продавать и куда идти, и на них я заработал лучше. Я ходил по портновским мастерским и продал много, но в конце концов они остановили меня, потому что я отнимал хлеб у бедных слепых продавцов иголок, которые снабжают подмастерьев-портных в Вест-Энде. Затем мистер Болтон отправил меня к одному из своих родственников, мистеру Круксу, на Феттер-лейн, который был шеффилдцем и продавал скобяные изделия торговцам; и мистер Крукс и мистер Болтон помогли мне вместе, и с тех пор я занимаюсь этим делом. Я полагаю, я продолжу им заниматься до самой смерти. После того как я нормально начал, я зарабатывал — беря хорошие и плохие, дождливые и сухие дни вместе — 18 шиллингов в неделю; три шиллинга в день — это то, на что я рассчитывал как минимум, и чтобы сделать это, я был обязан брать от 2 до 3 фунтов в неделю, или около восьми или девяти шиллингов каждый день. Я продолжал делать это более тридцати лет. Я почти сорок лет, в общей сложности, на улицах, продаю скобяные изделия. Я жил очень неплохо до 4 лет назад — я обычно зарабатывал от 18 шиллингов до 1 фунта в неделю до того времени. Я ездил по стране — в Маргит, Брайтон, Портсмут — я в основном путешествовал по побережью, заезжая во все портовые города, потому что у меня всегда лучше всего получалось среди матросов. Я уезжал каждую весну и возвращался в Лондон осенью. Шестнадцать лет назад я женился на вдове печатника — печатника-прессовщика — у нее не было денег, но вы видите, у меня не было дома, и я подумал, что мне будет комфортнее, и так оно и было — гораздо комфортнее — и так было бы и сейчас, если бы дела не стали такими плохими. Четыре года назад, как я вам говорил, это было как раз после того, как железные дороги сократили работу, дела стали необычайно плохи — до этого у меня было товара на 30 или 40 шиллингов, и когда дела пошли на спад, он уходил, понемногу. Я не мог получить достаточно прибыли, чтобы содержать себя и мою старуху — у нее ревматизм, и она не может заработать мне ни полпенни, ни фартинга в мире; она не делала этого годами. Когда я не зарабатывал достаточно, чтобы жить, конечно, я был обязан тратить свой товар; так он и уходил шиллинг за шиллингом, шесть пенсов за шестью пенсами, пока у меня не осталось ничего, на чем работать — ни полпенни. Видите ли, четыре или пять месяцев назад я сильно заболел ревматической лихорадкой и подагрой. Я промок насквозь на улицах, и одежда высохла на мне, а на следующий день я заболел болями в конечностях, и тогда все, что могло принести мне хоть пенни, пошло в ломбард; вся моя и моей старухи одежда пошла на то, чтобы добыть нам еду — одеяла, простыни и все остальное. Я никогда не хотел идти к приходу; я не мог заставить себя даже говорить об этом. Когда я поправился и снова вышел на улицы, я одолжил 2 или 3 шиллинга у своей хозяйки — я живу у нее уже три года — чтобы снова получить товар, но вы видите, это дало мне так мало вещей, что я не мог подняться. Я терял большую часть своего времени, ходя туда-сюда в лавку, чтобы брать свежие товары, как только продавал их, и поэтому то, что я брал, было недостаточно, чтобы заработать на самую простую жизнь для меня и моей жены. С декабря мы почти голодаем, и это так же верно, как то, что у вас в руке перо. Воскресенье за воскресеньем мы оставались без обеда, и я лежал в постели весь день, потому что у нас не было угля, а потом был обязан выходить в понедельник утром без куска еды во рту. Я был так слаб, что едва мог ходить. Я подбирал корки со столов в пивных, где я был, чтобы продать свои товары, и клал их в карман, чтобы съесть украдкой. В дождь и в сухую погоду я обязан быть на улице; пусть льет как угодно сильно, я должен быть в этом, почти без обуви, и мне уже за 60 лет. Посмотрите сюда, сэр, — сказал он, приподнимая ногу; — посмотрите на эти ботинки, подошвы все отклеились, видите, и пропускают воду. В дождливые дни я предлагаю свои товары в приличных лавках; пивные — не вариант, порядочных людей там только оскорбляют. Но в большинстве лавок, куда я захожу, люди говорят мне: «Мой добрый человек, это максимум, что мы можем сделать, чтобы прокормить себя и свою семью в эти тяжелые времена». Теперь, просто чтобы показать вам, что я сделал на прошлой неделе. Воскресенье, я лежал в постели весь день и не обедал. Понедельник, я вышел утром без крошки во рту и только с 8½ пенсами на товар; на них я купил нож и продал его за шиллинг, а потом я получил еще один и еще один после этого, и это была моя дневная работа — три раза по 3½ пенса или 10½ пенсов всего, чтобы прокормить нас двоих. Вторник, я продал пару маленьких ножниц и два маленьких ножа с перламутровыми ручками, по 6 пенсов за каждый предмет, и выручил 10½ пенсов в целом, и это все, что я сделал. Среда, я продал бритвенный ремень за 6 пенсов, четырехлезвийный нож за шиллинг и маленький точильный камень за 6 пенсов; на этом я выручил 10 пенсов всего. Четверг, я продал пару бритв за шиллинг, выручив в целом 11½ пенсов. Пятница, я избавился от пары бритв за 1 шиллинг 9 пенсов и получил 9 пенсов чистыми». Я сложил прибыль за неделю и обнаружил, что она составила 4 шиллинга 3½ пенса. «Это примерно верно, — сказал человек, — из этого я должен буду заплатить 1 шиллинг за мою недельную аренду; у нас есть кухня, так что я оставляю вам судить, как мы двое можем жить на то, что осталось». Я сказал ему, что это будет в среднем не совсем 6 пенсов в день. «Примерно так, — ответил он, — у нас есть полбуханки хлеба в день, и это, слава Богу, стоит только пять фартингов сейчас. Этого хватает нам на день, с двухпенсовыми кусочками мяса, которые моя старуха покупает в лавке ветчины, где они обрезают ветчину и откладывают обрезки на тарелки, чтобы продать бедным людям; а когда она не может получить это, она покупает половину овечьей головы, ту, что трех или четырехдневной давности, ибо тогда они продают их бедным за 1½ пенса за половину; и это с ¾ пенса чая, и ½ пенса сахара, ¼ пенса на свечу, 1 пенс угля — это семь фунтов — и ¾ пенса кокса — это пол-пека — составляет все, что мы получаем». Эти пункты составляют 6½ пенсов всего. «Вот как мы делаем, когда можем это получить, а когда не можем, что ж, мы лежим в постели и обходимся совсем без всего».

О слепых уличных торговцах портновскими иголками и т. д.

Во многих ремеслах принято, чтобы подмастерья покупали такие предметы, которые им нужны в их деле, у тех членов их цеха, которые стали неспособны к работе либо из-за старости, либо из-за какого-то недуга. Портные, сапожники, плотники и многие другие делают это. Эти торговцы, пожалуй, самые показательные примеры людей, доведенных до улиц или до торговли вразнос ради средств к существованию; и все они, без исключения, отличаются тем ужасом перед работным домом, о котором я уже говорил как о характерной черте рабочего. В настоящее время я намерен рассказать об уличных торговцах иголками и «отделочными материалами» для портных.

Есть, как я проинформирован, два десятка «разорившихся» подмастерьев-портных, занимающихся этим делом в Лондоне и его окрестностях. «Может быть, их и больше, — сказал один, потерявший зрение от шитья, — но я получаю информацию от склада иголок, где мы все покупаем наши товары; и леди там сказала мне, что знает целых двадцать четыре торговца, которые когда-то были портными. Все они либо разорившиеся подмастерья, либо их вдовы. Некоторые неспособны к работе из-за возраста, им от шестидесяти до семидесяти лет; большая часть пожилых подмастерьев, однако, являются обитателями портновских богаделен. Я не знаю, — сказал мой информатор, — чтобы был еще один очень старый человек, торгующий иголками портным, хотя их может быть много, о которых я ничего не знаю. Тот, с которым я знаком, близок к восьмидесяти, и он очень уважаемый человек, очень ценимый в Сент-Джеймсе и Сент-Джордже; он продает иголки и «Лондонский труд и лондонских бедняков» подмастерьям: он очень слаб, действительно, и едва может передвигаться». Из двух дюжин вышеупомянутых продавцов иголок есть только шесть, которые ограничивают свои «обходы» исключительно метрополией. Из этих шести мой информатор знал двоих, которые были слепыми, кроме него самого (один из них продает подмастерьям в Сити). Есть и другие слепые портные, которые раньше были торговцами иголками, но, будучи не в состоянии заработать этим на пропитание, были вынуждены стать обитателями работных домов; другие недавно получили доступ в богадельни. В прошлом феврале, как меня уверяют, в работном доме Сент-Джеймса было два слепых продавца иголок и два дряхлых. Есть, кроме того, две вдовы, продающие портновские иголки в Лондоне. Одна из них, как мне говорят, ужасно бедна, будучи «съедена ревматизмом и едва способна двигаться» — она вдова слепого подмастерья и хорошо известна в Сент-Джеймсе. Другая вдова сейчас в работном доме Сент-Панкрас, будучи не в состоянии, говоря словами моего информатора, «получить что-либо, чтобы поддержать жизнь в теле в игольном деле»; она тоже, как мне говорят, хорошо известна подмастерьям. Продавцы портновских иголок, ограничивающиеся более конкретно Лондоном, состоят в настоящее время из одного старика, трех слепых, одного парализованного и одной вдовы; кроме них, сейчас в богадельнях находятся два дряхлых и один парализованный; и одна вдова в работном доме, все из которых до недавнего времени были продавцами иголок и изначально были связаны с этим ремеслом.

«Это все, кто, как я полагаю, сейчас в Лондоне, — сказал мне один из них, — я должен, я думаю, знать, если бы их было больше; ибо не из одного места мы получаем наши товары, а из многих; и там я слышу, что шесть — это примерно число портновских торговцев в городе; остальные из двух дюжин торговцев, о которых я говорил, уходят немного в пригороды. Шестеро, однако, держатся только Лондона». Продавцы иголок, которые ездят в провинцию, как мне говорят, путешествуют до Рединга на западе и до Грейвсенда в противоположном направлении, или до Брентвуда в Эссексе, и они будут продолжать ходить туда-сюда в метрополию, как только их запас исчерпан. Эти люди продают не только портновские иголки, но и женские иголки, а также корсетные шнурки, нитки и мелкие товары в целом, которые они получают у Шеперда на Комптон-стрит; все они были портными и неспособны к труду либо из-за старости, либо из-за какого-то недуга. Среди них была одна вдова портного, но считается, что она сейчас либо слишком стара, чтобы продолжать свои путешествия, либо она скончалась. Городские торговцы ограничивают свои странствия в основном приходами Сент-Джеймс и Сент-Джордж (мой информатор не знал, чтобы кто-то ходил даже в Мэрилебон). Один ходит по Сити, в то время как остальные пять держатся Вест-Энда; все они продают наперстки, иголки, дюймовые меры, шилья, дюймовые палочки, ножницы («когда могут их достать», — сказали мне, — «и это бывает очень редко»), и пчелиный воск, нитки для наметки, и многие из них — публикации. Публикации, продаваемые этими людьми, — это в основном дешевые периодические издания того времени, и двое из этих уличных торговцев, как я проинформирован, делают гораздо лучше на продаже публикаций, чем на «отделочных материалах». «Они получают деньги, сэр, — сказал мне один человек, — в то время как мы голодаем. У них есть свои постоянные клиенты, и им нужно только ходить по кругу и оставлять газету, а затем получать свои деньги в понедельник утром».

Портновские торговцы покупают свои отделочные материалы в основном в розничных лавках. У них нет достаточного оборотного капитала, как меня уверяют, чтобы покупать в оптовых домах, ибо «такую вещь, как бумажка иголок, крупные торговцы не хотят продавать нам, бедным людям». Они говорят мне, что если бы могли покупать оптом, то могли бы получать свои товары на четверть дешевле, и быть «обязанными» покупать в розницу — это большой минус для их прибыли. Они заходят в главные портновские мастерские и просят заказы у подмастерьев; они почти все известны в этом деле, как хозяевам, так и рабочим, и, не имея других средств к существованию, им разрешено входить в мастерские хозяев, хотя некоторые из хозяев, такие как Аллен на Бонд-стрит; Керльюис, Джарвис и Джонс на Кондуит-стрит и другие, отказывают беднягам даже в этой небольшой привилегии. Подмастерья относятся к ним очень любезно, говорят мне продавцы иголок, и обычно дают им часть провизии, которую принесли с собой в мастерскую. Если бы не это, продавцы иголок, как меня уверяют, едва могли бы жить вообще. «Там тот мальчик, — сказал слепой портной, говоря о юноше, который привел его ко мне в дом и который сидел на табурете, крепко уснув у огня, — я уверен, он должен был бы умереть с голоду этой зимой, если бы не доброта людей к нам, ибо мало что я и его мать можем дать ему; она ослепла почти так же, как я, работая на «санк-ворк» (пошив солдатской одежды). О, наша жизнь — жалкая, сэр! — изношенная — слепая от переутомления, и едва есть дыра, куда можно сунуть голову, или кусок, чтобы положить в рот. Господь Всемогущий знает, что это чистая правда, сэр». Иногда торговцы ходят по своим делам и берут только 2 пенса, но это бывает нечасто; иногда они берут 5 шиллингов в день, и «это самая большая сумма, — сказал мой информатор, — которую я когда-либо брал; что могут делать другие, я не могу сказать, но я уверен, что это примерно самый высокий заработок». В летние три месяца средний заработок поднимается до 4 шиллингов в день; но зимой он падает до 1 шиллинга, или в крайнем случае 1 шиллинга 6 пенсов. Бизнес длится только три с половиной часа каждый день, то есть с восьми до половины двенадцатого утра; после этого ничего хорошего сделать нельзя. Затем продавцы иголок, как мне говорят, идут домой, и причина этого, как мне говорят, в том, что если они появляются на общественных улицах, продавая или прося милостыню, слепые освобождаются от получения пособий многих благотворительных учреждений. Слепой человек, которого я видел, сказал мне, что после того, как он заканчивал работу и возвращался домой, он занимался тем, что разглаживал швы солдатской одежды, когда его «хозяйка» их сшивала. Продавцы портновских иголок все женаты, и у одной из жен есть мангальная машина; и «возможно, — сказал мой информатор, — слепой муж крутит мангал, когда приходит домой, но я не могу сказать». Другая жена — переплетчица, но у нее нет работы. Иголки они обычно продают по пять за пенни подмастерьям, но большинство подмастерьев возьмут только четыре; они говорят: «мы не можем заработать на жизнь вообще, если будем продавать иголки дешевле. Подмастерья в основном очень внимательны — очень, действительно; гораздо больше, чем хозяева; ибо хозяева едва ли посмотрят на нас. Я не знаю, чтобы хозяин когда-либо дал мне фартинг — и все же некоторые из них очень успокаивающе и любезно говорят». Прибыль на иголках, как мне говорят, составляет чуть более 100 процентов; «но, — говорят торговцы, — только подумайте, сэр, мы должны избавиться от 150 иголок, чтобы взять только 3 шиллинга. Самое большее, что мы когда-либо продаем в одной лавке — это на 6 пенсов — а обычная сумма — на 2 пенса. Вы можете легко сказать, сколько лавок мы должны обойти, чтобы избавиться от товара на 3 шиллинга». Возьмите одну лавку с другой, хорошую с плохой, они говорят мне, что делают около 1 пенса прибыли с каждой, которую посещают. Прибыль на остальных товарах, которыми они торгуют, составляет около 20 процентов, и они подсчитывают, что круглый год, летом и зимой, можно сказать, они берут 2 шиллинга в день, или 12 шиллингов в неделю; из которых они получают чистыми от 5 до 5 шиллингов 6 пенсов. Они продают гораздо больше иголок, чем чего-либо другого. Некоторые из слепых продавцов иголок делают свой пчелиный воск в «формы» (на пенни) сами, плавя и разливая в маленькие формочки.

Слепой продавец иголок, которого я видел, был респектабельного вида человеком, с той же деликатностью рук, которая присуща портным и которая составляет такой заметный контраст с мозолистыми ладонями других рабочих. Он был высок и худ, и имел тот направленный вверх взгляд, примечательный у всех слепых людей. Его глаза не давали признаков слепоты (зрачки были полными и черными), за исключением того, что они, казалось, не были направлены ни на один объект, и хотя были неподвижны, были таковыми без малейшего выражения наблюдения. Его длинный черный сюртук, хотя и выцветший в цвете, был далек от того, чтобы быть рваным, будучи заштопанным и прошитым во многих местах, в то время как его суконный жилет и брюки были чистыми и опрятными — очень отличающимися от одежды уличных торговцев в целом. В руке он держал свою палку, с которой, пока он сидел, казалось, боялся расстаться, ибо держал ее крепко между коленями. Он пришел ко мне в сопровождении своего сына, симпатичного лохматого мальчика, одетого в выцветший синий французский фартук, чьей обязанностью было водить своего слепого отца по его обходам. Хотя мальчик был прилично одет, все же его одежда, как и одежда его отца, несла много следов той респектабельной бедности, которая стремится постоянным штопаньем скрыть свои лохмотья от мира. Лицо отца тоже было осунувшимся, в то время как в его голосе была жалобность, которая говорила о несчастном, сломленном духом и страдающем человеке. В целом он был одним из лучших видов ремесленников — одним из тех прекрасных образцов рабочих этой страны — независимых даже в своей беспомощности, презирающих просить милостыню и гордящихся тем, что могут дать какой-то небольшой эквивалент за деньги, дарованные им. Я уже приводил отчеты о «разорившемся» механике от тех, кого, конечно, нельзя обвинить в избытке сочувствия к бедным — а именно от уполномоченных по закону о бедных и смотрителей работных домов; и я могу только добавить, что весь мой опыт полностью подтверждает справедливость этих утверждений. Как я сказал ранее, класс, который доведен до улиц, к которому принадлежит разорившийся или неспособный к работе рабочий, является, из всех остальных, наиболее заслуживающим нашего сочувствия; и следующая биография одного из этого разряда дана, чтобы научить нас смотреть добрым глазом на многих, кто вынужден стать уличными торговцами как единственным средством спасения себя от деградации пауперизма или нищенства.

«В июне мне исполнится 45 лет», — сказал слепой портной. — «Прошло уже более 30 лет с тех пор, как я впервые начал работать портным в Лондоне. Я обучался своему ремеслу у одного из старых мастеров у мистера Кука на Поланд-стрит, а после этого пошел работать к Гатри на Бонд-стрит. Я состоял в Обществе, которое собиралось в «Старом Белом олене». Я продолжал работать по «почетной» специальности и состоять в Обществе около 15 лет. Мой недельный заработок тогда в среднем составлял 1 фунт 16 шиллингов в неделю, пока я был при деле, и в течение нескольких лет я редко оставался без работы, ибо, если я устраивался в мастерскую, то надолго там задерживался. Я тогда не был женат. Я жил в меблированной комнате на втором этаже с окнами во двор и мог жить очень даже неплохо. Я часто откладывал по 15 или 16 шиллингов в неделю и скопил немалую сумму к моменту своей первой болезни. В один период у меня было почти 50 фунтов, и, если бы не «отпуска» и «мертвые сезоны», я бы отложил больше; но вы же понимаете, что даже несколько недель без работы пробивают большую брешь в сбережениях наемного рабочего. Все это время я регулярно делал взносы в Общество и знал, что если стану нетрудоспособным, то буду обеспечен за счет цеха. Я чувствовал себя совершенно счастливым, осознавая, что обеспечен на случай старости или недуга, и если бы не это, возможно, я мог бы сберечь даже больше, чем удалось. Я продолжал жить так, как сказал ранее, 15 лет, и никто не мог быть счастливее меня — ни один рабочий во всей Англии. У меня были серебряные часы с цепочкой. Я мог каждую неделю тратить немного на книги и время от времени совершал прогулки по реке, просто чтобы, знаете ли, развеяться от лондонского дыма. Около 15 лет назад мое зрение начало ухудшаться без всякой боли; перед глазами словно появился густой туман, как дым. Я не мог видеть ничего отчетливо. Работа при газовом свете сначала ослабила, а в конце концов и вовсе разрушила нерв. Сейчас я в полной темноте. Я могу определить, зажжен ли газ, только по теплу от него».

«Не черная одежда утомляет зрение — черный цвет самый спокойный для работы; от белого и всех ярких цветов глаза начинают слезиться, если долго на них смотреть; но из всех цветов алый, такой, как используется для мундиров, самый ослепляющий, он словно выжигает глазные яблоки и заставляет их ужасно болеть. После работы с красным цветом перед глазами всегда мелькают пятна; какое-то время невозможно увидеть ничего в спокойных тонах. Все кажется дрожащим и постоянно меняющим оттенок. Среди военных портных больше слепых, чем среди других. Огромное число портных слепнет, но гораздо больше потеряли зрение с тех пор, как появилось газовое освещение. Свет свечей был не в пример менее вреден для глаз. Газовый свет такой жаркий, и от него такое сильное сияние, что глаза начинают пульсировать и болеть, если долго при нем работать. Я часто продолжал работать за полночь при одном только этом свете, и тогда мои глаза чувствовали себя как два раскаленных уголька в голове. И видите ли, сэр, хуже всего было то, что, чувствуя, как зрение портится, я был вынужден напрягать его еще больше, чтобы не отставать от товарищей в мастерской. В конце концов мои глаза стали такими слабыми, что я был вынужден бросить работу и уехать в деревню, где и жил на свои сбережения, не в силах делать никакой работы из страха окончательно ослепнуть. Я отсутствовал около трех лет, а потом все мои деньги вышли, и я был вынужден, несмотря на глаза, снова вернуться к работе. Но тогда, с моим дефектным зрением, я не мог получить работу по «почетной» специальности, и мне пришлось занять место в мастерской в одном из дешевых заведений в Сити, и это стало моим полным крахом; ибо, работая там, я, конечно, был «вычеркнут» из цехового Общества и потерял всякую надежду на их помощь в своей беспомощности. Мастерская в этом дешевом заведении была маленькой и плохо проветриваемой. Она была около семи футов в квадрате и такой низкой, что, сидя на полу, можно было коснуться потолка кончиком пальца. В этом месте нас работало семеро — трое с каждой стороны и один посередине. Двое моих товарищей были мальчишками, иначе я уверен, что мы бы там все не поместились. Там не было ни дымохода, ни окна, которое можно было бы открыть, чтобы впустить воздух. Освещалась она световым люком, который нельзя было ни открыть, ни закрыть. Единственным средством для выхода спертого воздуха был один из тех вращающихся вентиляторов — вроде кокард, знаете ли, сэр, — закрепленный в одном из стекол; но он не работал, и вот мы там сидели, часто с 5 утра до 10 вечера, работая в этом ужасном месте. Зимой не было огня, хотя он нам был и не нужен, ибо в мастерской было невыносимо жарко от духоты, а летом она была как печь. Это было днем, но человеческий язык не может описать, что там творилось ночью, когда горели два газовых рожка, почти удушая нас. Много раз кого-то из мужчин выносили, когда они падали в обморок от нехватки воздуха. Они все заболели, каждый из них, и я из-за этого полностью потерял зрение и средства к существованию. Мы неоднократно говорили хозяину, что он нас убивает, и хотя, когда он сам поднимался в мастерскую, его почти сбивало с ног зловонием и жарой, он не хотел дать нам другое помещение для работы — хотя у него наверху было полно свободного места. Он платил немногим больше половины обычной ставки и нанимал таких людей, как я — только тех, кто не мог найти ничего лучше. Учитывая болезни и все прочее, не думаю, что мой заработок там превышал 12 шиллингов в неделю: иногда я мог заработать 1 фунт за неделю, но потом, на следующей неделе, может, я заболевал и получал всего несколько шиллингов. Тогда было невозможно что-либо отложить — даже сводить концы с концами было трудно, и, наконец, меня скрутил ревматизм мозга, и я был вынужден лечь в больницу Святого Фомы. Я пролежал там одиннадцать месяцев и вышел совершенно слепым. Я убежден, что потерял зрение, работая в той дешевой мастерской; ничто на свете не убедит меня в обратном, и более того, мой хозяин украл у меня треть заработка и зрение в придачу, оставив меня беспомощным в этом мире, каким я, Бог свидетель, являюсь сейчас. Именно за счет разорения таких людей, как я, эти хозяева могут продавать товар дешевле, чем в приличных мастерских; они находят людей, чье зрение только начинает подводить, как мое, потому что знают, что могут заставить их работать дешево, а потом, как раз в то время, когда наемному рабочему нужно быть в лучшей мастерской, иметь лучший воздух и как можно меньше работать при газовом свете, они запихивают его в дыру, где и крыса бы задохнулась, и заставляют работать там до глубокой ночи. Вот так, сэр, производится дешевая одежда — превращением рабочих в слепых нищих, подобных мне, и выбрасыванием нас на попечение прихода в старости. Вы правы, сэр, они обкрадывают не только рабочих, но и налогоплательщиков».

«Ну, сэр, как я и сказал, я вышел из больницы совершенно слепым и с тех пор живу в темноте, а это было почти десять лет назад. Мне часто снятся цвета, и я вижу самые восхитительные картины на свете; ничто из того, что я когда-либо видел своими глазами, не может сравниться с ними — они такие яркие, ясные и красивые. Я вижу тогда черты лиц и фигуры всех моих старых друзей, и не могу передать, как это приятно для меня. Когда мне снятся такие сны, они так возбуждают меня, что я весь следующий день чувствую себя больным. Я часто вижу также поля, где коровы пасутся на прекрасном зеленом пастбище, и цветы, которые в сумерках закрывают свои бутоны, как они это делают. Мне никогда не снятся реки; и я не помню, чтобы видел в своих видениях хлебное поле; странно, что мне никогда не снились ни хлеб, ни реки, но, может быть, я не обращал на них такого внимания, как на остальное. Иногда я вижу небо, и очень часто там бывает радуга со всеми видами прекрасных цветов. Солнце — это то, что мне часто снится, как оно опускается, словно огненный шар, в конце дня. Мне никогда не снились звезды или луна — в основном я вижу яркие цвета».

«Я был у всех окулистов, о которых мог слышать — у мистера Тернбулла на Рассел-сквер, но он мне не помог; потом я ходил на Чаринг-Кросс к мистеру Гатри, и он выдал мне справку о слепоте и подарил полсоверена; он сказал мне, чтобы я больше не позволял никому лечить мои глаза, так как зрительный нерв полностью разрушен. О да; если бы у меня были все богатства мира, я бы отдал их все до единого, чтобы вернуть зрение, ибо для меня величайшее бремя — быть в темноте. Боже, помоги мне! Я знаю, что я грешник, и верю, что так наказан за свои грехи. Нет, сэр, это совсем не похоже на то, когда вы закрываете глаза; когда я видел и закрывал свои, я помню, что все еще мог видеть свет сквозь веки, точно так же, как когда вы подносите руку к свече; но у меня гораздо темнее — кромешная тьма. Я вижу перед собой как бы темную массу, и никогда никаких изменений — вечная тьма, и нет шанса на свет или тень в этом мире. Но я чувствую себя как-то утешенным теперь, когда все решено; хотя это очень слабое утешение, в конце концов. Я хожу по улицам в большом страхе. Если меня держит ребенок, я тверд, но один я шатаюсь, как пьяный. Я чувствую себя очень робко, если не держусь за что-нибудь — не для опоры, а чтобы быть уверенным, что не упаду. Если бы я спускался по вашей лестнице, сэр, я был бы в порядке, пока касался бы перил, но если бы я их упустил, я уверен, что у меня закружилась бы голова и я бы стал таким нервным, что упал бы с самого верха до низу. Потеряв зрение, я долгое время — шесть месяцев или больше — испытывал большие трудности с тем, чтобы поднести еду ко рту, и мне приходилось просить кого-то направлять мою руку, ибо я часто подносил вилку ко лбу вместо рта. Вскоре после того, как я совсем ослеп, я обнаружил, что все мои другие чувства сильно обострились — слух, осязание и счет. Я стал очень любить музыку; она, казалось, возвышала меня — воодушевляла и радовала гораздо больше, чем раньше, и теперь настолько, что, когда она смолкает, я чувствую себя еще более подавленным, чем прежде. Она звучит для меня так, словно я в пустыне — не могу сказать почему, но это все, с чем я могу ее сравнить; как будто я совсем один с ней. Мое обоняние и вкус очень остры» (ему дали понюхать фиалки) — «О, это прекрасно, — воскликнул он, — очень бодрит. Часто по вечерам я могу видеть вещи в своем воображении, и поэтому я люблю сидеть тогда один; ибо из всех прекрасных мыслей, которые когда-либо посещали человека, нет ничего равного мыслям слепого, когда он наедине с собой».

«Я вижу не свой ранний дом, а события, которые произошли недавно. Я вижу их все ясно перед собой, в цветах таких же ярких, как если бы я снова прозрел, и люди все одеты по моде моего времени; одежда, кажется, производит на меня большое впечатление, и я часто сижу и вижу в своем воображении, как портные примеряют сюртук на джентльмена, подгоняя его здесь и там. Фигуры продолжают проходить передо мной, как солдаты, и часто я так увлекаюсь ими, что забываю, что я слеп, и поворачиваю голову, чтобы посмотреть им вслед, когда они проходят мимо. Но такие мысли вгоняют меня в меланхолию — это слишком волнующе, пока длится, а потом оставляет меня в ужасной подавленности. Я стал гораздо более меланхоличным после того, как ослеп; до этого я не был склонен к серьезности, но теперь нахожу большое утешение в религии. Я думаю, моя слепота послана, чтобы испытать мое терпение и смирение, и я молю Всевышнего дать мне силы перенести мое страдание. Я был вспыльчивым и горячим до того, как ослеп, но с тех пор стал менее поспешным; все другие беды кажутся мне ничем. Иногда я ропщу на свое страдание — слишком часто — но это в минуты бездумья, ибо когда я спокоен и серьезен, я чувствую благодарность за то, что Всевышний коснулся меня своим карающим жезлом, и тогда я счастлив и в мире со всем светом. Если бы я пробежал свою дистанцию и не был остановлен, я, возможно, никогда бы не поверил, что есть Бог. Моя жена работает на «черновой работе». Она шьет солдатские мундиры; она получает 1 шиллинг 1 пенни за изготовление одного, а это почти полтора дня работы; при этом она должна сама покупать отделку, а она стоит 1 пенни. У нее уходит 16 часов, чтобы закончить одну вещь, и переутомление от этого начинает делать ее такой же, какой был я сам. Если она берет книгу, чтобы почитать мне сейчас, для нее это все как грязная масса, и это в точности то, что было с моим зрением, прежде чем я потерял его совсем. Она тяжело трудится, чтобы помочь мне; она старается и хочет помочь — даже слишком. Если бы она могла получить постоянную работу, она могла бы, возможно, зарабатывать около 7 шиллингов в неделю; но сейчас ее заработок, если брать неделю за неделей, не более 3 шиллингов. На прошлой неделе она заработала 5 шиллингов; но это была первая работа, которая у нее была за два месяца. Думаю, мы вдвоем зарабатываем в среднем около 8 шиллингов; и из этого нужно кормить троих — нас двоих и нашего мальчика. Наша аренда составляет 2 шиллинга 6 пенсов, так что после ее оплаты у нас остается около 5 шиллингов 6 пенсов на еду, топливо и одежду для всех нас. Как мы это делаем, не могу сказать; но знаю, что живем очень, очень трудно: в основном на куски хлеба, которые дают мне и моему мальчику, когда мы ходим по мастерским. Если кто-то из нас заболеет, нам всем придется идти в приход; если мой мальчик заболеет, я останусь без того, кто водил бы меня, и это было бы так же плохо, как если бы я сам слег; а если что-то случится с моей женой, я буду совсем пропащий. Но все же Господь очень добр, и мы, смею сказать, выберемся из этого. Если что-то заставит меня обратиться в приход, я потеряю всякую надежду получить помощь от институтов для слепых; и поэтому я боюсь работного дома больше всего на свете. Я скорее умру на пороге двери, в любое время, чем пойду туда и буду, как они говорят, хорошо содержаться. Не знаю, почему у меня такая неприязнь к этому месту, но она есть. Я верю, что любой, кто хочет работать ради своего хлеба, ненавидит работный дом; ибо одежда работного дома — это ленивое, унизительное клеймо. После того как человек надел ее, он уже никогда не будет прежним. Я бы не пошел за ордером на пособие, пока мог бы достать полпенсовую буханку за двадцать четыре часа. Если бы я только мог найти друга, который дал бы мне рекомендательное письмо в Благотворительное общество мистера Дэя для слепых, я был бы счастлив до конца своих дней. Я мог бы дать лучшие рекомендации любому, кто сжалился бы надо мной в моем несчастье».

Уличные торговцы металлическими ложками и т. д. в питейных заведениях

Уличные торговцы в питейных заведениях никогда не бывают так успешны, как те, кто ограничивает свою деятельность частными домами; их часто приглашают выпить; они не самый трудолюбивый класс торговцев и, пользуясь их собственным языком, чаще сидят «на мели», чем те, кто держится подальше от торговли в пивных. Прибыль мелких торговцев в питейных заведениях значительно варьируется. Некоторые из них, заработав шиллинг или два, довольствуются тем, что тратят их, не выходя из пивной, и так теряют и товар, и прибыль. Я не хочу сказать, что так обстоит дело со всеми торговцами в питейных заведениях, ибо некоторые из них упорно стремятся улучшить свое положение и иногда преуспевают; но слишком многие довольствуются тем, что влачат свое существование, всегда позволяя завтрашнему дню позаботиться о себе самому. Человека, который рассказал мне о распорядке дел мелких торговцев, я нашел в пивной на Рэтклифф-Хайвей. Он торговал чайными ложками, и весь его товар состоял из полудюжины. Он с большой настойчивостью упрашивал меня купить их. Он молил меня потратить на него хоть немного. Он сказал, что за весь день не выручил ни пенни и ему нечего есть. «Что гораздо хуже для таких, как я, — добавил он, — я умираю, как хочу стакан рома». Он сказал, что я могу забрать его чайные ложки по любой цене. Если бы я только оплатил ему стакан рома, они стали бы моими. Я заверил его, что хлеб с сыром принесли бы ему больше пользы, так как он ничего не ел в тот день; но он все равно хотел ром. Дрожащей рукой он опрокинул спиртное в горло, причмокнул губами и сказал: «эта рюмка спасла мне жизнь». Через несколько минут он продал свои ложки покупателю за шесть пенсов; и выпил еще стакан рома. «Теперь, — сказал он, — я готов к делу; если бы у меня было еще два пенса, я мог бы купить дюжину чайных ложек и заработал бы еще шиллинг или два, прежде чем лег спать». После этого он стал разговорчив и сказал мне, что он такой же хороший торговец, как любой другой в Лондоне, и думал, что может сделать больше, чем любой другой человек с небольшим запасом товара. Он два или три раза решал взяться за ум и «завязать», имея в виду, что дал обет воздерживаться от пьянства; но снова срывался и продолжал свой старый путь, пока не пропивал весь свой товар, хотя дважды, во время его трезвости, он достигал стоимости в 5 фунтов и часто стоил от 2 до 3 фунтов. Это было почти безумием, когда он приходил в себя, сказал он, обнаружив, что поступил так глупо; действительно, было так обескураживающе обнаружить, что весь результат его благих намерений развеялся в одно мгновение, что он заявил, что никогда не намерен пытаться снова. Пропив свой товар, он, если возможно, начинал с полудюжины чайных ложек из металла «Британия»; они стоили ему 6 пенсов, а продавал он их за 9 пенсов или 1 шиллинг. Когда одна полудюжина была распродана, он приобретал другую, добавляя нож или гребень-другой. Если он был совсем без средств, он втыкал иголку в пробку и спрашивал у «компании», собравшейся в какой-нибудь пивной, не нужно ли им чего-нибудь из скобяных изделий, хотя иголка была всем его товаром. Это делалось с целью «поднять ветер»; и благодаря этому он был уверен, что получит стакан-другой эля, если представится со своим «скобяным заведением» среди моряков. Иногда ему удавалось выпросить несколько пенсов, и тогда он покупал нож, пару подтяжек или полдюжины чайных ложек и начинал практиковать свою торговлю законным образом. В ответ на мой вопрос он сказал, что не всегда был торговцем. Его отец был солдатом, и он работал в арсенале. Его отец был уволен с пенсией, и он (торговец) покинул армию вместе с родителями. Он никогда не поступал на службу, пока его отец был солдатом, но с тех пор — да. Его мать занялась торговлей после получения первой четвертной пенсии его отца; и тогда он обычно сопровождал ее в ее обходах. С пенсией и усилиями матери им удавалось существовать довольно сносно. «Будучи единственным ребенком, я был глупо избалован родителями, — сказал он, — и когда я был совсем молодым человеком — 15 или 16 лет — я стал для них большой обузой. В 18 лет я завербовался в 7-й фузилерный полк, пробыл в полку три месяца, а затем по своей просьбе был выкуплен. Моя мать распродала большую часть своего товара, чтобы собрать деньги (двадцать фунтов). Когда я вернулся домой, я не мог и подумать о том, чтобы плестись рядом с матерью, как привык делать, когда носил товар; да и не чувствовал склонности приложить усилия для собственного обеспечения. Я считал, что мать имеет право содержать меня, не заставляя работать, и она, бедняжка, тоже так думала. Я не только жил в праздности, но мать давала мне много шиллингов, хотя едва могла себе это позволить, чтобы я тратил их с друзьями. Я проводил большую часть времени на площадке для игры в кегли. Я не был тем, кого можно назвать шулером в кеглях, ибо никогда не вступал в сговор, чтобы обмануть кого-либо, хотя признаюсь, что часто делал ставки на «наивность» тех, кто был достаточно глуп, чтобы заключать пари, которые они никак не могли выиграть. Иногда, проиграв мелочь, полученную от матери, я возвращался и был достаточно подлым, чтобы вести себя как задира, если мои требования о дополнительных деньгах не удовлетворялись. Бедняжка, она была очень кроткой и со слезами на глазах исполняла мою просьбу. Я часто плачу, когда думаю, как я с ней обращался» (здесь слезы покатились по щекам мужчины), «и все же, как бы плохо я с ней ни обращался, в глубине души я очень любил ее. Мне надоели кегельбаны из-за того, что я попал в переделку, связанную с мошенничеством в кеглях: какие-то шулеры нашли простака; я спекулировал по мелочи, ставя пенни и два пенса так, чтобы всегда выигрывать; я практиковался на простаке за свой счет, не имея никакой связи с остальными; они обобрали своего дурака на несколько фунтов, и он поднял из-за этого шум. Вмешалась полиция, и меня выделили как одного из банды; зачинщики тоже были арестованы; они получили по шесть месяцев каждый, а меня обеспечили месячным пансионом за счет государства. Я считал это в то время несправедливым, но я был так же виновен, как и любой из них, ибо в то время я лишь сожалел, что у меня нет больше денег, чтобы делать более крупные ставки, и завидовал другим, которые делали на этом деле лучшие деньги, чем я. Когда я вышел из тюрьмы, моя бедная мать относилась ко мне как к мученику. Она думала, что я невинен, как ребенок. Вскоре после моего освобождения из тюрьмы мой отец умер, и вместе с ним, конечно, ушла и пенсия. Я был тогда обязан что-то делать для себя. Было закуплено товаров всего на несколько шиллингов — ибо похороны отца и мои расточительства печально подорвали средства моей матери. Я вел себя очень хорошо короткое время. Моя мать тогда часто болела, и она так и не оправилась после смерти отца. Примерно через год после смерти отца я потерял мать; наш запас товаров сократился до очень жалкого количества, и я был обязан просить помощи у прихода на ее похороны. Когда все было кончено, стоимость моих товаров и наличных денег не достигала 20 шиллингов. Десять лет прошло со дня смерти моей матери, и я не думаю, что за все это время я был трезв хотя бы месяц подряд».

Пока я сидел в этой пивной, я за полтора часа насчитал: 4 торговцев бараньими ножками, которые посетили это место; 3 продавцов креветок, маринованных трубачей и барвинков; 2 продавцов печеного картофеля; 8 торговцев песнями; столько же с люциферовыми спичками; и 3 с подтяжками и т. д. Ни один из них не совершил продажи.

Об уличных продавцах ювелирных изделий.

Ювелирные изделия, продаваемые сейчас на улицах, намного превосходят по дешевизне и качеству то, что было известно даже десять лет назад. Пятьдесят лет назад разъездная торговля ювелирными изделиями была почти полностью, если не полностью, в руках евреев, которые, во всяком случае, претендовали на продажу настоящих золотых изделий и просили большие цены; но эти торговцы утратили свое господство над этим, как я показал, что они утратили его над другими уличными профессиями, поскольку не более двенадцати процентов уличных ювелиров сейчас евреи. Обычным товаром среди таких уличных и сельских разъездных ювелиров были большие часовые печати, корпуса которых были из свинца, более или менее густо покрытого золотом, и которые не поддавались продаже даже как старый металл, пока их не разбивали на куски — но и тогда не всегда были продаваемы. Уличная или разъездная торговля долгое время после этого велась только теми, кто имел официальную лицензию торговца и кто предпочитал «бартер» или «обмен» реальной продаже, причем бартер обычно совершался на другие и более солидные изделия ювелирного дела.

Внедрение «мозаичных» и других дешевых способов изготовления квазизолотых украшений привело к значительным изменениям в торговле, касающимся, однако, скорее общего производства, чем того, что предназначалось для улиц.

Разъездные торговцы обычно носят свои товары в коробках или футлярах, которые плотно закрываются и могут быть перекинуты через плечо для переноски или повешены на шею для продажи. Эти футляры почти все застеклены; внутри них ювелирные изделия расположены так, как, по мнению уличного торговца, наиболее привлекательно. Карточка с более крупными брошами или камеями часто образует центр, а остальное пространство занято булавками для шалей с их шарообразными верхушками из алого или другого цветного стекла: кольца, браслеты, ожерелья, несколько серег и подвесок, а иногда несколько гребней для волос, маленькие медали на память, застежки, бусы и бисерные кошельки, декоративные пуговицы для платьев, позолоченные пряжки для поясов, наперстки и т. д. составляют ассортимент уличного ювелира. Обычные цены варьируются от 2 пенсов до 1 шиллинга 6 пенсов; цена, наиболее часто получаемая за любой товар, составляет 3 пенса. Из перечисления товаров видно, что ассортимент таков, какой требуется «для женского ношения», и женщины сейчас почти единственные покупатели уличных ювелиров. «В мое время, сэр, — сказал один пожилой уличный торговец, — или, скорее, когда я был мальчиком и в дядино время — ибо он занимался ювелирными изделиями, а я помогал ему временами — продавались совсем другие виды ювелирных изделий и были совсем другие цены; что сейчас высокая цена, тогда была низкой. Я знал детские кораллы с колокольчиками в дядином ассортименте — ну, не знаю, были ли это настоящие кораллы или нет — и большие часовые ключи с цветными камнями в центре, такие, как я видел, старые джентльмены крутили, когда разговаривали, и большие печати и часовые цепочки; тогда не было никаких цепочек-стражей, как я помню. И были посеребренные фруктовые ножи — серебро, почти как настоящее — и серебряные карандаши (карандашные футляры) и позолоченные медальоны, чтобы дарить возлюбленной свои волосы на память. Господи благослови вас! Времена перевернулись с ног на голову».

Расположение уличных прилавков несколько напоминает то, что в коробке разъездного торговца, с преимуществом большего простора. Некоторые из прилавков — один на Тоттенхэм-Корт-роуд, могу привести в пример, и другой в Уайтчепеле — производят большое впечатление.

Я не слышал ни об одном в этой отрасли ювелирной торговли, кто был бы связан с ней как работающий ювелир. Я слышал о двух подмастерьях-часовщиках и четырех часовщиках, которые сейчас продают ювелирные изделия (но часто вместе с другими вещами, такими как очки) на улице, но это все. Уличная масса, продающая ювелирные изделия в городе и деревне, я полагаю, состоит из различных классов, которые составляют уличных торговцев в целом.

О характере его нынешней торговли и о классе его клиентов я получил следующий отчет от человека с двенадцатилетним опытом продажи уличных ювелирных изделий:—

«Не очень легко сказать, сэр, — сказал он, — что продается лучше всего, ибо люди начинают подозревать все и, кажется, думают, что их обманывают, если они дают 3 пенса за агатовую брошь и обнаруживают, что она не в золотой оправе. Я думаю, агат — это сейчас лучшая часть торговли. Кажется, это камень, который легко имитировать. Сердолики тоже неплохи в брошах — людям нравится цвет; но не то, что было раньше, и не дотягивают до агатов. Но ничто не сравнится с тем, что было когда-то; ни в малейшей степени. Продаешь вдвое больше — когда можешь, что часто откладывается до «после дождичка в четверг» — и получаешь половину прибыли. Я не жду многого от Великой выставки. Они присылают товары так дешево из Германии, что в Лондоне будут считать все дорогим, даже по немецким ценам. Я думаю, это ошибка — воображать, что чем дешевле ювелирное изделие, тем больше вы его продадите. Не продадите. Люди придерживаются мнения — по крайней мере, это мое представление об этом — что это так обыденно, что у каждого будет, и поэтому они не притронутся к этому. Это как Темзская вода против пива, сэр, дешевые низкосортные ювелирные изделия против приличных и по справедливой цене; но тогда низкосортные теперь погубили другие виды, ибо все они считаются под одной гребенкой — все одного сорта; 1 шиллинг или 1 пенни. Ну, а что касается того, кто лучшие покупатели, это зависит от того, где вы ставите свой прилавок или работаете на своем маршруте, и известны ли вы, или просто выскочка. Но я могу сказать вам, сэр, кто были моими лучшими покупателями — и остаются, но не такими хорошими, как были — это женщины легкого поведения; и в основном (ибо я пробовал большинство мест) около Рэтклифф-Хайвей, Уайтчепел, Майл-Энд-роуд, Бетнал-Грин и Оксфорд-стрит. Моряцкие девки — лучшие из всех; но почти все они очень придирчивы, а некоторые необычайно утомительны. «Я боюсь, — говорят они, — этот цвет не подходит к моему цвету лица; он слишком светлый или слишком темный. Как это кольцо смотрится на моем пальце?» Я знал некоторых из толстых и белокожих — которые были моложе, но хотели бы быть старше — говорящих: «Дайте мне ожерелье из ярких черных бус»; такие вещи лучше всего смотрятся на толстухах — но в общем эти бедные создания — плохие судьи того, что им идет. Вещи, в которых они самые придирчивые из всех, — это ожерелья. Янтарные и жемчужные продаются больше всего. У меня они от 6 пенсов до 1 шиллинга 6 пенсов. Я никогда не получаю больше 1 шиллинга 6 пенсов. Сердоликовые ожерелья больше всего нравятся детям и чаще всего покупаются для них. Я давал в долг женщинам легкого поведения и даю до сих пор. Одна молодая женщина в Шедуэлле на прошлой неделе загорелась желанием купить жемчужное ожерелье, «оно так ей шло», что было неправдой; и предложила платить мне по 6 пенсов в неделю за него, если я не продам его кому-то другому. Первую неделю она заплатила 6 пенсов; вторую — ничего; а на следующей неделе — полную сумму, потому что ее Джек вернулся домой. Я никогда не терял ни полпенни из-за женщин. Да, они платят вам довольно справедливую цену, но не более того. Иногда они сбивали меня на 1 пенни и говорили: «Это все деньги, что у меня есть».

«Не так давно одна из них предложила мне прекрасные золотые часы, которые я мог бы купить по любой цене, ибо я видел, что она не знает, сколько они стоят. Я никогда не делаю ничего подобного. Я верю, что очень немногие в моем деле делают это, ибо они не могут дать те цены, которые дают богатые скупщики краденого. Это довольно обычно для таких девок — спрашивать любого уличного ювелира, которого они знают, сколько часы должны стоить в ломбарде или за сколько их продать, прежде чем они попытаются это сделать. Но не они сами пытаются это сделать, сэр; они находят какую-нибудь почтенную старую леди или старого джентльмена, чтобы те сделали это за них. У меня были сигары и табак «Кавендиш» от них; такие, какие моряки оставляли после себя; вы знаете, сэр, я никогда не давал денег, только ювелирные изделия за это. Множество лавочников рады купить это у меня, и не по плохой цене. Они не задают вопросов, а я не говорю им лжи. Одна из причин, почему эти девки покупают свободно, заключается в том, что когда ювелирные изделия выходят из строя или из моды, они могут выбросить их и получить новые, они такие дешевые. Когда у меня не было денег в течение дня, пока я не продавал этим женщинам, я часто говорил: «Боже, благослови их!» Серьги сейчас почти не в ходу, сэр; ничего по сравнению с тем, что было; они выходят из моды. Пенсовые ювелирные изделия мало что стоят; их покупают только дети или им покупают. Я продаю больше всего брошей от 3 до 6 пенсов, очень редко дороже, и браслеты — их сейчас называют наручными украшениями — по той же цене. Я покупаю все свои товары в оптовом магазине: другого рынка нет. Часовые цепочки продавались средне, как серебряные, так и золотые, или белые и желтые, и оптовики делали на них деньги; но вместо 1 шиллинга их сейчас не продать и за 6 пенсов, часовые цепочки, если человек даже распинается изо всех сил».

Мне сообщили, что не менее 1000 человек покупают свои ювелирные изделия в лондонских оптовых магазинах и продают их на улицах, с другими товарами или без них, но в основном без; и что из этого числа 500 обычно находятся в Лондоне и его пригородах, включая такие места, как Грейвсенд, Вулвич и Гринвич. Из этих торговцев около одной десятой — женщины; и в городе около трех пятых — разъездные, а остальные — стационарные. Половина или около того женщин — жены уличных торговцев; остальные торгуют за свой собственный счет. Некоторые «обменивают» ювелирные изделия на старую одежду, либо с хозяйкой, либо со служанками. Четверо или пятеро, когда видят благоприятную возможность, предлагают погадать любой служанке. «Купи эту прекрасную агатовую брошь, дорогая, — скажет женщина, — и я возьму с тебя всего 1 шиллинг 6 пенсов» — немецкая вещь, сэр, стоившая ей семь фартингов, как сообщил мне один уличный ювелир, — «и я в придачу погадаю тебе».

Один «старый мастер» подсчитал, что когда уличный ювелир может выставить товар на 50 шиллингов, он может выручать, круглый год, 15 шиллингов в неделю. «Люди, — сказал этот человек, — насколько я знаю улицы, любят покупать у того, кого считают респектабельным человеком и, по-видимому, преуспевающим; они чувствуют себя в безопасности с ним». Те, однако, кто не может похвастаться таким большим запасом ювелирных изделий, как на 50 шиллингов, могут выручать только 10 шиллингов вместо 15 еженедельно. Один торговец считал, что средний заработок его братства можно принять за 12 шиллингов в неделю; другой — и оба судили по собственному опыту — считал, что 10 шиллингов 6 пенсов — это достаточно высокая цифра. Подсчитывая, таким образом, при еженедельной прибыли в 10 шиллингов 6 пенсов и выручке в 18 шиллингов на человека, мы находим 23 400 фунтов, потраченных в уличной торговле, включая продажи в Грейвсенде, Вулвиче и Гринвиче; где — поскольку оба места посещаются любителями развлечений и моряками — торговля иногда значительна; часы, которые сейчас почти неизвестны в обычной уличной торговле, там составляют случайную ее часть.

О ювелирах-коробейниках.

Я слышал, как производитель бирмингемских ювелирных изделий утверждал, что одного фунта меди достаточно, чтобы сделать ювелирных изделий на 10 фунтов; следовательно, материал для обеспечения непроизведенного запаса товаров у оптового дилера бирмингемских ювелирных изделий не слишком дорог. Можно представить, что коробейники, которые торгуют ювелирными изделиями, не вкладывают очень большой капитал в товары, которые они продают; есть, однако, некоторые, у кого есть очень ценные запасы товаров, хотя они и коробейники. Эта торговля в основном ведется евреями и в значительной степени (особенно по мелочи) иностранными евреями. Евреи, я думаю, более внимательны к нуждам своих более бедных братьев, чем другие люди; и вместо того, чтобы снабжать их ничтожными суммами денег, которые обязательно скоро будут потрачены, они дают им небольшое количество товаров, чтобы они могли немедленно начать добывать средства для собственного пропитания. Многие из этих бедных евреев, когда их снабжают запасом товаров, едва могут сказать слово по-английски, и немногие из них знают хоть что-то о стоимости товаров, которые они продают; они всегда заботятся о том, чтобы попросить хорошую цену, оставляя много места для торга. Я слышал, как один заметил, что их нелегко обмануть, завысив цену, ибо в соответствии с тем, сколько они заплатили за товар, они устанавливали на него цену. Некоторые из этих людей, несмотря на свои скудные знания в торговле в начале, в конечном итоге стали отличными судьями ювелирных изделий; некоторые из них, более того, приобрели богатство в ней; действительно, благодаря неукротимой настойчивости еврейской расы, успех обычно является результатом их неустанного трудолюбия. Если вы хоть раз посмотрите на товары еврейского коробейника, нелегко выбраться из его когтей; это не из-за отсутствия настойчивости, если он не донимает и не мучает вас, пока в конце концов вы не будете рады купить какую-нибудь безделушку, чтобы избавиться от него. Один из моих информаторов говорит мне, что он знаком с несколькими евреями, которые сейчас держат голову высоко как купцы и считаются очень отличными судьями товаров, которыми они торгуют, которые изначально начинали торговать лишь с небольшим запасом ювелирных изделий, и то — благотворительным пожертвованием. Кроме евреев, есть и ирландцы, которые торгуют такими товарами. У коробейника обычно есть ящик из красного дерева, обитый латунью, который он носит на ремне через плечо; когда он заходит в дом, задается вопрос, нет ли старого серебра или золота на продажу. «Я дам вам полную цену за любые такие изделия». Если леди или джентльмен, к которым обратились, кажется, готовы купить, ящик немедленно открывается, и заманчивая демонстрация золотых колец, цепочек, коробочек для духов, медальонов, брошей, булавок для груди, браслетов, серебряных наперстков и т. д. выставляется на обозрение. Все красноречие, которым может командовать коробейник, теперь пускается в ход. Ювелирные изделия расставляются на его ожидаемых клиентах наилучшим образом. Коробейник говорит все, что может придумать, чтобы повысить их продажу: он будет менять и обменивать на все, что они могут пожелать продать — любая старая одежда, книги или бесполезный хлам могут быть превращены в украшения для волос или других частей одежды. Ирландский коробейник в основном ограничивает свои визиты окрестностями крупных фабрик, где работает много девушек; их он снабжает серьгами, ожерельями, булавками для шалей, брошами, медальонами и т. д., которые покупаются оптом по следующим ценам: — Серьги и подвески от 3 шиллингов 6 пенсов до 12 шиллингов за дюжину пар; 3-пенсовая серьга — это аккуратная маленькая вещица, говорит мой информатор, а те, что продаются по 1 шиллингу каждая, оптом, — это великолепно выглядящие вещи; многие из последних были проданы коробейниками по 1 фунту за пару и даже по большей цене. Ожерелья стоят от 5 шиллингов до 1 фунта за дюжину. Медальоны можно купить оптом от 2 до 10 шиллингов за дюжину; цепочки-стражи (немецкое серебро) стоят 4 шиллинга за дюжину; позолоченные тяжело выглядящие цепочки для жилетов — 6 шиллингов за дюжину: и все другие товары столь же низки в цене. Ювелир-коробейник может начать бизнес «респектабельно» за два фунта. Его ящик стоит ему 7 шиллингов 6 пенсов; полдюжины пар серег шести разных сортов — 3 шиллинга; полдюжины медальонов (разных) — 1 шиллинг 9 пенсов; полдюжины цепочек-стражей — 2 шиллинга; полдюжины брошей для шалей — 2 шиллинга 6 пенсов; одна дюжина булавок для груди (разных видов) — 3 шиллинга; одна дюжина колец для пальцев различных описаний — 3 шиллинга 6 пенсов; полдюжины брошей по 4 пенса каждая — 2 шиллинга; одна дюжина ожерелий (разнообразие) — по 6 шиллингов; три серебряных карандашных футляра по 1 шиллингу 9 пенсов каждый — 5 шиллингов 3 пенса; полдюжины цепочек для жилетов — 3 шиллинга; одна серебряная зубочистка — по 1 шиллингу 6 пенсов. Все это составляет в общей сложности два фунта. Если товары расставлены со вкусом и кажущейся заботой (как будто они очень ценные), с ювелирной ватой под каждым и приколоты на розовые карточки и т. д., в то время как кольца для пальцев вставлены в длинный узкий желоб ящика, обитый бархатом, а другие «ценности» хорошо разложены по маленькому портативному магазину — им можно придать очень респектабельный и почти «богатый» вид. Многие, у кого сейчас крупные заведения, начинали жизнь с гораздо меньшим запасом, чем здесь упомянуто. Евреи, я не думаю, продолжает мой информатор, — лучшие продавцы; и тот факт, что они израильтяне, во многих случаях является препятствием для их успеха; сельские жители, особенно, боятся быть обманутыми ими. Настойчивость и призывы еврея, однако, гораздо более настоятельны, чем любого другого торговца; и они всегда ждут там, где думают, что есть малейший шанс совершить продажу, пока дверь не захлопнется у них перед носом. Я полагаю, что в настоящее время немного (особенно мелких торговцев), кто занимается исключительно ювелирными изделиями; они в основном добавляют другие мелкие и легкие товары — такие как модные столовые приборы, гребни для волос и т. д. Может быть, по грубой догадке, 500 из них путешествуют по стране; половина этого числа — бедные иностранные евреи; четверть — евреи, которые, возможно, следовали одному и тому же призванию годами; и оставшаяся четверть — смесь ирландцев и англичан, с небольшим преобладанием ирландцев. Все они «обменивают» свои товары на старое золото и серебро и часто реализуют большую сумму, меняя неблагородный металл на стерлинговый. Их товары всегда продаются как золотые или серебряные — если спросят, является ли конкретный товар золотым, они отвечают: «Это ювелирное золото»; «Это кольцо золотое?» — спрашивает покупатель, беря одно из ящика — «Нет, мэм, я бы не стал вас обманывать!» — таков ответ, — «это не золото; но вот одно, — добавляет коробейник (беря точно такое же описание, которое стоило ту же цену), — которое похоже по форме и моде, и лучшее ювелирное золото, которое сделано». Прибыль ювелиров-коробейников почти невозможно рассчитать, ибо они будут продавать по любой цене, на которой можно реализовать наименьшую сумму прибыли. Иностранные евреи, особенно, будут делать это, и это не необычное обстоятельство для одного из этих людей — просить 5 шиллингов за товар, который изначально стоил им 3 пенса, и который они в конечном итоге продадут за 4 пенса.

В Лондоне насчитывается около 200 уличных торговцев ювелирными изделиями, которые посещают питейные заведения; однако у немногих из них есть футляры — они привлекают покупателей, демонстрируя цепочки в руках или имея одну-две, закрепленные на жилетах, в то время как более мелкие предметы они носят в карманах жилетов. Те, кто пользуется услугами таких уличных торговцев, — это посетители общих залов таверн, а также приезжие из сельской местности в окрестностях Смитфилда в рыночные дни (один из торговцев говорит мне, что им больше везет в дни торговли сеном, чем в дни продажи скота, поскольку мясники, по их словам, слишком «себе на уме»). Моряки — одни из их лучших покупателей, а девушки-костермонгеры очень любят серьги-подвески и коралловые бусы; однако самые высокие цены платят именно моряки. Мне рассказывали, что количество старого золота и серебра, которое сельские коробейники получают в обмен на свои товары, «поразительно»; бывали случаи, когда коробейник обеспечивал себя на всю жизнь одной-единственной сделкой по обмену; какое-нибудь старое и вышедшее из моды ювелирное украшение, полученное ими за товар, оказывалось состоящим из драгоценных камней, которые годами лежали без дела и истинную стоимость которых покупатель коробейника не знал. Более респектабельные коробейники останавливаются в питейных заведениях получше, и даже после того, как их дневные странствия завершены, они не упускают возможности заработать; они открывают футляр на столе в общем зале, где остановились, и под предлогом чистки или приведения в порядок своих товаров заманчиво выставляют напоказ свой сверкающий ассортимент. Буфетчица, кухарка, дочь хозяйки или, возможно, сама хозяйка восхищаются какими-нибудь украшениями, которые коробейник объявляет им чрезвычайно к лицу. Он вешает ожерелье на шею одной из них; подносит эффектную серьгу-подвеску к уху другой; шутливо спрашивает девушек, не собираются ли они в скором времени приобрести что-то подобное — при этом он показывает сначала обручальное кольцо, а затем детский коралловый амулет; или же он демонстрирует хозяйке кольцо с бирюзой, жемчугом и мелкими бриллиантами в оправе и примеряет его на ее палец; и благодаря таким уловкам обычно совершается продажа, покрывающая его расходы. У этих людей есть одна особенность при обмене своих товаров. Им приносят изношенное ювелирное украшение, и, даже если это латунь, коробейник никогда не пытается разубедить владельца, если видит, что тот считает его подлинным. Разумеется, он никогда не дает наличных за такие предметы; но предлагает высокую цену при обмене. «Я возьму 10 шиллингов за это кольцо и зачту вам 5 шиллингов за старое», — говорит коробейник. Сказать, что украшение не золотое, было бы верным способом прогореть; покупатель приобрел его много лет назад как золотое, и никто никогда не оспаривал, что это драгоценный металл; если бы наш коробейник сделал это, он мог бы сразу закрывать лавочку. Дама рассердилась бы и заподозрила неладное; она бы ему не поверила, а скорее решила бы, что он просто хочет ее обмануть; следовательно, коробейник совершает обмен, получая старое кольцо или другой предмет и 5 шиллингов за свой товар; и хотя предмет, который он взял в обмен, стоит всего несколько пенсов, он, скорее всего, получает прибыль в размере 200 процентов от полученных наличных. Коробейники менее значительного достатка останавливаются в скромных частных домах или питейных заведениях, а некоторые из них — в обычных ночлежках. Те, у кого запасы товара невелики, ограничиваются посещением фермерских домов и деревень.

Об уличных торговцах счетными жетонами, медалями и т. д.

«Счетные жетоны», или, как я иногда слышал, как их называют уличные торговцы, «мелкие монеты», сейчас продаются в очень ограниченном количестве. На уличном жаргоне эти предметы называются «джеки» и «полджеки». Их продают уличным торговцам только в двух местах в Лондоне: одно в Холборне, а другое у Черного Тома (сам он в прошлом уличный торговец, а ныне «мелкий скупщик краденого») в Клеркенвелле. Все они изготовлены в Бирмингеме и по размеру и цвету напоминают настоящие соверены и полусоверены; но вряд ли кто-то, кому хоть раз давали соверен в качестве оплаты, мог быть обманут подменой на «джек». Те, что сейчас продаются на улицах, гораздо тоньше и намного легче. На каждом из них изображен профиль королевы; но вместо надписи «Victoria Dei Gratiâ» («Виктория милостью Божьей»), имеющейся на настоящем соверене, на «джеке» написано «Victoria Regina» («Королева Виктория»). На оборотной стороне, вместо надписи «Britanniarum Regina Fid. Def.» («Королева Британии, защитница веры»), окружающей королевский герб и корону, находится изображение (задуманное как подражание святому Георгию, поражающему дракона), представляющее солдата верхом на лошади — у лошади три ноги приподняты над землей, в правой руке всадника — обнаженный меч, а голову украшает корона. Надпись гласит: «to Hanover» («в Ганновер»), и кажется, что всадника дружелюбно сопровождает дракон. Вокруг головы королевы на «полджеке» написано «Victoria, Queen of Great Britain» («Виктория, королева Великобритании»), а на оборотной стороне — перо принца Уэльского с легендой: «The Prince of Wales’s Model Half Sovereign» («Модельный полусоверен принца Уэльского»).

Примерно до последних пяти-шести лет на позолоченных счетных жетонах обычно был портрет монарха, а на оборотной стороне — надпись «Keep your temper» («Сдерживай свой нрав») в качестве своевременного предостережения для игроков в вист. Иногда счетный жетон представлял собой позолоченную монету, очень похожую на соверен; но восемь или девять лет назад магистрат «пресек» продажу этих имитаций.

В другом разделе будет приведено описание того, как эти соверены использовались в притворных пари. Еще одно их применение заключалось в том, чтобы увеличивать кучи «золота» за спиной устроителя стола в палатке на скачках, когда азартные игры были разрешены в Эпсоме и на «больших собраниях».

Сейчас на улицах регулярно продают «джеки» только два человека. А бывало их до двенадцати. Одного из этих уличных торговцев часто можно встретить в Холборне, где он выкрикивает: «30 шиллингов за 1 пенни! 30 шиллингов за 1 пенни! Самая дешевая сделка из всех предложенных; 30 шиллингов за 1 пенни!»

Оптовая цена «джеков» составляет 4 шиллинга 6 пенсов за гросс, «полджеков» — 2 шиллинга 9 пенсов. Оба продаются за 1 пенни. Если торговля идет вяло, уличный торговец в придачу дает кольцо. Эти кольца стоят 1 шиллинг за гросс, или треть фартинга за штуку.

Если в среднем за год на улицах торгуют «джеками» только два человека, зарабатывая по 9 шиллингов в неделю — для чего выручка должна составлять около 20 шиллингов, — то мы получаем 104 фунта стерлингов, потраченных на улицах на эти безделушки.

Продажа медалей на улице временами бывает значительной, а временами — сущим пустяком. Когда у публики на слуху популярная тема, многие из обычных паттереров «переключаются на медали». Я не смог узнать, торговал ли кто-либо из нынешних уличных торговцев медалями во время войны; полагаю, среди уличного люда сейчас нет тех, кто этим занимался. Мне говорили, что уличная торговля военными медалями была меньше, чем можно было бы обоснованно ожидать. Производство этих изделий во времена Саламанки, Виттории и даже Ватерлоо было значительно хуже, чем сейчас, а уличная цена часто составляла 6 пенсов, а то и меньше. Эти медали через некоторое время приобретали тусклый, свинцовый вид, и осознание того, что это «дешевки», по-видимому, мешало публике покупать их в сколько-нибудь значительных количествах на улицах и, возможно, удерживало уличных торговцев от их предложения. Те, кто добился наибольшего успеха в продаже медалей, были или выдавали себя за солдат или моряков.

За последние восемнадцать лет или более вряд ли произошло хоть одно общественное событие, по случаю которого на улицах не продавалась бы сравнительно хорошо выполненная памятная медаль. Та, что продавалась на открытии Лондонского моста, как мне сказали, считалась «вещью высшего качества», и совершенствование этого искусства производства продолжалось вплоть до настоящего времени. За последние три года, как сказал мне опытный человек, самыми ходовыми медалями были медали с изображением подвесного моста Хангерфорд, нового здания парламента, китайской джонки и сэра Роберта Пиля. Медали в честь туннеля под Темзой одно время были «очень недурны», как и медали в честь новой Королевской биржи. Сейчас большим спросом пользуются медали в честь Хрустального дворца; и один человек слышал, что в Лондон едет много людей, чтобы продавать их на открытии Великой выставки. «Я называю это “большими яйцами с беконом”», — сказал он, — «потому что надеюсь, что это принесет нам такую еду. Но не знаю; боюсь, нас будет слишком много. К тому же говорят, что нам не разрешат торговать в парке».

Выставочная медаль выглядит следующим образом:

То, что уличные торговцы медалями называют «лицевой стороной» — я говорю о «пенсовой» медали, которая пользуется наибольшим спросом, — представляет Хрустальный дворец, рельефно выступающий над поверхностью медали и отбеленный с помощью азотной кислоты. Надпись гласит: «ЗДАНИЕ ДЛЯ МЕЖДУНАРОДНОЙ ВЫСТАВКИ, ЛОНДОН, 1851 ГОД». На «оборотной стороне» (так называемой) находится следующая надпись, занимающая всю площадь медали:

КОНСТРУКЦИЯ ИЗ ЖЕЛЕЗА И СТЕКЛА, 1848 ФУТОВ В ДЛИНУ. ОКОЛО ПОЛОВИНЫ — 456 ФУТОВ В ШИРИНУ. ОСТАЛЬНАЯ ЧАСТЬ — 408 ФУТОВ В ШИРИНУ И 66 ФУТОВ В ВЫСОТУ; ПЛОЩАДЬ — БОЛЕЕ 20 АКРОВ. СТОИМОСТЬ 150 000 ФУНТОВ СТЕРЛИНГОВ. ДЖОЗ. ПАКСТОН, АРХИТЕКТОР.

Размер этой медали — между шиллингом и полукроной.

Паттерер, который обычно продавал медали по воскресным утрам в парке, сообщил мне, что говорил своим покупателям, будто часть с Хрустальным дворцом сделана из «мертвого серебра» благодаря новому открытию, удешевляющему серебро; но, несмотря на это, он готов рискнуть и обменять ее на четырехпенсовик!

Двухпенсовая медаль выполнена в том же стиле, но буквы на ней более четкие. Когда я заметил торговцу медалями, что надпись на его «пенсовых» медалях трудно прочитать, он ответил: «Вовсе нет, сэр; это просто у вас глаза ослепило». Это было сказано спокойно, с оттенком лукавства, и я не сомневаюсь, что это был «заготовленный» ответ этого человека.

Паттерер, о котором я упоминал, рассказал мне, что, воодушевленный неплохой торговлей и «скоплением аристократов» в очень погожее воскресенье января или февраля — он не мог вспомнить точно, — он рискнул закупить 6 «шестипенсовых медалей», которые обошлись ему в 1 шиллинг 9 пенсов. Он продал их все, кроме одной, которую показал мне. Она была точно размером с крону. Хрустальный дворец был «рельефным» и из «мертвого серебра», как и на меньших медалях. Надпись была такой же, как на пенсовой медали; но под изображением дворца были рельефные фигуры Меркурия и обнаженного персонажа с пером размером с него самого, рогом изобилия и ульем: я полагаю, это была Индустрия. Эти парные фигуры поддерживают увенчанный короной медальон с изображением королевы и принца Альберта, также выполненный из «мертвого серебра». На оборотной стороне была надпись с указанием размеров и т. д. здания.

Медали, пользующиеся спросом для уличной продажи в Лондоне, по-видимому, являются только теми, что посвящены местным событиям. Например, не было продано ни одной медали, связанной с открытием моста Британия.

Оптовая цена медалей, продаваемых в розницу на улице по 1 пенни, составляет 7 шиллингов за гросс; те, что продаются по 2 пенни, стоят 12 шиллингов за гросс, но более трех четвертей проданных медалей — это пенсовые медали. Все они покупаются в скупках и все изготовлены в Бирмингеме. Трудно подсчитать, сколько людей занято в этой уличной торговле, так как многие прибегают к ней только по случаю. Тем не менее, обычно медали продают от 12 до 20 человек, а в настоящее время этим занято около 30: однако они продают не только медали, но и несколько ювелирных изделий или иногда такие уличные канцелярские товары, как почтовые штемпели и «фантазийные» ручки с ручками из цветного стекла или фарфора. Четверть из этого числа — женщины. Погода сильно влияет на уличную торговлю медалями, так как дождь или сырость тускнят их блеск. Один торговец сказал мне, что за день до нашей встречи он продал всего четыре медали. «Я знаю эту торговлю, с перерывами, — сказал он, — около шести лет, и самое большое количество, которое я когда-либо продавал, — это полгросса за одну субботу. Я выручил чуть больше 3 шиллингов. Я продавал их в Уайтхолле и у Вестминстерского моста. Среди них не было ничего нового, но у меня был хороший запас, день был погожий, мне повезло встретить компании, и я удачно продал несколько наборов». Под «наборами» мой собеседник имел в виду, что встретил покупателей, которые купили по одной медали каждого вида, что он выставил; это называется «набор».

Один знающий человек, знакомый с торговлей, который имел обыкновение объединять свои оборотные средства с двумя другими, чтобы покупать по гроссу за раз, подсчитал, что 15 продавцов медалей занимаются этим промыслом круглый год и зарабатывают только на медалях по 6 пенсов в день, для чего им нужно выручать 6 шиллингов 6 пенсов в неделю, что дает годовой оборот в 253 фунта 10 шиллингов. Следует помнить, чтобы объяснить малый заработок, что торговля медалями нерегулярна, и расчет охватывает все сезоны торговли.

В тех случаях, когда медали являются единственным или главным предметом торговли, их выставляют на подносе, который представляет собой коробку с крышкой, и поэтому они выглядят ярко, как серебро, на выцветшем коричневом бархате, которым коробка часто выстлана. Среди любимых торговых точек — Оксфорд-стрит, подходы к Лондонскому, Блэкфрайарскому, Вестминстерскому и Ватерлооскому мостам, железнодорожные станции и Сити-роуд.

Мелких монет (в собственном смысле) сейчас на улицах не продают. Когда около семи лет назад был выпуск полуфартингов, уличные торговцы вели бойкую торговлю, продавая их по четыре за пенни, подстегивая продажи до того, как монеты попали в обращение, чего так и не произошло. «Нечасто, — сказал мне один паттерер, — нам приходится благодарить правительство, но мы можем поблагодарить их за полуфартинги. Осмелюсь сказать, по крайней мере 30 из нас неплохо зарабатывали на них неделю или больше; и если их чеканили не для того, чтобы дать нам подзаработать, то я хотел бы знать, для чего их чеканили! Однажды я сам, сэр, ради шутки дал такую человеку, который подметал отличный переход, и он пришел в яростное бешенство и хотел подраться со мной, когда я сказал ему, что их чеканили, чтобы платить таким, как он!»

Впоследствии была сносная торговля «новыми серебряными пенни, только что выпущенными Монетным двором, по полтора пенса за штуку, или 7 за 6 пенсов»; а также «подлинными моделями нового английского флорина, всего по 1 пенни»: и те, и другие были фальшивыми.

Об уличных торговцах кольцами и соверенами для пари.

Этот класс в настоящее время почти неизвестен на улицах Лондона. Сельские ярмарки и скачки — более подходящее место для деятельности продавца колец. Один человек из этого класса сказал мне, что продает кольца, а иногда и медали, для пари последние пятнадцать лет. «Сейчас это так себе занятие, — сказал он, — люди стали слишком догадливы. Многие протягивают пенни за кольцо, и как раз когда я полагаю, что сейчас его получу, они прячут пенни в карман, а большой палец приставляют к носу. Хотел бы я найти другое занятие, потому что это очень паршивое. Я плачу 3 пенса за дюжину колец в скупке; и иногда продаю пару дюжин в день, но редко больше. Суббота — не лучший день, чем любой другой. Сельские жители — мои лучшие покупатели. Я узнаю их по внешнему виду. Иногда кто-то в толпе шепчет другим, что купил такое на днях и пошел заложил его за 5 шиллингов, и он бы купил еще, но у него нет денег. Я не прошу о такой помощи; полагаю, это делается ради шутки и чтобы посмеяться над другими, если они купят. Женщины покупают чаще, чем кто-либо другой. Несколько раз с тех пор, как я занялся этим делом, женщины возвращались и ругали меня за то, что кольцо, которое они купили за пенни, не золотое. Некоторые ходили в ломбард и были крайне удивлены, что ломбардщик не принял кольцо. Лучше всего я торгую летом на скачках: люди считают более вероятным, что два спортивных джентльмена заключат необычное пари (как вы знаете, я всегда это придумываю), чем в любое другое время. Раньше мне мешали на скачках за то, что я мошенник, и в то же время азартным игрокам разрешалось держать свои столы; но, конечно, у них все было честно — никакого мошенничества, о нет! Меня считают одним из лучших паттереров среди наших. Осмелюсь сказать, нас может быть человек двадцать всего, в городе и деревне, торгующих кольцами и соверенами. Иногда, путешествуя пешком на скачки или ярмарку, я немного занимаюсь «подбрасыванием колец» (fawney dropping); (fawneys — это кольца); но это опасная игра, я делал это всего два или три раза. Некоторых за это посадили, и это меня напугало. При подбрасывании колец мы притворяемся, что нашли кольцо, и спрашиваем какого-нибудь простоватого парня, хорошее ли это золото, так как только что подобрали его. Иногда его сразу объявляют золотым: «Ну, мне оно ни к чему, — говорим мы, — купите его?» Часто они достаточно глупы, чтобы купить, и это некоторое удовлетворение для совести — знать, что они думают, будто обманывают тебя, ведь они дают тебе всего шиллинг или два за предмет, который, будь он действительно золотым, стоил бы восемь или десять. Некоторые «кольцебросы» пишут отчет и делают небольшой сверток с ювелирными изделиями, и когда выбирают свою жертву, говорят: «Будьте добры, сэр, прочитайте это для меня и скажите, что мне делать с этими вещами, так как я их только что нашел?» Некоторые советуют отнести их в полицейский участок — но таких очень мало; другие — что их нужно отнести по адресу; третьи — что их нужно продать, а деньги поделить; другие предлагают цену за них, заявляя, что они не золотые, это просто безделушки, говорят они, но они дадут за них полкроны. Приятно обманывать таких людей. Иногда нашедший говорит, что спешит, и продаст их за бесценок, чтобы заняться другими делами, и тогда он передает свои права, возможно, с 200-процентной прибылью. Эта игра сейчас не пройдет, сэр, это очень опасно. Я давно бросил это. Мне не нравится идея тюрьмы. Я был там однажды». Другой способ подбрасывания колец — написать письмо. Вот стиль:

«Моя дорогая Энн,

Я послал тебе кольцо и надеюсь, что оно подойдет. — Извини, что не принес его сам. Джон оставит его у тебя. — Ты знаешь, у меня так много дел. — Я буду считать каждую минуту за год, пока не наступит счастливый день.

«Твой преданный, Джеймс Браун».

Это любовное послание, содержащее обручальное кольцо, имело наибольший успех, когда только появилось, но публика теперь слишком бдительна. По словам другого информатора, «уловка» с подбрасыванием колец теперь осуществляется так, ибо старый стиль «накрылся». «Женщина, — говорит он, — гримируется так, чтобы казаться беременной — довольно сильно — и обычно с лицом длинным, как воздушный змей мальчика. Подходит она к любому подходящему дому, где знает, что есть женщины, которые замужем или ожидают выйти замуж, и начинает просить милостыню. Затем следует душещипательная история, если она может заставить их слушать: «Я беременна, — говорит она, — как вы можете ясно видеть, юные леди» (это она говорит служанкам, и это льстит им, знаете ли). «Мой муж бросил меня после того, как поступил со мной таким образом. Я не знаю, где он, и вынуждена просить милостыню у дам». Что ж, служанки принесут объедки и сделают небольшой сбор среди себя для «беззащитной женщины»; за что в ответ, с большой благодарностью за их доброту, она предлагает свое золотое обручальное кольцо на продажу, так как хочет вернуться к своим страдающим детям, чтобы дать им что-нибудь поесть, бедняжкам, и они могут получить золотое кольцо, говорит она, за полцены; или если они не хотят покупать его, не одолжат ли они 2 или 3 шиллинга под его залог, пока она не сможет выкупить его, так как она не привыкла закладывать вещи! Девушки застигнуты врасплох (то, что она не привыкла закладывать вещи, — это для них решающий аргумент) кажущейся простотой женщины, и происходит совещание. Одна говорит другой: «О, оно тебе понадобится, Мэри, для Джона»; а другая: «Нет, оно сначала понадобится тебе, Салли, для Уильяма». Но женщина следит за той, которая говорит меньше всех, как за наиболее вероятной покупательницей, и поэтому она говорит девушкам Джона и Уильяма: «О, вам оно не нужно; но вот (касаясь молчаливой), вот юная леди, которой оно нужно» (это сразу подкупает служанку). Она говорит: «Мне оно не нужно, благослови вас Бог (с хихиканьем), но я одолжу вам немного, так как вы в таком положении, и у вас семья, и вас так оставил муж — разве он не жесток, Салли (добавляет она своей подруге-служанке)?» Деньги, которые получает «кольцевая» женщина, сэр, зависят от средств служанки; если это сразу после квартального дня, она обычно получает приличную сумму — если нет, 4 или 5 шиллингов. Я знал одну женщину, которая получала 10 и даже 12 шиллингов таким образом. Кольцо сделано из позолоченных латунных пуговиц, и чертовски хорошо: оно сделано как надо, и даже хорошему эксперту в наши дни трудно обнаружить подвох без проверки».

«Лучший сорт колец для подбрасывания — это «Белчеры». Это хорошие толстые кольца, на них выбиты корона и V. R. Они стоят 7 пенсов за дюжину. Я занимаю место сейчас, при продаже колец, как будто очень спешу, и вытаскиваю часы. Раньше у меня были настоящие, но теперь это муляж. «Теперь, дамы и господа, — говорю я, — мне не разрешено оставаться более десяти минут на одном месте. У меня есть кольца на продажу, чтобы решить пари, недавно заключенное между двумя спортивными дворянами, о том, что я не продам определенное количество этих колец за определенное время, по пенни за штуку. Я могу рекомендовать этот товар как вполне стоящий тех денег, что я прошу, возможно, даже больше. Я не говорю, что они золотые; на самом деле, я не должен говорить слишком много, так как в этой компании есть человек, который следит за моими действиями и смотрит, чтобы я не оставался более десяти минут на этом месте», — здесь я всегда очень пристально смотрю на самого респектабельного и выглядящего по-джентльменски человека среди моих слушателей, и иногда подмигиваю ему, а иногда киваю, — «но если вы услышите что-то еще об этих кольцах и захотите купить, не сердитесь, если я уйду, когда вы меня захотите найти. Десять минут почти истекли; еще три минуты; есть еще покупатели? Мне все равно, продам я или нет — я получаю свою плату в любом случае; но, если вы примете мой совет, покупайте; и, возможно, если вы заглянете в заведение «Три шара» по пути домой, вы можете быть приятно удивлены и услышать что-то в свою пользу. Возможно, я сказал слишком много. У меня осталась одна минута, прежде чем я закрою заведение. После того как я закрою коробку, я не посмею продать ни одного на этом месте, даже если вы предложите мне 5 фунтов; поэтому, если вы хотите купить, сейчас самое время». Я делаю много заходов и не продаю ни одного кольца; и оскорбления, которые я получаю, раньше очень раздражали меня, но теперь я не обращаю на них внимания, я привык к этому. Самый догадливый среди всех нас, продавцов колец, — маленький Айки, еврей. Было двое, которые работали в паре. У них было настоящее золотое кольцо, точно такое же, как те, что они продавали, и они всегда старались встать рядом с ломбардом. Напарник Айки покупал кольцо за пенни у уличного торговца, а затем говорил достаточно громко, чтобы слышали прохожие: «Вон ломбард — пойду попрошу их принять его». Толпа следовала за ним. Он входил в ломбард — предъявлял настоящее золотое кольцо — получал ссуду в 5 шиллингов и предъявлял квитанцию прохожим, которые после этого покупали очень быстро. Когда торговля заканчивалась, напарник Айки выкупал кольцо из ломбарда, и оба отправлялись работать рядом с каким-нибудь другим ломбардом. Я слышал, как Айки говорил, что они закладывали кольцо тридцать пять раз в день. Я пробовал ту же проделку; но мой напарник сбежал с золотым кольцом в первый же день, и с тех пор я больше не пробовал этот трюк».

«Прежде чем я начал заниматься ювелирным делом, — продолжал мой откровенный собеседник, — много лет назад, я держал лошадей на Бонд-стрит. Позже меня взяли посыльным в аптеку, однажды я был свободен от поручений и получил 6 пенсов за то, что подержал лошадь джентльмена, что заняло у меня почти час; когда я вернулся к хозяину, мне сказали, что я больше не нужен. Меня уже два или три раза предупреждали о задержках при выполнении поручений; однако мне не нравилась эта работа, она была слишком стеснительной. Затем я получил место помощника в пивной в Брик-Лейн. Здесь я однажды был занят сбором кружек. Я повесил ремень с кружками на перила, чтобы сыграть в азартную игру (орел или решка), кто-то украл мой ремень с кружками, и я сбежал. Через несколько недель меня схватили за это и дали месяц на мельнице; но я был совершенно невиновен в краже — я был просто неосторожен. Когда я вышел из тюрьмы, я отправился на Эпсомские скачки, думая получить там работу. Один человек нанял меня помогать ему «расставлять охотников». Расстановка охотников — это три палки за пенни, с нюхательными табакерками, насаженными на палки; если вы бросаете свою палку и они выпадают из отверстия, вы имеете право на то, что сбили. Я приехал в Лондон со своим хозяином, «охотником за призами», он пошел в скупку на Кент-стрит, в Боро, чтобы купить новый запас. Я увидел там человека, покупающего кольца, это был маленький Айки, еврей; через несколько дней я увидел, как он торгует и продает очень быстро. У меня в кармане было четыре пенса; я пошел на Кент-стрит, в скупки, купил дюжину колец и начал их продавать. В тот день я продал три дюжины; это было неплохо, учитывая, что мой наряд был очень странным, и я выглядел совсем не как тот, кому можно доверить золотые кольца на десять фунтов. Это пари между двумя спортивными дворянами долго решалось. Я занимаюсь этим уже более пятнадцати лет. Происхождение его было таким: когда соверены только начали чеканить, еврейские мальчики и другие продавали медали и счетные жетоны по особым случаям, так же, как они делают сейчас, и клали их в крышку от кастрюли с серебряной бумагой под ними. Капитан Барклай и другой подобный ему заключили пари, что один из этих еврейских мальчиков не сможет продать определенное количество настоящих соверенов за определенное время, если еврейский мальчик будет кричать не что иное, как «вот соверены, всего по пенни за штуку». Количество, которое он должен был продать, составляло 50 в течение часа, и он должен был занять место на Лондонском мосту. Пари было заключено, еврейский мальчик найден, а соверены положены в крышку от кастрюли. «Вот настоящие соверены по пенни за штуку, кто купит?» — кричал он; но продал лишь несколько. Количество, проданное за час, как я слышал, составило семнадцать. Те, кто купил, обнаружив, что действительно купили соверены по пенни за штуку, вернулись за добавкой, но продавец уже ушел. Хороший урожай был впоследствии собран среди евреев, которые изготовили медаль, чем-то похожую на соверен, и продавали их в каждом квартале Лондона, ибо пари капитана вскоре распространилось повсюду. Это старая игра сейчас; она была такой еще до моего времени, но я слышал, как евреи говорили об этом. На второй день, когда я попробовал трюк с кольцами, я был немного успешнее; действительно, каждый день в течение некоторого времени превосходил предыдущий, ибо, по мере того как я совершенствовался в болтовне, мои продажи росли. Мой внешний вид тоже улучшался. Одно время я был настоящим франтом, щеголял в белых лайковых перчатках, белом галстуке, белом жилете, черной ленте и с лорнетом. Некоторые люди дразнили меня и кричали: «вон франт». Я никогда не был бережливым, всегда тратил деньги так же быстро, как получал их. Я мог бы скопить приличную сумму, и жалею об этом сейчас. У меня никогда не было жены, но у меня было две или три «свадьбы с метлой», хотя они никогда не заканчивались счастливо. Я никогда не встречал такой, которая не любила бы выпить. Я живу в Вестминстере, в ночлежке. Я бы предпочел не говорить вам где, не то чтобы мне есть чего бояться, но люди могли бы подумать, что я «стукач», если бы кто-то пришел за мной, и они бы меня затравили. Я бы предпочел найти что-то другое, если бы мог, но думаю, что это лучшая уличная игра, которой я мог бы следовать. Я не верю, что кто-то из продавцов колец продает больше меня, кроме маленького Айки; он теперь добавляет другие предметы: серебряный наперсток (он его так называет), несколько загадок, песенник и печать, и все за пенни. Я пробовал то же самое, но обнаружил, что могу делать так же хорошо только с кольцами. Мы все ожидаем сделать великие дела во время Выставки. Я думаю, всем нам должны разрешить торговать в парках. Иностранцы приглашены увидеть образцы британской промышленности, и мое мнение таково, что они должны видеть все, от высшего до низшего. Мы намеревались подать петицию принцу по этому поводу, но я не думаю, что из этого что-то выйдет, видя, как «жаргонные парни» (шоумены) сделали это и получили отказ».

Об уличных торговцах детскими позолоченными часами.

Эти предметы были впервые введены в общую уличную продажу около 10 лет назад. Тогда они были немецкого производства. Размер был не намного больше шиллинга, и к этим крошечным часам прилагались такие же крошечные цепочка и печать. Уличная цена составляла всего 1 пенни, а оптовая — 8 шиллингов за гросс. Их продавали в восьми скупках, все из которых были «английскими и иностранными» или «английскими и немецкими» заведениями. Из цены следовало, что прибыль составляла 4 пенса с дюжины, но поскольку уличные торговцы должны были «брать часы как есть», прибыль составляла всего 3 пенса, так как в дюжине часов в гроссе были разбитые стекла или они были иначе повреждены и не подлежали продаже. Предложение этих часов не соответствовало спросу, ибо когда поступал ящик с ними, «их можно было продать дважды». Один уличный торговец сказал мне, что продавал 15 и даже 16 дюжин этих часов в день, и что однажды в субботу вечером и рано утром в воскресенье он продал 2 гросса, или 24 дюжины. Однако это не была регулярная торговля; «хорошая неделя» приносила прибыль в 15 шиллингов.

Около шести лет назад позолоченные часы гораздо более высокого качества продавались на улицах по-другому. Они были французского производства и поначалу продавались по 1 шиллингу за штуку. Некоторые были выставлены в футлярах, разделенных на отделения, в которых были помещены часы с цепочками-брелоками длиной около трех четвертей ярда, свернутыми вокруг них. Было также два или три ключа, один в форме пистолета. Другие были подвешены на небольшом шесте, иногда дюжина, иногда две, будучи так подвешены, и они имели хороший сверкающий вид при ярком свете; эта уличная мода сохраняется до сих пор. Уличные торговцы, однако, стараются не выставлять эти часы слишком сильно, так как они легко повреждаются от погоды, а любое пятно или повреждение неисправимо. Шиллинговая торговля продолжалась успешно около шести недель, а затем оптовая цена — из-за, как сказали уличным торговцам в скупках, «конкуренции в торговле в Париже» — была снижена до 4 шиллингов 6 пенсов за дюжину, а розничная уличная цена — до 6 пенсов за штуку. Когда торговля была «в самом расцвете», тридцать мужчин и двадцать женщин продавали эти часы, все май, июнь и июль, и каждый зарабатывал от 12 до 20 шиллингов (но редко последнюю сумму) в неделю. В прошлый «сезон» в тот же период было около половины упомянутого числа продавцов, со средней прибылью около 15 пенсов в день каждый, или 9 шиллингов в неделю. Крик такой: «Красивый подарок за 6 пенсов. Красивые детские часы с цепочкой, сделанные из перуанского металла безработными ювелирами. Всего 6 пенсов за красивый подарок».

Продавцы этих часов — обычные уличные торговцы, некоторые из них — довольно хорошие паттереры. Один из этих людей, на второй год уличной продажи часов, появился однажды утром в фартуке и нарукавниках, к которым были приклеены латунные и медные опилки, и объявил себя безработным английским ювелиром, предлагая изделия собственного производства, «лучше отделанные и более солидные, чем французские». Продажи этого человека значительно выросли. Однако на следующий день на Лестер-сквер и подступах к ней появились четыре других английских ювелира, каждый в забрызганном фартуке и нарукавниках, и каждый предлагал произведения собственного ремесла! Поэтому от фартука и нарукавников вскоре отказались.

Среди лучших «точек» — ибо продавцы часов не странствуют, хотя и ходят взад-вперед — Риджентс-парк, Лестер-сквер, подножие Лондонского моста и Блэкфрайарского моста, а также различные железнодорожные станции.

Основными покупателями, как сказал мне один умный паттерер, который иногда «пробовал свои силы в часах», были «отцы и матери», как он думал, «и те, кто хотел порадовать таких людей».

Подсчитав, что двадцать пять человек сейчас продают часы в течение двенадцати недель в году, и — поскольку они на 10 процентов дешевле, чем были в скупках — что каждый зарабатывает 8 шиллингов в неделю, мы получаем 360 фунтов стерлингов, ежегодно расходуемых на улицах Лондона на эти игрушечные часы.

Об уличных торговцах оловянной посудой.

Торговцев оловянной посудой, которые носят ее под мышками или каким-либо образом в обходе, отдельно от использования транспортного средства, называют «ручными торговцами» (hand-sellers). Слово «ручной торговец» трактуется уличными торговцами как означающее буквально «ручной продавец», то есть продавец вещей, которые держат или носят в руке; но термин явно происходит от шотландского «handsell», как в выражении «handsell penny» (первый заработок). «Handsell», согласно Джеймисону, шотландскому этимологу, означает: (1) «Первые деньги, которые торговец получает за товары; также подарок, сделанный в определенное время года. (2) Кусок хлеба, данный перед завтраком». Ире, готический лексикограф, рассматривает термин «handsell» как возникший из мезо-готского «hunsla» (жертвоприношение или подношение). Это то же самое, что англосаксонское «husl» (Евхаристия), откуда происходит английское «housel» и «unhouseled»; и он считает, что слово изначально означало подарок или подношение любого рода. Следовательно, ручные торговцы оловянными и другими товарами на улице означали бы просто тех, кто «предлагал» (offered) такие оловянные или другие товары на продажу. Товары, которые они продают, — это противни для сбора жира (иногда называемые «квадратными сковородами»), продаваемые по цене от 3 до 18 пенсов, причем 3-пенсовые сковороды — «6-дюймовые», а 18-пенсовые — «15-дюймовые»; дуршлаги, от 6 до 9 пенсов; ручные чаши для прачек, 1 шиллинг (сейчас очень малая часть торговли); вертела с оловянными корпусами, от 6 пенсов до 1 шиллинга 6 пенсов (это раньше был лучший товар по прибыли и быстрой продаже в торговле, но «они выходят из моды»); и более мелкие предметы: терки и т. д.

Ручные торговцы также торгуют другими товарами, которые менее портативны; основная продажа, однако, происходит на «лотках», и там главным образом в субботу вечером, в самое большое время деловой активности уличной торговли! Эти менее портативные предметы — чайники, от 10 до 18 пенсов; кастрюли всех размеров, самые маленькие — «открытые пинтовые» по 2 или 2½ пенса каждая (они обходятся им в 20 пенсов за дюжину; удача купить их за 18 пенсов), а самые большие — «девятиквартовые»; но наиболее востребованные виды — «трехпинтовые» и «двухквартовые», продаваемые по 6 и 8 пенсов. В этой уличной торговле есть также рыбные котлы, хотя и в очень ограниченном количестве — «один рыбный котел», сказали мне, «на двадцать четыре кастрюли»; продажная цена рыбных котлов — 5 шиллингов и 3 шиллинга 6 пенсов за штуку; подсвечники продаются от 4 пенсов до 1 шиллинга; и горшки для бритья — 4 пенса. Раньше немного оловянных вещей продавалось у конюшен, но торговля сейчас почти полностью заброшена. Это были оловянные приспособления для опаливания лошадей, 2 шиллинга 6 пенсов за штуку, когда они были впервые представлены, десять или двенадцать лет назад, но сейчас 1 шиллинг, и конюшенные фонари из пробивного олова, которые сейчас нельзя продать более чем за 1 шиллинг за штуку, хотя они стоят 10 шиллингов за дюжину в оловянной лавке.

Есть и другие оловянные изделия, продаваемые на улицах, но они будут более подробно описаны в моем отчете об уличных ремесленниках, так как изготовитель и уличный торговец — это одно и то же лицо. Среди них — голландские печи, которые сейчас редко предлагаются теми, кто покупает свои товары в оловянных лавках, так как цена там составляет 6 пенсов. «Почему, — сказал мне рабочий-жестянщик, — я получал 10 пенсов за неделю за изготовление печей, а материал находил сам. Чтобы сделать печь, нужно два листа олова, это 3 пенса в любой оловянной лавке, прежде чем на нее будет затрачена минута труда, и все же люди, которые носят свои товары, продают свои печи регулярно по 4 пенса. Это разорение торговли». Оловянные лавки, замечу, снабжают ремесленников необходимыми им материалами, а также готовыми изделиями для уличного торговца.

Один из самых больших уличных лотков «с оловом» находится на Сент-Джон-стрит, Клеркенвелл, по субботам вечером, но владелец относится к классу ремесленников, хотя некоторые товары он покупает в оловянных лавках.

Ручных торговцев оловом около 100 человек, и 60 из этого числа можно назвать женами и детьми оставшихся 40; так как большинство странствующих торговцев оловянной посудой — женатые мужчины с семьями. «Олово» — не тяжелый груз, и его вполне могут носить из дома в дом женщины, в то время как дети продают такие вещи, как терки для мускатного ореха, перечницы, гасители для свечей и подставки для огарков. Те, кто продает более крупные оловянные изделия на улицах, обычно являются их изготовителями. «Дюжину лет назад или больше, возможно, было, — сообщили мне, — продано несколько первоклассных чайников из листового олова на улицах; сейчас их нет. Металл вытеснил олово».

Среди уличных торговцев оловом я слышал много жалоб на малый и постоянно уменьшающийся размер их заработка. «Нашим людям тоже не везет, — сказал один человек, — или они не слишком догадливы. Вы можете помнить, сэр, что несколько недель назад появилась новая подставка для огарков, которую называли «свечными клиньями», и она хорошо пошла. Это была оловянная вещь, и по праву она должна была быть запущена оловянными лавками для нас. Но ее впервые выставили скупщики по 3 шиллинга за гросс. В первый и второй день товар был быстро распродан. Те, кто мог прилично болтать, справились лучше всех — я пробовал, но вы видите, сэр, я не ученый. Что ж, они пошли ночью к мистеру такому-то, в Хаундсдитч, кажется, и он говорит: «У меня их нет, но завтра будут». Они приходят утром, а скупщик говорит: «О, я не могу позволить их себе по три шиллинга, вы можете взять их по четыре». Он накинул 1 шиллинг сверху на гросс, потому что они продавались, ничего больше, сэр; и мой родственник слышал, как владелец скупки сказал: «Почему, они дешевы по четыре; Джим (уличный торговец) там заработал на них 3 шиллинга 3 пенса вчера. Я не собираюсь рабски трудиться, платить аренду, ставки и налоги, чтобы делать ваши состояния; это вряд ли». Видите ли, сэр, они продавались по полпенни за штуку, а стоили четверть пенни, что составляет 3 пенса за дюжину, и поэтому скупщик получил более высокую прибыль, в то время как беднягам пришлось продавать с меньшей прибылью».

Из наиболее достоверной информации, которую я смог получить, следует, что эти торговцы оловом, в совокупности, зарабатывают не более 6 шиллингов в неделю каждый, что касается взрослых мужчин, и половину этого — что касается детей и женщин. Чтобы реализовать эту сумму, взрослые должны выручить 13 шиллингов, а женщины и дети — 7 шиллингов, так как последние меньше «сбивают цену». Таким образом, если мы рассчитаем среднюю выручку на человека в 10 шиллингов в неделю, считая 100 продавцов, мы получим годовые расходы на олово, купленное на улице, в 2500 фунтов стерлингов. Торговля наиболее развита в пригородах, и некоторые люди, которые стали «известны на своих маршрутах», снабжают дома, по заказу, всем необходимым оловом.

Существует отрасль торговли оловянными изделиями, которая ведется способом, который, как я показал, иногда преобладает среди костермонгеров, а именно: продажа товаров на комиссионных началах. Эта система в настоящее время практикуется всеми лицами, торгующими «с» лотков с дешевыми товарами (swag-barrows).

Слово «swag», которое в последнее время так часто использовалось в этой работе, как и многие другие уличные термины, имеет шотландское происхождение (как и «handseller» и «busker»). Шотландское слово «sweg» или «swack» означает, согласно Джеймисону, количество, значительное число, большую коллекцию чего-либо. (Корнем, по-видимому, является древнегерманский термин «sweig» — стадо, отара). Отсюда «Swag Warehouse» — это склад, содержащий большую коллекцию разнообразных товаров, а «Swag Barrow» — тележка, груженная значительным ассортиментом изделий. Сленговый термин «swag» означает добычу, награбленное — то есть коллекцию товаров, «партию», «кучу» украденного.

Таких торговцев с тележек (swag-barrowmen) насчитывается не менее 150, и тележки по большей части являются собственностью трех лиц, которые сами не являются уличными торговцами. Один из этих людей имеет 50 собственных тележек и нанимает 50 человек для работы с ними. Владелец тележки предоставляет не только транспортное средство, но и товар, а вознаграждение людей составляет 3 пенса с каждого шиллинга от суммы продаж. Каждое изделие, которое они продают, обходится публике в 1 пенни. Оловянные изделия на тележках — это терки для мускатного ореха, терки для хлеба, подогреватели пива, лопатки для рыбы, кубки, кружки, приспособления для дожигания свечей, гасители, абажуры для свечей, копилки, детские тарелки и погремушки. В дополнение к оловянным изделиям тележки укомплектованы брошами, кольцами, украшениями для горшков, тарелками, мелкой керамикой, игрушками и т. д., причем каждое изделие также продается по 1 пенни. Торговля в некоторой степени стационарна, так как люди обычно ограничиваются одним районом, если не одной улицей. Большинство этих торговцев были костермонгерами, и почти все они всю жизнь занимались уличными промыслами. Один человек, знакомый с торговлей, полагал, что я могу утверждать, что все они были такого рода; ибо хотя недавно был один такой торговец, который был торговцем в широком смысле, в настоящее время, по его мнению, таких исключений нет. Эти торговцы почти все необразованны, это люди трудолюбивые и настойчивые, хотя они мало стараются улучшить свое положение. Поскольку тележка и товар предоставляются им без каких-либо затрат с их стороны, их способности не оттачиваются, как у многих костермонгеров, необходимостью изыскивать оборотные средства и знать, как торговаться и выгодно покупать. Им нужно только продавать. Их комиссионные дают им немногим больше, чем средства на самое скудное существование. Основная торговля идет по субботним вечерам на уличных рынках и с рабочими, которые в это время заполняют эти места и, как сказал мне один из них, «имеют несколько пенсов, чтобы потратить». В такие времена торговец с тележкой выручал до 3 фунтов стерлингов. В остальные дни недели их заработок невелик. Первоклассной неделей считается, и для этого должны быть все условия для уличной торговли, обеспечиваемые хорошей погодой, выручка в 2 шиллинга в день (с чистой прибылью 6 пенсов) и 3 фунта стерлингов в субботу вечером. Это дает торговцу комиссионные в размере 18 шиллингов; но, как мне сообщили компетентные лица, средний недельный доход этих уличных торговцев не превышает 10 шиллингов в неделю. Это показывает годовой доход людей, работающих с тележками, в 3900 фунтов стерлингов в качестве их прибыли или оплаты, и валовую выручку в 11 700 фунтов стерлингов. Из этой крупной суммы, как меня уверяют, почти две трети расходуется на оловянные изделия.

Первоначальная стоимость этих изделий в оловянных лавках для владельцев тележек составляет 7 шиллингов и 7 шиллингов 6 пенсов за гросс, что оставляет от 1,5 до 2 пенсов прибыли с каждого шиллинга сверх 3 пенсов комиссии, выплачиваемой продавцу. Все оловянные изделия производятся в Лондоне. Ювелирные изделия и другие товары для тележек покупаются в общих магазинах дешевых товаров (swag-shops), о которых я упоминал ранее.

О жизни продавца оловянных изделий.

Следующая уличная биография была передана мне в письменном виде. Это, я полагаю, яркий пример превратностей и лишений, которым подвержена уличная жизнь. Более того, это любопытный пример тех моральных противоречий, которые заставляют одного и того же человека в одно время безнадежно поддаваться силе обстоятельств, а в другое — решительно контролировать их.

«Моя цель, — говорит мой корреспондент, — написать это, как некоторые люди, без сомнения, назовут, бессмысленное послание, состоит лишь в том, чтобы показать, сколько человеческая натура способна вынести в виде лишений. Люди в обеспеченных обстоятельствах вряд ли поверят тому, что я собираюсь рассказать; и многие из бедняков улыбнутся тому, что я назвал трудностями, и моей глупости в попытке описать страдания, которые я перенес, которые покажутся незначительными по сравнению с тем, что они сами претерпели».

«Я сын механика, который случайно утонул за несколько недель до моего рождения. Моя мать, благодаря трудолюбию и упорству, старалась содержать меня и мою сестру, пока нам не исполнилось 15 и 18 лет, я был младшим. Я поступил на службу к джентльмену в качестве помощника по буфету, где оставался до тех пор, пока не счел себя компетентным занять более высокую должность. И все же жизнь слуги не была моим призванием; военная музыка и вид солдат на параде заставляли меня думать, что винтовка — более изящный инструмент, чем вилка для тостов. Я решил служить его Величеству и с этой целью завербовался в 60-й стрелковый полк, направлявшийся в Индию, но Провидение распорядилось иначе. В тот же день, когда я записался, я случайно упал и сломал ногу, а так как я не был приведен к присяге, то не имел права на пенсию. Я шесть месяцев был прикован к постели, и прошло три года, прежде чем я смог ходить без костыля. Горе из-за моих несчастий свело мою мать в раннюю могилу, и я остался калекой и нищим. Не помню, по замыслу или случайно, но я встретил леди (леди М——), на службе у которой я впервые начал работать помощником по буфету; она сжалилась над моим жалким состоянием и любезно пригласила меня в свой особняк, где я оставался до полного выздоровления, но все еще оставаясь калекой. После этого я занимался малярными и стекольными работами и т. д., и, считая себя способным зарабатывать на жизнь в этой области, я решил отправиться в Лондон — театр всех моих будущих страданий, ибо меня ждало разочарование. По прибытии в столицу моя кисть превратилась в лопату, а банка с краской — в сито для пыли, ибо я смог устроиться только к человеку работать на свалке за 10 шиллингов в неделю. Оттуда я перешел в фирму, принадлежащую другу в Бекенхеме, недалеко от Кройдона, в качестве рабочего хронометриста или мастера; но во время ярмарки в той деревне я небрежно отнесся к учету времени и, будучи уволенным, снова был выброшен в мир, имея в кармане всего 3 шиллинга, которые я проел и пропил, не имея представления об уличной торговле. Затем начались мои испытания; но, поскольку я достаточно поел в течение дня, я не сильно почувствовал последствия своей первой ночи на улице. На следующий день у меня не было еды, и к сумеркам я начал горько ощущать свое положение; ту ночь я спал, или, вернее, лежал в пустом доме. К полудню следующего дня я почувствовал слабость и пил много воды, ибо у меня не было особого желания есть. Проходя мимо лавки, где продавали старую одежду, я увидел человека в жалком виде, продававшего старый жилет за несколько пенсов. Я заразился этой болезнью и мгновенно лишился своего пальто, получив взамен 2 шиллинга и старый балахон — такой, какой обычно носят возчики или сельские жители. Я не раз улыбался своему новому облику. Пенсовая буханка, глоток воды и трехпенсовый ночлег были первым посягательством на мои 2 шиллинга. Однако я пожалел о 3 пенсах, заплаченных за ночлег, и решил не рисковать другим, ибо мои соседи по постели были столь многочисленны и обладали столь докучливыми повадками, что не давали мне спать; поистине верно сказано, что «бедность знакомит нас со странными соседями по постели». В это время я познакомился с человеком, чье положение было схожим с моим; он взялся обучить меня паре «уловок»; объяснение с его стороны было необходимо, чтобы я понял смысл его слов, которые, как я вскоре обнаружил, просто означали хитрые маневры. Одной из таких уловок было «снуть» (термин для сна) в арках Адельфи; я был благодарен за такой знак бескорыстной дружбы, и на следующий день мы с другом роскошно пообедали на выручку от моего пальто, а ночью отправились в упомянутые Арки и нашли там удобный ночлег на сеновале. Я лежал некоторое время, но не спал. Ко мне несколько раз обращался мой спутник вполголоса: «Ты спишь?» — шептал он, — «разве это не потрясающее место для сна?» (что означает хорошая кровать). Я был не в настроении для разговора и не ответил; чтобы полностью заставить его замолчать, я притворился, что храплю, и это возымело желаемый эффект. Несколько минут он был совершенно тих, а затем с большой осторожностью начал расшнуровывать мои ботинки с намерением украсть их. Я понял его цель и немедленно покинул свой ночлег и спутника. Я чувствовал огорчение и разочарование от потери того, кому я доверял; но в этот раз мудрость была куплена дешево, поскольку я не понес никаких потерь, кроме того, что мои деньги могли бы прослужить мне немного дольше. Остаток той ночи я бродил по Стрэнду и Чаринг-Кросс, после глотка воды; я присел на бордюр вокруг насоса; многие несчастные существа приходили и садились рядом со мной, и завязывался разговор о том, куда они направляются в течение дня. Один предложил пойти на рынок Хангерфорд, чтобы «подкрепиться» гнилыми креветками или другими отбросами, валяющимися на рынке; другой предложил пойти в Ковент-Гарден, чтобы «набить брюхо» гнилыми апельсинами, куда меня шутливо пригласили; я принял приглашение и отправился со своим новым спутником. Я хорошо поел; я наполнил свою шляпу, сел и позавтракал самым восхитительным образом. Я оставался бродить по Саду весь день, а к вечеру был приглашен своими спутниками на «ночлег» в открытом сарае в Ислингтоне; я отказался, сославшись на то, что у меня есть жилье, но ту ночь я проспал среди кучи камней возле колонны на Чаринг-Кросс. Я продолжал посещать Сад в течение нескольких недель, питаясь исключительно отбросами этого рынка. Однажды я заметил там человека, продававшего листья каштана; я спросил, как он их добывает: он сказал мне, что срывает их с деревьев без помех, и указал, где я могу их достать. Я отправился в рощу в окрестностях Килберна и пролежал там всю ночь. На следующее утро я не нашел никаких листьев, поэтому разочарованный вернулся в город, и по пути через рынок женщина наняла меня перенести корзину груш на небольшое расстояние за пенни. Я почувствовал себя очень воодушевленным в предвкушении такого угощения, как пенсовая буханка, но увы! Я упал под тяжестью фруктов и бедности; мой наниматель, однако, любезно дал мне пенни, хотя некоторые из ее груш были повреждены, а я не пронес их и на половину требуемого расстояния. На эти деньги я купил буханку, сел на камень возле насоса в Ковент-Гардене и начал свою трапезу. Здесь у меня вскоре появился спутник, который, ополоснув салат у насоса, начал его пожирать. Я поделился с ним своей буханкой. «О Боже! — сказал он, — что нам суждено вытерпеть. Я избежал пуль карлистов в Испании, чтобы умереть на улицах Лондона от голода». Я проникся интересом к бедняге, который, как я выяснил в ходе разговора, в свое время был слугой джентльмена; он заверил меня, что живет таким же образом уже несколько недель, как и я сам. К ночи мой спутник спросил меня, где я сплю. Я рассказал ему о своих разных пристанищах, он сказал, что мне лучше пойти с ним в «соломенный двор»; это было место, о котором я еще не слышал; это был ночной приют для бездомных бедняков. Я без колебаний последовал за ним; мое доверие было оправдано; я спал там несколько ночей. Хлеб раздавали нам ночью и утром, и это было удачей, ибо Сад начал подводить. В ходе разговора с некоторыми обитателями Приюта мы узнали, что можем получить работу по дроблению камней; мы попробовали это на следующее утро и преуспели. Мы работали весь день и получали по 6 пенсов каждый по окончании работы. Затем мы решили снять жилье, чтобы у нас была возможность постирать то, что когда-то было рубашками».

«Нищета не оказала на моего спутника такого истощающего влияния, как на меня. В то время я был полным скелетом; порыв ветра заставлял меня шататься. Я продолжал дробить камни, но около полудня третьего дня я упал в изнеможении на кучу камней передо мной. Бедность сделала свое дело, и я с удовольствием предвкушал приближающуюся кончину. Спутник помог мне добраться до моего ночлега, и я лег в постель. Когда женщина в ночлежке обнаружила, что я болен, она приказала своим слугам одеть меня и выставить на улицу, заявив, что ей грозит штраф в 20 фунтов стерлингов, если обнаружат, что она приютила больного незнакомца. Поэтому в 12 часов ночи меня выбросили на улицу. Мой спутник тогда отдал мне 3 пенса, которые он заработал в тот день, чтобы я мог, если возможно, найти ночлег, а сам он остаток ночи проспал на улице. Я пошел в другую ночлежку, как можно тщательнее скрывая свою болезнь; мои деньги забрали, и меня проводили к постели. Я провел ужасную ночь, а на следующее утро мне стало очень плохо. Хозяйка отвела меня в работный дом; меня приняли сразу; если бы они задержали меня, задавая вопросы, я бы упал на пол. Мое расстройство было определено как английская холера. Я три недели лежал в критическом состоянии, но через семь недель достаточно поправился, чтобы ходить. Затем меня выписали; но по пути к Аббатству в Вестминстере я упал в обморок, а придя в себя, обнаружил, что окружен множеством людей. Мне посоветовали вернуться в дом; я так и сделал и был принят на короткое время, после чего меня снова выписали, но я получал пособие на дому дважды в неделю; а некоторое время и небольшую порцию хлеба с сыром. Я потерял теперь не только всякую надежду, но даже желание улучшить свое положение; во время этих испытаний я никого не посвящал в свои лишения, кроме тех, кто находился в таком же положении, как я. Я изменил теперь свои условия в отношении сна; я бродил по ночам, а днем спал на куче песка возле Вестминстерского моста. Затем я вспомнил, что у меня есть бедный родственник в Кенсингтоне; я не стал жаловаться на нужду, а просто спросил, не знает ли она, где я могу найти работу. Я выпил чашку чая, первую, которую я пробовал с тех пор, как был в работном доме, — период в пять недель. Когда родственница задала мне какой-то вопрос, я не мог не упомянуть о некоторых своих страданиях. В этом месте я встретил молодого человека, с которым был знаком ранее; я рассказал ему о своей неспособности найти жилье, и он позволил мне без ведома родителей спать на сеновале в конюшне; кровать была жесткой, но мешки из-под угля согревали меня. Здесь у меня было много возможностей заработать несколько пенсов, и я начал приходить в себя. Однажды, увидев, как молодой человек, который был намного крупнее и сильнее его, плохо обращается с мальчиком, я вмешался, и можно догадаться, каким образом. Это обстоятельство приобрело мне друга, ибо с помощью мальчика, которого я защитил, я смог жить довольно сносно, а через некоторое время получил место в угольном сарае за 10 шиллингов в неделю. Я проработал на этом месте восемнадцать месяцев, но, так как мой хозяин закрыл дело, я снова был выброшен в мир. Тогда я начал серьезно думать о каком-то способе заработка и впервые попросил взаймы 15 шиллингов. На них я купил немного мебели, потратил 7 шиллингов 6 пенсов на две сотни апельсинов, с которыми ходил и торговал два дня, выручив за это время всего 4 пенса. Остаток товара я распродал оптом за 6 шиллингов; на них я купил небольшую оловянную кастрюлю, кусок мраморной плиты и начал варить сахар. Свою продукцию я продавал в розницу на улицах. Упорством и экономией мне удавалось жить таким образом всю зиму и часть весны; но лето пришло, людям не нужны были мои составы, чтобы согревать рты, поэтому мне пришлось сменить род деятельности. Что мне делать? Мысли приходили и исчезали при своем рождении. Я вспомнил, что видел человека, продававшего кольца по пенни за штуку; я решил попробовать то же самое. Я потратил 5 шиллингов на лоток и товар; разложив товары как можно выгоднее, я отправился на улицы. Блестящие безделушки некоторое время пользовались спросом, но, потускнев, стали бесполезны. Имея однажды значительный запас этих испачканных колец, я был побужден начать «продажу лотами». Рассчитав прибыль, я начал торговать в этом направлении. Поскольку это продолжалось семь недель, мне удавалось зарабатывать на жизнь. Система затем стала всеобщей; каждая улица в столице содержала продавца лотов, поэтому я решил сменить род деятельности. Однажды на улице я увидел девушку с пачкой старых зонтов, направлявшуюся в лавку морских товаров; я спросил, продаются ли зонты; она ответила утвердительно; цена, которую она просила, была 4 пенса; я стал покупателем. С этими старыми зонтами я начал новую жизнь. Я купил несколько пустяковых инструментов, необходимых для ремонта зонтов, и, хорошо изучив конструкцию изделий, приступил к операциям. Я преуспел и через некоторое время мог не только починить старый зонт, но и сделать новый. Этим способом заработка я следовал три года. В одной из своих прогулок по улицам, выкрикивая старые зонты на продажу, я увидел уличного лудильщика, чинившего кастрюлю; он казался таким довольным со своей жаровней перед собой, что я решил с того момента стать лудильщиком, и для этой цели купил несколько инструментов, подготовил сумку и отправился на улицы с таким безразличием, как будто занимался этим с рождения. После небольшой практики я вообразил, что гожусь на большее, чем чинить старые кастрюли, и льстил себя надеждой, что способен сделать новую. Это я решил попробовать и преуспел настолько, что сразу же отказался от системы «на черный день» и начал производство изделий из олова, таких, какие сейчас продаются на улицах, а именно: воронки, терки для мускатного ореха, пенсовые кружки, гасители, лопатки, приспособления для дожигания свечей и т. д. Я вскоре стал известен уличным торговцам и владельцам магазинов дешевых товаров. Цены, которые я получаю, низки, и мне не хватает некоторых инструментов, необходимых для ускорения работы, с требуемой скоростью, чтобы получать доходы, соответствующие моим расходам; но, слава Господу, я в лучшем положении, чем когда-либо ожидал, с той лишь разницей, что у меня несколько подорванное здоровье. Есть много людей, которые в наши дни страдают так же, как я, и их можно найти на различных рынках столицы».

О уличных продавцах ошейников для собак.

Таких уличных торговцев сейчас регулярно двенадцать; один человек насчитал мне четырнадцать, но двое из них продавали ошейники для собак лишь изредка, когда не могли получить работу по своей специальности в качестве подмастерьев литейщиков латуни. Из постоянных работников один, двое, а иногда и трое продают только ошейники для собак (с обычными дополнениями в виде замков, а иногда и цепей, и колец для ключей), но даже они, когда позволяют оборотные средства, предпочитают добавлять к ошейникам какой-нибудь другой пустяковый товар.

Две из самых прибыльных точек для продажи этих изделий находятся в районе пристани Олд-Суон, недалеко от Темз-стрит, и на углу Банка. Ни один из этих двух торговцев не ограничивает свой ассортимент ошейниками для собак, хотя они составляют наиболее ценную его часть. Один продает, в дополнение к своим ошейникам, кольца для ключей, ключи и цепи, свистки для собак, штампы с выгравированными на них буквами, типографский шрифт, в котором можно набрать любое имя или инициалы, помазки для бритья, ремешки для брюк, бритвы и несколько других легких предметов. Другой продает немногим больше, чем «собачьи» товары, с добавлением латунных навесных замков и небольших кнутов. Но второстепенные товары часто варьируются в зависимости от сезона и мнения уличного торговца о том, что может «продаваться».

Некоторые из этих торговцев вешают свои товары на перила любого общественного или другого здания в хорошем месте, где могут получить разрешение. У других есть прилавки со «спинкой», с углов которых свисают связки ошейников для собак, один сцепленный с другим. То, как один уличный торговец выставляет свои товары, показано на приведенной выше иллюстрации. Из общего числа половина либо странствует по маршруту, либо ходит туда-сюда по оживленной улице и прилегающей улице или двум. «Ошейники для собак, — сказал один человек, — не идут на рынках в субботу вечером. Люди говорили мне — ибо я был достаточно глуп, чтобы попробовать однажды — «Собаки! фу, у меня едва хватает еды для детей». Несмотря на это, сэр, у некоторых бедняков есть собаки, и они очень любят их; да, и я продавал им ошейники, но редко. Я думаю, это те, у кого нет детей, держат собак».

Наибольшим спросом пользуются латунные ошейники. Один человек указал мне на достоинства своего товара, который он продавал в розницу от 6 пенсов за штуку (за самые маленькие) до 3 шиллингов — за ошейники, казалось бы, достаточно большие для пиренейских пастушьих собак. Некоторые из продаваемых на улице ошейников имеют черные и красные ободки и подкладку; другие сделаны из кожи, часто алой, декоративно простроченной поверх своего рода шарнирной железной или проволочной конструкции. Несколько сделаны из прочной компактной стальной цепи; «но они больше в моде, — сказал один продавец, — для охотничьих собак, таких как пойнтеры и борзые, и очень редко покупаются на улицах. Именно комнатные собачки — наши лучшие друзья».

Продавцы ошейников для собак, возможно, наполовину, были связаны в юности с каким-либо механическим занятием в производстве металлов. Четверо, как мне сказали, являются или были пенсионерами с небольшой суммой, как солдаты или моряки.

Некоторые дополнительные подробности бизнеса можно найти в следующем заявлении, сделанном мне человеком, занимающимся этой торговлей. Он выглядел болезненно, поначалу казался подавленным, но, казалось, воспрянул духом, когда разговорился, и говорил с провинциальным (я полагаю, уорикширским или стаффордширским) акцентом.

«Я отслужил свой срок, сэр; родственники отдали меня — ибо мои родители умерли, когда я был мальчиком — к мастеру по изготовлению фурнитуры для упряжи в Уолсолле, который снабжал мистера Диксона, скобяного торговца шорными изделиями, в хорошем объеме. У меня был неплохой заработок, и со мной хорошо обращались, и когда я закончил обучение, я работал на другого хозяина, и тогда обнаружил, что могу делать свои «территы» (круглые петли шорной подушки, через которые проходят вожжи), свои крючки, свои пряжки, свои украшения (некоторые из них гербы), так же хорошо, как любой человек. Я работал только с латунью, никогда не покрывал ее, но иногда делал основу для покрытия, и в основном территы и крючки. Думая, что устроюсь лучше, я приехал в Лондон. Прошло от пяти до шести недель, прежде чем я получил хоть какую-то работу, и мои деньги закончились. Я обнаружил, что имена лондонских шорников и каретников ставились на товарах, сделанных в Уолсолле, и также ставились клейма «сделано в Лондоне» и «городское производство». Они могли быть такими же хорошими, но они не были городским производством, не больше, чем я сам. Я не могу рассказать, что я выстрадал, и чувствовал, и думал, когда наконец бродил по улицам. Я боялся заходить к любому латунщику — ибо могу выполнять многие виды работ по латуни — я был таким оборванным. Я зашел однажды к мистеру А——, недалеко от Смитфилда, и он, или его мастер, может быть, это был он, говорит мне: «Подпиль напильником эту пряжку». Я в тот день не ел ничего, кроме яблока, которое нашел на улице, и моя рука дрожала, и поэтому он сказал мне, что пьяницы с дрожащими руками там не подойдут. Я никогда не был пьющим человеком; и в то время не пробовал даже пива в течение десяти дней. Моя хозяйка — я платил ей 1 шиллинг в неделю за половину кровати с носильщиком — доверилась мне с арендной платой, потому что я платил ей, когда у меня были деньги; но я бродил, нервный и дрожащий, и пугался каждого внезапного звука. Нет, сэр, я стоял, глядя с моста, но, хотя я, может быть, и думал о самоубийстве, у меня никогда не было реального намерения сделать это. Я не знаю, как это сказать, но я чувствовал себя оцепенелым, скорее, чем несчастным. Я чувствовал, что ничего не могу сделать. Возможно, у меня не хватило бы силы духа утопиться, если бы я принял решение; к тому же, это ужасный грех. Я всегда любил читать и, прежде чем был окончательно сломлен, читал дома, у витрин магазинов и на книжных лотках, сколько осмеливался, но в последнее время, когда я голодал, я никак не мог сосредоточиться на чтении. Однажды ночью я встретил друга из Уолсолла, и он отвел меня в свой трактир, дал мне хороший ужин из бифштекса и немного пива, и устроил мне хорошую чистую кровать в доме. Утром он дал мне то, что принесло мне больше всего пользы, — хорошую новую рубашку и 5 шиллингов. Я получил работу через два дня и продержался на ней почти пять лет, с четырьмя хозяевами, женился и сэкономил 12 фунтов стерлингов. У нас не было детей, чтобы жить, и моя бедная жена умерла от холеры в 1849 году, и я похоронил ее достойно, слава Богу, ибо она была доброй душой. Когда я подумал, что холера прошла, я сам заболел, долго болел, потерял работу и испытал те же страдания, что и раньше, и остался без подошв на обуви или рубашки на спине, пока джентльмен, на которого я работал, не одолжил мне 1 фунт стерлингов, и тогда я пошел в эту торговлю и немного поправился. За шесть недель я выплатил 15 шиллингов своего долга, а на оставшиеся 5 шиллингов получил отсрочку. Теперь я иногда получаю случайную работу у своего хозяина, а в остальное время продаю свои ошейники, и цепи, и кольца для ключей, и замки, и тому подобное. Мне стыдно за замки для собачьих ошейников; я могу купить их по 2 пенса за дюжину, или 1 шиллинг 6 пенсов за гросс; это жалкий хлам. Через две или три недели иногда проволочная дужка перетирается, просто от дребезжания ошейника, и замок отваливается. Я зарабатываю сейчас, так или иначе, около 10 шиллингов в неделю. Мое жилье стоит 2 шиллинга в неделю за спальню — это, правда, чулан, ибо вся моя мебель ушла. Бог добр, и я еще увижу лучшие дни. У меня есть твердое обещание постоянной работы, и тогда я смогу зарабатывать от 30 до 40 шиллингов. Лучше всего у меня идут дела с ошейниками возле доков. Уверен, не знаю почему».

Мне говорят, что каждый из уличных продавцов ошейников для собак продает в среднем дюжину в неделю, при среднем доходе 12 шиллингов («иногда 20 шиллингов, а иногда 6 шиллингов»), хотя некоторые продают три и даже четыре дюжины ошейников в неделю. Любой постоянный продавец ошейников для собак возьмется выгравировать на нем имя по цене 1 пенни за букву. Товары покупаются в магазине дешевых товаров или в заведении, работающем таким же образом. Прибыль розничного торговца составляет 35 процентов.

Подсчитывая 12 шиллингов еженедельной выручки двенадцатью мужчинами, мы находим 374 фунта стерлингов, ежегодно расходуемых на улицах на ошейники для собак.

О жизни уличного продавца ошейников для собак.

От известного продавца этих изделий, чей портрет был приведен в № 10 этой работы, я получил следующий очерк его истории:—

«Я родился на Брюэр-стрит, Сент-Джеймс, — сказал он в ответ на мои вопросы; — мне 73 года. Мой отец и мать были бедными людьми; я никогда не ходил в школу; мой отец умер, когда я был маленьким; моя мать ходила на поденную работу; она не могла позволить себе платить за обучение и сказала мне, что я должен сам искать и зарабатывать на жизнь, пока я был еще совсем цыпленком. В десять лет я пошел в море на торговом судне. Пока я был на торговом судне, я мог получать хорошую зарплату, ибо вскоре узнал свои обязанности. Я всегда был трудолюбивого склада и никогда не любил бездельничать; вы не понимаете, что я имею в виду. В 97-м году меня насильно забрали на борт фрегата «Inconstant»; я получил расчет через шесть месяцев после этого, но у меня было немного, и это, как и все другие молодые люди, которые не изучили уловки жизни, я потратил очень скоро; но я никогда не напивался — слава Богу! — сказал старик, — я никогда не напивался, иначе я не был бы тем, кто я есть сейчас в 73 года. Меня перевели на 44-пушечный корабль «Woolwich»; с него на «Overisal»». Я поинтересовался, как пишется название корабля; «О, я недостаточно ученый для этого, — ответил он, — хотя я научился читать и писать, когда был на военном корабле. Я сам научился. Но вы должны заглянуть в голландский словарь, ибо это голландское имя. Затем я поступил на борт фрегата «Amphine», и после того, как прослужил несколько месяцев на нем, я снова поступил на торговое судно, а после этого отправился в Гренландию на китобойный промысел — они называют меня здесь в колледже» (он сейчас является обитателем Гринвичского госпиталя) ««Китобой Бен», но я не обижаюсь — у большинства из них здесь есть прозвища. Я совершил три рейса, кроме того, в Вест-Индию. Я никогда не напивался даже там, хотя был вынужден пить ром; не годилось бы пить воду в чистом виде, в ней было так много насекомых. Когда моя жизнь моряка закончилась, я приехал в Ливерпуль и женился — да, и на такой хорошей жене, какой никогда не было ни у одного бедняка в Англии. Я скопил неплохую сумму денег, почти 300 фунтов стерлингов, ибо я не был таким глупым, как некоторые бедные моряки, которые зарабатывают деньги, как лошади, и тратят их, как ослы, я говорю. Что ж, мы открываем лавку — лавку бакалейщика — в Ливерпуле: я и моя старушка; и я также занялся торговлей свиньями. Я обычно получал часть своих свиней из Ирландии, а некоторых разводил сам, но я был очень неудачлив. Вы помните год, когда была болезнь среди скота, конечно, вы помните это; ну, сэр, я потерял 24 свиньи и лошадь за один год, и это была хорошая потеря для бедняка, не так ли? Я думал, это очень тяжело, ибо я тяжело работал за свои деньги в море, и я всегда был очень осторожен, после того как узнал, что такое жизнь. Моя бедная жена тоже привыкла давать много в долг в лавке, и потихоньку, смотрите вы, мы с моей старушкой оказались на мели. Моя жена тоже заболела — и, с целью получить лучший совет, я привожу ее в Лондон, но ее канат размотался, и она умерла, и я с тех пор стал бедным одиноким существом. Вы не поверите, но после этого я семь лет не спал на кровати. У меня были одеяла и моя одежда — но я имею в виду, что у меня никогда не было кровати, на которой можно было бы лежать. Я продал большинство своих вещей, чтобы похоронить жену. Я не хотел обращаться в приход. Я сохранил несколько палок, правда, ибо не люблю эти ночлежки. Я не могу быть очень плохим характером, ибо я семь лет был у одного домовладельца, и я ручаюсь, если бы мне понадобилась комната снова, он позволил бы мне ее иметь. После того как жена умерла, зная кое-что о веревках, я получаю работу у Маберли, великих подрядчиков — конечно, вы знаете его. Я делал веревочные постромки для артиллерии; там много кожаной работы в постромках, и их сшивание, видите ли, натолкнуло меня на изготовление собачьих ошейников. Я всегда был ловок пальцами и могу делать обувь или что угодно. Я могу работать сейчас так же хорошо, как когда-либо в своей жизни, только мои глаза не так хороши. Разве не любопытно, сэр, что то, что человек изучает пальцами, он никогда не забывает? Что ж, будучи без работы, я некоторое время болтался, а затем мне посоветовали подать заявку на доску, чтобы носить ее у одного из тех дешевых портных, но я не получил никакой; поэтому я берусь за торговлю пуговицами и кольцами для ключей и покупаю несколько латунных ошейников для собак; именно эти латунные ошейники заставили меня подумать, что я мог бы сделать несколько кожаных. Хотя я был в лучшем положении, я не считал позором зарабатывать на честную жизнь. Кожаные ошейники труднее делать, чем латунные, только латунные требуют больше инструментов. Есть около дюжины торговцев на улицах, которые делают латунные ошейники — на латунных не так много прибыли. Люди говорят, что нет ничего лучше кожи, и я думаю, они правы. Что ж, сэр, как я вам говорил, я начинаю изготовление кожаных ошейников — конечно, я не делал их сначала так хорошо, как сейчас. Это были очень тяжелые времена в лучшие времена. Я обычно вставал в 4 часа утра летом и делал свои ошейники; затем я выходил около 9 и оставался до 7 или 8 вечера. Я редко брал больше 2 шиллингов в день. Какую прибыль я получал из 2 шиллингов? Почему, Господи благослови вас, сэр! если бы я не делал их сам, я бы вообще не получил никакой прибыли. Но как было, если я брал 2 шиллинга, прибыль была от 1 шиллинга до 1 шиллинга 6 пенсов; как бы то ни было, иногда я не брал и 6 пенсов. Дождливые дни тоже приводили меня к полному краху; мой ревматизм всегда мучил меня, когда шел дождь, и тогда я не мог выйти торговать. Если у меня была кожа в те времена, я обычно делал из нее; но если у меня не было никакой, почему, я был обязан делать лучшее из того, что было. О, сэр! вы мало знаете, что я выстрадал; много «баньяновых дней» (дней без мяса) у меня было в моей маленькой комнате — в дождливый день — да, и в другие дни тоже. Почему, я думаю, я бы умер с голоду, если бы не «автобусники» вокруг рынка Хангерфорд. Они хорошие ребята, эти автобусные ребята, для таких, как я; они покупали мои ошейники, когда они им не были нужны. Спросите любого из них, знают ли они что-нибудь о старом Томе, изготовителе ошейников, и посмотрите, не вспыхнут ли они и не зауважают ли меня. Они иногда разыгрывали мои ошейники в лотерею и отдавали их мне обратно. Мистер Лонгстафф тоже, домовладелец «Hungerford Arms» — я верю, он называется «Hungerford Hotel» — давал мне что-нибудь поесть очень часто, когда я был голоден и у меня самого ничего не было. Там есть то, что вы называете «ординар» каждый день. Вы знаете, что я имею в виду — джентльмены едят там по столько-то с головы, или по столько-то с живота, я говорю. Я обычно приходил за объедками, и очень благодарен был за них, могу вас заверить. Да, мистер Лонгстафф — это то, что вы можете назвать хорошим человеком. Он то, что вы называете странным человеком, а странный человек всегда хороший человек. Все, что я должен сказать, это: «Боже, благослови его!» он кормил меня много раз, когда я был голоден. Я обычно натыкался и на других друзей — домовладельцев пабов, где я торговал своими ошейниками; они, казалось, как-то привязались ко мне; это было не из-за того, что я тратил в их домах, я уверен, видя, как мне нечего было тратить. У меня не было пенсии за мою службу, и поэтому мне посоветовали подать заявление на прием в «дом здесь» (Гринвичский госпиталь). Я иду в Сомерсет-Хаус; другой бедняга подавал заявление в то же время; но я ничего не сделал до одного очень холодного дня, когда я стоял совершенно жалкий со своими ошейниками. Я был на улице несколько часов и не взял ни пенни, когда подходит человек, который хотел попасть в дом, бегущий изо всех сил ко мне. Я подумал, что он собирается сказать мне, что он попал в дом, и я был рад этому, ибо, бедняга, он был в очень плохом положении; как бы то ни было, он говорит мне: «Том, — говорит он, — тебя хотят видеть в Адмиралтействе». «Хотят?» — говорю я, и соответственно отправляюсь; и после того, как рассказал адмиралу о своей службе и ответил на многие вопросы, которые он мне задал, адмирал говорит, говорит он: «Приказ будет составлен; ты пойдешь в дом». Я думаю, адмирал знал меня или что-то обо мне, понимаете. Я не знаю его имени, и не годилось бы спрашивать. Бог благослови его, кто бы он ни был, я говорю, и буду говорить до своего смертного часа; это казалось Провидением. Я не взял ни полпенни за весь тот день; я был холодный и голодный, и страдал от сильной боли от моего ревматизма. Слава Богу, — воскликнул старик в заключение, — я теперь совершенно комфортно устроен. У меня есть все, что я хочу, кроме немного больше чая и сахара, но я совершенно доволен и благодарю Бога за все его милости».

УЛИЧНЫЙ ПРОДАВЕЦ СОБАЧЬИХ ОШЕЙНИКОВ.

[С дагерротипа работы Бирда.]

Старик сообщил мне, кроме того, что он не думает, что есть более полудюжины уличных торговцев, кроме него самого, которые делают кожаные ошейники; это плохая торговля, сказал он, и хотя другие изготовители были моложе его, он «мог бы обставить их всех в шитье». Он не верил, сказал он мне, что кто-либо из продавцов ошейников продавал больше, чем он — если столько же — ибо у него были друзья, которых, возможно, не было у других людей. Он делает ошейники теперь иногда и хотел бы, чтобы какой-нибудь лавочник продавал их за него, и тогда, может быть, говорит он, он мог бы получить немного больше чая и сахара и помочь своей невестке, о которой он говорит мне, что она находится в большом бедствии, и которой он имел обыкновение помогать в течение многих лет, несмотря на свою бедность. Старик, во время рассказа о своих бедах, несколько раз был тронут до слез — особенно когда говорил о своей жене и страданиях, которые он перенес — и с большой искренностью благословлял Бога за комфорт, которым он теперь наслаждается.

О уличных продавцах инструментов.

Эти люди относятся к тому же классу, что и продавцы скобяных изделий, хотя и являются настолько отдельной группой, что обычно продают только инструменты.

Инструменты самого обычного вида и поставляются самыми дешевыми магазинами дешевых товаров, из которых большинство уличных торговцев получают свои запасы. Они иногда выставляются на маленькой тележке, иногда на прилавке, и по большей части немецкого производства.

Продаваемые изделия и запрашиваемая — и обычно получаемая, так как никакой чрезмерной прибыли не требуется — цена показаны следующим образом:—

Молотки с гвоздодером, 6 пенсов. Большой гвоздодер, черный и с глазурованной поверхностью, 1 шиллинг. Клещи, 4 пенса; большие, 6 пенсов. Отвертки, от 2 пенсов до 1 шиллинга! Плоскогубцы, 6 пенсов за пару; угольники, от 6 пенсов до 1 шиллинга. Масленки для плотников, от 9 пенсов до 1 шиллинга 3 пенсов. Наборы шил (для столяров, в деревянных футлярах), от 6 пенсов до 2 шиллингов. Ножовки, от 1 шиллинга до 2 шиллингов 6 пенсов.

В то время как многие уличные продавцы инструментов путешествуют по различным оживленным улицам и пригородам столицы, другие продают инструменты определенного вида в определенных местах. Эти места и продавцы могут быть разделены на четыре отдельных класса: (1) Уличные продавцы инструментов на рынках; (2) Уличные продавцы инструментов у доков и складов; (3) Уличные продавцы инструментов у конюшен, дворов и у нанимателей; и (4) Уличные продавцы инструментов рабочим в их мастерских.

Рынки, которые обычно посещают продавцы инструментов, — это Ньюгейт и Лиденхолл. Есть, как мне сообщили, только пять или шесть уличных торговцев, которые в настоящее время посещают эти рынки в оживленные дни. Товары, которыми они торгуют, — это мясницкие пилы, тесаки, мусаты, мясные крюки и ножи; эти пилы они продают от 2 до 4 шиллингов за штуку; ножи и мусаты — от 9 пенсов до 1 шиллинга 3 пенсов за штуку; тесаки — от 1 шиллинга 6 пенсов до 2 шиллингов за штуку; и мясные крюки по 1, 2 и 3 пенса за штуку, в зависимости от размера. Очень редко, однако, тесаки продаются уличными торговцами, так как они слишком тяжелы, чтобы носить их с собой. Мне говорят, что торговля продавцов инструментов на рынках Ньюгейт и Лиденхолл сейчас очень посредственная, главным образом из-за того, что мясников так часто обманывали уличные торговцы, что они либо не расположены, либо боятся иметь с ними дело. Когда странствующие продавцы инструментов не заняты на рынках, они продают свои товары ремесленникам в частных лавках, но часто безуспешно. «Это плохой заработок, — сказал мне один из разносчиков; — иногда немногим лучше, чем голодание. Я выходил на целый день и не выручал ни фартинга». Мне сообщили, что большая часть этих уличных торговцев — разорившиеся мясники. Инструменты, которые они продают, куплены на складах в Бирмингеме. Чтобы начать в этой отрасли уличного бизнеса, 5 или 10 шиллингов обычно составляют сумму капитала, вложенного в товар, а средняя выручка каждого составляет около 2 или 2 шиллингов 6 пенсов в день.

«Дюжину лет назад двадцать таких людей предлагали пилы в моей лавке, — сказал мне мясник в северном пригороде; — теперь есть только один, и он кажется полуголодным, бедняга, и очень голодно смотрит на мясо. Возможно, это способ, который он нашел, чтобы ему дали кусочек, как это иногда бывает».

Единственный уличный продавец инструментов, в настоящее время посещающий рынок Биллингсгейт, — это пожилой человек, который по профессии является рабочим-ножовщиком. Изделия, которые он выставляет на своем лотке, — это ножи для устриц, ножи для рыбы, мусаты, ножницы, упаковочные иглы и молотки. Этот торговец делает свои ножи для устриц и ножи для рыбы сам; ножницы и молотки — подержанные; а упаковочные иглы куплены у скобяных торговцев. Иногда шилья, буравы, гвозди и шурупы составляют часть его ассортимента. Он сообщил мне, что посещает рынок Биллингсгейт более десяти лет. «В дождь или в сухую погоду, — сказал он, — я здесь, и часто страдаю от ревматизма в голове и конечностях. Иногда я выручал всего несколько пенсов; в других случаях я выручал 3 или 4 шиллинга, но это бывает не очень часто. Однако, с тем, что я выручаю на Биллингсгейте и в других местах, я могу просто получить корку хлеба и жить изо дня в день».

Странствующие продавцы пил предлагают свой товар как прохожим на улице, так и в лавках, а по субботним вечерам появляются на уличных рынках с небольшими пилами для кухонных нужд. С мясниками они, как правило, не столько продают, сколько меняются, отдавая старую пилу и доплачивая некоторую сумму за новую. «Я сам по профессии мясник, — рассказал один из таких продавцов, — и проработал подмастерьем, с перерывами, лет двадцать-тридцать. Но здоровье мое пошатнулось из-за ревматизма, да и старуха моя захворала, так что пришлось нам однажды попасть в работный дом Мэрилебон. Детей у меня не осталось, может, оно и к лучшему. Через некоторое время мы выписались, и нам дали 5 шиллингов. Я решил попробовать торговать пилами и прочим. Один мастер-мясник, мой приятель, одолжил мне еще 5 шиллингов, а я попросил человека, который продавал пилы мясникам, ввести меня в курс дела, и он отвел меня на оптовый склад. Торговля идет очень плохо, сэр, но я не стану отрицать — да и не могу, раз уж вы говорите, что мистер —— рассказал вам обо мне, — что мне помогают. Если я заключаю сделку на определенную сумму или меняюсь на старые пилы, тесаки или какой другой мясницкий инструмент, знающий меня человек говорит: “Ну, старина, ты выглядишь недовольным; вот тебе кусочек стейка”. Иногда это обрезки бараньей или телячьей шеи; это дает нам со старухой хороший питательный кусок еды. Я могу работать время от времени, и почти каждую субботу теперь подрабатываю носильщиком у мясника. Я ношу его мясо из Ньюгейта, когда он сам забивает скот и ему нужно перенести не больше, чем может поднять человек; а когда он сам не забивает, то, конечно, нанимает тележку. Думаю, в среднем за год я зарабатываю на пилах по 1 шиллингу в день, а моя старуха зарабатывает больше половины этой суммы на поденной работе, плюс есть помощь, да еще я получаю 18 пенсов и еду каждую субботу. Жаловаться нет смысла; многим живется куда хуже, чем нам со старухой. Аренда у меня 20 пенсов в неделю».

Товары, которыми торгует вторая категория уличных продавцов инструментов — те, чьи покупатели в основном связаны с доками и складами, — состоят из когтевых молотков с железными ручками, гаечных ключей, ключей для кроватей и штопоров. Таких уличных торговцев насчитывается десять-двенадцать, и большая часть из них — безработные кузнецы. Некоторые делают молотки сами, другие же закупают товар на оптовых складах. «Мы продаем больше молотков и кроватных ключей, чем всего остального, — сказал один из них, — а иногда продаем штопор владельцу питейного заведения, и тогда нам перепадает полпинты пива. Наши основные покупатели гаечных ключей — каретники. Молотки же покупают торговцы яйцами, масленщики, продавцы воска и сала, а также другие ремесленники, которые получают или отправляют товары в деревянных ящиках; ну и случайные покупатели на улицах». Капитал, необходимый для начала такого дела, составляет от 5 до 15 шиллингов: «Нет большого смысла, — сказал один из них, — идти на склад, имея меньше 10 шиллингов».

Третья категория уличных продавцов инструментов — это торговцы скребницами и щетками, гребнями для гривы, скребками и инструментами для стрижки; эти товары обычно продаются в различных конюшнях, на дворах и у частных извозчиков в пределах метрополии и ее окрестностях. Продавцы — в основном разорившиеся конюхи, которые, не имея возможности найти работу, прибегают к уличной торговле как к последнему средству. «Это уже край, когда человек берется за такую жизнь, — сказал один из моих собеседников, конюх на “хорошем месте”, — и становится все хуже и хуже. Бедняги выглядят полуголодными. Вот как вы думаете, сколько я дал за эти ножницы? Я получил их за 6 пенсов и пинту пива, а в лавке мне пришлось бы отдать за них, пожалуй, полкроны». Торговля быстро приходит в упадок, и уличные продавцы таких инструментов редко заглядывают в каретные дворы джентльменов, поскольку инструменты, необходимые для конюшни, теперь покупаются кучерами у тех же торговцев, что снабжают их хозяев. В так называемых «смешанных конюшнях» есть два человека, которые наряду с бритвами, ножами и прочим иногда предлагают ножницы для «стрижки» и «подравнивания». Четыре или пять лет назад таких уличных продавцов было четверо. Ножницы для подравнивания в лавках стоят от 1 шиллинга 6 пенсов до 2 шиллингов 6 пенсов за пару. В этих местах все еще ведется одна торговля, хотя она и ничтожна по сравнению с тем, что было раньше: я имею в виду продажу скребниц. Те, что продаются уличными торговцами в конюшнях, стоят 7 или 6 пенсов. Лучше всего эти скребницы расходятся в районе Ковентри-стрит и Хеймаркета, а также в ливрейных конюшнях в целом. Наряду со скребницами уличные торговцы продают замшу для мытья, роговые гребни для гривы, губки (которые, как мне сказали, некоторое время были похожи на сухой мох, изготовлялись евреями, но теперь стали хорошими), щетки для чистки лошадей (из китового уса, чтобы счищать грязь с ног лошади перед тем, как ее вычистят), щетки для спиц (для чистки колес карет) и швабры для карет. Один обитатель большого конного двора в Вест-Энде подсчитал, что ежедневно туда заходит 100 различных уличных торговцев, и двадцать из них продают указанные мной товары. В этой торговле, как меня заверили, нет разорившихся кучеров или конюхов, только обычные уличные торговцы. Более простая скребница продается по 2 пенса (себестоимость 1 шиллинг 3 пенса за дюжину) в Смитфилде в рыночные дни, а также возчикам и владельцам лошадей попроще; но эта торговля не является масштабной.

Мне сказали, что может быть человек десять, продающих обычные «скребницы»; вместе с ними они часто продают и другие товары (обычно конские попоны и торбы для овса).

Последняя категория уличных продавцов — это сломленный механизатор или рабочий, который из-за слепоты, старости или немощи вынужден зарабатывать на жизнь, снабжая представителей своего ремесла различными инструментами. Как я уже упоминал, в Лондоне есть шесть человек, которые были портными, но теперь из-за какого-либо недуга или лишений не могут заниматься своим делом. Эти люди продают иглы по четыре-пять штук за 1 пенни; наперстки по 1–2 пенни за штуку; ножницы от 1 шиллинга до 2 шиллингов 6 пенсов; и воск по 1 пенни за кусок. Есть также старые и слепые сапожники, которые продают немного сапожных товаров своим «товарищам по цеху», как они их называют, а также несколько опустившихся представителей других профессий, торгующих инструментами того ремесла, к которому они раньше принадлежали. Но поскольку я уже привел подробный отчет об одном из представителей этой категории в разделе о слепом продавце игл, мне нет нужды говорить об этом дальше.

От одного из уличных торговцев пилами я получил следующий рассказ о его борьбе за существование, а также о пользе, которую он извлек из трезвенничества, о чем он отзывался очень тепло. Его комната находилась на четвертом этаже дома в переулке недалеко от Холборна и выглядела чистой и уютной. Там были довольно большие картины в рамах: королева, «Тайная вечеря» и сельский пейзаж, помимо картин поменьше; некоторые из них были получены в обмен на пилы у уличных продавцов картин. Полка была уставлена фарфоровыми украшениями, такими, какие продаются на улицах; стол был покрыт клеенкой, и в целом я редко видел более приличную комнату. Арендная плата без мебели составляла 2 шиллинга в неделю.

«Я в этой торговле восемь лет, сэр, — сказал продавец пил, — но вырос я совсем в другой. В детстве я работал в угольной шахте вместе с отцом, но он обращался со мной так жестоко, так бил, что я убежал и прошел пешком весь путь от севера Англии до Лондона. Не могу сказать, что когда-нибудь жалел о том, что убежал, — как бы много мне ни пришлось пережить. Мои деньги быстро кончились, когда я добрался до Лондона, а над моим говором смеялись. [Сейчас у него почти не было провинциального акцента.] Это было четырнадцать лет назад. Право, сэр, мне трудно сказать, как я тогда жил, когда вообще жил. Я перебивался случайными заработками на рынках и спал, когда мог заплатить за ночлег, в дешевых ночлежках; так я пристрастился продавать кое-какие вещи на улицах, как видел, что делают другие. Я продавал шнурки и детские носовые платки. Иногда мне было очень плохо, когда у меня не было ни фартинга, а если удавалось заработать шесть пенсов, я напивался. Шесть недель я каждую ночь спал в работном доме Пекхэма. Еще пять или шесть недель я каждую ночь спал под темными арками у Стрэнда. Иногда там со мной было двадцать или тридцать товарищей. Я ложился на голые камни, засыпал в минуту и спал как убитый всю ночь, но просыпаться было очень тяжело. Я чувствовал себя скованным, разбитым, замерзшим и несчастным. Как я вообще выжил — для меня чудо. Около одиннадцати лет назад меня убедили пойти на собрание трезвенников в Харп-Элли (Фаррингдон-стрит), и там я подписал обязательство; то есть я поставил свой знак, потому что не умею ни читать, ни писать, что было для меня большим препятствием. Если бы я был грамотным, джентльмен-трезвенник устроил бы меня в полицию три года назад, примерно в то время, когда я женился. Конечно, мне стало лучше, когда я стал трезвенником — никаких темных арок больше. Я продавал тогда на улицах маленькие шали, но иногда едва хватало на хлеб с маслом и кофе. Восемь лет назад я решил попробовать торговать пилами: лавочник посоветовал мне, и я начал с шести соляных пил, которые продал масленщикам. Они нужны только для резки соли и сделаны из цинка, так как сталь заржавела бы и испачкала соль. Сначала торговля шла гораздо лучше, чем сейчас. В хорошие недели я зарабатывал от 16 до 18 шиллингов. В плохие — 10 или 12 шиллингов. Сейчас я зарабатываю 10 шиллингов в неделю, не больше, довольно стабильно: вчера я заработал всего 6 пенсов. Масленщики — лучшие покупатели, чем случайные уличные прохожие, потому что они меня знают. Кроме меня, есть только один человек, который продает только пилы. Я прохожу, думаю, 100 миль каждую неделю, и я бы не смог этого сделать, знаю, если бы не был трезвенником. Мне никогда не хочется выпить, даже если я очень замерз или устал. Это все яд».

Продаваемые пилы — 8-дюймовые, которые стоят на оптовых складах 8 шиллингов и 8 шиллингов 6 пенсов за дюжину; 10-дюймовые — 9 шиллингов и 9 шиллингов 6 пенсов; и так далее, цена растет в зависимости от размера до 18-дюймовых, которые стоят 13 шиллингов 6 пенсов за дюжину. Большие размеры на улицах продаются редко. Заработок второго продавца, как полагал мой собеседник, был таким же, как у него самого.

Жена моего собеседника, когда находила работу вышивальщицей, могла заработать 11 и 12 шиллингов. В настоящее время она обшивала платья для портнихи по 2,5 пенса за каждое. При усердной работе, если бы ей не нужно было присматривать за ребенком, она могла бы заработать не более 7,5 пенсов в день. А так она не зарабатывала и 6 пенсов.

Об уличных продавцах-попрошайках.

Под этим заголовком я включаю только тех уличных продавцов-попрошаек, которые не являются немощными и не страдают от каких-либо тяжелых физических недугов или лишений. Я прекрасно понимаю, что старики, слепые, хромые и калеки часто делают вид, что продают на улице мелкие товары — такие как шнурки для ботинок, брошюры, сетки для капусты, спички, прихватки для чайников и тому подобное; и что такие вещи они носят с собой отчасти для того, чтобы не иметь проблем с законом, а отчасти чтобы показать публике, что они готовы сделать хоть что-то для своего пропитания. Но поскольку они действительно являются объектами благотворительности, они более правильно относятся ко второму основному разделу этой книги, в котором будет рассказано о бедняках, или тех, кто не может работать, и их различных способах существования.

Такие люди, хотя и являются попрошайками, не «скрытники» (lurkers) — скрытник в строгом смысле слова — это тот, кто слоняется без дела с какой-либо нечестной целью. Многие способы воровства, так же как и попрошайничества, называются «скрытничеством» — например, «мертвое скрытничество» — это выразительный жаргонный термин для обозначения искусства проникновения в жилые дома во время церковной службы. Термин «скрытник», однако, чаще всего применяется к различным способам грабежа путем инсценировки притворного бедствия.

Именно о них я и намерен здесь рассказать — или, скорее, о той их части, которая притворяется, что торгует промышленными товарами.

В некоторых случаях уличные продавцы мелких полезных вещей являются также и их производителями. Многие, однако, говорят, что они сами производят вещи, которые предлагают на продажу, думая таким образом избежать необходимости иметь лицензию разносчика. Большинство этих мелких торговцев мало что знают о производстве товаров, которыми торгуют, будучи просто лавочниками. Некоторые из них выдают себя за изготовителей своих товаров исключительно с целью вызвать сочувствие и таким образом либо продать безделушки, которые они носят с собой, с огромной прибылью, либо получить милостыню.

Один из обитателей дешевых ночлежек предоставил мне следующее заявление: «Насколько я помню, — говорит мой собеседник, — большой отраслью торговли среди этих достойных господ была продажа швейных ниток, либо в мотках, либо на катушках. В первом случае товар обходился “скрытникам” примерно в 8 пенсов за фунт; один фунт давал тридцать мотков, которые, продаваясь по одному пенни за штуку или два за три полпенни, приносили солидную прибыль. Скрытники могли в основном сбыть три фунта в день; товар, конечно, был испорченным, гнилым и никчемным».

«Способ продажи заключался в том, что “скрытники” обходили дома в определенном районе и представлялись безработными хлопкопрядильщиками из Манчестера. Конечно, рассказывались длинные истории о бедствиях рабочих и притеснениях со стороны работодателей; этим историям их по большей части обучали в ночлежках старые и опытные мошенники из “школы”; и если оратор умел хорошо “заливать”, то часто удавалось получить гораздо большую сумму в виде прямой милостыни, чем от самой продажи».

Хлопок на катушках был — если не считать покупателя — еще более выгодной спекуляцией; катушки были большими, красиво оформленными и содержали на видном месте такие надписи:

ПАТЕНТНЫЙ ХЛОПОК ПАЙКА. 120 ярдов.

Читатель, однако, должен разделить упомянутые здесь «120 ярдов» на 12, и тогда он доберется до истинного секрета количества; ибо нитью была покрыта только поверхность.

«“Хлопковое скрытничество” теперь “сдулось” (изжило себя); более распространенная уловка — и, конечно, лишь предлог для попрошайничества — это вложить пакет “гарантированных” игл или несколько дюймов “настоящего хонитонского кружева” в конверт с несколькими строчками для “хозяйки дома” или печатным листком, излагающим страдания производителей и намерение лиц, оставляющих эту “бумажку”, осмелиться зайти за ответом через несколько часов. Я прилагаю копию одного из таких документов».

«ОБРАЩЕНИЕ КРУЖЕВНИЦ».

«Мы с крайним сожалением осмеливаемся отнимать ваше время и внимание, мы кружевники по профессии, и из-за значительных усовершенствований в технике ручной труд стал совершенно бесполезным».

«Так что это выбросило сотни честных и трудолюбивых людей на улицу, и ваши просители — в их числе. Пятнадцать человек с семьями покинули свои дома с намерением эмигрировать в Южную Австралию, и единственное средство, которым мы можем прокормиться, пока не уедем, — это продажа кружевных воротников нашего собственного производства по следующим низким ценам: модные кружевные воротники по 3 пенса за штуку, гарантированно хорошо стираются и носятся; нитяные воротники по 6 пенсов за штуку, кружевные воротники с узором по 1 шиллингу за штуку, лучшие из возможных, и мы надеемся, что встретим ту поддержку со стороны друзей промышленности, которой требуют наши нужды».

«Приложенные два по 6 пенсов».

«Лицо, которое зайдет за этим, будет иметь ассортимент новейших образцов нитяных кружев и тесьмы для вашего осмотра, и самая маленькая покупка будет с благодарностью принята и оценена Г. ДЭВИСОМ, кружевником».

«Мы просим сообщить, что, поскольку многие семьи лишены одежды, податель сего уполномочен принимать любые такие предметы в обмен на кружева, тесьму или воротники».

«АЛЛЕН, печатник, Лонг-роу, Ноттингем».

«Их оставляет один из “школы” у домов джентльменов, при этом на дверном косяке тех, кто “костный” или “гнилой”, ставится отметка, чтобы информировать остальных из “школы”, куда заходить, а каких домов избегать. Поскольку иглы стоят всего несколько пенсов за тысячу, а кружево — меньше половины пенни за ярд, несколько покупателей первых по 1 шиллингу за пакет (25 игл) или вторых по 2 шиллинга 6 пенсов за ярд — это то, что эти “скрытники” называют “честной дневной работой за честную дневную плату”».

«Еще одна и очень обширная ветвь псевдо-“производственного” братства встречается среди фальшивых уличных продавцов ножевых изделий».

«В некоторых из наименее респектабельных оптовых лавок можно купить всю атрибутику, необходимую для того, чтобы выдать себя за настоящего производителя товаров из Шеффилда и “Бирмингема” — включая, помимо ножевых изделий, фартуки из замши, бумажные колпаки (заранее помятые, чтобы придать им вид старости и использования), и, наконец, что не менее важно, смесь черного графита и сала, чтобы “снять бабушкин налет” с тех, у кого белые руки, чтобы простак не “раскусил” “непрофессиональный” вид ладоней “скрытника”».

«Таким образом “подготовленный” к роли, — продолжает мой собеседник, — и снабженный футляром бритв, который, возможно, стоил ему два гроша, и (если он может наскрести столько) стаканчиком рома, чтобы “придать ему наглости” и заставить “громко говорить” со своими жертвами, — “Джек Бивер”, “король уличных ножовщиков”, выйдет на улицу и будет встречать, перехватывать и следовать за любым джентльменом, который кажется “подходящим объектом”, пока, возможно, измученный назойливостью, “денежный мешок” не купит то, что ему не нужно, и, я едва ли должен добавлять, что он не сможет использовать. Следующий по значимости после “Джека Бивера” — печально известный “Пэт Коннор”. Пэт “не делает ничего наобум”, то есть (он не ходит за людьми и не пристает к ним на улицах). Его “уловка” — и она годами была успешной — заключается в том, чтобы обходить государственные учреждения, одетым, как описано выше, за исключением того, что он в одних рубашечных рукавах (у него каждый день чистая рубашка), и изводить клерков, пока они не купят перочинный нож. Известно, что он продавал от пятнадцати до двадцати ножей в день по два шиллинга за каждый, при первоначальной стоимости около трех с половиной пенсов. Конечно, его часто прерывают швейцары и другие чиновники, но он всегда носит в одной руке моток проволоки, а в другой — маленький молоток, и, узнав имя какого-нибудь джентльмена наверху, притворяется, что идет чинить звонок мистера Такого-то. Этот достойный господин некоторое время назад прибрал к рукам — в Таможне — часы, принадлежавшие одному из клерков, за что “шеффилдский производитель” получил двенадцать месяцев в Ньюгейте. Я не видел его с тех пор, — добавляет мой собеседник, — и поэтому полагаю, что он сейчас совершает провинциальное турне».

О «Палате лордов», несуществующем клубе уличных продавцов.

Я уже рассказал о несуществующем клубе, главными членами которого были «бумажные работники»; теперь я должен сделать то же самое об обществе, не очень отличающемся по своим целям, в котором уличные продавцы промышленных товаров составляли подавляющее большинство. Он назывался «палата лордов», был основан около восьми лет назад в таверне «Робак» в Холборне и просуществовал три года. Его целью была помощь членам клуба в случае болезни. Взнос составлял 2 пенса в неделю, а пособие больному члену клуба составляло столько пенсов в неделю, сколько членов было в клубе, плюс, в любом неотложном случае, дополнительный полпенни, который члены платили в фонд сверх своего еженедельного взноса. На протяжении большей части своего существования клуб насчитывал девяносто членов (некоторые из них были почетными), и было очень мало случаев «заявления на фонд» со стороны больных членов. В один период в течение многих недель таких заявлений не было, и у «палаты лордов» было 30 фунтов на руках. Один из ведущих членов, очень умный человек, у которого были «хорошие связи в скобяных товарах», приложил много усилий, чтобы подготовить свод правил, который, будучи одобренным другими членами, был признан готовым к регистрации «палаты лордов». Однако возникли задержки. «По правде говоря, сэр, — сказал один из них, — мы боялись нанимать адвоката и думали сами обратиться к мистеру Тидду Пратту, но этому не суждено было сбыться».

Клуб, кроме того, считался несколько элитарным. «Никаких костермонгеров не принимали, сэр, — сказал мне продавец скобяных товаров на улице, — не то чтобы среди них не было много очень трудолюбивых и честных людей, но они из другого круга и совсем другие люди, чем мы». Члены встречались раз в неделю, и, хотя они были достаточно веселыми и разговорчивыми, пьянство строго не поощрялось. Было обычным делом для подписчиков, которых считали «гениями» торговли, советоваться друг с другом и «изобретать какой-нибудь новый ход». Они слыли знатоками среди знатоков во всех уличных искусствах и уловках, и то, как клуб прекратил свое существование, учитывая сильные претензии его членов на знание дела, было довольно любопытно.

Однажды в субботу вечером член клуба, который считался респектабельным человеком и был достаточно исправен в платежах, появился на еженедельном собрании, представив своего домовладельца, который, как не член клуба, должен был заплатить 1 пенни за вход. Человек рассказал, как его семья страдала от болезней, как он сам болел и задолжал за аренду, ибо не хотел обременять фонд; и как его домовладелец теперь владеет его «пожитками», которые должны быть проданы утром, если он не сможет заплатить 15 шиллингов; и, более того, как его домовладелец — очень добрый, снисходительный человек — вынужден это сделать, ибо сам находится в затруднительном положении. Члены проголосовали за то, чтобы выдать 15 шиллингов; но до следующего собрания выяснилось, что заявление бедного члена клуба о задолженности было обманом. Домовладелец был просто сообщником; достойная парочка вместе выпивала и, чтобы продлить попойку, придумала мошенническую схему, о которой я упомянул.

Это, среди прочего, подорвало доверие членов клуба. Число членов сократилось, пока не было решено «свернуть дело». Небольшие средства, имевшиеся на руках, были справедливо распределены между оставшимися членами, и клуб перестал существовать.

Недавно самими уличными торговцами был сформирован другой клуб, проспект которого приводится ниже, и остается надеяться, что эта попытка уличного люда улучшить свое положение встретит лучшую судьбу, чем его предшественник:

Наш девиз: «Жить честно ежедневным упорством и трудолюбием».

АССОЦИАЦИЯ ЗАЩИТЫ Уличных механиков, рабочих, разносчиков и т. д., СОБИРАЮЩАЯСЯ В ТАВЕРНЕ «АГНЕЦ», НЬЮ-ТЕРНСТАЙЛ, ХОЛБОРН, Владелец — мистер Уайт.

Вышеупомянутые категории любезно приглашаются на собрание, созванное на

ближайший воскресный вечер,

и каждый последующий воскресный вечер в вышеупомянутом заведении, чтобы выполнить цель, единогласно согласованную зарегистрированными членами и Генеральным комитетом. Кроме того, рассмотреть наиболее подходящие средства, с помощью которых мы могли бы помогать друг другу во время невзгод.

КОМИТЕТ:

Mr.Taylor, Chairman,Mr.Thoresby,
—Travers,—Dowse,
—Cowan,—Manly,
—Moody,—Morris,
—Moore,—Lawson,
—Hand,—Lamb,
—Martin.

Мистер Дж. Уайт, казначей. Мистер Ф. А. Торсби, секретарь.

Собрание начнется в семь часов, и членов комитета просят присутствовать за час до начала.

Об уличных продавцах керамики и стеклянной посуды.

Теперь мы переходим к новой категории уличных продавцов промышленных товаров — а именно к «горшечникам» (crocks), как их называют. Я уже упоминал об одной характеристике этих торговцев — что все они стремятся быть скорее бартерами, чем продавцами. Они также обладают другими качествами, отличающими их от других категорий уличных продавцов. По лучшим данным, которые я смог получить от людей в этой торговле и от владельцев оптовых складов, снабжающих их, таких «горшечников» насчитывается 250 мужчин и 150 женщин; из них 120 пар (мужчина и женщина) «работают» вместе; из оставшихся иногда двое мужчин работают сообща, а некоторые женщины работают в одиночку. На мой вопрос одному из этих уличных торговцев, работают ли когда-нибудь втроем, мне ответили, что такого никогда не бывает, так как «горшечники» любят повторять поговорку: «Двое — хорошая компания, трое — уже лишние». Из мужчин и женщин, ведущих эту торговлю совместно, более половины состоят в браке; это показывает отличие в привычках от костермонгеров. Причина, названная мне одним из представителей этой категории (сам он когда-то был костермонгером), заключалась в том, что интерес мужчины и женщины в этом бизнесе теснее, чем в торговле костермонгеров, в то время как полезность женщины-помощницы при «обмене» или бартере гораздо выше. Это побуждает женщин, как мне сказали, даже если они не замужем в начале, настаивать на браке; и мужчина — иногда, возможно, чтобы обеспечить ценную «помощь», в других случаях, может быть, из лучших побуждений — соглашается на то, что в этом слое общества и при обстоятельствах таких уличных торговцев чаще является предложением женщины, чем мужчины. Торговля в ее нынешнем виде существует не более двенадцати лет.

Товары, которые все покупаются на оптовых складах керамики, описание которых приведено ниже, переносятся в корзинах на голове, причем мужчины имеют подкладки на суконных кепках, которые они носят, — или иногда подкладку из сена или шерсти внутри кепки, — в то время как женские подкладки носятся поверх их чепцов или шляпок, причем чепец иногда кладется на корзину. Товары, хотя и переносятся в корзинах на голове до места торговли, во время самой торговли обычно переносятся от дома к дому или от улицы к улице на руке, или, когда они в больших корзинах, переносятся перед собой двумя руками. Эти корзины сделаны прочно; главный рынок находится рядом с рынком Спиталфилдс.

Мужчины, занятые в этой торговле, обычно сильные, крепкие и краснолицые. Большинство из них выше среднего роста; очень немногие старше среднего возраста, и большинство из них моложе или немногим старше 30 лет. У женщин, больше чем у мужчин, развилась сутулость или искривление в одну сторону, не столько от ношения тяжестей на голове, сколько от ношения их на руке. Вес, который они носят, составляет от трех до пяти стоунов. Одежда мужчин такая же, как у костермонгеров, за исключением того, что куртки для стрельбы встречаются среди «горшечников» чаще, чем у костеров, а красные плюшевые жилеты очень популярны у них. Когда они не на работе или по воскресеньям — ибо они никогда не работают в субботу, хотя и не ходят в церковь или часовню, — этих мужчин почти никогда не увидишь в шляпе. И мужчины, и женщины носят прочные ботинки и, если только не «на мели», шелковые платки. Их места проживания, в большинстве своем, находятся в Спиталфилдсе, Бетнал-Грин и Шордиче. Из остальных большая часть проживает в районе Кент-стрит, в Боро. Их жилище обычно состоит из одной комнаты, которая в большинстве случаев более комфортна и лучше обставлена, чем у костеров. «Мы время от времени подбираем симпатичное украшение, — сказал один горшечник, — например, картину, путем обмена, и нашим женщинам нравится держать их дома для красоты». Живут они в целом хорошо, обедая вне дома почти каждый день; и мне сказали, что как группа они имеют меньше детей, чем любая другая категория уличного люда.

Торговля почти полностью странствующая. Продавцов керамики можно увидеть на уличных рынках по субботам вечером, но это не настоящие «горшечники», которые, как я уже сказал, не любят продавать. Горшечники ходят по «маршрутам», причем основная торговля идет в пригородах. Иногда маршрут длится неделю, пара останавливается в новом месте каждую ночь. У других есть маршрут на каждый день недели.

Длинные маршруты идут в Гринвич, Вулвич, Нортфлит, Грейвсенд, Страуд, Рочестер, Чатем, а затем в Мейдстон. Некоторые затем делают Мейдстон штаб-квартирой и работают в соседних деревнях — таких как Ист-Фарли, Таун-Моллинг, Ялдинг, Эйлсфорд и других. Возвращение в город может быть прямым по железной дороге или каким-либо другим маршрутом, если остался непроданный товар. На этих длинных маршрутах обычно переносятся более дорогие товары, и товар пересылается из Лондона «горшечнику» во время маршрута, если того требует спрос. Другой длинный маршрут — Воксхолл, Уондсворт, Кингстон-на-Темзе и Гилфорд, с ответвлениями в деревни. Возвращение из Гилфорда часто идет через Ричмонд, Кью и т. д. Третий длинный маршрут — Хэмпстед, Килберн, Барнет, Уотфорд и так далее до Сент-Олбанса. Другие длинные маршруты менее посещаемы; но некоторые ездят в Аксбридж; другие в Виндзор и Итон, и даже в Рединг; другие в Кембридж, через Тоттенхэм, Эдмонтон, Уэр и т. д. Когда рядом с Лондоном торговля не идет, «горшечники» часто доставляют себя и свои товары в любой город по железной дороге. Короткие, или городские маршруты: Дувр-роуд, Нью-Кент-роуд, Уолворт, Камбервелл и обратно через Ньюингтон; Кеннингтон, Брикстон, Клэпхэм и обратно через Воксхолл; Бейсуотер, Ноттинг-Хилл и обратно через Паддингтон; Камден-Таун, Сент-Джонс-Вуд и Хэмпстед; Сток-Ньюингтон, Далстон, Клэптон, Шаклуэлл и Стэмфорд-Хилл; Майл-Энд, Стратфорд и Боу; Лаймхаус, Поплар и обратно через Коммершиал-роуд. Было бы легко привести другие маршруты, но эти показывают характер торговли. Некоторые занимают два дня. Несколько горшечников «работают» в бедных районах, таких как Хокстон, Кингсленд-роуд, части Хакни и т. д., и кричат: «Вот и мы — ну же, дамы, выносите свои старые шляпы, старую одежду, старые зонтики, старое что угодно; старые ботинки, металл, старое что угодно; вот и мы!»

Торговля, по лучшим сведениям, которые я смог получить, почти поровну разделена на то, что можно назвать «модными» и «полезными» товарами. Сдатчица жилья, например, «выменяет» свои старые платья и ботинки и будет вести ожесточенный торг за тарелки, блюда или умывальные тазы и кувшины. Домохозяйка, которая может быть в более обеспеченном положении, будет меняться на вазы и стеклянную посуду. Служанки меняют одежду и деньги на сервиз фарфора, «к тому времени, как выйдут замуж». Пожалуй, нет более частых столкновений между покупателем и продавцом, чем в оптовых лавках керамики. Человек, который когда-то был помощником в одном из таких мест, сказал мне, что некоторые из «горшечников» были утомительны до крайности, и время от времени минута или две тратились «горшечником» и владельцем оптовой лавки на то, чтобы ругаться друг с другом. Некоторые из этих уличных торговцев настаивают на проверке прочности каждого предмета, ударяя по нему ногтем среднего пальца. Это они делают также для удовлетворения своих покупателей в ходе торговли, особенно в бедных районах.

По лучшим данным, которыми я располагаю, четверть товаров, продаваемых в оптовых лавках, продается описанным мной торговцам керамикой, причем в примерно равных пропорциях по сумме в модных или полезных товарах. Есть, в дополнение к бартерам керамики, возможно, 100 торговцев, которые работают на бедных улицах, в основном перевозя свои товары на тачках, но они продают, и хотя они будут меняться, не требуют этого. Они кричат: «Свободная торговля навсегда! Вот чашка с блюдцем за полпенни! Выбирайте по своей цене! Чайник за три полпенни! Выбирайте! Ого! Ого! Раздаем здесь!» Они гремят посудой и тазами, когда шумят. Все эти люди снабжаются на оптовых складах, покупая то, что называется «обычными партиями», и продавая с 30-процентной прибылью. Такие торговцы известны на улицах только пять лет, и в течение трех или четырех месяцев в году половина из них «идет в костермонгеры». Тачек около семидесяти, и есть тридцать лотков. Семь восьмых «тачечных горшечников» — мужчины. Тачечники также продают мелкие предметы керамики, и в целом половина торговли оптовых лавок керамики (которую я описал) — это торговля для улиц.

УЛИЧНЫЙ ПРОДАВЕЦ КЕРАМИКИ

БАРТЕР НА СТАРУЮ ОДЕЖДУ.

[С дагеротипа Бэрда.]

О том, как «горшечники-бартеры» сбывают свои товары и т. д., я дал отчет ниже. Они быстро вытесняют торговлю «старым тряпьем» евреев.

Разносчики керамики — значительный класс. Один из них, имеющий большой опыт в этом деле, считает, что по всему Лондону их должно быть занято несколько сотен. Он говорит, что встречает многих на оптовых складах по вечерам, когда ходит туда. Ему часто приходится ждать полчаса, прежде чем его обслужат. Есть семь или восемь оптовых складов, которые посещают разносчики, и в оживленное время мой собеседник часто видел до двадцати пяти человек в каждом доме, и он уверен, что по всей метрополии должно быть три или четыре сотни разносчиков фарфора и стекла. Фарфор и стекло, которыми они торгуют, обычно покупаются в восточной части города с условием, что если разносчик не сможет сбыть их в течение дня, товары будут приняты обратно утром, если они не повреждены, и деньги будут возвращены. Разносчики обычно вывозят свой товар рано утром. Их корзины обычно оставляют на складе, и на каждом складе остается от тридцати до сорока корзин на ночь, когда возвращаются непроданные товары. Корзины обычно заполнены фарфором, стеклом и украшениями на сумму от 5 до 15 шиллингов, в зависимости от оборотного капитала разносчика. Корзина, наполненная фарфором на 15 шиллингов, считается, как мне сказали, «очень приличным запасом». В том же районе, где они берут керамику, делаются и корзины, в которых она переносится. За эти корзины они платят от 2 до 6 шиллингов, и они делаются специально для разносчиков; действительно, на одной стороне известной улицы в восточной части города корзины, сделанные в подвалах, можно увидеть сложенными снаружи домов до окон второго этажа. Категория лиц, занятых развозкой фарфора по метрополии, — это либо разорившиеся лавочники или клерки без места, либо евреи, либо это могут быть люди из Стаффордшира, которые были регулярно обучены этому делу. Они носят разные виды товаров. Стаффордширца обычно можно узнать по тяжелому грузу фарфора, который он носит с собой. У него мало легких или модных вещей в корзине; она заполнена в основном тарелками, блюдами и глиняными тазами. Разорившийся лавочник несет более легкий груз. Он предпочитает чайные сервизы и вазы, а также стаканы и подставки для приправ, так как они, как правило, более тонкой работы, чем товары, которые носят стаффордширцы. Еврей, однако, не будет носить ничего значительного веса. Он берет с собой в основном легкие, броские богемские товары, которые трудно «оценить» его покупателям и которые не требуют большого труда для развозки. Разносчики обычно начинают свои маршруты около девяти. Очень немногие берут деньги; действительно, они заявляют, что не берут их вовсе. «Но это все вранье, — сказал мой собеседник. — Если бы кто-нибудь спросил меня о цене товара хитроумным способом, я бы не дал ему прямого ответа. Таким лицам мы всегда говорим: “У вас есть старая одежда?”» Разносчики действительно берут деньги, когда могут их получить, и они принимают принцип обмена своих товаров на старую одежду просто как средство уклонения от лицензии. Тем не менее они вынуждены много работать в сфере старой одежды. Когда они берут деньги, они обычно рассчитывают получить 4 пенса с шиллинга, но по крайней мере три четверти их сделок состоят из обмена на старую одежду. «Хороший чайный сервиз мы обычно отдаем, — сказал мой собеседник, — за поношенный костюм, шляпу и ботинки — они все должны быть в приличном состоянии, чтобы стоить того. Мы отдаем сахарницу за старое пальто, а стакан за пару старых ботинок Веллингтона. За стеклянный молочник я бы ожидал жилет и брюки, и они тоже должны быть приличными. Но нет ничего более продаваемого для нас, чем пара старых ботинок. На старые ботинки всегда есть рынок, когда его нет на старую одежду. Вы можете в любой день получить обед из старых Веллингтонов; но что касается пальто и жилетов — на них есть мода, и то, что нравится одному, не нравится другому. Я могу продать пару старых ботинок, идя по улице, если несу их в руке. Сапожники будут бегать за нами, чтобы получить их — задники так ценны. Старые бобровые шляпы и жилеты стоят мало или ничего. На старые шелковые шляпы, однако, есть приличный рынок. Их покупают для магазинов и переделывают в новые шляпы для деревни. Форма — это то, что в основном требуется. Мы не дадим ни фартинга за шляпы-польки с низкими тульями. Если мы можем сложить старую шляпу и положить ее в карман, она для нас ценнее, чем жесткая. Мы знаем, что форма должна быть хорошей, чтобы выдержать это. Как только шляпник касается шляпы, он по прикосновению или жесткости знает, прошла ли она “через” огонь или нет; и если да, то они вернут ее вам в минуту. Есть один человек, который стоит на Девоншир-стрит, Бишопсгейт-стрит, ожидая купить у нас шляпы, когда мы идем на рынок, и который покупает у нас по крайней мере тридцать дюжин в неделю. Там будет еще три или четыре человека, кроме него, высматривающих нас, когда мы возвращаемся с маршрутов, и они либо перебивают цену друг у друга, в зависимости от спроса, либо все сговариваются дать одну цену. То же самое будут делать другие лица, нуждающиеся в старых зонтиках, которые мы привозим с собой. Они ценны в основном из-за китового уса. Зонтики с тростниковыми ребрами стоят всего от 1 до 2 пенсов, и это просто стоимость палки и опор. Железные шампуры делаются в основном из старых опор зонтиков». Фарфор и керамика, покупаемые разносчиками на складах, — это всегда второсортные товары. Большинство из них немного повреждены, а стекло не выдержит горячей воды. Каждый разносчик, когда начинает, имеет сумку, а большинство из них две — одну для низшего, а другую для лучшего вида старой одежды, которую он покупает. «Мы покупаем поношенную одежду джентльменов. Ее в основном продают нам женщины. Это либо жены лавочников или рабочих, которые продают их нам, либо это служанка из ночлежки, которой вещи были отданы, и с ней мы можем иметь дело гораздо легче, чем с другими. Она досталась ей легко, и, конечно, она расстается с ней легко, — сказал человек, — и она возьмет пару сахарниц стоимостью около 6 пенсов, вы знаете, за вещь, которая иногда потянет на два или три шиллинга. Но хозяйки домов — это мегеры. Они хотят целый обеденный сервиз за лохмотья своих мужей. Что касается тарелок и блюд, они думают, что их можно получить, просто подобрав. Много раз они продают вещи своих мужей без их ведома, и часто джентльмен дома, подходя к двери и видя, что мы заключаем сделку — может быть, за его брюки, — останавливает всю сделку. Часто и часто я знал, как женщина продавала лучшую часть гардероба своего мужа за фарфоровые украшения для своей каминной полки. И я уверен, что на днях одна леди раздела весь свой коридор и отдала мне почти новое пальто, которое висело в холле, за несколько пустяковых чайных принадлежностей. Но самые большие “скряги”, с которыми мы имеем дело, — это некоторые леди на площадях. Они останавливают вас тайком на улицах и говорят зайти к ним в дом в такой-то час дня, и когда вы приходите туда, они протаскивают вас тихо в какую-нибудь комнату одних, а затем принимаются торговаться изо всех сил, оценивая свои вещи высоко, а ваши принижая. Почему, на днях мне сказали зайти в модную часть Пимлико, поэтому я дал человеку 3 пенса присмотреть за ребенком, и мы с моей доброй женщиной отправились в восемь утра с двойным грузом. Но, благослови вас, когда мы туда добрались, леди отвела нас обоих в отдельную комнату без ведома слуг и хотела, чтобы я пошел и купил специально для нее полный зелено-белый умывальный сервиз, с мыльницами и подставками для щеток, вместе с четырьмя чашками для завтрака — и весь этот грандиозный набор она хотела за пару старых выцветших светлых жилетов и пару светлых брюк. Она пыталась убедить меня, что одни только пуговицы на жилетах стоят 6 пенсов за штуку, но я знал цену пуговицам до того, как она родилась; в самом начале я уверен, что они не стоили бы и 1 пенни каждая, так что я никак не мог заключить сделку, и мне пришлось забрать все свои вещи обратно за свои труды. Я просил ее даже о пинте пива, но она не хотела слушать ничего подобного. Мы обычно кричим, когда идем: “любая старая одежда на продажу или обмен”, и я заглядываю в подвальное окно, а иногда стучу в дверь. Если я выхожу с корзиной керамики на 15 шиллингов, может быть, после приличного дня работы я приду домой с 1 шиллингом в кармане (возможно, я продам пару стаканов или полдюжины тарелок) и связкой старой одежды, состоящей из двух или трех старых рубашек, пальто или двух, костюма поношенной ливреи, женского платья, может быть, или пары старых корсетов, пары ботинок Веллингтона и жилета или около того. Это будет у меня за спиной, а остаток моего фарфора и стекла на голове, и очень вероятно, зонтик или два под мышкой, и пять или шесть старых шляп в руке. Этот груз в целом будет весить около трех четвертей центнера, и я пройду с этим пятнадцать миль, по крайней мере; ибо как только я избавляюсь от веса керамики, я беру на себя вес старой одежды. Цену одежды я едва ли знаю, пока не доберусь до Биржи одежды в Хаундсдитче. Обычное время прибытия разносчиков туда — между тремя и четырьмя зимой или между пятью и шестью летом. На самом деле, мы должны быть на Бирже в эти часы, потому что там все наши покупатели, и мы не можем выйти на следующий день, пока не продадим свою партию. Мы не можем снова наполнить наши корзины, пока не получим деньги за нашу старую одежду». Биржа — это большой квадратный участок сырой земли, около акра площадью, огороженный забором высотой около восьми футов, на вершине которого узкая наклонная крыша, выступающая достаточно вперед, чтобы укрыть одного человека от дождя. Через эту землю поставлены четыре ряда двойных сидений, расположенных спиной к спине. Здесь встречаются все еврейские торговцы одеждой, разносчики, торговцы подержанной обувью, хранители поношенного гардероба, торговцы заячьими шкурками, торговцы и ремонтники зонтиков, и, действительно, покупатели и продавцы поношенной одежды и изношенных товаров любого описания. Покупатели всех национальностей и во всех костюмах. Некоторые — греки, другие — швейцарцы, а третьи — немцы; некоторые пришли туда, чтобы скупить старую грубую благотворительную одежду и армейские пальто для ирландского рынка, другие пришли купить заячьи шкурки и старые меха или же подобрать дешевые старые чайники и чайные урны. Человек с длинной развевающейся бородой и в сальном рваном габардине стоит тысячи, и он пришел заработать еще шесть пенсов на тряпье и лохмотьях, которые разбросаны по земле кучами для продажи. Без четверти три поток продавцов тряпья устремляется к этому месту. У ворот стоит «Барни Аарон», чтобы взять полпенни за вход с каждого, входящего на территорию. Рядом с ним стоит его сын с кожаным мешочком полпенни, чтобы давать сдачу с любого серебра, которое может быть предложено. Зловоние от старой одежды положительно ошеломляющее. Каждый там одет в свое худшее. Если у него есть хорошая одежда, он бы ее не надел. Почти каждый, кто входит, имеет сумку за спиной, и едва он проходит ворота, как его окружают полдюжины жадных евреев — один ощупывает содержимое узла на спине разносчика — другой требует первого взгляда. Третий кричит: «Я уверен, у тебя есть что-то, что мне подойдет». «Ты меня знаешь, — говорит четвертый, — я покупатель и даю хорошую цену». «У тебя есть что-нибудь на слом?» — спрашивает этот еврей, который хочет старое пальто или два, чтобы разрезать на суконные кепки, — «У тебя есть фустиан, старые шнуры или старые ботинки?» И такова тревога и жадность покупателей, что продавцу стоит больших усилий удержать свой узел на спине. Наконец он пробивается к сиденью, и когда он вываливает содержимое своего мешка на землю, каждый предмет схватывается и жадно осматривается разными евреями, которые последовали за ним к его сиденью. Затем они все спрашивают, какую сумму он хочет за разные вещи, и они, все как один, предлагают четверть требуемой цены. Меня заверили, что требуется величайшая бдительность, чтобы предотвратить унос вещей без оплаты в суматохе. Пока эта сцена продолжается, еврей, взгромоздившийся на высокий помост в центре площадки, кричит во всеуслышание толпе: «Горячее вино, полпенни за стакан, здесь». Рядом с ним стоит другой, с дымящимися банками горячих угрей; и рядом с этим — ларек со сладостями, с толпой еврейских мальчишек, собравшихся вокруг продавца, играющих в шарики на Альберт-рок и твердые леденцы. Вверх и вниз между сиденьями проталкиваются женщины с корзинами овечьих ножек на руках, крича: «Бараньи ножки, две за пенни; кто даст мне задаток — кто даст мне задаток?» После них идет человек с большой жестяной банкой под мышкой, ревя: «Горячий горох, о! горячий горох, о!» В одном углу — магазин кофе и пива. Внутри евреи играют в шашки или улаживают и спорят о товарах, которые они купили друг у друга. На самом деле, ни в одном другом месте нельзя увидеть такую сцену беспорядка, лохмотьев и грязи. Причина этого возбуждения — большой спрос со стороны бедняков, а также дешевых портных, на те предметы, которые считаются никчемными богатыми. Старые ботинки должны быть починены, а трещины замазаны ваксой и проданы рабочему классу как прочные долговечные изделия. Веллингтоны должны быть с новыми передками и проданы клеркам, от которых ожидается, что они будут выглядеть респектабельно при самых маленьких зарплатах. Старые пальто и брюки нужны для магазинов дешевой одежды; они должны быть «перелицованы» и сделаны в новые предметы одежды. Лучшие черные костюмы должны быть «подлатаны» — а те, которые больше изношены в частях, должны быть разрезаны и сделаны в новые суконные кепки для молодых джентльменов или гетры для бедных викариев; в то время как другие должны быть превращены в «лучшие туники для мальчиков». Те, что слишком изношены, покупаются, чтобы быть разорванными на куски «дьяволом» и сделанными в новую ткань — или «шодди», как это называется, — в то время как те, что уже выполнили эту обязанность, продаются как удобрение для земли. Старые рубашки, если они не подлежат починке, покупаются как «мусор» торговцами морскими товарами и продаются как тряпье на бумажные фабрики, чтобы быть превращенными либо в банкноту, либо в газету, либо в лучшую атласную почтовую бумагу.

Средний заработок коробейников, которые обменивают керамику, фарфор и стекло на вышеупомянутые товары, составляет от 8 до 10 шиллингов в неделю. Мне рассказывали, что в иные дни они могут заработать 3 шиллинга, а в другие — всего 6 пенсов. Однако, если брать в среднем, считается, что 10 шиллингов в неделю — это вполне справедливый средний показатель заработка для всей этой категории. Лучшее время для такой торговли — начало зимы и летний сезон, поскольку именно тогда люди обычно покупают новую одежду и избавляются от старой. Средняя цена старой шляпы составляет от 1 до 8 пенсов; за старую пару обуви — от 1 до 4 пенсов; старая пара веллингтонов стоит от 3 пенсов до 1 шиллинга 6 пенсов (обувь из французской кожи почти не имеет ценности). Старое пальто стоит от 4 пенсов до 1 шиллинга; жилеты оцениваются от 1 до 3 пенсов; брюки стоят от 4 до 8 пенсов; хлопчатобумажные платья имеют ту же стоимость; чепцы не имеют никакой ценности; рубашки стоят от 2 до 6 пенсов; чулки — 1 пенни за пару; шелковый платок варьируется в цене от 3 пенсов до 1 шиллинга. Человек, предоставивший мне эту информацию, изначально занимался торговлей углем и овощами, но из-за череды несчастий не смог продолжать это дело. С тех пор он занялся уличной торговлей керамикой. Это человек, значительно превосходящий средний уровень того класса, к которому он в настоящее время принадлежит.

О «свэг-шопах» (оптовых лавках), торгующих керамикой и стеклом.

В дополнение к 150 универсальным и специализированным «свэг-шопам», или магазинам с большим ассортиментом товаров, о которых я уже говорил, существует двадцать заведений по продаже керамики и фарфора, которые, как я слышал, люди в торговле называют «свэг-кроками» или «керамическими лавками». Принцип, по которому ведется торговля в этих местах, такой же, как и в обычных свэг-шопах, поскольку продажи осуществляются оптом уличным торговцам, владельцам магазинов и грузоотправителям, но редко частным лицам.

Керамические свэг-шопы можно найти на улицах, прилегающих к рынку Спиталфилдс, а также на Ликерпонд-стрит и рядом с ней. Как и в более общих или смешанных свэг-шопах, в «керамических» лавках нет витрин. В одном из самых крупных, правда, два больших окна заполнены товарами. Здесь стоят подставки для спиртного с неизменными тремя бутылками (неизменными в дешевой торговле) — синими, зелеными или бесцветными; некоторые с надписями «джин», «ром», «бренди», но большинство из них без этикеток. Здесь также есть подставки для приправ и фигурки из «глины» или шпата под стеклянными колпаками, а также множество разноцветных ваз для цветов, некоторые из которых обильно позолочены, и маленькие фарфоровые вазочки, но стеклянные изделия явно преобладают. Хотя здесь достаточно стекла, цвета и позолоты, чтобы создать «впечатляющий вид», тем не менее, это зрелище совсем не выглядит нарядным; товары выглядят тусклыми и, если можно так выразиться о подобных вещах, выцветшими. Кажется, что некоторые цветные стекла теряют свой цвет, и лишь немногие изделия имеют яркий вид новизны.

Витрины этих магазинов по большей части буквально забиты до определенной высоты, так что свет почти не проникает внутрь, кувшинами, тазами, чашками, кружками и прочими мелкими предметами этого разнообразного ассортимента, все они покрыты пылью и, по-видимому, никому не нужны. В одном «крупном заведении» я видел множество стеклянных солонок, завернутых по отдельности в бумагу, которая из белой превратилась в пыльно-коричневую и от старости, а возможно, и от сырости, казалось, вот-вот рассыплется в клочья.

«Интерьеры» некоторых из этих складов очень просторны. Я видел один большой и высокий магазин, в который были объединены две комнаты и двор, перегородки были снесены, а потолки поддерживались колоннами, чтобы «расширить помещение». Это был настоящий зал горшков. На полу стояли большие ящики, крышки которых были сняты, чтобы можно было осмотреть товар, упакованные — один чашками, другой блюдцами, третий тазами, и упакованные так, как мог упаковать только гончар. Вперемешку с ними лежали стопки сине-белых блюд и тарелок, а рядом — тазы для стирки, вставленные один в другой, как старые шляпы на голове еврея. Колонны были украшены гирляндами из керамики: на них висели детские белые с золотом кружки «хорошему мальчику», горчичницы с белыми металлическими крышками и коричневыми корпусами, а также другие мелкие предметы. Полки были завалены чайными сервизами различных форм и расцветок, а свободное пространство было лишь тем, что позволяло складским рабочим и покупателям пробираться через лабиринты керамических изделий. Стеклянных товаров было выставлено мало, так как их обычно держат в ящиках и другой упаковке, чтобы сохранить свежесть их вида.

Керамика для свэг-шопов производится в Стаффордшире, стекло — в основном в Ланкашире. Ни в одном из этих заведений не выпускают прайс-листов, подобных тем, что я приводил для обычных свэг-шопов. Товаров так много, сказали мне, что перечисление всех размеров и цен «заняло бы полтора тома». Тем не менее, я привожу данные о ценах на товары, пользующиеся наибольшим спросом, в тех случаях, когда уличные торговцы продают их без бартера, и цены, по которым они закупаются оптом: тарелки с синим краем, продаваемые по 1 пенни за штуку, стоят 1 шиллинг 8 пенсов за дюжину; это, казалось бы, влечет за собой убыток в 8 пенсов с каждой проданной дюжины, но в этом товаре «дюжина — это 30 штук». Блюда покупаются в «свэг-кроках» «гнездами», которые включают 10 блюд, или 5 пар, разных размеров. Уличный торговец керамикой продает их, если возможно, парами, но может продать и по отдельности, так как всегда может восполнить комплект своего «гнезда» на складе. Цены варьируются, в основном в зависимости от размера, от 8 пенсов до 1 шиллинга 6 пенсов (иногда 1 шиллинга 8 пенсов) за пару. «Пара за 8 пенсов, — сказал один уличный торговец керамикой, — обходится мне в 6 пенсов, ни фартингом меньше, а пара за 18 пенсов — очень редко удается “вытянуть” 1 шиллинг 8 пенсов — обходится в 1 шиллинг 2 пенса. Вот и все, сэр; и прибыль такая маленькая, что мы стремимся к обмену. Я готов меняться на старую одежду, или на капли жира, или на смазку, или на что угодно. Видите ли, прибыль, когда продаешь за чистые деньги, должна быть небольшой, потому что так много лавок с ценами, помеченными на тарелках и других вещах. Они иногда могут купить лучше нас, и им трудно противостоять. Если женщина говорит мне — а я очень редко имею дело с мужчинами — “Почему, в лавке Д... на Оксфорд-стрит они дешевле”, — я отвечаю: “И хуже. Скажу вам так, мэм. Самое дешевое место было в двух домах, выкрашенных в красный цвет, на Лондон-роуд. Но однажды прекрасным утром эти два дома рухнули, и горшки, конечно, разбились. Это было возмездие за их плохие горшки”. Но это факт, сэр, что эти дома рухнули, около 7 или 8 лет назад, я думаю, и я видел товары, с одним или двумя разбитыми, выставленные на продажу, когда место было отстроено заново, как “спасенные из руин”; и по цене меньше половины. Конечно, это был обман. Я сам расколол и разбил несколько тарелок и продал их на Нью-Кент-роуд, в Уолворте и Ньюингтоне, за полцены, как из руин, и с очень приличной прибылью». Чайный сервиз из каменной керамики из 32 предметов — 12 чашек, 12 блюдец, 4 тарелки для хлеба и масла, чайник, сахарница, помойная чаша и молочник — покупается за 6 шиллингов 9 пенсов, в то время как за него просят 9 шиллингов, а иногда и получают. «Фарфоровый набор» стоит, как правило, 10 шиллингов 6 пенсов, а за него просят 14 шиллингов.

Стеклянные изделия продаются так редко — будучи самыми привлекательными предметами для бартера, — что я едва мог заставить кого-либо из уличных торговцев назвать свои цены. «Обмен, сэр, — повторяли мне неоднократно, — все идет в обмен». Однако я выяснил, что стеклянные товары, которые чаще всего продаются на улицах, — это молочники, те, что продаются по 6 пенсов за штуку, стоят 4 шиллинга за дюжину; и вазы для цветов, самая частая цена на которые — 1 шиллинг за пару, при себестоимости 7 пенсов.

Я оценил оборот обычных свэг-шопов в 3000 фунтов стерлингов каждый. Насколько я могу судить, керамические свэг-шопы в среднем имеют больший оборот, так как их прибыль меньше и варьируется от 10 до 30 процентов, но редко достигает 30. Подсчитав, что каждый из этих свэг-шопов имеет оборот 4000 фунтов стерлингов в год, мы получаем 80 000 фунтов стерлингов расходов, но это включает продажи владельцам магазинов и грузоотправителям, а также уличным торговцам.

Об уличных торговцах украшениями из шпата и фарфора, а также каменными фруктами.

«Шпаты», как называют украшения из шпата уличные торговцы, продаются розничным продавцам только в четырех местах в Лондоне и двух в Грейвсенде (откуда в основном снабжаются коробейники). Лондонские дома, торгующие шпатом, — два в Вестминстере, один в Шордиче и один на Бэттл-бридж. Ни один из них не выставляет свои товары, которые хранятся в больших ящиках, шкафах и упаковках. В Грейвсенде магазины шпата выглядят красиво.

Эти изделия в основном сделаны из дербиширского шпата и изготовлены в Мэтлоке; некоторые из них — немецкие. «Шпаты» разносят по округе, а в хорошие субботние вечера предлагают на продажу на улицах и рынках. Торговля эта, как мне сообщили, была неизвестна как уличная или коробейническая в Лондоне до двадцати пяти лет назад, и тогда она не была обширной, так как товары из-за стоимости перевозки и т. д. были дорогими. По мере того как общественный транспорт становился более быстрым, надежным и дешевым, торговля шпатом расширялась, и для лондонского рынка стали готовить более дешевые изделия. От десяти до пятнадцати лет назад продавцы шпата «хорошо делали на обмене» (как всегда называют бартер уличные торговцы). Товары, которыми они соблазняли домохозяек, были как раз такими, которым неопытным людям было трудно назначить цену. Это были массивные и красивые украшения, и продавцы шпата не упускали случая распространяться об их многочисленных достоинствах. «Упокой Господь душу Джека Муди, — сказал мне ирландец, ныне торговец керамикой, — Джек Муди было только его прозвище, но это неважно; упокой Господь его душу, и пусть небеса будут его пристанищем. Он был мастером продавать шпаты. Они были из пещер на дне моря, говорил он им, или с нового острова в ледовитом океане. Он хорошо зарабатывал; упокой Господь его душу; но он умер молодым». Товары, которые «обменивались», были такими, как я описал в своем отчете о торговле продавцов керамики; и если «обмен» был в пользу продавца шпата, все же покупатель становился обладателем чего-то солидного, долговечного и, как правило, красивого.

В начале уличной или коробейнической торговли продавцы шпата носили свои товары, завернутые в бумагу, в прочных корзинах на головах; жена торговца иногда несла на руке корзину поменьше с менее обременительными предметами. Известны случаи, когда мужчины отправлялись в обход с корзиной шпата, которая весила от 1 до 1,5 центнеров (или 12 стоунов). Это, следует помнить, приходилось нести три или четыре мили в пригороды, прежде чем вес уменьшался в результате продажи. Один из этих торговцев рассказал мне, что двенадцать лет назад он продавал подставки для часов из шпата весом более 15 фунтов. Эти подставки были обычно квадратной формы; внутренняя часть была открытой, за исключением своего рода углубления для часов. «Тиканье хорошо звучит на шпате, я часто слышал», — сказал один продавец шпата.

Некоторые украшения из шпата простые, белые и гладкие. На многих из них нарисованы цветы, ободки или насекомые яркими красками. Те, что сейчас пользуются спросом для уличных продаж или для передвижного бартера, — это маленькие микроскопы, подсвечники, чернильницы, игольницы, кружки, держатели для бумаги, парфюмерные спичечницы и коробочки для бритья и т. д. Обычная цена этих изделий — 6 пенсов для уличного торговца или коробейника, некоторые из дилеров являются лицензированными коробейниками. Оптовая цена варьируется от 2 шиллингов 6 пенсов до 5 шиллингов за дюжину; или в среднем 3 шиллинга 9 пенсов или 4 шиллинга. Из более крупных предметов наиболее продаваемыми являются подсвечники, по цене от 1 до 2 шиллингов 6 пенсов за штуку; чаще всего от 1 до 1 шиллинга 6 пенсов. Подставки для часов и вазы, как мне сказали, сейчас пользуются небольшим спросом. «Люди, кажется, запаслись, — сказал один человек, — и так много дешевого стекла и фарфора, что они смотрят на шпат как на тяжелый и старомодный материал».

Некоторые уличные торговцы держат свой шпат в крытых тележках, товары выставляются, когда верх тележки снимается, так что транспортное средство удобно как для стационарной, так и для передвижной торговли. Продавцы шпата, однако, неохотно подвергают свои товары воздействию погоды, так как цвета легко портятся.

В этой торговле, как мне сообщили, сейчас занято двенадцать мужчин, девяти из которых помогают жены, а в летние месяцы — восемнадцать. Их прибыль составляет около 15 шиллингов в неделю в среднем за весь год, включая метрополию и широкий круг пригородов. Какую сумму денег может потратить публика на уличную покупку «шпатов», я не могу сказать, так как многое делается путем бартера; но если предположить, что в течение года работает четырнадцать продавцов и что их прибыль составляет сто процентов, то получается, что таким образом расходуется около 1000 фунтов стерлингов в год.

Каменных фруктов сейчас обычно продают шесть уличных торговцев, а в хорошую погоду — восемь. Восемь или десять лет назад их было двадцать. Фрукты в основном производятся в Честерфилде в Дербишире и поступают к лондонским уличным торговцам через свэг-шопы в Хаундсдитче. Некоторые изделия, как по форме, так и по цвету, выполнены хорошо; другие слишком красные или слишком зеленые; но, как мне сказали, это больше всего нравится детям. Наиболее продаваемые фрукты — яблоки, груши, персики, абрикосы, апельсины, лимоны и огурцы. Огурцы, которые иногда бывают как керамическими, так и каменными, часто полые и иногда используются как бутылки для джина, вмещающие около четверти пинты.

Цена в свэг-шопах составляет 4 шиллинга 3 пенса за гросс фруктов всех видов в равных количествах; за лучшее качество цена составляет 7 шиллингов 6 пенсов. Уличный торговец пытается получить 1 пенни за штуку за более дешевые и 2 пенса за более дорогие, но чаще всего приходится довольствоваться половиной пенни и 1 пенни. Торговцы каменными фруктами передвигаются в течение недели и стоят на уличных рынках по субботам, а иногда и в другие вечера. Они носят свой товар как в корзинах, так и в тележках. Один человек сказал мне, что он всегда кричал: «Выбирайте! Выбирайте! Полпенни за штуку! Самые дешевые фрукты, которые вы когда-либо видели! Завтра будут такими же хорошими, как на прошлой неделе! Никогда не теряют вкус! Вечные фрукты».

Предполагая, что в течение года на улицах продают каменные фрукты шесть человек и что каждый зарабатывает — и меня уверяют, что это полная сумма — 9 шиллингов в неделю (один человек сказал, что 7 шиллингов 6 пенсов — это предел его еженедельной прибыли от фруктов), мы получаем 140 фунтов стерлингов, полученных в качестве прибыли от этих товаров, и, рассчитывая прибыль в 33 процента, получаем затраты в 420 фунтов стерлингов.

Торговля фарфоровыми украшениями несколько отличается от других, описанных мною в настоящем разделе. Это как уличная, так и трактирная торговля, и она ведется как обычным способом, так и посредством лотерей. В некоторых трактирах, действительно, торговцев фарфоровыми украшениями называют «лотерейщиками».

«Украшения», которые сейчас наиболее часто продаются или разыгрываются в лотерею, — это «Радость и Горе» (две фигурки, одна смеющаяся, другая плачущая); танцующие горцы; горчичницы в виде коттеджей и т. д.; гротескные головы, особенно одна — старика, которая служит перечницей, причем зерна засыпаются через глаза, нос и рот; королева и Альберты (но не наполовину так хорошо, как другие); и, до недавнего времени, Смит О'Брайены. Есть и другие, такие как те, что я упоминал в своем описании общих свэг-шопов, для окон многих из которых они являются основным украшением. Некоторые из этих «украшений», продаваемых «исподтишка», вряд ли можно назвать непристойными, но они грязные и не подлежат дальнейшему описанию.

Самая прибыльная часть торговли — это лотереи. Уличный торговец, сделав все, что может, в обходе или на точке в течение дня, вечером отправляется в трактиры, где его знают и где ему разрешают предлагать свои товары гостям. Украшения при продаже в трактирах почти никогда не предлагаются дешевле 6 пенсов за штуку или 6 пенсов за пару. Лотерея проводится быстро и просто. Кости очень редко используются новыми, а когда используются, вызывают много ропота со стороны владельцев трактиров. Лотерейщик фарфоровых украшений достает портативную рулетку или стол — эти столы становятся неотъемлемой частью уличной торговли — диаметром восемь или десять дюймов. То, что можно назвать «полем» некоторых из этих «рулеток», пронумеровано до тридцати двух. Она быстро вращается на оси, затем горошина проскальзывает через отверстие в крышке коробки, и, когда движение прекращается, горошина оказывается в одном из пронумерованных отделений. «Ну, джентльмены, — сказал мне один лотерейщик, — я бы сказал: испытайте удачу ради этой прекрасной пары украшений; шестеро из вас по 1 пенни за штуку. Если вы идете домой немного навеселе, покажите, что вы купили для своей старушки, и все будет хорошо и мирно». Если шесть человек вносят по 1 пенни каждый, тот, кто «вращает» и получает наибольшее число, выигрывает приз и получает поздравления от продавца украшений за то, что получил за 1 пенни то, что было слишком дешево даже за 6 пенсов. «Знаете, сэр, — сказал человек, который недавно оставил торговлю ради другого занятия и который очень хотел, чтобы я не давал никакого особого описания его личности, “на случай, если он вернется к лотереям”, — знаете, сэр, я помню один понедельник вечером четыре или пять месяцев назад, я зашел в гостиную, не в пивную, заметьте, где были почтенные механики. Они начали играть со мной, вошли в азарт и играли, пока весь мой запас не закончился. Если один человек переставал играть в лотерею, другой занимал его место. Я не могу вспомнить, сколько украшений я разыграл, но я выручил немного больше 3 шиллингов 6 пенсов. Когда украшений не осталось, они дали мне по 1 пенни — их было тогда одиннадцать — и пинту пива, чтобы я позволил им пользоваться рулеткой до 12 часов; и они продолжали играть на пиво, закуски и ставки по 1 и 2 пенни. Один молодой человек, которому повезло выиграть украшения, проигрался в пух и прах и поставил свои украшения за 2 пенни, или за 1 пенни, лишь бы не прекращать игру. Подобное случалось со мной только однажды, в таком масштабе. Если владелец заведения заходил в комнату, конечно, они играли только на выпивку, иначе он мог бы начать разговор о своей лицензии».

Украшения покупаются в свэг-шопах, которые я описал, и почти все они немецкого производства. Они продаются в розницу от 1 пенни, а иногда и полпенни, до 1 шиллинга за штуку, а прибыль составляет от 25 до 75 процентов. В этой торговле, как мне сообщили, занято около тридцати человек, две трети из них — лотерейщики, а их выручка составляет от 25 до 30 шиллингов в неделю. Большинство из них смешивают «фантазийные стеклянные» изделия, шпат и другие товары со своей торговлей «украшениями», поэтому нелегко установить, сколько тратится на фарфоровые украшения независимо от других товаров. Если мы рассчитаем это как 10 шиллингов в неделю (низкий средний показатель, учитывая успех некоторых лотерей), мы обнаружим 780 фунтов стерлингов, потраченных на улицах на эти декоративные изделия.

Об уличных торговцах текстильными изделиями.

Эти уличные торговцы представляют, пожалуй, такое же разнообразие характеров, как и любые другие, о которых мне приходилось писать.

Среди них есть сильные, настойчивые люди, которые носят рулоны льняных или хлопчатобумажных тканей в тюках на спинах и бредут, держа аршин за середину, который — это не такая уж редкая шутка в их адрес — всегда стерт на дюйм или два, так как используется как трость в их долгих пеших путешествиях. Однако это не так, ибо коробейник — когда прибегают к измерению — обычно показывает справедливость своей меры или предлагает покупательнице воспользоваться ее собственным аршином (ибо женщины сейчас их самые частые покупатели). Некоторые из этих людей любят рассказывать о многих сотнях миль, которые они прошли за свою жизнь, и в трех королевствах. Большинство тех, кто сделал Лондон или любой крупный город своей штаб-квартирой и совершает регулярные поездки по стране, являются лицензированными коробейниками; те, кто ограничивает свои продажи исключительно Лондоном и его ближайшими окрестностями, часто ведут свой бизнес, не неся ежегодных расходов на лицензию. Штраф за коробейничество без лицензии составляет 10 фунтов стерлингов или тюремное заключение (в случае неуплаты) на срок, не превышающий трех месяцев, с правом смягчения наказания по усмотрению мировых судей. Некоторых из этих людей можно назвать потомственными коробейниками, которые сначала сопровождали, а затем сменили своих родителей в обходе; некоторые в юности были помощниками коробейников; некоторые были неудачливыми агентами по продаже в рассрочку, будучи владельцами магазинов или коммивояжерами для магазинов, торгующих в рассрочку, и прибегли к коробейничеству или уличной торговле, иногда в своих сделках с разными сторонами, смешивая систему рассрочки с простыми правилами продажи за наличные.

В разительном контрасте с этими крепкими и часто проницательными торговцами стоят уличные продавцы кружев и галантереи, большинство из которых — женщины. Прогулка по уличному рынку, особенно в субботу вечером, покажет любому частое отличие признанной уличной модистки от других женщин-торговок, окружающих ее прилавок. Модистка, как ее обычно называют уличные торговцы, носит чистый и часто изящный чепец под плотно прилегающим капором, чепец, в котором не обходится без искусственных цветов, если она продает эти украшения. Ее шаль заколота под воротником; ее платье, если оно старое или из плохой ткани, чистое; и ее редко можно увидеть в ботинках или туфлях, сделанных для мужской носки. Рядом с ее прилавком стоят крепкие, грубо выглядящие ирландские девушки с распущенными капорами, полурваными шалями, небрежно наброшенными на плечи, шеями, покрасневшими от воздействия погоды, грубыми и никогда не чищенными, но иногда соскобленными, обувью, когда обувь вообще надета, и общей неряшливостью в одежде. Уличные модистки были горничными, работающими модистками и портнихами, женами механиков, которых нужда выгнала на улицы, и которые пополняют средства семьи, ведя уличную торговлю сами, с вкраплением выходцев из других классов.

Уличные продавцы кружев принадлежат к тому же классу, что и модистки, но, возможно, с меньшей щеголеватостью и ведут более низкую торговлю как в отношении прибыли, так и в отношении демонстрации товара.

Уличные продавцы шнурков для ботинок и корсетов, а также таких вещей, как швейные нитки, нитки и тесьма, когда они продаются отдельно от более ценных товаров, — это дети и пожилые люди, некоторые из которых немощны, а некоторые слепы. Дети в некоторых случаях были воспитаны улицей; пожилые люди, вероятно, изнурены уличными профессиями, требующими здоровья и силы, и поэтому принимают менее трудоемкое занятие, или же они были вынуждены к этому, либо из сравнительно лучших обстоятельств, либо из-за какой-то нужды или несчастья, чтобы избежать работного дома.

Продажа ремней, чулок, подтяжек, ремешков и подвязок в основном находится в руках мужчин, которые, судя по всему, что я могу узнать, являются обычными уличными торговцами, которые «берутся то за одно, то за другое», но эта часть уличной торговли часто сочетается с продажей ошейников для собак, цепей и т. д. Торговля эта скорее трактирная, чем отдельная уличная. Владелец часто посещаемого трактира в Ламбете сказал мне, что каждый день по крайней мере 100 таких уличных торговцев — не считая девочек, продающих спички, и женщин — заходили в его заведение, чтобы предложить свои товары; наибольшее количество таких продавцов было вечером.

Я до сих пор описывал тех, кого можно назвать честными торговцами, но уличные торговцы текстильными изделиями ими не ограничиваются. Существуют, кроме них, два других класса, известных как «Дафферы» и «Ламперы», и иногда один и тот же человек является и «Даффером», и «Лампером». Эти два названия часто путают, но один умный уличный торговец, сведущий во всех искусствах и тайнах этой торговли, сказал мне, что под «Даффером» он понимает человека, который продает товары под ложными предлогами, выдавая их за контрабандные или даже краденые, чтобы повысить представление об их дешевизне; тогда как «Лампер» продает льняные, хлопчатобумажные или шелковые ткани, которые могут быть действительно теми товарами, за которые их выдают, но которые с помощью каких-то ухищрений заставляют выглядеть новыми, когда они старые, или прочными, когда они хлипкие.

О галантерейных свэг-шопах.

Этим названием уличные торговцы давно окрестили склады, или, скорее, магазины, где они закупают свои товары. Термин «свэг», или «свэк», или «свег» — это, как было сказано ранее, шотландское слово, означающее большую коллекцию, «лот». Галантерея, однако, поставляемая этими заведениями, носит очень разнообразный характер; что, пожалуй, лучше всего можно показать, описав «галантерейный свэг», в который меня привел уличный торговец, делавший там свои закупки, и который, как он сообщил, был одним из самых посещаемых его собратьями, если не самым посещаемым в метрополии.

Витрина была ни тусклой, ни, как выразился мой спутник, «веселой». Она была по размеру, а также по «оформлению» или «показу» — ибо я слышал, как расположение товаров в окне называли обоими этими именами уличные люди — посередине между тихой простотой настоящего оптового склада и роскошью розничного магазина тканей, когда «огромная жертва» одурачивает публику. Ни четверти дюйма пространства не было потеряно, а объявления и цены были написаны, многие из них неуклюжим школьническим почерком, в то время как другие были работой профессионального «писателя бирок», и показывают стремление многих в этом классе торговли получить заказы. В одном углу было такое объявление: «Сапожникам. Сапожные передки, вырезанные любого размера или качества». Не было видно ни сапога, ни ботинка, но как сапожный передок может быть вырезан «любого качества», выходит за рамки моих знаний о торговле. Наполовину скрытым и читаемым сквозь шнурки было другое объявление, достаточно странное, в окне, украшенном разнообразными горючими товарами: «Коробейники снабжаются фузеями дешевле, чем любой дом в Лондоне». На «выступе», или части, идущей от низа окна внутри магазина, стояли бумажные коробки со стальными кошельками с ценой, помеченной так небрежно, что оставался открытым вопрос, 1 шиллинг 0¾ пенса или 10¾ пенса была стоимость. Был также хороший запас шелковых кошельков, помеченных 2½ пенса; ярко окрашенные ленты в бумажной коробке, свернутые в маленькие рулоны, 1½ пенса; катушки с нитками, четыре за пенни; клубки шерсти, три за пенни; девичьи ночные чепцы, 1¾ пенса; женские чепцы, от 2¾ до 7¾ пенса; (¾ пенса всегда были маленькими неразборчивыми символами, но это было очень любимое дополнение); алмазные запатентованные смешанные булавки — Лондон и Бирмингем — 1 пенни за унцию. Мой спутник обратил мое внимание на маленькие пакетики булавок: «Они хорошо упакованы, сэр, как вы можете видеть, и в очень хорошую, толстую и прочную розовую бумагу, с декоративными типографскими рамками, и много бумаги на три унции. Бумага взвешивается вместе с булавками, а цена — 1 пенни за унцию; так что бумага тянет на 1 шиллинг 4 пенса за фунт». Было также много бумаг с расческами, и одна была привязана снаружи пакета в качестве образца, без указания цены. «Цена варьируется, сэр, — сказал мой проводник и информатор, и я слышал то же самое от других, — она варьируется от 1 пенни за пару для таких, как я, до 6 пенсов или, возможно, 1 шиллинга для служанки, которая выглядит невинно».

С того, что казалось тонкими стержнями, прикрепленными выше по ширине окна, свисали «черные кружевные платки, 4¾ пенса;» и передки для чепцов, некоторые из которых представляли собой круглый венок из марли, украшенный светлыми розовыми искусственными цветами и помеченный «всего 5½ пенса;» вместе с кружевами (или окантовкой), которые висели гирляндами и заполняли каждую пустоту. Выше были подтяжки, помеченные 5 пенсами; и еще кружева; а позади всего был своего рода экран — ибо он закрывает весь вид на внутреннюю часть магазина — из шалей с крупным рисунком (рисунки в фиолетовых, оранжевых и малиновых тонах) и из шелковых платков: «Они обычные дафферы, — сказали мне, — и очень приличные дафферы тоже — очень, ибо это респектабельный дом».

В центре оконного выступа был красивый венок из искусственных цветов, помеченный 2½ пенса. «Если бы молодая женщина зашла купить его за 2½ пенса, я сам видел это, сэр, — сказал уличный торговец, — ей говорят, что бирка соскочила со своего места, ибо она принадлежала кружеву внизу, но так как она ошиблась, не подумав о стоимости, цветы были для нее 1 шиллинг 6 пенсов, хотя они были дешевы и за 2 шиллинга 6 пенсов».

Из этого отчета видно, что свэг-шопы или оптовые галантерейщики сейчас являются очень универсальными торговцами; и что они торгуют как «в розницу», так и «оптом». Двадцать или двадцать пять лет назад, как мне сообщили, большая часть этих заведений были действительно галантерейными свэг-шопами; но настолько ожесточенной стала конкуренция в торговле, настолько острым стало желание «делать бизнес», что постепенно, и особенно в течение этих четырех или пяти лет, они стали «свэг-шопами всех видов».

Один весьма респектабельный торговец тканями сказал мне, что он никогда не мог до конца понять, где начинаются или заканчиваются чулочно-носочные изделия, галантерея или мануфактура; ибо чулочники теперь всегда были перчаточниками, а часто и рубашечниками; галантерейщики всегда были чулочниками (по крайней мере), а торговцы тканями были всем; так что изменение характера магазинов, из которых уличные торговцы текстильными изделиями получают свои запасы, лишь соответствует изменению в общей торговле тканями. Буквальное значение слова «галантерея» этимологам неизвестно.

Сейчас существует около пятидесяти галантерейных свэг-шопов, к которым прибегают уличные торговцы, но только пятая часть из них делает торговлю с уличными торговцами основной, в то время как никто не делает ее единственной особенностью своего бизнеса. В перечислении пятидесяти галантерейных «свэг-шопов» пять — это большие и красивые магазины, которыми управляют «демпингующие» торговцы тканями. Некоторые из них — один в боро, особенно — не «обслуживают» уличных торговцев, за исключением определенных часов, обычно с четырех до шести.

Существует еще один тип магазинов, из которых класс уличных торговцев получает свои запасы. Это «печатные брокеры», которые продают «отрезы на платья» коробейникам или уличным торговцам. Только около дюжины таких магазинов, и те в основном в боро и на Вормвуд-стрит, Бишопсгейт, посещаются лондонскими уличными торговцами. Один человек показал мне магазин тканей, в котором коробейники «снабжались», но без объявления об этом, так как это могло повлиять на репутацию заведения в плане благородства. Отрезы на платья были свернуты свободно вместе, и к каждому была прикреплена бирка, 2 шиллинга 11 пенсов или 3 шиллинга 11 пенсов, с промежуточными ценами, но те, что здесь упомянуты, были самыми частыми. 11 пенсов были написаны карандашом, так что их можно было изменить в любое время, не неся расходов на новую бирку. «Тот, что помечен 2 шиллингами 11 пенсами, — сказал уличный торговец, — обошелся бы мне в 2 шиллинга 2 пенса, а 3 шиллинга 11 пенсов таким же образом в 3 шиллинга 2 пенса, или я мог бы получить его за 3 шиллинга. Если эти отрезы на платья не идут — а они почти такие же тонкие, как папиросная бумага, — их будут снижать до 2 шиллингов 2 пенсов и 3 шиллингов 2 пенсов, просто постепенно, как вы видите, их показывают в окне». Обычные «печатные брокеры» не делают никакой демонстрации в своих окнах или помещениях.

«Дафферы» и «ламперы» снабжаются почти полностью в одном магазине в восточной части города. Владелец заказывает поддельные или низкокачественные шелковые платки, изготовленные для этой цели; а для поставки других своих шелковых товаров он закупает любой шелк, «испорченный цветом» при окрашивании или выцветший от времени. «Выцветшую лаванду, — сказал мне один из его клиентов, — он покрасит в черный цвет и заставит выглядеть совершенно новой и свежей. Иногда это хороший шелк, но в основном он очень дрянной». Этот торговец также является розничным продавцом.

Такие вещи, как подтяжки и подвязки, продаются уличным людям как в общих, так и в галантерейных свэг-шопах; и чаще продаются оптом, чем другие товары; действительно, владельцы общих свэг-шопов продают их только таким образом; но «оптовые галантерейщики» продадут и одну пару, хотя, конечно, не по оптовой цене. Некоторые дома, опять же, снабжают более мелких уличных торговцев исключительно такими товарами, которые известны в Манчестере под названием мелких товаров, включая нитки, хлопок, тесьму, шнурки и т. д.

О коробейниках, разносчиках и мелких торговцах.

Механизм распределения товаров в этой и во всех других «прогрессивных» странах неизбежно претерпел множество изменений; но были ли эти изменения полезными для общества или нет, это не место для меня, чтобы исследовать; все, что я должен сделать здесь, — это изложить порядок таких изменений и показать положение, которое коробейник и разносчик занимали ранее в государстве.

«Распределитель» продукции страны неизбежно является своего рода посредником, введенным для удобства сближения производителя и потребителя — продавца и покупателя товаров. Поскольку производитель конкретного товара обычно отличается от потребителя, из этого следует, что либо товар должен быть доставлен потребителю, либо потребитель должен идти к товару. Чтобы сэкономить время и хлопоты обеим сторонам, по-видимому, было первоначально решено, что производитель и потребитель должны встречаться периодически в назначенных местах. Такие периодические встречи покупателей и продавцов существуют до сих пор в этой и многих других странах и называются либо ярмарками, либо рынками, в зависимости от того, проводятся ли они через длинные или короткие промежутки времени — ярмарка обычно является ежегодной встречей, а рынок — еженедельной. В старые времена характерной чертой этих коммерческих собраний было то, что производитель и потребитель вступали в непосредственный контакт без вмешательства какого-либо посредника. Ярмарка или рынок казались компромиссом между ними в отношении неудобства поиска друг друга, когда это было необходимо. Производитель приносил свои товары, так сказать, на полпути к потребителю, в то время как потребитель проделывал полпути к товарам. «Была бы большая трата времени и хлопот, — говорит Стюарт Милль, — и неудобство, часто доходящее до невыполнимости, если бы потребители могли получить нужный им товар, только договариваясь напрямую с производителями. И производители, и потребители слишком разбросаны, а последние часто находятся на слишком большом расстоянии от первых».

«Чтобы уменьшить эту потерю времени и труда, — продолжает г-н Милль, — рано прибегли к изобретению ярмарок и рынков, где потребители и производители могли периодически встречаться без какого-либо промежуточного агентства; и этот план до сих пор довольно хорошо работает для многих товаров, особенно сельскохозяйственной продукции — у сельхозпроизводителей в некоторые сезоны есть определенное количество свободного времени. Но даже в этом случае посещение часто бывает очень хлопотным и неудобным для покупателей, у которых есть другие занятия и которые не живут в непосредственной близости; в то время как для всех товаров, производство которых требует постоянного внимания со стороны производителей, эти периодические рынки должны проводиться через такие значительные промежутки времени, и потребности потребителей должны быть либо обеспечены так задолго заранее, либо должны оставаться так долго неудовлетворенными, что еще до того, как ресурсы общества позволили создание магазинов, снабжение этими потребностями повсеместно перешло в руки странствующих торговцев, разносчиков, которые могли появляться раз в месяц, будучи предпочтительнее ярмарки, которая возвращалась только раз в год. В сельских районах, удаленных от городов или крупных деревень, призвание разносчика еще не полностью вытеснено. Но торговец, у которого есть постоянное место жительства и постоянные клиенты, — продолжает г-н Милль, — настолько более надежен, что клиенты предпочитают обращаться к нему, если он удобно доступен; и торговцы, следовательно, находят свое преимущество в том, чтобы обосноваться в каждой местности, где есть достаточно потребителей под рукой, чтобы обеспечить им вознаграждение».

Таким образом, мы видим, что разносчик был первоначальным распределителем продукции страны — примитивным посредником, а также первопроходцем в расширении рынков отдельных местностей или для отдельных товаров. Он был, так сказать, первым «свободным торговцем»; увеличивающим возможности для обмена товарами, без учета рыночных сборов или пошлин, и переносящим естественные преимущества отдельных районов в отдаленные и менее благоприятные места; тем самым позволяя каждой местности производить тот особый товар, для которого у нее были наибольшие природные удобства, и обменивать его на специфическую продукцию других частей.

Теперь это расширение рынков неизбежно требовало некоторого механизма для перевозки товаров из одного района в другой. Следовательно, разносчик был не только первоначальным купцом, но и примитивным перевозчиком — которому, возможно, мы обязаны как нашими платными дорогами, так и железными дорогами. Ибо, поскольку характерной чертой разносчика была доставка продукции потребителю, а не беспокойство потребителя идти за продукцией, конечно, вскоре стало необходимым, по мере того как практика увеличивалась и увеличивающиеся количества товаров должны были перевозиться из одной части страны в другую, чтобы были осуществлены увеличенные возможности транзита. Первым изменением был переход от коробейника к вьючной лошади: для первого требовалась только пешеходная дорожка; в то время как последняя требовала формирования какого-то подобия дороги. Некоторые из этих древних дорог для вьючных лошадей существовали до последних нескольких лет. Хагбуш-лейн, которая была описана Уильямом Хоном всего двадцать лет назад, но которая теперь исчезла, была древней верховой или вьючной дорогой из Лондона на Север и простиралась по задней дороге Холлоуэя до Сити-роуд, недалеко от Олд-стрит. «Некоторые части Хагбуш-лейн, — говорит Хон, — намного ниже лугов по обе стороны». В одно время террасированный гребень, в другое — глубокая колея, дорога для вьючных лошадей должна была быть для непривычного путешественника довольно опасным проходом. Историк Крейвена, говоря о 1609 годе, пишет: «В это время связь между севером Англии и университетами поддерживалась перевозчиками, которые следовали своим длинным, но однообразным маршрутом с поездами вьючных лошадей. На их попечение передавались посылки, а нередко и особы молодых ученых. Через их посредство также велась эпистолярная переписка; и так как они всегда посещали Лондон, письмо едва ли могло быть обменено между Йоркширом и Оксфордом менее чем за месяц». Главное почтовое отделение было учреждено Актом парламента в 1660 году, и все письма должны были отправляться через это отделение, «за исключением таких писем, которые будут отправлены каретами, общеизвестными перевозчиками товаров на телегах, фургонах и вьючных лошадях, и будут перевозиться вместе с их телегами, фургонами и вьючными лошадьми соответственно».

«В этой стране (Шотландии) нет такого транспорта, как фургон, — говорит Родерик Рэндом, имея в виду начало прошлого века, — и мои финансы были слишком слабы, чтобы выдержать расходы на наем лошади. Поэтому я решил отправиться с перевозчиками, которые перевозят товары из одного места в другое верхом на лошадях; и эту схему я, соответственно, привел в исполнение в 1-й день ноября 1739 года, сидя на вьючном седле между двумя корзинами, одна из которых содержала мои товары в ранце. Но к тому времени, как мы прибыли в Ньюкасл-апон-Тайн, я был настолько утомлен утомительностью перевозки и онемел от холода погоды, что решил проделать остаток своего пути пешком, чем продолжать в такой неприятной манере».

Современный способ передвижения в сравнении с тем, что практиковалось в старину, когда товары перевозились на вьючных лошадях, представляет собой, пожалуй, один из самых поразительных контрастов во всей истории.

Отсюда мы видим, что разносчик изначально был и перевозчиком, и продавцом: сначала он носил свой тюк на спине, а затем, по мере увеличения его объема, переложил его на спину «вьючной лошади». Но как только практика доставки товаров к покупателям, вместо того чтобы принуждать покупателей идти к товарам, была признана выгодной как для потребителя, так и для производителя, было сочтено целесообразным, чтобы два различных процесса — перевозка и продажа, которые входят в распределение товаров, — осуществлялись разными лицами. Таким образом, перевозка и продажа товаров стали отдельными профессиями в государстве; и таков механизм, с помощью которого товары из разных частей этой страны, а также других стран, в настоящее время распространяются по большей части этого королевства. Однако в отдаленных районах и бедных кварталах крупных городов, где либо слишком мало потребителей, либо требуется слишком мало товаров, чтобы содержать стационарного дистрибьютора с отдельным транспортным аппаратом, разносчик по-прежнему остается единственным средством распространения продукции одной местности среди жителей другой; и именно в этом качестве — как торговец для бедняков — мы должны здесь его рассматривать.

Таким образом, среди наиболее древних профессий, существующих в Англии, — профессия коробейника или разносчика. Как я уже говорил ранее, принято считать, что разносная торговля «столь же древний способ торговли, как и та, что велась на ярмарках и рынках, в городах и деревнях, а также у замков знати или в коттеджах их слуг». Установить происхождение ярмарок невозможно, ибо в древние и средневековые времена каждое крупное собрание людей неизбежно становилось ярмаркой. Люди — которых без натяжки можно назвать «разносчиками» — съезжались как на Олимпийские игры, так и на праздники раннехристианских святых, чтобы продавать или обменивать свои товары. О наших английских ярмарках г-н Джейкоб говорит в своем «Юридическом словаре»: «С ними были связаны различные привилегии, и предоставлялись многочисленные возможности для распоряжения имуществом на них. Чтобы придать им большую торжественность, они изначально, как в древнем, так и в современном мире, ассоциировались с религиозными праздниками. В большинстве мест, действительно, они до сих пор проводятся в тот же день, что и церковный праздник или день святого, которому посвящена церковь; и до тех пор, пока эта практика не была запрещена, в Англии было принято проводить их на церковных кладбищах. Могу добавить, что эта практика не была полностью запрещена до правления Карла II, хотя она вышла из употребления задолго до этого. Таким образом, связь между церковью и рынком оказывается весьма почтенной древности».

В старые времена разносчик торговал преимущественно текстильными изделиями. Шекспир даже набросал каталог его товаров в песне Автолика:

“Lawn as white as driven snow,

Cyprus black as e’er was crow.”

В царствования, последовавшие за окончанием Войн Алой и Белой розы, и вплоть до эпохи Содружества, тюк разносчика часто был наполнен дорогостоящими товарами; ибо великая пышность в одежде была тогда обычаем богатых, и даже горожане по торжественным случаям носили бархат, тонкие батистовые брыжи и меха. Таким образом, разносчик часто был состоятельным человеком и нередко путешествовал верхом, с товарами, перекинутыми в сумках через бока лошади или прикрепленными к задней луке седла. Его часто, кроме того, сопровождал человек, как для помощи в продажах, так и для защиты в пути. Со временем состоявшийся разносчик стал посредником в передаче новостей и сплетен, а зачастую и вестником сообщений из города в город. Его прибыли часто были велики, но, по-видимому, ему оказывалось немалое доверие в отношении качества и цены его товаров; и до нынешнего столетия готовое платье производилось мало, так что он не мог так легко практиковать обман. Также, во время процветания торговли, не похоже, чтобы разносчика характеризовала какая-то большая степень нечестности, хотя, конечно, было множество мелких исключений, а также одно вопиющее противоречие. Мародеры наших южных побережий, которые иногда завладевали богатыми шелками, бархатом, кружевами и т. д. (нередко убивая всех моряков, выброшенных на берег, и среди мародеров существовало удобное суеверие, что предлагать помощь утопающему — к несчастью), сбывали большую часть своей добычи разносчикам; и поскольку связь была медленной, даже вплоть до улучшений г-на Палмера в почтовом ведомстве в 1784 году, товары, таким образом спасенные из пучины или полученные путем убийства моряков, сбывались еще до того, как о потере судна становилось известно в пункте его назначения; ибо нам говорят, что на самых опасных берегах Корнуолла, Девона, Дорсета и Сассекса обычно дежурил разносчик, ожидавший кораблекрушения.

В течение последнего столетия и первых десяти лет нынешнего профессия разносчика была прибыльной. В более поздние времена он обычно путешествовал с лошадью и крытой повозкой, посещая ярмарки, рынки и частные дома, особенно в сельской местности. В некоторых частях страны это занятие было в некотором роде наследственным: сын сменял отца, предварительно поработав его помощником, и таким образом становился известным покупателям. Самыми успешными представителями этого класса, как по ту, так и по другую сторону границы, были шотландцы.

В 1810 году процветание этой торговли испытало препятствие. В том году «каждый разносчик, коробейник или мелкий торговец, переходящий из города в город или в дома других людей и путешествующий пешком, перевозящий для продажи или выставляющий на продажу любые товары», был обязан платить ежегодную лицензию в размере 4 фунтов стерлингов, с дополнительными 4 фунтами за каждую лошадь, осла или мула, используемых в бизнесе. Однако ничто в упомянутом акте, 50 Geo. III. c. 41, как я уже намекал, «не распространялось на запрет» разносной торговли «любой рыбой, фруктами или съестными припасами» без лицензии. Также нет распространения запрета на нелицензированных работников или изготовителей любых товаров или изделий, или их детей или слуг, проживающих с ними, которые разносят такие товары и продают их «в каждом городе, боро, корпоративном городе или рыночном городе», но не в деревнях или сельской местности. «Лудильщикам, бондарям, стекольщикам, водопроводчикам и шорникам» также разрешается носить с собой надлежащие материалы, необходимые для их бизнеса, без необходимости получения лицензии.

Принятие этого акта существенно не пресекло мошеннические практики, в которых обвиняли разносчиков и в которых часть из них, несомненно, была виновна; действительно, некоторые производители, чьи имена пиратски использовали разносчики, были того мнения, что лицензирование в течение десяти или двадцати лет способствовало мошенничеству, поскольку многие люди, как в Лондоне, так и в сельской местности, думали, что они в безопасности, имея дело с «лицензированным» разносчиком, так как он не мог получить лицензию без свидетельства о своей хорошей репутации от священника по месту жительства и от двух «почтенных жителей». Раньше широко разносили полотно хорошего качества, но с 1820 по 1825 год, или позже в некоторых местах, разносчики стали торговать товарами низкого качества, «юнионами» (смесь льна и хлопка), глазированными и накрахмаленными, и украшенными яркими этикетками, несущими иногда имя известной фирмы, но измененными в написании или иным образом, и выраженными так, чтобы вызвать веру в то, что такая фирма была производителем изделия. Евреи, кроме того, как мы видели, путешествовали по всем частям с низкокачественными часами и ювелирными изделиями, и иногда «преуспевали», убеждая владельцев старых солидных часов, или старых печатей или ювелирных изделий, что они смехотворно вышли из моды, и таким образом побуждая их отдавать деньги вместе со старыми часами за часы или другой предмет самой последней моды, который, однако, был по сути бесполезен по сравнению с другим. Эти и другие практики, такие как продажа низкокачественных кружев под предлогом того, что они были контрабандой из Франции и самого лучшего качества, способствовали тому, что торговля разносчиков приобрела дурную славу, и эта дурная слава затронула честных людей в этом бизнесе. Некоторые опустились от владения хорошей лошадью и повозкой до путешествий пешком, как в прежние времена, пересылая товары с места на место обычными перевозчиками, а некоторые вовсе отказались от странствующей торговли. Затем появились «демпингующие» и назойливые лавочники, которые сразу же сбили цену на «дешевый» товар разносчика и победили его на его же поле — сбыте низкокачественных товаров под видом лучших. Число разносчиков значительно сократилось, но, несмотря на это, я нахожу в последних таблицах переписи (1841 г.) следующие данные о количестве «разносчиков, коробейников и торговцев», распределенных по всей Великобритании. Правительственные отчеты, однако, не позволяют провести сравнение между этими цифрами и цифрами любого предыдущего времени.

England and Wales.
Bedford79
Berks160
Bucks129
Cambridge139
Chester362
Cornwall175
Cumberland217
Derby427
Devon230
Dorset97
Durham301
Essex339
Gloucester437
Hereford44
Hertford137
Huntingdon45
Kent284
Lancaster1862
Leicester292
Lincoln435
Middlesex1597
Monmouth163
Norfolk431
Northampton214
Northumberland426
Nottingham267
Oxford94
Rutland23
Salop240
Somerset201
Southampton226
Stafford472
Suffolk288
Surrey609
Sussex238
Warwick476
Westmorland44
Wilts109
Worcester247
City of York63
East Riding of York200
North Riding187
West Riding1039
14,038
Wales.
Anglesey14
Brecon63
Cardigan38
Carmarthen49
Carnarvon32
Denbigh69
Flint35
Glamorgan202
Merioneth25
Montgomery31
Pembroke46
Radnor20
624
Island in the British Seas47
Scotland.
Aberdeen105
Argyll44
Ayr144
Banff33
Berwick41
Bute17
Caithness4
Clackmannan18
Dumbarton29
Dumfries72
Edinburgh401
Elgin, or Moray37
Fife77
Forfar108
Haddington54
Inverness33
Kincardine27
Kinross9
Kirkcudbright46
Lanark677
Linlithgow33
Nairn2
Orkney and Shetland10
Peebles13
Perth119
Renfrew107
Ross and Cromarty11
Roxburgh96
Selkirk18
Stirling95
Sutherland5
Wigtown36
2561

Таким образом, мы находим, что в 1841 году этих торговцев было в

England14,038
Wales624
British Isles47
Scotland2,561
Total in Great Britain17,270

Графствами, в которых наиболее многочисленны разносчики, коробейники и торговцы, по-видимому, являются: 1-е, Ланкашир; 2-е, Мидлсекс; 3-е, Йоркшир (Западный райдинг); 4-е, Ланарк; и 5-е, Суррей.

Какое правило, если таковое вообще соблюдалось, применялось при классификации этих «разносчиков, коробейников и торговцев», или какое различие проводилось между разносчиком и коробейником, я сказать не могу, но несомненно, что число «лицензированных разносчиков» составляло менее половины от 17 270; ибо в 1841 году пошлина с разносчиков принесла только 32 762 фунта стерлингов валового дохода, и, не учитывая сумму, уплаченную за использование лошадей и т. д., официальный отчет, подсчитывающий количество лиц, платящих по 4 фунта стерлингов каждый, показывает только 8190 лицензированных разносчиков в 1841 году.

Бизнес разносчика велся гораздо более широко в сельской местности, чем в городе, но он продолжает торговать и в Лондоне.

О коробейниках, или разносчиках мануфактурных товаров.

Коробейник, как его называют, получил свое название от того, что носит свой товар или тюк на спине. Эти странствующие дистрибьюторы гораздо менее многочисленны, чем они были двадцать или двадцать пять лет назад. Несколько лет назад они были в основном ирландцами, а их основным товаром — ирландское полотно, ткань, которую сейчас носят не так широко, как раньше.

Коробейников иногда называют «манчестерцами». Это те люди, которых я описал как продавцов рубашечных тканей, простынного полотна и т. д. Один человек, который недавно был помощником в этой торговле, мог насчитать двадцать человек, которые обладали хорошими запасами, хорошими связями и которые скопили деньги. Они торговали честным образом, были хорошо известны и весьма уважаемы. Большинство из них были выходцами с севера Ирландии, и двое были производителями полотна. Действительно, для всех ирландцев в этой торговле обычно представляться так, будто они были связаны с производством полотна в Белфасте.

Эта торговля сейчас становится почти полностью сельской. В настоящее время, как мне говорят, в Лондоне ею занимаются только пять человек, никто из них не имеет очень обширных связей, поэтому требуется лишь краткое упоминание. Их продажа состоит как из хлопчатобумажных, так и из льняных тканей для рубашек. Они носят их в рулонах по 36 ярдов или в меньших рулонах, по дюжине ярдов каждый, и закупают их в галантерейных оптовых магазинах по цене от 9 до 18 пенсов за ярд. Я сейчас говорю о хороших товарах. Их прибыли не очень велики — например, за дюжину ярдов, которая обходится им в 9 шиллингов, они часто с трудом выручают 12 шиллингов, — в то время как при уличной продаже или при разносной торговле от дома к дому происходит большая задержка. Хорошо укомплектованный тюк весит около одного центнера, и поэтому требует частых остановок. Хлопок для простыней продается таким же образом, обходясь продавцам от 6 пенсов до 1 шиллинга 3 пенсов за ярд.

О трюках в торговле и о системе «талли» одного из этих торговцев я получил следующий рассказ от человека, который был, как в качестве принципала, так и помощника, странствующим коробейником, но был лучше всего знаком с торговлей в Лондоне и его окрестностях.

«Мой хозяин», — сказал он, — «был ирландцем и всем говорил, что был управляющим льняной фабрики в Белфасте. Я верю, что он был обучен на сапожника и никогда не был на севере Ирландии. Во всяком случае, он очень стеснялся говорить об ирландских фабриках с ирландскими джентльменами. Я слышал, как один сказал ему: «Не рассказывай мне, у тебя коркский акцент». Я знаю, что он получил некоторые знания о ткачестве льна в Данди и мог очень ловко об этом говорить; действительно, он был ловким парнем. Иногда, слушая его, можно было подумать, что он вполне религиозный человек, а в другое время — что он большой негодяй. Разница была не из-за выпивки, ибо он не был пьяницей. Это большое дело в обходе — вовлечь мужчину или женщину в веселый разговор и вставить шутку-другую; и это он умел делать как надо. У меня было 12 шиллингов в неделю, постоянное жалованье от него, и немного комиссионных с продаж, которые приносили мне от 3 до 5 шиллингов больше. Он был покупателем поврежденных товаров, и мы их «лечили». В некоторых были, возможно, повреждения из-за того, что две или три нити были вытянуты по всей длине, поэтому производители не отправляли их своим постоянным клиентам. Мой хозяин притворялся, что это секрет, где он их берет, но, господи, я знал; это было в оптовом магазине. Мы обычно разрезали их на двенадцать (двенадцать ярдов), иногда меньше, если они были очень плохие, и брали спичку, и просто подпаливали их здесь и там, где дефекты были хуже всего, и замазывали другие дефекты небольшим количеством муки и пыли, чтобы они выглядели как пятно от уличной воды от пожарной машины. Затем они были из запасов г-на Кого-нибудь, великого торговца тканями, у которого сгорели помещения — в Манчестере, или Глазго, или Лондоне — если был хороший пожар у торговца тканями — или где угодно; мы не были привередливы. Это были тонкие или прочные рубашечные ткани, говорил он — и так оно и было, их целые части — и он продавал так же дешево, как обычный ситец. Я слышал, как он говорил: «Ну, сударыня, конечно, сударыня, с вашими глазами, ножницами и иголкой, эти ожоги — ах! огонь — это ужасное суждение над человеком — не самая малая частица дела в жизни. Пятна выводятся в стиральной машине в мгновение ока. Это только тронуто огнем, и вы можете приспособить это, я знаю, при раскрое, как рубашка должна быть раскроена; это должно быть сделано так же тщательно, как пальто». Затем у нас было ирландское полотно, имитация, вы знаете, своего рода «юнион», который мы называем двойным кручением. Он производится, я полагаю, в Манчестере и представляет собой смесь льна и хлопка. Некоторые из них настолько хороши, что требуется судья, чтобы отличить их от настоящего ирландского. Он получил как-то прекрасный материал и однажды продал хорошо одетой молодой женщине в Бромптоне дюжину ярдов по 2 шиллинга 6 пенсов за ярд, а дюжина обошлась ему всего в 14 шиллингов. Затем мы делали кое-что по системе «талли», но он бросал эту торговлю. Лавочники сбивали его цену. «Если вы получаете 60 фунтов из 100 фунтов по счетам талли», — часто говорил он, — «это хорошие деньги и справедливая прибыль»; но он получал гораздо больше. То, что стоило 8 шиллингов, было 18 шиллингов по талли, плати 1 шиллинг в неделю. Он делал больше всего таким образом с хозяевами кофеен и владельцами маленьких пабов. Иногда, если они не могли заплатить, мы обедали, и это шло в счет, а он ссорился со мной после этого из-за того, что было моей долей. Сейчас такой торговли немного, сэр. Я полагаю, мой старый хозяин собрал свои деньги и эмигрировал».

«Не желаете ли вы купить подлинного ирландского полотна, сударыня?», произнесенное с безошибочным акцентом, казалось, подтверждало тот факт, что спрашивающий (будучи ирландцем) по всей вероятности обладал законным товаром; но что касается получения ими товаров из Колрейна и других мест на Изумрудном острове, славящихся производством полотна, то это было и остается такой же чистой вымыслом, как «Путешествия барона Мюнхгаузена».

Большинство этих коробейников прекратили торговать исключительно полотном и добавили шелка, женские платья, шали и различные предметы, связанные с торговлей тканями. Сельская местность, а также небольшие города и деревни, удаленные от соседства с большими и показными магазинами, являются наиболее вероятными рынками для продажи их товаров. В Лондоне ирландские коробейники были полностью вытеснены шотландскими торговцами по системе «талли», которые, действительно, являются единственным классом коробейников, способным преуспеть в Лондоне. Если настойчивый шотландский торговец по системе «талли» может только ступить в прилично выглядящую резиденцию и ему разрешат продемонстрировать свои заманчивые украшения «хозяйке дома», он обычно умудряется уговорить ее купить предметы, в которых, возможно, у нее нет большой нужды, и которые часто служат для того, чтобы вовлечь ее в трудности на значительный период — вызывая у нее немалое недоумение и требуя много хитрости, чтобы сохранить еженедельные визиты торговца по системе «талли» в секрете от мужа — не говоря уже о выплате огромной цены за товары; ибо многие риски, на которые идет торговец по системе «талли», требуют, конечно, непомерной нормы прибыли.

«Число коробейников или разносчиков шалей, шелков и т. д., я думаю», — говорит один из их собственной среды, — «должно было уменьшиться как минимум наполовину за последние несколько лет. Странствующая галантерейная торговля далеко не такой прибыльный бизнес, каким она была раньше, и нередко я путешествую целый день, не заработав ни шиллинга: все же, возможно, один день хорошей работы компенсирует полдюжины плохих. Все коробейники имеют лицензии разносчиков, так как у них в основном слишком ценный запас, чтобы рисковать потерять его из-за отсутствия такой привилегии. Некоторые из братства», — говорит мой информатор, — «не всегда торгуют «по-честному»; они заявляют, что только что прибыли из Индии или Китая и вложили весь свой капитал в шелка превосходного качества, произведенные в этих странах, и что они получили их на берег «неведомо для таможенных властей». Это говорится по секрету слуге или служанке, которая открывает дверь — «будьте так добры, скажите хозяйке то же самое», — говорит разносчик, — «ибо я действительно боюсь носить товары гораздо дольше, и я уже продал достаточно, чтобы окупить себя — идите, вот хорошая девушка, скажите своей хозяйке, что у меня великолепные товары, и я готов почти отдать их даром, и если мы договоримся, ну, я не против дать вам щедрый подарок для себя». Это приманка, которой невозможно сопротивляться. Если продавец преуспеет с хозяйкой, он выполняет свое обещание служанке, даря ей ленту для чепца или дешевый шейный платок.

Самый примитивный вид коробейников, или разносчиков мануфактурных товаров, которые все еще являются частью распределительного механизма страны, пересекают высокогорья Шотландии. У них есть свои регулярные обходы и регулярные дни посещения своих клиентов; их прибытия с интересом ожидают сельские жители; и обитатели фермерского дома, где они останавливаются на ночь, считают себя счастливыми, принимая коробейника; ибо он — их вестник новостей, их рассказчик, их друг и их знакомый, и ему всегда рады. Его товары состоят из чулок — линси-вулси, для изготовления нижних юбок — муслина для чепцов — лент — ассортимента иголок, булавок и булавок для вязания сетей — и всех видов мелких товаров. Он всегда путешествует пешком. Есть подозрение, что он также немного занимается «линией джиггеров», ибо многие из этих горцев имеют, или предполагается, что имеют, свои незаконные винокурни; и коробейники подозреваются в торговле без вмешательства акциза. Глазго, Данди, Галашилс и Харвик — основные производственные города, где коробейник пополняет свой запас. «Мое собственное мнение», — говорит информатор с немалым опытом, — «заключается в том, что эти люди редко становятся богатыми; но преобладающая идея в сельской части Шотландии заключается в том, что у разносчика есть «unco lang stockin» (очень длинный чулок) с ужасным количеством золотых гиней в нем, и что его карманная книга набита толстой пачкой банкнот. Действительно, зафиксировано много случаев, когда бедных коробейников убивали — убийцы, несомненно, ожидая богатой добычи». Коробейнику Шотландии почти никогда не стоит ничего его ночлег и еда. Горцы — очень гостеприимный народ со знакомыми, хотя с незнакомцами поначалу они неизменно застенчивы и отстранены. В Ирландии также есть странствующий коробейник, чьи привычки и стиль ведения бизнеса почти схожи с таковыми у шотландца. Некоторые из коробейников Шотландии поднялись до известности и отличия. Бывший лорд-провост Глазго, джентльмен, который все еще жив и которому был пожалован рыцарский титул, был, согласно общему мнению, в свои ранние годы коробейником; и молва также отдает должное джентльмену, признавая, что он не стыдится признаться в этом.

Мне говорит лондонский разносчик мануфактурных товаров, или коробейник, что число его ремесла, разносчиков в Лондоне и его окрестностях, насколько он может судить, составляет около 120 (перепись 1841 года показывает, что лондонских разносчиков, коробейников и торговцев насчитывается 2041). В 120 включены ирландские разносчики полотна. Мне также сообщили, что прибыль честного торговца составляет около 20 процентов, в то время как прибыль не слишком разборчивого торговца варьируется от 80 до 200 процентов. Говорят, что при честном ведении бизнеса выручка разносчика составляет в среднем 7 или 8 фунтов стерлингов в неделю; тогда как доходы «даффера», или нечестного разносчика, иногда достигают 50 фунтов стерлингов в неделю. Многие, однако, путешествуют днями и не зарабатывают ни пенни.

Заявление коробейника.

О способе торговли странствующего коробейника я получил следующий рассказ от одного из членов этого сообщества. Он был хорошо одет, приятный, но проницательный человек лет тридцати пяти, стройный и довольно низкого роста, с быстрыми темными глазами и густыми бакенбардами, на которые, очевидно, было потрачено немало ухода. Его манеры были далеки от навязчивых или докучливых — по отношению к тем, кого он стремился сделать клиентами, — ибо мне довелось стать свидетелем части его действий в этом отношении; но у него была тихая настойчивость, которая, наряду с совершенной вежливостью и чем-то вроде почтения, могла быть наиболее эффективным средством рекомендации себя служанкам, среди которых находились его главные клиенты. Он проявил немного гордости мастерства, описывая ведение своего бизнеса, но он не хотел слышать, что он «патерит»: он разговаривал со своими клиентами, заявил он, как любой торговец тканями, который хорошо знал свое дело, мог бы разговаривать со своими.

Когда я увидел его, его тюк, который он носил перекинутым через одно плечо, содержал несколько отрезов на платья из набивного хлопка, почти все с розовым фоном; несколько шалей разных размеров; и три рулона, плотно упакованных, каждый с картонной этикеткой, на которой было аккуратно написано: «Французский меринос. Полная пошлина уплачена. А.Б.—Л.Ф.—18—33—1851. Французский шоколад». Было также шесть аккуратных бумажных пакетов, два с надписью «рабочие воротнички», три — «газовые платки», и другой — «красивый детский гро-де-напль». Последний состоял из 4,5 ярдов черного шелка, достаточного для детского платья. Он носил с собой, кроме того, 5 зонтов, один в ярком глазированном чехле, в то время как с его перламутровой ручки свисала карточка с адресом — «Горничной леди, Виктория Лодж, 13 шиллингов 6 пенсов».

«Это очень маленький запас», — сказал он, — «по сравнению с тем, что я обычно ношу, но я завтра отправляюсь в сельский обход, и я хочу закончить с ним, прежде чем закупать новый. Я говорю людям, что хочу распродать свои товары дешево, так как они слишком хороши для сельской продажи; и это правда, лучшая половина из них».

На мое выражение некоторого удивления тем, что он покидает Лондон в это конкретное время, он ответил:—

«Я еду в сельскую местность, потому что думаю, что все разносчики будут направляться в город, и в сельской местности останется много клиентов, а продавать им по их собственным местам будет некому. Это мое мнение».

«Я продаю женщинам всех сортов. Нарядно одевающиеся служанки, пожалуй, мои лучшие клиенты, особенно если они живут далеко от любого грандиозного магазина с ценниками. Я продал один из своих зонтов одной из них как раз перед тем, как вы заговорили со мной. Она стояла у двери, и я увидел, что она бросила полувзгляд на зонты, и поэтому я предложил их. Она сначала согласилась купить очень хороший за 3 шиллинга 3 пенса (который должен был стоить 4 шиллинга), но я убедил ее взять один за 3 шиллинга 9 пенсов (который должен был стоить 4 шиллинга 6 пенсов). «Посмотрите сюда, сударыня», — сказал я, — «этот зонт гораздо больше, как видите, и выдержит двоих, так что когда вы будете возвращаться из церкви в дождливый воскресный вечер, друг может разделить его с вами, и он будет очень благодарен, так как он наверняка будет в своей лучшей шляпе. Под зонтом таким образом было задано много вопросов, которые заставляли молодую леди краснеть и хорошо заботиться о своем зонте, когда она была замужем и имела свой собственный дом. Я внимательно слежу за молодыми и красивыми леди, мисс, и буду следить, пока я холостяк». «О», — говорит она, — «такая нелепая чепуха, потому что здесь часто так ветрено, а потом нужно иметь хорошее покрытие, если идет дождь».

«Таков мой способ, сэр. Я не против рассказать об этом, потому что они делают то же самое в магазинах. Я слышал их, но они не могут вложить любовь и ухаживания так ловко в переполненном магазине, как мы можем в тихом доме. Именно за этим я и иду, любовь и ухаживания; и я всегда разговариваю с любой нарядной служанкой так, как будто я думал, что она хозяйка, или как будто я не был уверен, хозяйка она или горничная леди; в трех случаях из четырех она горничная или служанка на все руки. Я называю ее «сударыня», и «юная леди», и иногда «мисс». Нет смысла предлагать продать, пока служанка не привела себя в порядок после обеда — ни капли. Я бы стал отличным продавцом в магазине тканей, я знаю, только я никогда не смог бы вынести заточения. Я никогда не буду слышать таких слов, как «мне это не нужно» или «сегодня больше ничего», не больше, чем если бы я был за прилавком.

«Большая трудность, которую я испытываю, — это получить шанс предложить свои товары. Если я звоню у ворот — ибо я всегда выезжаю немного за город — они могут видеть, кто это, и я могу звонить полчаса впустую. Если дверь открывается, ее часто сразу же захлопывают, и я просто слышу «беспокойство». Раньше я оставлял несколько объявлений, и я делаю это до сих пор в некоторых частях страны, со списком товаров и напечатанным внизу «это объявление забрать». Но я давно не делал этого в городе; это бесполезно. Люди, кажется, думают, что это создает двойные хлопоты. Одна из самых красивых девушек, которых я когда-либо видел, где я заходил однажды вечером, указала — как раз когда я начал говорить: «Я оставил объявление и» — на бумагу вокруг свечи в подсвечнике и захлопнула дверь, смеясь.

«При продаже моих отрезов на платья я говорю, что они такие, которые подойдут к цвету лица, и тому подобное; и я всегда использую свое суждение, говоря так. Почему бы и нет? Мне все равно, какой цвет я продаю. «Это благородная вещь, сударыня», — скажу я служанке, — «и такая, которой простые люди не будут восхищаться. Она недостаточно яркая для них. Я уверен, что она вам подойдет, сударыня, и очень дешево; дешевле, чем вы могли бы купить в магазине; ибо все эти вещи сделаны одними и теми же производителями и проданы оптовым дилерам по той же цене, а у лавочника, вы знаете, есть свои молодые люди, и налоги, и ставки, и газ, и прекрасные окна, за которые нужно платить, а у меня нет, так что не нужно много суждения, чтобы увидеть, что я должен быть в состоянии продавать дешевле, чем лавочники, и я думаю, ваш собственный вкус, сударыня, убедит вас, что эти здесь — элегантные узоры».

«Вот так я и действую. Без сомнения, есть другие, которые делают то же самое, но я мало знаю и забочусь о них. У меня свой способ ведения бизнеса, и я никогда не беспокою себя чужой болтовней или чепухой.

«Теперь, этот кусок шелка я, скорее всего, продам хозяйке паба, где я вижу, что есть дети. Я предложу его после того, как пообедаю там, или когда скажу, что хочу перекусить. Однако нет смысла предлагать его там, если он не дешевый; они слишком хорошие судьи. Трактирщики — неплохие клиенты, я думаю, в целом, для таких, как я, если вы можете поговорить с ними, как иногда можно у их стоек. Им обычно что-то нужно, это один шаг. Я всегда говорю им, что они должны покупать у людей, в моем роде, которые живут среди них, а не у изысканных лавочников, которые никогда не подходили к их домам. Я продавал им и хлопок, и полотно после таких разговоров. Я живу в пабах в сельской местности. Я нигде больше не сплю.

«Моя торговля в городе — ничто по сравнению с тем, что было десять или дюжину лет назад. Я не знаю точной причины. Я думаю, так много трехпенсовых автобусов — одна из них; ибо они отвезут любую служанку, когда у нее есть свободный вечер, на оживленную улицу, полную магазинов с ценниками, и привезут ее обратно, и ее сверток с покупками тоже, еще за 3 пенса. Я думаю, я совсем брошу это и придержусь сельской местности. Почему, я знал время, когда я встречал от полдюжины до дюжины людей, торгующих в моем роде в городе, а за эти три дня, и сухие дни тоже, я не встретил ни одного. Мой способ торговли в сельской местности точно такой же, как в городе. Я хожу от фермерского дома к фермерскому дому, или захожу в грандиозные усадьбы джентльменов — если человек известен слугам там, это может быть лучшая карта, которую он может разыграть — и я захожу в каждый подходящий дом в городах или деревнях. Я просто захожу в дом и продаю хозяйке или служанке тот же сорт товаров (немного дешевле, возможно), и рекомендую их таким же образом, как это делается каждый день во многих прекрасных городских, боро и магазинах Вест-Энда. Я никогда не говорю, что они — часть запасов банкрота; полного тюка было бы недостаточно для этого. Я никогда не притворяюсь, что они контрабандные. У меня респектабельная торговля, сэр. Было так много уверток в этом роде, это стало большим препятствием для честной торговли; и я люблю ходить по одному и тому же кругу не один раз. Человек, однажды обманутый контрабандными платками или чем-то еще, больше не будет иметь дело с разносчиком, даже если нет обмана. Но «даффинг» и все такое быстро уходит, и я хотел бы, чтобы это ушло совсем. Я ничего не делаю по системе «талли». Я покупаю свои товары; и я покупал все виды, в оптовых домах, конечно, и я предпочел бы потратить 10 фунтов в Манчестере, чем в Лондоне. О, что касается того, что я зарабатываю, я не могу сказать, что этого достаточно, чтобы прокормить меня (у меня только я сам) и избежать подоходного налога. Иногда я зарабатываю 10 шиллингов в неделю; иногда 20 шиллингов; иногда 30 шиллингов; и я зарабатывал 50 шиллингов; и одна неделя, лучшая, что я когда-либо делал, я заработал целых 74 шиллинга 6 пенсов. Это все, что я могу сказать».

Пожалуй, будет достаточно точно вычислить средний недельный заработок умного торговца, подобного моему информатору, от 21 до 25 шиллингов в Лондоне и от 25 до 30 шиллингов в сельской местности.

О коробейнике системы «талли».

Коробейник системы «талли» — это разносчик, который снабжает своих клиентов товарами, получая оплату еженедельными взносами, и получает свое название от талли или счета, который он ведет со своими клиентами. Торговля полотном — или, по крайней мере, общий ассортимент торговца полотном, такой как шелковые ткани, чулочно-носочные изделия, шерстяные ткани и т. д. — является наиболее распространенной торговлей торговца по системе «талли». Есть несколько сапожников и некоторые торговцы домашней мебелью, которые ведут бизнес по системе «талли» или «счету»; но подавляющее большинство — это торговцы полотном, хотя некоторые из них продают и домашнюю мебель. Система в целом осуждается как плохая; как ведущая к непредусмотрительности у покупателя и алчности у продавца. Есть много тех, кто нажил долг по системе «талли» и никогда не мог «выбраться из него», но оставался бедным из-за него всю свою жизнь. Некоторым немногим, однако, эта система могла принести пользу, и поскольку снаряжение для молодого человека или женщины, поступающих на службу, необходимо — когда стороны слишком бедны, чтобы платить наличными — это является удобством. Я никогда не слышал, чтобы кто-либо из клиентов торговца по системе «талли» высказывал мнение по этому вопросу, кроме того, что они хотели бы покончить с торговцем по системе «талли» или могли бы обойтись без него.

Система не распространена в такой степени, как это было несколько лет назад. Коробейник или разносчик системы «талли» путешествует за заказами и, следовательно, как говорят, не требует лицензии разносчика. Подавляющее большинство коробейников системы «талли» — шотландцы. Дети, которых ставят следить за прибытием торговца по системе «талли» и извещать мать о его приближении, когда нет возможности заплатить, шепчут вместо «Мама, вот торговец по системе «талли»», «Мама, вот шотландец». Эти люди живут в частных домах, которые они называют своим складом; многие из них сами являются владельцами в небольшом масштабе и ведут весь свой бизнес без посторонней помощи. Их способ ведения бизнеса заключается в следующем: они редко стучат в дверь, если у них нет клиента, к которому они заходят за еженедельным взносом, но если прилично выглядящая женщина случайно стоит у своей двери, к ней, по всей вероятности, обращается шотландец: «Вам нужно что-нибудь в моем роде сегодня, сударыня?». Это часто произносится на широком шотландском диалекте, при этом говорящий пытается сделать так, чтобы это звучало как можно больше похоже на английский. Не дожидаясь ответа, он затем пробегает по программе сокровищ, которыми он располагает, подчеркивая все те предметы, которые, по его мнению, могут соответствовать вкусу человека, к которому он обращается. Ей, возможно, ничего не нужно — у нее нет лишних денег тогда. «Может быть, ей понадобится что-то в его роде в другой день», — говорит торговец по системе «талли». «Разрешит ли она ему продемонстрировать несколько красивых шалей — последняя новая мода? или какой-нибудь новый стиль платья, только что появившийся, и необыкновенная сделка?». Настойчивость человека и любопытство леди вводят его в квартиру, — зовут знакомую, чтобы она высказала свое мнение о запасах торговца по системе «талли». Если она все еще сомневается, он говорит: «О, я уверен, ваш муж не может возражать — он не будет таким неразумным; кроме того, подумайте о легком способе оплаты, вам нужно будет платить только 1 шиллинг 6 пенсов в неделю за каждый фунт стоимости товаров, которые вы берете; почему это как ничто; вы приобретаете приличную одежду и платите за нее таким легким способом, что вы никогда не заметите этого; ну, я зайду на следующей неделе. Я оставлю вам эту бумагу». Оставленная бумага — это бланк, который должен заполнить муж, и гласит так: «Я соглашаюсь от имени моей жены платить еженедельными взносами по 1 шиллингу 6 пенсов за каждый фунт стоимости товаров, которые она может приобрести». Это действие считается необходимым торговцами по системе «талли», так как судьи в Суде запросов теперь так часто выносят решения против него, когда муж не осведомлен о сделке.

Эти формальности улажены, и был задан вопрос, кем работает муж — где он работает — и (если это можно сделать без обиды) какова его зарплата? Шотландец проводит инвентаризацию мебели и т. д.; стоимость того, что содержит комната, дает ему достаточно правильную оценку обстоятельств его клиентов. Его следующий визит — в ближайшую лавку бакалейщика, и там как можно более любезно он наводит справки о кредите и т. д. г-на ——. Если он, однако, имеет дело с бакалейщиком, торговец по системе «талли» считает это плохим предзнаменованием, так как люди в легких обстоятельствах редко прибегают к таким местам. «Мне неприятно», — говорит он бакалейщику, — «наводить эти справки; но миссис —— желает открыть счет у меня, и я хотел бы обязать их, если бы думал, что мои деньги в безопасности». «Доверяете ли вы им, и какие они плательщики?». Согласно ответу — торговец по системе «талли» определяет свой курс. Но он редко останавливается здесь; он также наводит справки у зеленщика, в пивной и т. д.

Люди, которые связывают себя с торговцем по системе «талли», мало знают, какому дознанию они себя подвергают.

Когда торговец по системе «талли» получает клиента, который платит регулярно, он так же настойчив, чтобы она порекомендовала ему другого клиента, как он изначально был настойчив, чтобы получить ее заказ. Некоторые торговцы по системе «талли», которые держат магазины, имеют «путешественников» у себя на службе, некоторые из которых имеют зарплату, в то время как другие получают процент со всех платежей и не несут никаких убытков от безнадежных долгов. Несмотря на осторожность торговца по системе «талли», его часто «делают жертвой». Многие закладывают товары сразу после того, как получили их, и в некоторых случаях тратят деньги на выпивку. Их многие убытки, как само собой разумеющееся, кто-то должен возместить. Поэтому им становится необходимо назначать более высокую цену за свои товары, чем обычному торговцу.

Как бы благотворительно ни был настроен торговец по системе «талли» поначалу, он вскоре, как мне говорят, привыкает к сценам нищеты, в то время как единственное чувство в его уме в конце концов: «Я получу свои деньги»; ибо его часто обманывают, а в некоторых случаях самым наглым образом делают жертвой. Мне рассказал торговец по системе «талли», что однажды он поставил товаров на сумму 2 фунта стерлингов, и когда он зашел за первым взносом, женщина сказала, что не собирается платить, товары ей не подошли, и она вернет их. Торговец по системе «талли» выразил готовность принять их обратно, после чего она предъявила ему дубликат ломбарда. Она заложила их через час после получения. Это было сделано во дворе в присутствии дюжины женщин, которые все хихикали от удовольствия над шуткой.

Основная часть клиентов торговца по системе «талли» — бедные механики. Когда внешний вид дома и наведенные справки вне дома одобрены, никакого обеспечения не требуется; но торговец по системе «талли» во все времена предпочел бы добавить обеспечение, когда это достижимо. Служанки, которые имеют дело с торговцами по системе «талли», должны найти обеспечение домовладельца; и когда такой домовладелец соглашается нести ответственность за платежи, применяются те же инквизиторские процедуры, чтобы установить обстоятельства поручителя. В Лондоне около пятидесяти магазинов тканей, где ведется торговля по системе «талли»; и около 200 шотландцев, помимо пятидесяти других (частично англичан, частично ирландцев), заняты в этой торговле. Клерк магазина по системе «талли» в Вест-Энде сообщает мне, что из этого одного заведения каждый день выходят десять сборщиков и вербовщиков клиентов; и что до недавнего времени они имели обыкновение собирать деньги по воскресеньям. Некоторые собирают до 12 или 14 фунтов стерлингов в день; а некоторые не более 2 или 3 фунтов стерлингов. Средняя собранная сумма может составлять около 5 фунтов стерлингов каждый, или 50 фунтов стерлингов в день всем вместе. Прибыль составляет 30 процентов, безнадежные долги — 10 процентов, таким образом, оставляя 20 процентов чистой прибыли.

Шотландец, который не желает расширять свой бизнес за пределы своего собственного осторожного надзора, довольствуется меньшей прибылью, возможно, 20 процентами, и его безнадежные долги могут быть оценены в 2,5 процента. Один из членов этого сообщества сообщил мне, что он был в торговле по системе «талли» около пяти лет; что он начал с капитала всего в 10 фунтов стерлингов, и что теперь его сборы составляют в среднем 30 фунтов стерлингов в неделю. Он никогда не покупал, сказал он, в кредит; и его запас на руках стоит почти 200 фунтов стерлингов по себестоимости, в то время как его непогашенные долги также составляют почти 200 фунтов стерлингов. «Это процветающее состояние дел», — заметил он; «Я не должен ни пенни в мире, и я достиг всего этого чуть менее чем за пять лет». Этот человек отслужил ученичество у торговца тканями в Глазго и изначально прибыл в Лондон с 20 фунтами стерлингов в кармане. После нескольких недель бесплодных попыток получить место, в то время как его деньги таяли, ему посоветовал соотечественник, который был торговцем по системе «талли», попробовать торговлю по системе «талли». За несколько дней до того, как заняться этим бизнесом, он совершил «обходы» со своим другом с целью инициации, а на следующую неделю начал на свой собственный счет. Несмотря на то, что у него не было лицензии разносчика, он пытался осуществлять продажи за наличные, и, в незначительной степени, преуспел. В первую неделю он получил трех клиентов по системе «талли». Он мог бы получить, сказал он, дюжину; но он выбрал трех, которых считал хорошими, и он не был обманут, ибо они продолжали быть его клиентами по сей день. Сумма товаров, которую каждый из них взял у него, составляла 20 шиллингов; и тремя взносами по 1 шиллингу 6 пенсов каждый (4 шиллинга 6 пенсов в неделю) торговец по системе «талли» решил существовать, хотя его жилье и стирка стоили ему 2 шиллинга в неделю. Он жил в основном на «паррич» (овсянку) и снятое молоко, балуя себя время от времени роскошью сельди и нескольких картофелин. Через двенадцать недель он добавил только одного кредитного клиента в свои книги. Он разносил товары за наличные и преуспел настолько, что увеличил свой запас до 15 фунтов стерлингов по стоимости. Его первые три клиента к этому времени оплатили свои счета и снова стали его клиентами. Через некоторое время его четвертый клиент также расплатился и получил еще одну поставку товаров; затем он добавил еще двух клиентов по системе «талли» и начал баловать себя (хотя очень редко) бараньей отбивной. Он прогрессировал медленно и сейчас находится в процветающих обстоятельствах. Он заявляет, что у него был только один убыток за время его связи с торговлей по системе «талли», и то незначительный. Именно те, кто хочет вести очень обширный бизнес, говорит он, в основном становятся жертвами. Самые трудолюбивые из коробейников системы «талли» редко проходят менее двадцати миль в день, неся на своих спинах груз от 100 до 120 фунтов. Раньше они носили своим клиентам только образцы, но они обнаружили, что полноразмерный товар с большей вероятностью обеспечит покупателей и клиентов. Те, кто держит магазины, не носят товары с собой; потенциального клиента приглашают в магазин.

Лучший день для торговли в рассрочку — понедельник, и в этот день большинство таких лавок переполнены. Иногда появляется незваный покупатель (чаще всего женщина) и выражает желание приобрести товары в рассрочку. «Кто вас рекомендовал?» — спрашивает торговец. «О, миссис Н., сэр, ваша клиентка». «А! действительно, очень признателен миссис Н.», — таков ответ. Требуемые товары показывают, выбирают и отрезают. Торговец обращается с новой покупательницей крайне вежливо и дополнительно спрашивает ее имя и место жительства. Покупательница, конечно, ожидает, что следующим шагом будет передача ей свертка, но ей сообщают, что «они пришлют его ей домой». «О, — отвечает она, — я не хочу вас беспокоить, я могу донести его сама». «Наше правило, сударыня, — отвечает торговец, — всегда доставлять свертки на дом. Мы, конечно, не сомневаемся в вашей порядочности, но никогда не отступаем от нашей практики». Разочарованная женщина уходит, и если наведенные справки оказываются неудовлетворительными, она больше никогда не услышит от этого торговца ни слова. Товары, которые она выбрала и которые были отрезаны специально для нее, возвращаются на полки заведения. Если же, однако, хорошая клиентка приходит с подругой, которую она хочет порекомендовать, свертки при необходимости выдаются сразу после покупки. Торговец (для хороших клиентов) часто проявляет любезность, предлагая бокал вина или, если «дамы» предпочитают (а надо признаться, они в основном предпочитают именно это), бокал джина.

Существует еще один класс торговцев в рассрочку, которые продают часы, получая оплату еженедельными взносами. Они довольствуются взносом в 1 шиллинг с фунта в неделю. В основном это немцы, говорящие по-английски. Их методы работы в целом схожи с методами торговцев мануфактурой.

Я рассказал о взлете и успехах одного шотландского торговца в рассрочку, а теперь поведаю о падении другого — англичанина. Он открыл лавку в окрестностях Н. и вел процветающую и ежедневно растущую торговлю. Однажды объявление в витрине лавки гласило, что требуется рассыльный — вскоре явился претендент, был нанят и оказался надежным парнем. Через несколько недель этот юноша был повышен до должности продавца в лавке, а впоследствии стал клерком по сбору платежей. «Джордж, — сказал ему однажды хозяин, — у нас три дня в неделю нет работы; попробуй-ка наладить связи в Финчли, Хайгейте, Хэмпстеде и их окрестностях». Джордж был вполне готов к эксперименту и преуспел сверх всяких ожиданий. Загородная клиентура вскоре превзошла городскую торговлю, и Джордж, бывший рассыльный, стал важной фигурой в заведении. Глава фирмы был, как говорится, «весельчаком». Он особенно любил посещать публичные развлечения. Он также немного играл на ставках и обожал скачки. Его бизнес, хотя и отличный, был запущен; бухгалтерские книги пришли в беспорядок, и он оказался в затруднительном положении. Была проведена проверка его дел, и некий мистер Р. был нанят из оптовой фирмы в Сити, чтобы помочь в составлении счетов и т. д. Во время пребывания этого человека в лавке он увидел, что Джордж (бывший рассыльный) является главной опорой предприятия. Загородные клиенты никогда не видели никого другого, и было предложено партнерство. Предложение было принято, и фирма Р. и У. стала одной из самых процветающих лавок в районе Тоттенхэм-Корт-роуд. Хозяин Джорджа обанкротился и теперь является уличным торговцем на Фитцрой-маркете — продает сэндвичи и т. д.

Немало случаев, когда разорение следовало за связью с торговцами в рассрочку. Я приведу один пример, рассказанный мне из достоверного источника. Клерк адвоката женился по молодости на модистке; его жалованье составляло гинею в неделю, и они с женой договорились «выбиться в люди». Сначала они снимали меблированные комнаты, но вскоре накопили собственную мебель, и каждую неделю добавляли какую-нибудь полезную мелочь к своему домашнему скарбу. «К концу года, — сказал этот человек, — у меня был такой уютный маленький дом, какой только можно пожелать; я и сам его любил и предпочел бы быть там, а не где-либо еще. Моя жена часто хотела взять товар в кредит; «было бы так легко, — говорила она, — платить небольшой взнос, и тогда мы могли бы сразу получить все, что нам нужно». Я возражал и предпочитал удовлетворять наши потребности постепенно, зная, что за наличные я могу покупать гораздо выгоднее. В результате мы продолжали развиваться, и я был по-настоящему счастлив. Представьте мое изумление, когда однажды, вернувшись домой, я обнаружил в доме судебных исполнителей. Моя жена залезла в долги к торговцу в рассрочку без моего ведома. Были вручены повестки, которые она каким-то образом скрыла от меня. Товары, которые я с таким трудом приобретал, были конфискованы и проданы. Но это было еще не все. Моя жена настолько испугалась бедствия, которое она причинила, что сбежала от меня, и с тех пор я видел ее только один раз. Это случилось семь лет назад, и она уже некоторое время является спутницей тех, кто мало ценит свою добродетель. Некоторое время после этого мне было все равно, что со мной станет; я потерял место и опустился до уровня статиста за 1 шиллинг за вечер в одном из театров. Здесь, после того как мне доверили произнести одну реплику, я в конце концов дослужился до «актера на все руки» с жалованьем 12 шиллингов в неделю. С этим и кое-каким переписыванием бумаг, которое я иногда получаю у торговцев канцелярскими товарами, мне удается жить, но далеко не комфортно, ибо я теперь никогда не думаю о сбережениях и ищу работу по переписке, только когда мне нужно больше денег. Я всегда беден и почти никогда не имею ни шиллинга, который мог бы назвать своим».

Некоторые из главных заведений, «широко ведущих торговлю» в рассрочку, находятся в районе Ред-Лайон-сквер и одноименной улицы, в верхней части Хай-Холборна, в окрестностях Тоттенхэм-Корт-роуд, на Блэкфрайарс, Ватерлоо, Вестминстер, Сент-Джордж, Уолворт, Нью-Кент и Довер-роуд.

В некоторых из этих лавок держат лошадей и фургоны для доставки товаров, заказанных у «разъездных агентов», особенно когда поставляется мебель, а не только мануфактура; в то время как в других «агенты» проживают в самих помещениях и иногда являются продавцами, ибо «крупный» хозяин лавки нередко ведет розничную торговлю в дополнение к своему бизнесу в рассрочку.

Торговцы в рассрочку, не связанные с этими крупными заведениями, а ведущие торговлю на свой страх и риск, обычно живут на более тихих улицах в окрестностях упомянутых мною магистралей и занимают, возможно, первый этаж, сдавая (ибо дом обычно принадлежит им) остальные комнаты. Иногда в окне их гостиной выставлен кусок ситца, а иногда нет никаких признаков того, что внутри ведется какая-либо торговля, ибо разъездные торговцы в рассрочку ни в коей мере не зависят от местоположения или витрин, а исключительно от передвижения и личных предложений по месту жительства людей.

О «дафферах», или торговцах якобы контрабандными товарами.

О «дафферах» и «ламперах», что касается продажи текстильных тканей, в Лондоне, как мне сообщили, их обычно около двадцати. Однако во время скачек в Эпсоме, Аскот-Хите или Гудвуде их, возможно, нет ни одного. Все они уехали, чтобы поживиться, если удастся, за счет деревенских жителей. Восемь из них — евреи, а большинство остальных — ирландцы. Они обычно одеты как моряки, а некоторые носят меховые или суконные шапки с позолоченными лентами, как будто они помощники капитанов или стюарды на кораблях. Они высматривают любую подходящую жертву в пабах, а иногда пристают к людям на улицах — сначала осторожно оглядываясь по сторонам — и намекают, что они контрабандисты и у них есть лучшие и самые дешевые «индийские» платки, которые когда-либо видели. Эти товары сейчас продаются «кусками» по три платка. Когда времена были лучше, мне сказали, они продавались кусками по четыре, пять и шесть. Один уличный торговец сказал мне: «Да, я знаю «дафферов»; всех их. Они делают больше дел, чем вы можете подумать. Все любят контрабандные вещи; и я бы сказал, что эти люди, каждый из «дафферов», имеет 1 фунт в неделю чистой прибыли». Меня уверяют, что один из наиболее часто обманываемых классов — это люди, которые обычно считают себя довольно проницательными, а именно: господские конюхи и кучера в различных конюшнях. Моряки — лучшие покупатели, а окрестности доков — лучшее место для этой торговли; ибо торговец якобы контрабандными товарами всегда делает больше всего дел среди «морских волков». Поддельные платки перед продажей тщательно увлажняют мелкой губкой; и их часто сильно парфюмируют, причем некоторые евреи поставляют дешевые духи или обычные «ароматы». Когда «даффер» считает, что может рискнуть с утверждением, он уверяет покупателя, что это «запах, который платки привезли с собой из заморских краев, так как их провезли контрабандой в тюке со специями!» Однако торговля не лишена опасностей; ибо мне сообщили, что «дафферы» иногда, пытаясь провернуть свои махинации неосторожно, а иногда будучи обнаруженными до того, как успеют покинуть дом, получают хорошую трепку. У них, конечно, нет никакой защиты.

«Куски» из трех платков, продаваемые «дафферами», закупаются ими в Хаундсдитче по цене от 3 до 7 шиллингов; но 7 шиллингов дают только тогда, когда есть намерение сбыть вместе с ними товары по 3 шиллинга. Сто процентов прибыли — это низкий показатель в этой торговле.

Один умный уличный торговец, которому я обязан тщательно обдуманной информацией, сказал мне очень тихо: «Я читал вашу работу, сэр, в кофейне; ибо я не могу позволить себе ее покупать. Я знаю, вы собираетесь открыть глаза публике на трюки «дафферов» сейчас. Все верно, сэр, они мешают честным людям. Но, сэр, когда вы собираетесь сказать что-нибудь о богатых лавочниках, которые продают, и богатых фабрикантах, которые производят вещи «дафферов»? Каждый из них знает, что это для мошенничества».

У «дафферов» есть особый стиль; они никогда не складывают свои товары аккуратно — так, как это делают торговцы мануфактурой, а запихивают их в тюк беспорядочной кучей, как будто не понимают их ценности — или своего дела. Есть и другие классы «дафферов», чье призвание несколько более рискованно, чем у лицензированного торговца-«даффера». «Мне часто казалось странным, — говорит корреспондент, — что эти люди могут заставить кого-либо поверить в то, что они моряки, ибо, несмотря на показную манеру, с которой они жуют табак, и манеру носить бакенбарды, как у морских волков, в них есть такой «пресноводный» вид, что они выглядят не более как настоящие моряки, чем статисты-матросы в морской драме в театре Виктория. И все же они легко находят жертв. Их способ действий на улицах — приставать к намеченным жертвам, идя рядом с ними; они обычно говорят вполголоса, шагая в ногу с ними, и таинственно оглядываются по сторонам, чтобы увидеть, нет ли поблизости «тех самых таможенных акул». Они обращаются к простодушным прохожим так: «Корабельный товарищ» (здесь они снимают свою меховую шапку и сплевывают в нее табак) — «корабельный товарищ, я только что сошел на берег после долгого плавания — и разрази меня гром, у меня в рундуке есть кое-что, что будет вам полезно; и, чтоб мне провалиться» (они очень щедры на морские термины), «вы получите это по своей цене, ибо я полон решимости погулять, а у меня ни гроша в кармане; руль на левый борт; давайте свернем в эту бухту, и я покажу вам, что это такое» (возможно, он заманивает свою жертву в переулок или в соседний паб). «Вот прекрасный кусок индийских платков». (Это грубейшее описание пряденого, не крученого шелка, хорошо накрахмаленного для плотности, и обходится «дафферу» может быть в 15 пенсов каждый; но так как дела всегда делаются тайком, в спешке и чтобы избежать наблюдения, осмотр проводится редко или никогда). «Я вынес их на берег вопреки этим пиратам, таможенникам. Вы получите их дешево, их полдюжины, они стоили мне 30 шиллингов в Мадрасе, вы получите их за те же деньги». (Жертва, может быть, не склонна к покупке. Однако притворный моряк должен получить деньги.) «Дадите мне 25 шиллингов за них?» — говорит он; «черт возьми, фунт? Разрази меня гром, вы же не хотите их дешевле, чем это!» «Даффер» говорит это, чтобы заставить свою жертву поверить, что он действительно хочет товар или предложил за него цену. Возможно, если «даффер» не может выжать больше, он берет 10 шиллингов за полдюжины «индийских» платков, прибыль при этом составляет около 2 шиллингов 6 пенсов; но чаще он получает 100 и даже 200 процентов на своих сделках, в зависимости от доверчивости своих клиентов. «Даффер» также торгует сигарами; он пристает к своей жертве в том же стиле, что и при продаже платков, и придает себе те же моряцкие замашки.

«Иногда «дафферы» посещают глухие улицы Лондона, где есть маленькие лавки бакалейщиков; один из них входит, оставляя своего напарника снаружи, чтобы тот подал сигнал в случае, если враг появится в поле зрения. Он просит обслужить его какой-нибудь пустяковой вещью — и если он одобряет физиономию лавочника и считает, что его или ее можно обмануть, — он высказывает наблюдение о том, как чудовищно все облагается налогом (хотя менее наивному человеку могло бы показаться необычным, что моряк говорит о политике); «даже этот табачок», — говорит он, вынимая свой табак, — «я не могу жевать, не заплатив налог; но», — добавляет он, посмеиваясь, — «мы, моряки, иногда увиливаем от таможенных олухов, какими бы острыми они ни были». (Здесь его напарник снаружи высовывает голову в дверь и, чтобы сделать сцену как можно более естественной, говорит: «Давай, Джек, не стой там всю ночь, рассказывая свои байки; давай, подсоби, а то я отчалю».) «О, подожди еще немного, дружище», — отвечает «даффер», — «я буду с тобой в мгновение ока. Я скажу вам, что у нас есть, мадам, и если вы хотите купить, вы получите это дешево, ибо мы с напарником оба на мели. У нас полдюжины фунтов чая — можете взвесить, если хотите — и вы получите все за 12 шиллингов». Возможно, происходит немедленная покупка, но если 12 шиллингов отвергаются, то просят 10, 8 или 6 шиллингов, пока сделка не будет совершена, после чего моряки как можно быстрее уходят. Затем владелец бакалейной лавки начинает ликовать по поводу сделки, которую он или она совершил, и более внимательно осматривать содержимое аккуратно упакованного и похожего на чай пакета, купленного таким образом. Оказывается, что он выложен большим количеством чайной фольги, и хотя снаружи на нем начертаны какие-то китайские иероглифы, при открытии обнаруживается, что он содержит только полфунта чая, остальное же состоит в основном из нарезанного сена. «Дафферы» разыгрывают ту же роль, и если покупатель берет 10 фунтов контрабандного товара, то 9 фунтов из них состоят из того же нарезанного сена.

«Иногда «дафферы» продают весь свой запас одному человеку. Не успевают они сбыть платки жертве, как представляют контрабандный табак на внимание ничего не подозревающего покупателя; затем они сбывают свои сигары, потом чай, и наконец, поскольку «даффер» полон решимости собрать как можно больше денег, «чтобы погулять»; «почему, черт возьми», — восклицает он своей жертве, — «я продам вам свои часы. Они стоили мне 6 фунтов в Портсмуте — дайте мне 3 фунта за них, и они ваши, корабельный товарищ. Ну, тогда 2 фунта... 1 фунт». Часы, не нужно и говорить, сделаны исключительно для продажи.

«Действительно удивительно, — добавляет мой информатор, — как этим людям вообще удается преуспеть, ибо их вид выдает хитрость и обман, а их методы так часто разоблачались в газетах, что многие знают об их трюках и предупреждают других, когда замечают, что «дафферы» пытаются их обмануть; но, как говорят наперсточники, «каждую минуту рождается дурак».

Об уличных торговцах «мелочевкой», или тесьмой, хлопком и т. д.

Уличные торговцы тесьмой и хлопком — обычно пожилые женщины; во время моего предыдущего исследования меня направили к одной из них, которая зарабатывала на жизнь на улице таким образом в течение девяти лет. Мне дали понять, что бедная женщина находится в глубоком горе и что она долгое время содержала больного мужа своей маленькой торговлей, но я был совершенно не готов к сцене такого поразительного несчастья, возвышенного неустанной привязанностью и благочестивой покорностью, которую я там обнаружил.

Я хочу, чтобы читатель понял, что я привожу этот случай не как типичный пример страданий этого конкретного класса, а скорее как иллюстрацию бедствий, которые часто постигают тех, кто полностью зависит от своего труда или своей маленькой торговли для существования и кто из-за малости своих заработков не в состоянии отложить даже самую малость в качестве фонда на случай любого физического бедствия.

Бедные существа жили в одном из тесных переулков в восточной части Лондона. Наведя справки в доме, куда меня направили, мне сказали, что я найду их «на втором этаже в глубине». Я поднялся по лестнице и, открыв дверь комнаты, был потрясен увиденным несчастьем. Там, на жалкой кровати, лежал старик, находящийся почти на последнем издыхании. Сначала я подумал, что бедное старое существо действительно мертво, но дрожание век, когда я закрывал дверь, как можно тише, сказало мне, что он дышит. Его лицо было желтым, как глина, и имело скорее холодный влажный вид трупа, чем живого человека. Его щеки ввалились от явной нужды, виски запали, а ноздри плотно сжались. На краю кровати сидела его героическая жена, давая ему пить из чайной ложки из чашки. В углу комнаты стояла корзина с тесьмой, хлопком, гребнями, подтяжками, терками для мускатного ореха и зеркалами для бритья, с помощью которой она пыталась уберечь своего старого умирающего мужа от работного дома. Я спросил ее, как долго ее добрый человек болен, и она сказала мне, что он прикован к постели пять недель в прошлую среду и что прошло десять недель с тех пор, как он съел кусочек твердой пищи размером с орех. Ничего, кроме небольшого количества говяжьего бульона, не проходило через его губы в течение нескольких месяцев. «Мы жили как дети вместе, — сказала старушка, когда ее глаза наполнились слезами, — и никогда не ссорились. Он ненавидел выпивку, и у нас не было причин для ссор. Одна из моих ног, видите, короче другой», — сказала она, вставая с края кровати и показывая мне, что ее правая ступня находится на несколько дюймов от земли, когда она стоит. «Мое бедро вывихнуто. Я раньше ходила стирать, и, гуляя в своих калошах, я упала. Мое бедро вышло из сустава на три четверти дюйма, и сухожилия натянулись. Я вынуждена ходить с палкой». Здесь мужчина застонал и закашлялся так, что я испугался, что это усилие может закончить его жизнь. «Ах, сердце из камня пожалело бы этого беднягу», — сказала добрая жена.

«После того как я вывихнула бедро, я не могла зарабатывать на жизнь, как привыкла. Я не могла бы простоять и дня, если бы мне дали за это пятьсот фунтов. Я должна сидеть. Поэтому я взяла маленький лоток и сидела в конце переулка здесь с несколькими шнурками, тесьмой и прочими вещами. Я делала так последние девять лет и видела, как многие домовладельцы приходили и уходили из дома, у которого я сидела. Мой муж раньше продавал мелкие товары на улицах — графит, мебельную пасту и ваксу. Мы кое-как жили этим, вдвоем. Очень редко, однако, у нас был кусочек мяса. Нам нужно было платить 1 шиллинг 9 пенсов за аренду — Ну, мой бедняга, хочешь еще капельку, чтобы смочить рот?» — сказала женщина, прервавшись. «Ну, мой дорогой, дай я дам тебе это», — добавила она, когда у мужчины отвисла челюсть, и она влила ему в рот немного теплой воды с сахаром, приправленной корицей — все, что у нее было, чтобы дать ему. «Он был болезненным человеком много лет. Он раньше ходил по поручениям и покупал мне мои маленькие вещи, из-за того что я хромая. Мы помогали друг другу, видите ли. Он не был способен работать на жизнь, а я не могла ходить, поэтому он ходил и покупал для меня то, что я продавала. Я уверена, что он никогда не зарабатывал больше 1 шиллинга 6 пенсов в неделю. Он ухаживал за мной, и много раз я сидела по десять и четырнадцать часов на холоде и дожде и не брала ни шестипенсовика. В некоторые дни я зарабатывала шиллинг, а в некоторые меньше; но что бы я ни получала, мне приходилось вкладывать большую часть в корзину, чтобы сохранить мой маленький запас». [Здесь в дверь постучали; это было за полпенни штопального хлопка.] «Вы знаете, шиллинг идет дальше у бедной пары, которая трезва, чем два шиллинга у пьяницы. Мы жили бедно, видите ли, никогда не имели ничего, кроме чая, иначе мы бы никак не справились. Если бы я брала 18 пенсов в день, я бы думала, что я сказочно богата, и тогда, если бы из этого получалось 6 пенсов прибыли, это было бы почти столько, сколько могло бы быть. Видите эти хлопковые подтяжки здесь», — сказала старушка, подходя к своему лотку. «Ну, я даю 2 шиллинга 9 пенсов за дюжину за них здесь, и я продаю их за 4,5 пенса, а зачастую и за 4 пенса за пару. Теперь, этот кусок тесьмы стоил бы мне семь фартингов в лавке, а я продаю его по шесть ярдов за пенни. У него есть название восемнадцати ярдов. Прибыль из него — пять фартингов. Это выше человеческого разумения, как можно получить кусочек хлеба из такого малого дела. И времена такие плохие, тоже! Я думаю, я могла бы сказать, что получаю 8 пенсов в день прибыли, если у меня есть хоть какой-то спрос, но я не превышаю этого в лучшие времена. Я часто сидела в конце переулка и брала только 6 пенсов, а это не намного больше 2 пенсов чистыми — это не 3 пенса, я уверена. Я думаю, я могла бы смело заявить, что за последние девять лет мы с мужем зарабатывали вместе 5 шиллингов в неделю, и из этого нам двоим приходилось жить и платить аренду — 1 шиллинг 9 пенсов в неделю. Одежду я не могла купить никакую, ибо лучшая одежда на мне; но я благодарю Господа все равно. Я платила за аренду все, кроме трех недель, и это не срок до завтра. Мы часто подсчитывали это здесь у огня. В некоторые недели мы получали 5 шиллингов 3 пенса, а в некоторые меньше, так что я сужу, что у нас было около 3 шиллингов — 3 шиллингов 6 пенсов в неделю, чтобы жить вдвоем, последние девять лет. Полсотни угля хватало мне на неделю в глубине зимы. У моего мужа чайник всегда кипел для меня к моему приходу. Он сидел здесь, читая свою книгу — он никогда не был пригоден для работы в лучшем случае — пока я была на улице, присматривая за корзиной. Он был такой трезвый и тихий тоже. Его соседи скажут это о нем. В последние десять недель он был очень болен, действительно, но все же я могла быть на улице с корзиной. С тех пор он не заработал мне ни пенни — бедняга, он не был способен! Все это время я все еще занималась своей корзиной. Он не был так болен тогда, чтобы не мог сделать немного здесь в комнате для себя; но он хотел мало, Бог знает, ибо он не мог есть. После того как он заболел, мне пришлось ходить по всем моим делам самой. У меня не было никого, чтобы помочь мне, ибо мне нечем было платить им, и мне приходилось ходить отсюда вниз до Сан-стрит с моей палкой, пока моя больная нога не начинала болеть так, что я едва могла стоять. Видите, бедро, будучи вывихнутым, втянуло все сухожилия в мой пах, и это оставляет меня неспособной ходить или стоять постоянно; но я благодарю Бога, что я могу пользоваться ею хоть как-то. Наша доля достаточно тяжела, Бог знает, но мы довольны. Мы никогда не жалуемся, но благословляем Господа за то малое, что он изволит дать нам. Когда я была в отлучке по своим делам, в курсе, я не могла присматривать за своей корзиной; так что я теряла хорошую часть денег таким образом. Ну, пять недель в среду он был полностью прикован к своей постели, за исключением того, когда я поднимала его, чтобы застелить ее по ночам; но он не может выносить этого сейчас. Все же первые две недели, что он был болен, я умудрялась оставлять его и зарабатывать несколько пенсов; но, в последнее время, за эти последние три недели, я не могла выходить вообще, чтобы делать что-либо».

«Она останавливалась возле меня, присматривая за мной здесь день и ночь все это время», — пробормотал старик, который теперь впервые открыл свои серые стеклянные глаза и повернулся ко мне, чтобы отдать, так сказать, последнюю дань неустанной привязанности своей жены. «Она была очень добра ко мне. Ее нежность и забота были такими, каких человек никогда не знал от женщины раньше, с тех пор как я лежу на этой больной постели. Мы женаты двадцать пять лет. Мы всегда жили счастливо — очень счастливо, действительно — вместе. Пока болезнь и слабость не одолели меня, я всегда старался помочь себе немного, как мог; но с тех пор она делала все, что в ее силах, для меня — работала для меня — ай, она работала для меня, конечно — и наблюдала за мной. Моим кредо в жизни было покаяние перед Богом, вера в Иисуса Христа и любовь ко всем моим братьям. Я решил, что скоро должен сменить эту скинию, и мое последнее желание — чтобы добрые люди этого мира увеличили ее маленький запас для нее. Она не может зарабатывать на жизнь из того маленького запаса, что у нее есть, и с тех пор как я лежу здесь, он настолько уменьшился, что ни она, ни кто-либо другой не может жить на него. Если бы добрые сердца дали ей хоть немного больше запаса, это уберегло бы ее старость от нужды, как она уберегла мою. Действительно, действительно, она заслуживает этого. Но Господь, я знаю, вознаградит ее за все, что она сделала для меня». Здесь веки старика опустились от изнеможения.

«Я получала шиллинг и буханку дважды от прихода», — продолжила женщина. «Надзиратель приходил посмотреть, пригоден ли мой старик для перевода в работный дом. Врач дал мне справку, что нет, и тогда офицер по оказанию помощи дал мне шиллинг и буханку хлеба, и из этого шиллинга я купила бедному старику глоток портвейна. Я купила четверть пинты вина, что было 4 пенса, и я дала 5 пенсов за немного чая и сахара, и я дала 2 пенса за уголь; полпенни за свечу-лучину я купила, и короткую свечу, это составило пенни — и вот так я потратила шиллинг. Если Бог заберет его, я знаю, он будет спать на небесах. Я знаю жизнь, которую он прожил, и не боюсь; но никто другой не заберет его у меня — ничто не разлучит нас, кроме смерти в этом мире. Бедный старик, он не может быть долго со мной. Он — совершенный скелет. Его кости проступают сквозь кожу».

Я спросил, что можно сделать для нее, и старик вытянул свою худую руку и, ухватившись за стойку кровати, слегка приподнялся в постели, пробормотав: «Если бы ее можно было устроить в маленькую гостиную, подальше от сидения на улицах, это было бы ее спасением». И, сказав это, он откинулся назад, одолеваемый усилием, и тяжело задышал.

Женщина села рядом со мной и продолжила. «Что потрясло его больше всего, так это то, что я была обязана в его старости пойти и просить помощи в приходе. Видите ли, он всегда был душевным человеком, и его сильно задело, что он должен был прийти к этому в конце концов, и впервые в своей жизни. Единственные приходские деньги, которые у нас когда-либо были, были эти, и это действительно задевает его каждый день при мысли, что он должен быть похоронен приходом в конце концов. Он всегда был горд, видите ли».

Я сказал доброй старушке, что некоторые благожелательные люди предоставили в мое распоряжение определенные средства для облегчения такого горя, как ее; и я заверил ее, что ни она, ни ее муж не будут нуждаться ни в чем, что могло бы облегчить их страдания.

На следующий день после того, как было написано выше, бедный старик умер. Он был похоронен на средства, присланные в «Морнинг Кроникл», а его жена получила несколько фунтов, чтобы увеличить свой запас; но через несколько месяцев бедная старушка сошла с ума и сейчас, я полагаю, является обитательницей одного из психиатрических приютов для бедных.

Об уличных торговцах кружевом.

Эта торговля ведется как странствующими торговцами, так и на лотках, или «точках». Странствующих торговцев, о которых я сначала расскажу, около сорока (тридцать женщин и десять мужчин). Они обычно носят свое кружево в коробках или футлярах. Нередко женщины выдают себя за кружевниц из Марлоу или какого-либо другого места в Бакингемшире, или из Хонитона в Девоншире, в то время как мужчины утверждают, что они из Ноттингема. Мне сообщили, что среди этих странствующих торговцев кружевом есть две женщины и один мужчина, которые действительно были кружевниками. Все они покупают свои товары в галантерейных магазинах оптовой торговли.

Кружево, которое является основным предметом этой торговли, — это «окантовка» или различные виды дешевого кружева, используемого для окаймления чепцов и других женских нужд. Среди уличных людей кружево называют «дриз», а продавцов его — «дриз-фенсерами». Это жаргонное название, как мне сообщили, появилось много лет назад, когда его продавали, и часто богатым дамам, как редкое и ценное кружево, контрабандой привезенное из Мехелена, Брюсселя, Валансьена или любого другого иностранного места, знаменитого или когда-то знаменитого своим производством. Торговля якобы контрабандным кружевом сейчас неизвестна в Лондоне и очень мало практикуется в стране. Однако все еще существует некоторая контрабанда, связанная с продажей кружева. Две, а иногда и три женщины-торговки кружевом также являются «джиггер-работницами». Они носят при себе пинтовые пузырьки с «зельем», или «джиггер-зельем» (спирт, произведенный на нелегальном винокуренном заводе). «Я раньше поставлял им его до недавнего времени, — сказал мне один уличный торговец, — от друга, который держал «джиггер», и неплохая продажа у некоторых из них была. Действительно, я сам делал это зелье. Я знал одну женщину, шесть или семь лет назад, которая поначалу делала необычайно хорошо, но она слишком пристрастилась к зелью и пропила себя до работного дома. Они никогда не носили джин, ибо чаще всего спрашивали бренди. Они продавали бренди по 2 шиллинга 6 пенсов за пинту; ром по 1 шиллингу 6 пенсов; и виски по 2 шиллинга; иногда выше, и всегда стараясь получить 6 пенсов прибыли с пинты, по крайней мере. О да, сэр; я знаю, что они получали цены, которые я упомянул, хотя они кажутся высокими; ибо вы должны помнить, что джиггер-спирт выше крепости, и пинта сделает две пинты джина из дворца джина. Они продавали его, я слышал, как они говорили, дамам, которые любили выпить тайком; и некоторым, которые притворялись, что покупали таким образом для экономии; да, и лавочникам, и трактирщикам тоже. Одна старая леди раньше давала 3 шиллинга за три ярда дриза, и было вполне понятно, без слов, что пинта бренди была частью этих трех ярдов. Но торговля таким образом — ничто по сравнению с тем, что было, и становится все меньше и меньше с каждым годом».

От женщины средних лет, продающей кружева, я получил следующий отчет:—

«Я в торговле около шести лет, сэр. Десять лет назад или больше я была в услужении и скопила немного денег, как служанка на все руки. Я вышла замуж за маляра, но торговля стала плохой, и мы оба болели; и мой муж, хотя он такой хороший человек, как только нужно, не может долго держаться за что-то одно». (Очень распространенный недостаток, кстати, у уличных людей.) «Это кажется не в его природе. Когда мы были доведены до крайности, он сел на кэб — ибо он может приложить руку почти ко всему — и после этого мы пришли к уличной торговле. Он сейчас на ювелирных изделиях, и я думаю, это подходит ему так же или лучше, чем что-либо, что он пробовал; я делаю свою часть, и мы живем средне. Если нас когда-нибудь прижмет, нет смысла расстраиваться. У нас был один ребенок, и он умер, когда ему не хватало всего месяца до трех лет, и после того как я потеряла его, я сказала, что никогда больше не буду расстраиваться из-за пустяков. Мое сердце было разбито долгое время — действительно было. Он был самым прекрасным мальчиком, которого когда-либо видели, и все так говорили. Я пошла в кружево, потому что мой муж узнал все об этом, и у меня не было связей дома тогда. Я была очень застенчива и стыдилась поначалу ходить по домам, но это проходит, и я встретила несколько милых людей, которые покупали у меня и были очень вежливы, так что это поощряет. Я не продаю ничего, кроме кружева. Я никогда не выручала больше 2 шиллингов 6 пенсов в день, и это только однажды. Я полагаю, я выручаю от 3 шиллингов 6 пенсов до 4 шиллингов 6 пенсов в неделю сейчас; возможно, если взять все вместе, немного больше 4 шиллингов. У меня есть связи, и я хожу по домам в Риджентс-парке и вокруг него, и по всем маленьким улицам рядом с ним, а иногда в сторону Мейда-Хилл. Я однажды пробовала немного готовых вещей модистки, но это не подошло как-то, и я не удержалась в этом. Видите ли, сэр, я продаю свое кружево очень немногим, кроме служанок и жен и дочерей мелких лавочников; но тогда они — лучший сорт людей, чем те, кому приходится покупать все готовое, как служанкам. Они могут использовать свои собственные иглы, чтобы сделать себя милыми и нарядными, и они покупают у таких, как я, чтобы сделать это дешево, и они не часто такие сбиватели цены, как те, кто покупает готовое. Я не могу делать ничего, или почти ничего, в очень дождливую погоду. Если я в привычке заходить на милую кухню, возможно, горничная набрасывается на меня за «принесение всей этой грязи». Мой муж говорит, что все женщины самые злые в плохую погоду, и, возможно, служанки тоже».

«Я покупаю свое кружево возле Шордича. Это долгая прогулка, но я думаю, что я лучше всего используюсь там. Я покупаю обычно дюжину ярдов, от 3,5 пенсов до 1 шиллинга, а иногда до 2 шиллингов. Я продаю более простое по 1 пенни за ярд, и три ярда за 2 пенса; а лучшее по 2 и 3 пенса за ярд. Это плохая торговля, но это делание чего-то. Мой муж редко зарабатывает меньше 12 шиллингов в неделю, ибо он хороший продавец, и поэтому мы платим 2 шиллинга аренды регулярно каждый понедельник за немеблированную комнату, и имеем остальное, чтобы жить. Я продавала на Брилле в субботу вечером, но не часто, и не в последнее время, мне это не нравится; у меня не хватает языка».

В дополнение к странствующим торговцам есть около семидесяти стационарных продавцов кружева, и не менее восьмидесяти по субботним вечерам. Лучшие точки, мне говорят, возле Боро-маркета; на Клэр-маркете; Нью-Кат (по субботним вечерам); Уолворт-роуд; Тули-стрит; и Докхед, Бермондси. Из лучшей информации, которая у меня есть, кажется, что по крайней мере половина этих торговцев продают только кружево или редко что-либо еще. Другие продают также сетку для изготовления чепцов и «чепцов-основ», которые являются простой частью сзади, чтобы быть отделанными или окаймленными в соответствии со вкусом покупателя. Некоторые продают также, со своим кружевом, ленты для чепцов — простые или рабочие воротники — и муслин, сетку или рабочие нижние рукава. Тесьма и бахрома раньше продавались ими, но сейчас на них нет спроса. Цены варьируются от 2 до 6 пенсов за кружевные изделия, и около того же за сетку и т. д. за ярд; самые дешевые продаются больше всего.

В этой стационарной торговле столько же мужчин и юношей, сколько женщин и девушек. Одна женщина, которая знала уличную торговлю более двадцати лет, сказала, что она не могла бы делать и половины того сейчас, что могла двадцать лет назад, ибо чем дешевле вещи, тем дешевле люди хотели бы их иметь. «Почему, двадцать лет назад, — воскликнула она, — я купила партию «лено» дешево — это как раз выходило из моды для чепцов тогда, я думаю — и однажды в субботу вечером в Кате я выручила 15 шиллингов на этом. Я не выручаю этого за две недели сейчас. Я продавала женщинам города, насколько я знала их как таковых, но очень редко. Не часто вы поймаете их использующими иглу для себя. Они используют свои иглы, я знаю. Вы можете видеть некоторых из них, шьющих у своих дверей и окон на Грэнби-стрит, Ватерлоо-роуд, или могли недавно — ибо я не проходила той дорогой некоторое время — но я верю, что это все за наличные, для магазинов готовой одежды. Это подходит магазинам готовой одежды получать работу дешево в любом случае; и это подходит женщинам иметь какое-то занятие, от которого им не нужно зависеть для своей жизни».

Стационарные продавцы кружева, по большей части, выставляют свои товары на лотках, но некоторые раскладывают их на доске или на циновке на земле. Некоторые из мужчин собирают аудиторию, выкрикивая: «Три ярда за пенни, окантовка!» Так как по этой ставке торговец кружевом выручил бы только полпенни с дюжины ярдов, крик произносится просто для привлечения внимания. Немногие, кто зазывает на торговле — но гораздо меньше, чем это было когда-то — дают короткую меру. Один человек, который иногда продавал кружево, сказал мне, что когда он был вынужден продавать за «почти без прибыли, и голодное воскресенье приближается», он давал хорошую магазинную меру, тридцать полных дюймов на ярд. Его ярдовая палка была правильной длины, «но я могу делать это, сэр», — сказал он с некоторым ликованием, — «путем подмены», и он сделал рывок пальцами, чтобы показать, как он подхватывал кружево и «обрезал его коротко».

Подсчитывая, что 100 человек в этой торговле каждый выручают 10 шиллингов 6 пенсов еженедельно, прибыль составляет около ста процентов, мы находим 2730 фунтов, потраченных на улицах на кружево и подобные товары.

Об уличных торговцах лакированными скатертями.

Эта торговля, как и многие другие, как только новые товары стали пользоваться устойчивым спросом и стали достаточно дешевыми, была принята уличными торговцами. Это была регулярная уличная торговля между четырьмя и пятью годами. Ранее, когда скатерти были дороже, уличные торговцы боялись много спекулировать на них; но один человек сказал мне, что он однажды продал скатерть за 8 шиллингов, а в другой раз за 10 шиллингов.

Товары поставляются уличным людям в основном тремя производителями — на Лонг-лейн, Смитфилд, Уайтчепел-роуд и Петтикоат-лейн. Продавцы глазированных скатертей обычно считаются одними из самых умных среди уличных людей, так как они не продают бедным или в бедных районах, а «в домах лучшего сорта и более богатым людям». Скатерти сейчас часто сбываются через лотерею. «Я очень редко продаю на улицах», — сказал один человек, — «хотя я однажды вечером выручил 4 шиллинга, стоя возле уксусного завода на Сити-роуд и продавая джентльменам по пути домой из Сити. Трактирная торговля — лучшая, и действительно, в зимние вечера и после наступления темноты вообще, другой нет. Я избавляюсь от большего количества через лотерею, чем через продажу. В субботу вечером у меня были лотереи на две скатерти, которые стоили мне 1 шиллинг 4 пенса каждая. У меня были некоторые трудности получить 1 шиллинг 9 пенсов за одну; но я устроил лотерею для другой, и она принесла мне 2 шиллинга; шесть участников по 4 пенса каждый. Это как раз та вещь, чтобы сбыть в лотерее в субботу вечером, или в любое время, когда у механиков есть деньги. Человек думает — по крайней мере, я сам так думал, когда я был в трактирной лотерее — сейчас я потратил больше денег, чем должен был, и есть старуха, с которой нужно встретиться; но если я выиграю лотерею и принесу вещь домой, ну, мои деньги пошли на покупку хорошей вещи, а не на выпивку». Я могу заметить, что почти во всех лотереях, устроенных таким образом, предмет, разыгрываемый в лотерее, обычно является чем-то желанным для рабочего человека, но не настолько обязательно необходимым для него, чтобы он чувствовал себя оправданным в трате своих денег на него. Этот факт кажется достаточно известным уличным торговцам, которые часто посещают трактиры со своими товарами. Я спросил информатора, о котором идет речь, пробовал ли он когда-нибудь устроить лотерею своих скатертей в кофейне, так же как в трактире. «Никогда, со скатертями», — сказал он, — «но я пробовал с другими вещами и нахожу, что это не идет. В кофейне люди тихие и читают, если только это не одно из тех низких мест для молодых воров и тому подобных; и у них нет денег, очень вероятно, и я не хотел бы доверять им в лотерее, если бы они были. В трактирах есть разговоры и веселье, и люди более склонны к лотерее или чему-нибудь острому, что предлагается».

Сейчас в Лондоне пятнадцать регулярных уличных торговцев, или уличных разносчиков этих скатертей, четверо из которых — жены мужчин, и они нередко ходят по кругу вместе. Иногда, в погожие дни, их бывает двадцать. Я слышал об одной женщине, которая была очень успешна в обмене скатертей на старую одежду. «Я делал немного в этом направлении сам», — сказал человек в торговле, — «но ничего по сравнению с ней, и люди видят вещи так сейчас, что едва ли есть шанс на корку хлеба. Скатерти такие мягкие и блестящие, и там такие прекрасные попугаи и райские птицы на них, что до того, как цена была известна, был шанс на хорошую сделку. Я однажды получил за скатерть, которая стоила мне 2 шиллинга 9 пенсов, пальто, за которое еврей, после жесткого торга, дал мне 6 шиллингов 3 пенса».

Цены на скатерти (оптовые) варьируются от 8 шиллингов до 30 шиллингов за дюжину; однако уличные торговцы редко запрашивают цену выше 18 шиллингов. Они могут купить дюжину, полдюжины или даже меньшее количество изделий разных размеров. Некоторые из этих уличных торговцев вместе со скатертями продают немного замши для мытья окон лучшего качества. Подсчитав, что пятнадцать уличных торговцев выручают по 25 шиллингов в неделю круглый год — половина из которых составляет прибыль, включая выгоду от бартера и лотерей, — мы получаем 975 фунтов стерлингов, ежегодно расходуемых на лакированные скатерти, купленные на улицах.

Об уличных торговцах подтяжками, ремнями, чулками, штрипками для брюк и жилетами.

Уличные торговцы подтяжками представляют собой многочисленную и разнородную группу. Почти все они — мужчины, и большинство из них — ирландцы; однако это относится только к странствующим торговцам или тем, кто ходит по пивным. Эти товары также продаются уличными торговцами, для которых другие изделия являются основным предметом торговли, например, продавцами ошейников для собак.

Подтяжки, продававшиеся тридцать лет назад, по своему изготовлению сильно отличались от тех, что продаются на улицах сейчас. В то время каучуковая тесьма еще не была известна как компонент уличных подтяжек. Подтяжки, которые в некоторых частях страны называют «виселицами» (gallowses), в указанное время изготавливались из шерстяной тесьмы, прочной и пригодной для стирки. «Одна пара таких подтяжек, хороших», — сказал мне старый портной, с которым я беседовал на эту тему, — «прослужила бы бедняку всю жизнь. Теперь же они превращаются в веревки или лохмотья в мгновение ока». Эти шерстяные подтяжки продавались на улицах по цене от 1 до 2 шиллингов за пару; ремешки были из хорошей плотной кожи. Вскоре после этого периода появилась гораздо более дешевая тесьма для подтяжек — смесь хлопка с шерстью, — и дешевое производство постепенно вытеснило более качественный товар в уличной торговле. Более дешевые подтяжки делались с ремешками из овчины, которые быстро протирались и были малопригодны. Появление каучуковой тесьмы стало еще одним изменением в торговле, и производство становилось все более дешевым вплоть до настоящего времени.

Однако подтяжки, продаваемые на улицах или предлагаемые в пивных, не все относятся к изделиям самого низкого качества. Некоторые называются «шелковыми», другие — «из буйволиной кожи», а третьи — «вязаными хлопчатобумажными». «Шелковые» имеют шелковую поверхность с примесью хлопка и каучука; «из буйволиной кожи» (вид, ныне малоизвестный в уличной продаже) сделаны из прочной овчины, выделанной под буйволиную кожу; а «вязаные» хлопчатобумажные — тканые, причем некоторые их виды очень хороши и прочны.

Уличные торговцы подтяжками, пытаясь вести торговлю на улицах, обычно носят свой товар вместе с несколькими ремнями, а иногда и с чулками в руках или перекинутыми через руку. Они растягивают их от края до края, приглашая прохожих к покупке, чтобы продемонстрировать эластичность и прочность тесьмы. Иногда подтяжки подвешивают на шесте, который носят на плече. Торговцы заходят в бары и залы пивных; некоторых пускают в отдельные кабинеты; и, как сообщил мне управляющий одного часто посещаемого джин-паласа, торговец подтяжками заходит туда от двенадцати до двадцати раз в день, особенно по понедельникам; в то время как по субботам вечером они остаются там на два, три или четыре часа, приставая к новым покупателям. В джин-паласах молодых и крепких ирландцев, предлагающих эти товары, — а таких немало, — часто высмеивают за то, что они продают «подтяжки и вещи, которые может нести младенец».

Следующий рассказ, который я получил от уличного торговца подтяжками, показывает, кто именно покупает такие товары:

«Меня отдали в ученики к мастеру по изготовлению каретных фонарей, — сказал мужчина, — в Бирмингеме, но я вскоре сбежал. Никто меня не искал, потому что у меня был только дядя, а он оставил меня на попечение прихода. Это была целиком моя вина. Я всегда искал какого-нибудь безделья, хотя читать умею очень хорошо. Кажется, я не мог с этим поделать, я имею в виду, что был диким. Я сбежал в Вустер, не зная, куда иду, да мне было и все равно. В Вустере я был полуголодным, жил как придется. Потом я нашел дорогу в Лондон. С тех пор я все время на улицах, занимаюсь то одним, то другим; сколько лет — не скажу. Время идет то так быстро, то так медленно, и я никогда не задерживаюсь на одном месте. Я продаю подтяжки с тех пор, как Амато выиграл Дерби, если вы знаете, когда это было. Я помню это, потому что в тот год ездил на скачки в Эпсом продавать карточки со списком заездов. Когда я приехал в Лондон после скачек, я вложил 12 шиллингов в подтяжки. Я едва помню, сколько пар купил на них, но это были не такие обычные вещи, как те, что я ношу сейчас. Тогда я мог продать несколько пар по цене от 9 пенсов до 1 шиллинга 3 пенсов за пару «кэдам» и людям в таких местах, как «Элефант» и «Флауэр Пот» на Бишопсгейт-стрит, которая тогда была большим местом для автобусов. Я также продавал помощникам на постоялых дворах, и немного в конюшнях. Помощники в конюшнях в основном покупают вязаный хлопок. Я получал за них 1 шиллинг, а иногда и 1 шиллинг 6 пенсов, но сейчас я их не ношу; там нет спроса. Видите ли, многие из них работают в одних рубашках, а старшие кучера и конюхи, которые часто бывают большими хамами, устроили бы скандал, если бы у парней на пуговицах висели грязные подтяжки, поэтому они используют то, что можно стирать. Почти вся моя торговля сейчас идет в пивных. Я весь день хожу из одного трактира в другой по своему маршруту, а когда могу, продаю на улице. Думаю, я продаю столько же по 5 и 10 пенсов, сколько по всем остальным ценам вместе взятым, а больше всего по 5 пенсов; но когда у меня есть то, что я называю полным запасом, я ношу их от 4 до 20 пенсов. Бедные люди, такие, которые носят подтяжки — ведь многие обходятся без них, — любят скидку в 1 пенни с 6 пенсов, а другие — 2 пенни с шиллинга; это их соблазняет. Это утомительная жизнь, и не такая хорошая, как торговля овощами, ведь я однажды неплохо заработал на яблоках. Но в торговле подтяжками не нужно нанимать тележки, ее легко вести в пивных в сырую погоду, и товар не портится. Думаю, я продаю все рабочим людям. Иногда продам пару-другую за 1 шиллинг 6 пенсов какому-нибудь лавочнику, который может оказаться в баре и которому приглянулся вид и цена; или слуге джентльмена. Я зарабатываю от 1 до 1 шиллинга 6 пенсов в день; полные 1 шиллинг 6 пенсов, если плотно этим заниматься. Я могу заработать еще 2 или 2 шиллинга 6 пенсов в неделю на продаже ремней и чулок; но чулки я ношу только иногда. Пожалуй, я имею 9 шиллингов в неделю круглый год. В этой торговле много таких, кто не имеет и 1 шиллинга в день, потому что они носят только дешевые вещи. Я беру 4 пенни прибыли с каждого шиллинга, на который продаю. Мне нужно содержать только себя. Я плачу 3 пенни за ночь в ночлежке, а по воскресеньям ничего. У меня была молодая женщина, когда я был костермонгером, но мы не сошлись и расстались. Она слишком любила прикладываться к бутылке, чтобы мне это нравилось. Я намерен жить очень экономно на этой неделе и получить несколько шиллингов, если смогу, чтобы попробовать что-то в Гринвиче в следующий понедельник». Это было сказано во вторник на Страстной неделе.

Подтяжки покупаются уличными торговцами в «свэг-шопах», которые я описывал. Цены варьируются от 1 шиллинга 6 пенсов (за обычные детские) до 12 шиллингов за дюжину; 3, 3 шиллинга 6 пенсов, 6 шиллингов 6 пенсов и 7 шиллингов — самые частые цены. Более дорогие товары также продаются в «свэг-шопах» и уличными торговцами, но их продается не более одного на двадцать по сравнению с более дешевыми.

В Лондоне и его пригородах, на «маршрутах», центром которых является метрополия, и на торговых точках, как меня уверяют, насчитывается не менее 500 человек, торгующих подтяжками. Из них двадцатая часть может быть женщинами, а десятая — пожилыми и иногда немощными мужчинами. Детей в этой торговле мало. Владельцев лотков, продающих подтяжки вместе с другими товарами, около 100, а из остальных представителей этого класса те, кто не является ирландцами, часто бывают обедневшими ремесленниками, например, портными — торговлю подтяжками легко начать, ее можно вести спокойно в пивных, и она не требует громких выкриков, к которым рабочий человек, вынужденный вести уличный образ жизни, обычно испытывает отвращение. Подсчитав, что 500 продавцов подтяжек получают по 5 шиллингов чистой прибыли в неделю только на этих товарах, и оценив прибыль в 33 процента, мы получим уличные расходы в 3900 фунтов стерлингов. Один продавец подтяжек посчитал, что 500 — это слишком низкая цифра; но самые осведомленные из тех, кого я встречал, согласились с этой оценкой.

Ремни, продаваемые на улице, почти все сделаны из плотной хлопчатобумажной тесьмы «с каучуковыми нитями» и обычно серого цвета, шерстяные ремни сейчас встречаются крайне редко. Их приобретают так же и продают те же лица, что и подтяжки. Сумма, расходуемая на ремни, по лучшим сведениям, которыми я располагаю, составляет около одной восьмой от суммы, расходуемой на подтяжки. Ремни продаются по 1 шиллингу за штуку и стоят 8 шиллингов за дюжину, или 9 пенсов за штуку, если покупается только один.

Уличная торговля чулками раньше была гораздо более значительной, чем сейчас, и в значительной степени находилась в руках класса, который имел личные основания для внимания, независимо от качества их товаров. Это были пожилые женщины, носившие, как правило, большие белые фартуки и платья с ситцевым узором, всегда безупречно чистые. Они разносили от двери к двери в более тихих улицах и тогдашних пригородах чулки «собственного вязания». Таковыми они часто и были; а те, что не были, все равно оставались вязаными чулками, хотя могли быть работой старушек в деревне, которые вязали у камина, не нуждаясь в другом свете зимними вечерами, и у дверей своих коттеджей на солнышке летом. Среди этих уличных торговок некоторые были слепыми. Мне рассказывали, что лет тридцать-сорок назад было от двенадцати до двадцати слепых вязальщиц, но мой информатор не мог говорить с уверенностью, так как, возможно, наблюдал одних и тех же женщин в разных местах. Слепые продавщицы чулок вязали у двери, пока ждали. Информатор, которого я цитировал, полагал, что последняя из этих вязальщиц и уличных торговок исчезла более двадцати лет назад, так как тогда она перестала появляться у его двери, где она обычно совершала свои регулярные периодические визиты. Чулки в этой торговле чаще всего были из белой овечьей шерсти и продавались по цене от 3 шиллингов 6 пенсов до 5 шиллингов 6 пенсов. Они были длинными и подходили «для зимнего ношения благородными людьми». Женщины-торговки в те дни, как меня уверяют, имели безбедное существование.

Продажа чулок сейчас находится в основном в руках мужчин, которые торгуют подтяжками и т. д. Чаще всего продается неотбеленный хлопок. Цена для уличного покупателя обычно составляет от 6 до 9 пенсов; но торговля эта невелика. «Это одна из тех профессий, — сказал мне уличный торговец, — в которых мы не можем конкурировать с владельцами магазинов. Вы можете прийти в галантерейный «свэг-шоп», и хотя на дверном косяке у них написано «оптовая галантерея» и «поставщики для разносчиков», вы увидите пару чулок в окне, на которой очень большой и очень черный знак 6, и очень маленький и не наполовину черный знак ¾; а если бы я зашел внутрь, они, скорее всего, запросили бы с меня 6 шиллингов 6 пенсов за дюжину за вещь худшего качества. Они сами торгуют в розницу и не допустят, чтобы их перебивали в цене, если могут этого избежать, поэтому они не стремятся идти нам навстречу в вещах, которые всегда в ходу».

Несколько пар женских чулок разносят женщины и продают служанкам; но торговля этими товарами, как мне сообщили, включая все классы продавцов — которых может быть человек пятьдесят, — не превышает (несмотря на повсеместность ношения) выручки в 6 шиллингов в неделю на человека, с прибылью от 1 шиллинга 4 пенсов до 2 шиллингов, и совокупными расходами около 800 фунтов стерлингов в год. Эта торговля является дополнением к какой-то другой уличной торговле.

Продавцы подтяжек раньше носили со своим товаром еще одну вещь, основной частью которой была каучуковая тесьма. Это были штрипки для брюк, «с кожаными пуговицами и пружинными корпусами». Однако их носили только продавцы подтяжек высшего класса; те, кто, как выразился мой информатор, «имел полный запас»; и их продажа была незначительной. В одно время количество продавцов подтяжек, предлагавших эти штрипки, было, как мне сообщили, от 70 до 100. «Это была плохая торговля, сэр, — сказал один из этого класса. — Сначала я продавал по 4 пенни, так как в средних магазинах они были по 6 пенсов, а в лучших — по 1 шиллингу, если не по 1 шиллингу 6 пенсов; но вскоре они упали до 3 пенсов, а затем до 2 пенсов. Моя прибыль была меньше 3 пенсов с шиллинга. Моим лучшим покупателям подтяжек такие вещи были не нужны; простые рабочие люди их не носят. А конюхи и владельцы конюшен обычно носят сапоги или гетры до колен, а лакеи щеголяют в наколенниках и чулках. Все, кому я продавал, насколько я могу судить, были молодыми механиками, которые любили выглядеть как джентльмены по воскресеньям или по вечерам, и настоящими джентльменами, которые хотели получить вещи дешево. Я очень редко зарабатывал на них больше 1 шиллинга в неделю. Торговля теперь закончена. Если вы видите несколько штук на лотке, это остатки старого запаса или то, что «свэг-шоп» выбросил почти даром, чтобы избавиться от них».

Продажа жилетов ограничена Смитфилдом, что касается класса, о котором я сейчас пишу — продавцов изделий, сделанных другими. Двенадцать или четырнадцать лет назад была значительная торговля тем, что было отраслью мошенничества. Жилеты продавали сельским жителям, обычно слугам скотоводов, под предлогом, что они из тонкого шелкового плюша, который тогда был предметом деревенского воскресного щегольства. Погонщик скота рассказал мне, что много лет назад он видел, как сельский житель, с которым он в то время беседовал, заплатил 10 шиллингов 6 пенсов за «жилет из шелкового плюша», причем продавец запросил 15 шиллингов и отошел — несомненно, заметив нетерпение своей жертвы, — когда сельский житель отказался дать больше 10 шиллингов. «У него был покупатель на него, — сказал он, — за полгинеи». В первый же день, когда жилет был надет, — как позже рассказал погонщику покупатель, — он был совершенно испорчен ливнем; а когда его владелец спросил деревенского портного о стоимости одежды, ему сказали, что она вообще не имеет никакой ценности; портной даже не мог сказать, из чего она сделана, но никогда в жизни не видел ничего так плохо сшитого; никогда. Можно сделать небольшую скидку на естественное злорадство деревенского портного, обнаружившего, что один из его клиентов, который, несомненно, гордился своей лондонской покупкой, был полностью обманут; но эти жилеты, как меня уверяет портной, который их видел, были сущим мусором. Торговля, однако, была неизвестна, за исключением нескольких редких случаев в очень оживленное время — например, рынок для показа и продажи рождественского товара — с указанного времени.

Жилеты, которые сейчас продаются на Смитфилдском рынке или в связанных с ним пивных, — это, как мне говорят, и также портной, очень жалкие вещи; но запрашиваемая цена снимает с торговли обвинение в мошенничестве. Эти предметы одежды продаются по цене от 1 до 4 шиллингов 6 пенсов за штуку; но очень редко по 4 шиллинга 6 пенсов. Жилеты по шиллингу годятся только для мальчиков — или «юношей», как предпочитают называть их портные, шьющие дешевую одежду, — но 1 шиллинг 6 пенсов — цена довольно обычная; и семь восьмых торговли, как мне сообщили, приходится на цены ниже или не превышающие 2 шиллингов. Торговля, кроме того, очень мала. Иногда продавцов жилетов нет вовсе; но обычно двое, и нередко трое. Прибыль этих людей составляет 1 шиллинг в плохой день и 2 шиллинга 6 пенсов в хороший. Поскольку время от времени эти уличные торговцы продают жилет с рукавами по цене от 4 шиллингов 6 пенсов до 6 шиллингов, мы можем оценить средний заработок в этой торговле в 5 шиллингов за рыночный день, или 10 шиллингов в неделю. Это показывает затраты в 78 фунтов стерлингов в год, так как прибыль этих уличных торговцев можно принять за 33 процента; или, как это почти неизменно формулируется такими классами, «4 пенни с шиллинга». Материал — это своего рода хлопок, сделанный так, чтобы выглядеть как можно плотнее, а спинка и т. д. — из самого обычного материала. Их поставляет мастерская по пошиву дешевой одежды в Ист-Энде, а делают их женщины, или, скорее, девушки.

Продажа жилетов на улице, рынках и т. д. — это продажа товаров, бывших в употреблении, или же она находится в руках отдельного класса. Есть другие ремни и другие части одежды, которые, хотя и не являются текстильными изделиями, поскольку их часто продают те же лица, о которых я только что писал, могут быть описаны здесь. Это детские ремни из «лакированной кожи», штрипки для брюк и подвязки.

Продавцов детских и мужских ремней и штрипок для брюк стало меньше, чем раньше, ибо обе эти вещи, как мне говорят, но только по уличным сведениям, выходят из моды. От одного пожилого человека, который «бросил ремни, штрипки и все такое ради апельсинов», я слышал горькие жалобы на поведение владельцев «свэг-шопов», которые поставляли эти товары. Суть его болтливой и не очень ясной жалобы заключалась в том, что когда в моду вошли детские ремни из лакированной кожи, одиннадцать, двенадцать или тринадцать лет назад, он не мог вспомнить, какая именно, обычная цена в магазинах была 1 шиллинг, и вскоре их можно было купить на улицах по 6 пенсов за штуку. Продавцы ремней «хорошо зарабатывали» некоторое время. Но «свэги», которые, по словам моего информатора, сначала поставляли ремни из лакированной конской кожи, стали заменять их ремнями из лакированной овечьей кожи, которые были мягче и выглядели так же хорошо. Следствием этого стало то, что всякий раз, когда ремни из овечьей кожи намокали или когда на них было какое-либо «натяжение», они растягивались, и «лак трескался». После того как они несколько раз намокали, они также легко рвались, и поэтому к уличной торговле стали относиться с недоверием. То же самое было и со штрипками для брюк.

Торговля ремнями сейчас почти исчезла на улицах, а торговля штрипками, которая была в основном в руках пожилых и немощных, а также молодых людей, теперь ограничена продавцами ошейников для собак и т. д. Штрипки для брюк теперь не глазированные или лакированные, а «простые телячьи»; продаются обычно по 2 пенни за пару, а покупаются по цене от 1 шиллинга 2 пенсов до 1 шиллинга 4 пенсов за дюжину пар. Многие читатели вспомнят, как часто они слышали крик: «Три пары за шесть пенсов! Три пары за шесть пенсов!» Крик, который сейчас, я полагаю, никогда не услышишь.

Среди продавцов ремней и штрипок были некоторые слепые люди. Один человек насчитал мне трех слепых мужчин, которых он знал, продающих их, и один продает их до сих пор, привязавшись к перилам у церкви Св. Ботольфа, Бишопсгейт.

Те же люди, которые продавали штрипки и т. д., не включая нынешних продавцов, торговцев ошейниками для собак и т. д., в последнее время имели немалую торговлю подвязками. Продавцов подвязок, однако, было гораздо больше, чем когда-либо было продавцов штрипок. В одно время, как мне говорят, было 200 продавцов подвязок; все пожилые или немощные, или бедные женщины, или дети, и в основном ирландские дети. Поскольку эти дети часто были без чулок и обуви, их крик «Пенни за пару! Каучуковые подвязки, пенни за пару!» иногда был довольно жалобным, так как они предлагали дешевый товар, который сами не использовали. Внезапный приток подвязок, так сказать, был обязан, как мне говорят, тому, что производитель обнаружил дешевый способ «обработки каучуковых нитей» и «выбросил партию на рынок через «свэг-шопы»». Цена была сначала 8 шиллингов за гросс (8 пенсов за дюжину), но по мере роста спроса она была поднята до 9 и 9 шиллингов 6 пенсов. Торговля продолжалась около шести недель, но сейчас почти полностью прекратилась. Запас подвязок, который все еще предлагается к продаже, — это то, что осталось у владельцев лотков, или то, что владельцы «свэг-шопов» соблазняют уличных торговцев купить, снижая цену. Торговля кожаными подвязками, где 1 пенни за пару была обычной ценой для подвязок из овчины, сейчас почти неизвестна. Она была довольно обширной.

Об уличных торговцах шнурками для ботинок и корсетов и т. д.

Как и многие уличные профессии, которые можно начать при минимальных средствах и без необходимости предварительного знания продаваемого товара для уличного продавца, торговля шнурками для ботинок и корсетов имеет очень много последователей. Я здесь говорю о тех, кто продает шнурки для ботинок и существует, или пытается существовать, за счет этой продажи, не смешивая ее с попрошайничеством. Большинство, действительно, подавляющее большинство этих уличных торговцев — женщины преклонных лет, и, пожалуй, я могу сказать, что все они очень бедны. Одна старушка сказала мне: «Я просто влачу существование, сэр, полуголодная на нескольких шнурках для ботинок, вместо того чтобы идти в работный дом, и я знаю многих, кто делает то же самое».

Шнурки покупаются в галантерейных «свэг-шопах», о которых я говорил, и среди этих старушек я обнаружил, что термин «свэг-шоп» так же распространен, как и среди мужчин, которые много покупают в таких заведениях. Обычная цена на шнурки для ботинок, которые будут продаваться на улицах, — 1 пенни за дюжину. Каждый шнурок имеет наконечники с обоих концов, что достаточно для пары ботинок. Обычная розничная цена — три за пенни, но продавцы шнурков нередко вынуждены отдавать четыре, или потерять покупателя. Лучшее качество продается по 1½ и 2 пенни за дюжину, но ими уличные продавцы шнурков занимаются редко. Часто для бедной женщины является делом больших усилий раздобыть 11 пенсов, все из которых она может посвятить покупке шнурков для ботинок, так как за 11 пенсов она может приобрести гросс, экономя таким образом 1 пенни на двенадцати дюжинах.

Шнурки для корсетов, которые покупаются в тех же местах и обычно продаются теми же уличными торговцами, стоят 2 и 2½ пенни за дюжину. Мне говорят, что покупается столько же более дорогих, сколько и более дешевых шнурков для корсетов для уличной продажи, «потому что, — сказал мне один из уличных торговцев, — есть много служанок, да и других тоже, которые очень привередливы к своим шнуркам для корсетов». Шнурки для корсетов продаются в розницу по ½ пенни за штуку.

Эти товары продаются на уличных лотках вместе с другими вещами для женского пользования; но самая многочисленная часть продавцов шнурков — странствующие, ходящие взад и вперед по уличному рынку или совершающие обход в пригородах, заходя в каждый дом, где их знают, или где, как выразилась одна женщина, «мы осмеливаемся рискнуть». Те, кто посещает уличные рынки или другие улицы и проезды, обычно носят шнурки для ботинок в руках, а шнурки для корсетов на шее, и предлагают их проходящим женщинам. Их главные покупатели — рабочий класс, жены и дочери мелких лавочников и служанки. «Дамы, конечно, — сказала одна продавщица шнурков, — у нас не купят». Другая старушка, которую я расспрашивал на эту тему и которая продавала шнурки около четырнадцати лет, дала мне похожий отчет; но она добавила: «Я продавала высокопоставленным людям, однако. Всего две или три недели назад одна хорошо одетая служанка остановила меня и сказала: «Вот, я должна взять дюжину шнурков для ботинок для хозяйки, и она говорит, что даст за них только 3 пенни, так как это дюжина сразу. Подлая тварь. Это грандиозные дела напоказ, а за спиной — скупость, в нашем доме».

Среди продавцов шнурков, имеющих маршруты в пригородах, есть те, кто «знавал лучшие дни». Одна старушка была компаньонкой и экономкой у дамы, которая умерла у нее на руках и чье наследство своей компаньонке-служанке позволило ей красиво обставить дом. Она сдавала его в аренду по «высоким ценам», и любая регулярная оплата от ее жильцов обеспечила бы ей безбедное существование. Но благородные джентльмены, да и благородные дамы тоже, уезжали, оставаясь ей должными; она влезла в долги, ее мебель была конфискована, и шаг за шагом она опустилась до продажи шнурков для ботинок. Ее вид по-прежнему соответствует «старой школе»; она носит очень большую шляпку из выцветшего черного шелка, шаль из хорошего материала, но старую и выцветшую, и всегда черное платье. Бедная женщина сказала мне, что она никогда не осмеливалась заходить даже в те дома, где ее принимали лучше всего, если видела, что какой-нибудь сборщик налогов идет в дом или из дома: «Я очень хорошо знаю, что это такое, — продолжала она, — мне нет смысла заходить; они обязательно будут сердиты, и слуги тоже будут сердиты, потому что их хозяева или хозяйки сердиты на них. Если сборщику налогов не заплатили, они сердиты, что их просят; если заплатили, они сердиты, что им пришлось расстаться со своими деньгами. Я сама платила налоги».

Одежда продавцов шнурков для ботинок в целом — это одежда бедных пожилых женщин, по большей части, возможно, черная шляпка из чипа или старая соломенная шляпка (часто сломанная) и хлопчатобумажное платье темного цвета. Их жилища находятся в местностях во всех частях метрополии, которые я часто указывал как жилища бедных. Чаще всего они живут в своих собственных комнатах, но более молодые, и, пожалуй, я могу добавить, более грубые из них, прибегают к ночлежкам. Не очень редко, как мне сказал один из этого класса, две бедные женщины, продавщицы шнурков для ботинок или занимающиеся чем-то подобным, «объединяются» в одной комнате, экономя таким образом половину обычной арендной платы в 1 шиллинг 6 пенсов за немеблированную комнату. Это соглашение, однако, часто бывает недолгим. Всегда возникает какой-то вопрос, как мне сказали, об использовании или износе той или иной утвари, или о стирке, или о дровах и угле, если одна уличная торговка вернулась на час или два раньше своей компаньонки. Этому не стоит удивляться, если мы вспомним, что для этих людей каждый фартинг имеет значение. Из всего, что я могу узнать, продавцы шнурков для ботинок (я говорю о женщинах) бедны и честны, и что в целом они мало связаны с нечестными персонажами и нечестными путями. Исключения, как я понимаю, есть среди некоторых здоровых людей, таких, о которых я упоминал как о проживающих в ночлежках. Некоторые из этих торговцев получают небольшую приходскую помощь.

Одна умная женщина могла насчитать 100 человек, зависящих главным образом от продажи шнурков для ботинок и корсетов, в том, что она называла своим собственным районом. Это включало Лезер-лейн, Холборн, Тоттенхэм-Корт-роуд, Хэмпстед-роуд и все прилегающие улицы. По лучшим данным, которыми я располагаю, я полагаю, что в Лондоне насчитывается не менее 500 человек, продающих эти товары. Несколько продавцов шнурков согласились, что они продавали дюжину шнурков для ботинок в день и дюжину шнурков для корсетов, и 2 дюжины дополнительно по субботам вечером; но препятствия в виде плохой погоды и т. д. снижают средний объем продаж до не более чем 6 дюжин в неделю, или 1 872 000 шнурков для ботинок в год, при затратах населения в 3900 фунтов стерлингов ежегодно; от половины до трех четвертей выручки составляет прибыль уличных торговцев.

Такое же количество шнурков для корсетов, проданных по 6 пенсов за дюжину, показывает затраты в 3900 фунтов стерлингов, с примерно такой же пропорциональной прибылью для продавцов.

Большинство этих торговцев продают тесьму и другие товары, а также шнурки. Тесьма стоит 3 и 3½ пенни за дюжину и продается по ½ пенни за моток. Дюжина за 2 дня — это средний объем продаж, но я более подробно писал о тех, кто зависит главным образом от продажи шнурков для ботинок в своем существовании. Их средняя прибыль составляет около 3 шиллингов в неделю только на шнурках. Торговля, как мне говорят, была гораздо более прибыльной несколько лет назад, и упадок объясняли «тем, что так много людей занялось этой торговлей, а ботинки на пуговицах стали такими же модными, как Аделаиды».

О слепой женщине-продавце «мелочевки».

Теперь я привожу отчет об уличной торговле, чувствах и жизни бедной слепой женщины, которую можно увидеть почти каждый погожий день продающей то, что технически называется «мелочевкой», на Лезер-лейн, Холборн. Под уличной «мелочевкой» сейчас понимаются хлопчатобумажная тесьма, булавки и швейные нитки; иногда с добавлением шнурков для ботинок и корсетов, и пуговиц для рубашек.

Я видел, как слепая продавщица мелочевки вошла в свою собственную квартиру, которая находилась на втором этаже небольшого дома во дворе, примыкающем к ее «точке». Вход во двор был низким и узким; высокому человеку пришлось бы согнуться, входя в проход, ведущий во двор. Здесь были безошибочные признаки бедности жителей. Мыльная пена стояла в забитой канаве, старая одежда была развешана сушиться через двор, одна сторона была глухой стеной, а окна были залатаны бумагой, иногда сама залатана другой бумагой. Перед одним окном, однако, была грубая решетка, за которой стоял корень лаванды и колокольчик, совсем не процветающие, но все же, со всей своей тусклостью, представляющие облегчение для глаз.

В комнату слепой женщины ведет очень узкая лестница, на которой два стройных человека не могли бы разойтись, и вверх по старым и изношенным ступеням. Ее квартира может быть около десяти футов в квадрате. В окне были как маленькие, так и большие стекла, с обилием замазки. Мебель состояла из маленького круглого стола из еловых досок (на котором лежал запас черной и белой тесьмы, пуговиц для рубашек и т. д. бедной женщины) и четырех сломанных или залатаных стульев. На каминной полке было несколько пестрых «горшечных» украшений, посередине которых стояла докторская бутылка. Бюст женщины также был заметен, как и курительная трубка. Над камином висели несколько рамок без картин, а пара очков была подвешена над маленьким зеркалом. Над шкафом висела картина эфиопских серенад, а на неокрашенных стенах были гравюры животных, по-видимому, из какой-то работы по естественной истории. Были две тонкие кровати, на одной из которых были сложены несколько старых корзин костермонгера и старая одежда (женская и мальчишеская), как будто сложены там, чтобы освободить место для передвижения. Вся мебель была в ветхом состоянии. Железный прут вместо кочерги, пара старых щипцов и лопата из листового железа были у решетки, в которой мерцала всего лишь горстка огня. Все показывало бедность. Арендная плата составляла 1 шиллинг в неделю (было 1 шиллинг 9 пенсов), и слепая женщина и жилец (платящий 6 пенсов арендной платы) спали на одной кровати, в то время как мальчик занимал другую. Жесткошерстная собака, ни красивая, ни толстая, встретила незнакомца (ибо слепая женщина, и ее проводник и жилец, оставили свою уличную торговлю по моей просьбе ради своей комнаты) несколькими ворчливыми визгами, которые перешли в своего рода скулящий привет мне, когда животное увидело, что его хозяйка спокойна. Удовольствие, с которым эта бедная женщина принимала и отвечала на ласки своей собаки, было выражено на ее лице. Я могу добавить, что из-за смены названий улиц в том районе у меня были некоторые трудности с поиском продавщицы мелочевки, и я слышал, как ее бедные соседи хорошо отзывались о ней, когда я спрашивал ее жилище; обычно хороший знак среди бедных.

Слепая продавщица тесьмы — высокая и несколько крепко сложенная женщина, с добродушным и не меланхоличным выражением лица, хотя ее манера была чрезвычайно тихой и сдержанной, а голос низким. Ей около 50 лет. Она носила то, что, как я понимаю, называется «полувдовьим чепцом»; он был очень чистым, как, впрочем, и ее наряд в целом, хотя и изношенный и старый.

Я уже приводил отчет о женщине-продавце мелочевки (который ранее появлялся в одном из моих писем в «Морнинг Кроникл»), ярко иллюстрирующий превратности уличной жизни. Это было заявление, однако, той, кто больше не на улицах, и отчет, данный слепой продавщицей тесьмы и булавок, далее интересен как предоставляющий другие привычки или идиосинкразии слепых (или отдельной слепой женщины), в дополнение к тем, что были подробно описаны ранее; более особенно в своем повествовании о чувствах, возможно, не очень чувствительной женщины, которая стала «темной» (как она всегда называла это) в зрелом возрасте.

«Прошло пять лет, сэр, — сказала она, — с тех пор, как я стала совсем темной, но за два года до этого я потеряла зрение на один глаз. О, да, у меня были врачи, но они не смогли спасти мое зрение. Я потеряла его после болезней и ревматизма, и от нужды и того, что была несчастна. Я чувствовала себя очень несчастной, когда впервые обнаружила, что совсем темная, как будто все было потеряно для меня. Я чувствовала, как будто у меня больше нет места в мире; но человек привыкает ко всему, слава Богу, со временем; но я часто подавлена и грустна сейчас. Жизнь в бедности и наличие болезненного мальчика, о котором нужно заботиться, может быть одной из причин, так же как моя слепота и то, что я так плохо живу».

«Я была воспитана в услужении, и была отправлена до этого в школу Св. Андрея. Я потеряла своих родителей и друзей (родственников), когда была молода. Я была на своем первом месте восемнадцать месяцев, и была восемь или девять лет в услужении в целом, в основном как служанка на все руки. Я скопила немного денег и вышла замуж. Мой муж был костермонгером, и мы не преуспели. О, дорогой нет, сэр, потому что он был пристрастен к выпивке. Мы часто страдали от большой нужды. Я не могу сказать, что он был недобр ко мне. Он умер девять лет или более назад. После этого я содержала себя и двух сыновей, которые у нас были, ходя стирать и «наниматься». Я делала это, когда мой муж был жив. У меня была приличная работа, так как я «нанималась» и стирала для одной семьи в Клеркенвелле в течение десяти лет, и могла бы снова, если бы не была темной. Мой старший сын сейчас солдат и находится со своим полком в Дувре. Ему только восемнадцать, но он не мог ничего найти, как ни старался; я не могла помочь ему; он не знал ремесла; и поэтому он завербовался. Бедняга! возможно, я никогда больше не увижу его. О, увидеть его! Это я не могла бы, если бы он сидел так близко ко мне, как вы, сэр; но возможно, я никогда больше не услышу его голоса. Возможно, ему придется поехать за границу и быть убитым. Это грустная мысль для слепой вдовы; я думаю об этом и вставая, и в постели. Слепые люди много думают, я чувствую, что они делают. Мой младший сын — ему сейчас четырнадцать — астматик; но он такой хороший мальчик, так легко довольствуется. Он любит читать, если может достать книжку за пенни, и имеет время прочитать ее. Он работает у бумажника и работает на модной атласной бумаге, которая очень «обнизительна» (слово, которое она использовала дважды для пагубной или вредной) для такого хрупкого мальчика. Он имеет 5 шиллингов в неделю, но, о боже мой, это уходит все на его одежду, и мыло для стирки, и на обувь, и потом он должен носить свой обед с собой каждый день, который я готовлю, и так как он должен тяжело работать, бедняжка, он требует немного мяса. Я часто волнуюсь о том, что он такой слабый; часто, когда я стою со своей тесьмой и булавками, и думаю, и думаю. Но, слава Богу, я все еще могу стирать для него и себя, и делаю это регулярно. Нет, я не могу убирать свою комнату сама, но бедная женщина, которая живет продажей шнурков для ботинок на улицах, живет со мной много лет, и она помогает мне».

«Живет!» — прервала бедная женщина, торгующая шнурками, которая присутствовала, — «голодает, вы имеете в виду; ибо вчера я взяла только фартинг. Но что угодно лучше, чем работный дом. Я буду жить на 4 пенни в день, и платить аренду и все, и голодать половину своего времени, скорее, чем в большом доме» (Союз).

«Да, действительно, — возобновила слепая женщина, — ибо когда я впервые стала темной, я была вынуждена послать в свой приход, и имела 6 пенсов дважды в неделю, и полчетверти буханки, и это было разрешено только на три недели, а потом был дом для меня. О боже, после этого я не знала, что я могу сделать, чтобы получить кусок хлеба. Сначала я была так напугана и нервна, я боялась каждого шума. Это было, когда я была совсем темной; и я часто напугана ничем до сих пор, и дрожу, когда стою в переулке. Я была сначала сильно расстроена, и в боли, и была очень подавлена. Я была так сбита с толку, что чувствовала, как будто я была бременем для себя, и для всех остальных. Если вы теряете свое зрение, как я, сэр, когда вы не молоды, это долгое время, прежде чем вы учитесь быть слепым. [Так она очень выразительно сформулировала это.] Друг посоветовал мне продавать тесьму и хлопок, и шнурки для ботинок, на улице, как лучше, чем ничего не делать; и так я сделала. Но сначала я была уверена каждую минуту, что меня собьют. Бедная женщина, которая живет со мной, купила некоторые вещи для меня там, где она покупает свои собственные — в Альбион-хаусе, в Боро. О, я делаю очень плохо в своей торговле, очень плохо. Я сейчас имею только 2 пенни, 3 пенни, или 4 пенни в день; нет, я думаю не более 1 шиллинга 6 пенсов в неделю; это все. Почему, один день на этой неделе я только продала булавки на полпенни. Но то, что я делаю, больше, чем платит мою аренду, и это своего рода занятость; что-то, чтобы делать, и заставить себя чувствовать, что я не совсем бездельничаю. Я надеюсь сделать больше сейчас, когда ночи становятся длинными, ибо я могу тогда пойти в переулок (Лезер-лейн) вечером, и сделать 1 пенни или 2 пенни дополнительно. Я не смею выходить, когда длинные темные вечера, ибо мальчики дразнят меня, и иногда приходят и выхватывают мою тесьму и вещи из моих рук, и убегают, и оставляют меня там ограбленной моего маленького запаса. Я уверена, я не знаю, молодые ли это воры, которые делают это, или для того, что они называют шуткой. Я только знаю, что я теряю свою тесьму. Жалуюсь ли я полиции, вы говорите, сэр? Я не знаю, когда полицейский проходит, в таком людном месте. О да, я могла бы заставить людей жаловаться за меня, но возможно, это было бы нехорошо; и потом я боюсь полиции; они такие произвольные. [Ее слово.] Это не очень давно, с одного из них — и мне сказали позже, он был сержантом, тоже — приказал мне двигаться дальше. «Я не могу двигаться дальше, сэр», — сказала я, — «я хотела бы, чтобы я могла, но я должна стоять неподвижно, ибо я слепа». «Я знаю это», — говорит он, — «но вы просите милостыню». «Нет, я не», — говорит я, — «я только пытаюсь продать несколько маленьких вещей, чтобы удержать меня вне работного дома». «Тогда что это за вещь, которую вы имеете привязанной над своей грудью?» — говорит он. «Если вы дадите мне еще больше вашей ерунды, я запру вас»; и потом он ушел. Я в ужасе думать о том, чтобы быть взятой в участок».

Дело, которое вызвало гнев офицера, была большая карточка, привязанная от плеч бедной женщины, на которой было напечатано, большими буквами, «ПОЖАЛУЙСТА, КУПИТЕ У БЕДНОГО СЛЕПОГО». «Ай», — сказала компаньонка слепой женщины, с горечью, не редкой со стороны уличных торговцев в таких случаях, — «и любой лавочник может поставить какое уведомление он хочет в своем окне, что он может, если это даже такая ложь, и ничего не сказано, если он собирает толпу; о боже, нет. Но мы не должны говорить, что наши жизни принадлежат нам».

«Да, сэр», — сказала слепая женщина, когда я расспрашивал ее дальше, — «там я стою, и часто чувствую, как будто я была наполовину спящей, или наполовину мечтающей; и я иногда едва знаю, когда я мечтаю, и что я думаю; и я думаю, на что это было похоже, когда я имела свое зрение и была среди них, и на что это было бы похоже, если бы я имела свое зрение снова; все те люди, делающие весь этот шум, и пытающиеся заработать пенни, кажутся такими странными. И я часто думаю, если люди страдали даже так много, они имели что-то, за что быть благодарными, если они имели свое зрение. Если бы я была темной с ребенка, я думаю, я не чувствовала бы это так много. Это не было бы как все это потерянное, и я была бы более ловкой, хотя я не плоха в этом пути, как это есть, но я боюсь выходить сама. Где я живу, там так много брокеров вокруг, я наткнулась бы на их мебель. Со мной иногда не говорят час и более. Многие дни я только взяла 1 пенни. Тогда я думаю и хандрю о том, что станет со мной, и думаю о моих детях. Я не знаю, кто покупает у меня, но я уверена, я очень благодарна всем, кто делает. Они берут вещи из моих рук, и кладут деньги в них. Я думаю, они рабочие люди, кто покупает у меня, но я не могу быть уверена. Некоторые говорят со мной очень любезно и приятно. Я не думаю, что они дамы, кто говорит любезно. Мой муж имел обыкновение говорить, что если дамы ходили в места, как Переулок, это было тайком, чтобы получить что-то дешево, и они не хотели быть увиденными там, или они могли быть посчитаны низкими. Я уверена, он был прав. И это не такие, как они, кто покупает у бедной слепой женщины из доброты. Нет, сэр, это очень редко действительно, что я получаю больше, чем регулярная цена. Полпенни за моток за мою тесьму; и полпенни и фартинг за булавки; и полпенни и пенни за дюжину за пуговицы для рубашек; и три за пенни, когда я продаю шнурки для ботинок; и полпенни за штуку, когда я имею шнурки для корсетов. Я продаю хорошие вещи, я знаю, ибо друг, который получает их, не обманул бы меня, и я никогда не имею никаких жалоб на них».

«Я не знаю ни одной другой слепой женщины в этом ремесле, кроме себя. Нет, я не общаюсь со слепыми. Меня, можно сказать, не готовили к такому, я оказалась здесь случайно. Не могу сказать, сколько слепых женщин может быть в моем деле на улицах. У меня нет ни малейшего представления. Я почти не замечала их, да простит меня Господь, когда у меня было зрение, а с тех пор я с ними не сталкивалась. Много их или мало, всех их жаль».

«По воскресеньям я никогда не выхожу из дома, кроме как в часовню, с моим жильцом или сыном. Нет, сэр, не в римско-католическую часовню, а в протестантскую. Когда погода не очень хорошая, мы ходим в ближайшую, но в любой из них слышишь только доброе. О нет, что вы».

«Я всю неделю живу на чае, хлебе и масле — да, я могу сама все приготовить, — кроме воскресений, когда мой сын обедает здесь, и мы едим немного дешевого мяса; рыбу — нечасто, с ней много хлопот. Если бы хлеб и прочее не были дешевыми, я бы вообще не смогла жить, да и жизнью это едва ли назовешь. Что может сделать человек на то, что я зарабатываю? Мне говорят, что на улицах в моем деле так много людей, и нужда гонит туда все больше и больше каждую неделю — все так говорят, а заработки такие плохие, и так сбивают цены, что я не знаю, к чему все это приведет. У меня нет никаких ожиданий чего-то лучшего в будущем, ничего, кроме страданий, да поможет мне Бог. Но я уверена, что скоро зачахла бы от тоски в работном доме».

Бедная женщина, снимающая комнату у слепой уличной торговки, сама занимается тем же ремеслом, но в основном продает шнурки для ботинок и корсетов. У нее острые, изможденные черты лица, словно от скудного питания, и она действительно ужасно бедна, зарабатывая всего около 6 пенсов в день, если не меньше. Она примерно того же возраста, что и ее хозяйка, или немного моложе, по-видимому, была хороша собой и до сих пор сохранила выразительное лицо. Она жила у слепой женщины еще при жизни ее мужа, когда он снимал две комнаты и сдавал ей одну, и таким образом она прожила с нынешней вдовой около четырнадцати лет. Она говорит бодро и кажется прекрасной компаньонкой для слепого человека. Когда я заметил, что они обе, должно быть, не очень сварливы, раз так долго живут вместе, квартирантка со смехом сказала: «О, мы иногда немного ссоримся, сэр, как это бывает у женщин, знаете ли; но это случается редко, и мы быстро миримся. У таких бедных людей, как мы, есть о чем думать, кроме ссор и сплетен».

Слепая уличная торговка шнурками для ботинок.

Характер, мысли, чувства, сожаления и даже сны весьма интересной категории уличного люда — слепых — представлены в рассказах, которые я теперь намерен предложить вниманию читателя; но необходимо несколько слов общего вступления.

Возможно, среди необразованных — среди тех, чьи чувства и тела подверглись тому, что можно назвать износом от бедности и лишений, — существует склонность, даже когда приходится сталкиваться с самыми жалкими и незаслуженными несчастьями, опускаться от нищеты до нищенства. Даже образованные, или, как их чаще называют уличные люди, те, «кто видел лучшие дни», иногда после испытаний улицами и дешевыми ночлежками становятся профессиональными нищими. Среди таких людей может быть, в том или ином качестве, способность и иногда возможность трудиться, и все же — будь то из-за неукротимого бродяжничества, из-за полного отвращения к любому оседлому способу существования (вызванного либо природным складом личности, либо полным истощением ума и тела, толкающим к попрошайничеству) — все же, повторяю, люди этого класса становятся нищими и даже «профессиональными вымогателями».

Поскольку это происходит с людьми, которые владеют своими конечностями и всеми чувствами тела, должно быть какое-то смягчающее обстоятельство, если не полное оправдание, в поведении тех, кто просит милостыню прямо или косвенно, потому что они не могут и, возможно, никогда не могли трудиться ради своего хлеба насущного — я имею в виду тех, кто страдает слепотой, будь то «с юных лет» или из-за несчастья, постигшего их в зрелом возрасте.

Согласно действующему закону, слепой человек, просящий милостыню, подлежит наказанию и, возможно, самому горькому наказанию, которое только можно на него наложить — тюремному заключению; лишению того, что может быть его главным утешением — наслаждения свежим воздухом; и разрыву чувства, которое не может не быть утешительным для такого человека, что при своем недуге он все еще находит сочувствие у своих ближних.

Мне кажется, таким образом, что слепые имеют право просить милостыню у тех, кого Бог избавил от столь ужасного недуга и кто, в терминах, лучше всего понятных самим нуждающимся, «преуспевает»; тех, кого — на ханжеском языке прежнего поколения слепых и других нищих — «Провидение благословило достатком». Это право просить помощи у тех, для кого такая помощь даже не приближается к отказу от каких-либо праздных удовольствий — не говоря уже о какой-либо необходимой нужде, — основано на их беспомощности, но утрачивается, если это становится просто бизнесом, со всей хитростью, которая иногда характеризует уличный промысел.

По этому вопросу о моральном праве, как и о политической целесообразности, я цитирую авторитет, который должен вызвать внимание, а именно г-на Стюарта Милля:—

Помимо любых метафизических соображений относительно основ морали или социального союза, он говорит: «Будет признано правильным, что человеческие существа должны помогать друг другу; и тем более, в зависимости от неотложности нужды; и никто не нуждается в помощи так остро, как тот, кто голодает. Таким образом, требование помощи, создаваемое нищетой, является одним из самых сильных, какие только могут существовать; и существует prima facie самая полная причина для того, чтобы сделать облегчение столь крайней нужды настолько верным для тех, кто в нем нуждается, насколько это возможно сделать при любых общественных устройствах».

«С другой стороны, во всех случаях оказания помощи следует учитывать два ряда последствий: последствия самой помощи и последствия зависимости от помощи. Первые, как правило, благотворны, но вторые по большей части вредны; настолько, во многих случаях, что значительно перевешивают ценность самой выгоды. И это никогда не бывает более вероятным, чем в тех самых случаях, когда потребность в помощи наиболее остра. Мало вещей, в отношении которых было бы более пагубно, чтобы люди полагались на привычную помощь других, чем средства к существованию, и, к несчастью, нет урока, который они усваивают легче». Я могу здесь упомянуть, в подтверждение этого утверждения, что мне сказал опытный приходской чиновник, что есть доля правды в поговорке: «Однажды нищий — всегда нищий»; что, по-видимому, показывает, что урок полагаться на привычную помощь других может не только легко усваиваться, но и с трудом забываться. «Проблема, которую предстоит решить, — продолжает г-н Милль, — является, следовательно, проблемой особой тонкости, а также важности: как оказать наибольший объем необходимой помощи при наименьшем поощрении чрезмерной зависимости от нее».

«Энергия и самостоятельность, однако, — продолжает рассуждать г-н Милль, и в этом отношении, как мне кажется, рассуждает доказательно, — подвержены ослаблению как из-за отсутствия помощи, так и из-за ее избытка. Еще более губительно для усилий не иметь надежды на успех благодаря им, чем быть уверенным в успехе без них. Когда состояние кого-либо настолько катастрофично, что его энергия парализована унынием, помощь является тоником, а не седативным средством: она укрепляет, а не расслабляет активные способности: при условии, что помощь не такова, чтобы обходиться без самопомощи, подменяя собой собственный труд, навыки и осмотрительность человека, а ограничивается предоставлением ему лучшей надежды на достижение успеха этими законными средствами. Это, соответственно, тест, которому должны быть подвергнуты все планы филантропии и благотворительности, будь то предназначенные для блага отдельных лиц или классов, и будь то проводимые на добровольной или государственной основе».

«Поскольку предмет допускает какую-либо общую доктрину или максиму, она, по-видимому, такова: если помощь оказывается таким образом, что положение человека, которому помогают, становится столь же желательным, как и положение другого (в аналогичном слое общества), который преуспевает, обеспечивая себя без помощи, то помощь, если она систематична и может быть заранее рассчитана, является ВРЕДНОЙ: но если, будучи доступной для всех, она оставляет всем сильный мотив обходиться без нее, если они могут, то она по большей части БЛАГОТВОРНА».

То, что работный дом должен приносить меньше комфорта и даже большую тягостность и ограничения любому трудоспособному обитателю, чем ощущает самый бедный сельскохозяйственный рабочий в самых низкооплачиваемых частях страны, или самый жалкий портной, сапожник или краснодеревщик в Лондоне, который содержит себя собственным трудом, является, я думаю, здравым принципом. Как бы ни был жалок пахарь в своей хижине или портной на чердаке, он остается тем, что я слышал от низкооплачиваемых механиков, «сам себе хозяин». Он поддерживается своим трудом; он избежал унижения зависимости от других.

Мне не нужно сейчас вдаваться в вопрос о том, принесла ли система работных домов больше вреда, чем пользы. Некоторый вред она определенно приносит, ибо ее чрезмерная дисциплина заставляет людей просить милостыню, а не обращаться за приходской помощью; и таким образом общественность оказывается дважды обложенной данью: вынужденно платя в виде налога на бедных и добровольно давая милостыню, потому что чувствует, что проситель заслуживает помощи.

Но хотя догма, которую я процитировал относительно условий жизни в работном доме, может быть здравой в принципе в отношении трудоспособных, как она применяется к тем, кто не является трудоспособным? К тем, кто не может работать? И прежде всего, как она применяется к тем, кому природа отказала даже в способности к труду? Например, к слепым? И все же слепой человек, который страшится несправедливости такого кредо, примененного к его несчастью, подлежит наказанию как нищий-обманщик, если он попросит прохожего пожалеть его страдания. Закон, может быть, не часто применяется, но иногда он применяется — возможно, чаще в сельской местности, чем в городе — и, безусловно, он применяется вопреки абстрактному праву и политической морали. Слепой нищий, «замученный полицией», как я слышал, становится нищим-обманщиком, больше не просящим честно о гроше, на который у него было справедливое право из-за бедствия, которого никакая осмотрительность не могла предотвратить, а прибегающим к хитрости, чтобы увеличить свои скудные доходы.

То, что слепые прибегают к обманным представлениям, несомненно. Один слепой, как мне сообщили, сказал окулисту г-ну Чайлду, когда тот предложил ему операцию: «Что вы, это разорило бы меня!». И есть много таких, как меня уверяют, кто живет за счет улиц и мог бы вернуть зрение, но не хочет.

Общественность, однако, должна быть предупреждена, чтобы различать этих решительных нищих и действительно заслуживающих помощи и беспомощных слепых. Позволить своему сочувствию притупиться ко всем, потому что некоторые из них плохие, — это кредо, наиболее утешительное для мирского успешного эгоизма и чуждое всякому принципу чистой морали, а также тому, что выше морали — духу христианства.

Чувства слепых, помимо их простых страданий как бедных людей, хорошо описаны в некоторых рассказах, которые я привожу, а описание снов слепого человека полно интереса. Человек, следует помнить, наделен даром видеть сны визуально; но слепой человек, к чьему заявлению я приглашаю внимание, видит сны, как будет видно, подобно остальным его собратьям, через чувство слуха или осязания, более известное как «прикосновение»; то есть посредством звуковых или тактильных представлений.

Некоторые из бедных слепых, сказал он мне, работают вращателями колес у полировщиков, но работы для одного из ста здесь нет. Мой информатор знал только двоих, занятых этим. Люди, говорит он, рады делать это и будут работать за такую же низкую плату, как и слепые. Некоторые из слепых также раздувают кузнечные мехи на литейных заводах; другие заняты как вращатели колес у ножовщиков. «Один разговаривал со мной на днях и сказал, что найдет мне работу таким образом». Другие, опять же, крутят мангалы, но здесь мало работы. Другой слепой знакомый моего информатора рубит солому для лошадей. Многие слепые — корзинщики, обучающиеся этому делу в школе для слепых, но половина, как мне говорят, не может заработать этим на жизнь после выхода из школы; они не могут делать работу так аккуратно и тратят больше прутьев, чем другие рабочие. Другие слепые люди — плетельщики стульев, а третьи делают веревочные маты на раме, но все они едва могут заработать на жизнь. Многие слепые играют на церковных органах. Некоторые слепые — сапожники, но их работа настолько низкого качества, что прожить ею почти невозможно.

Слепые вынуждены выходить на улицы, потому что, говорят они, они больше ничего не могут делать, чтобы заработать на жизнь; ни в одном ремесле, даже если они его знают, они не могут заработать на жизнь, ибо они не квалифицированы работать наравне с теми, кто видит; и, более того, заработная плата рабочих настолько низка, что люди могут нанять зрячего человека за ту же цену, на которую они могли бы прожить сами. «Есть много слепых корзинщиков, играющих музыку на улицах, потому что они не могут получить работу. В этом ремесле я знаю одного слепого корзинщика, который может заработать 15 шиллингов в неделю, но у него хорошие связи, и он работает на себя; вся работа приходит на дом. Он не смог бы заработать и половины этого, работая на лавку. На вращении колес ничего не заработать; так много зрячих людей без работы, которые рады делать эту работу за ту же цену, что и слепые, так что если слепые не хотят идти в работный дом, они должны бежать на улицы. Полиция, как мне говорят, относится к слепым очень по-разному: некоторые из них очень добры к ним, а у некоторых совсем нет чувств — они толкают их хуже собак; но полиция такая же, как и другие люди, среди них есть и хорошие, и плохие. Они очень добры ко мне, — сказал мой слепой информатор, — и у них трудная обязанность, а некоторые люди, как полковник Кавендиш, делают их более суровыми к нам, чем они были бы». Я поинтересовался, получил ли мой слепой информатор один из бланков переписи для заполнения, и он сказал мне, что ничего о них не слышал и что он, конечно, не делал никаких отчетов правительству о своей слепоте; но что правительству до того, слеп он или нет, он сказать не мог. Его жена была так же слепа, как и он сам, и в его комнате жил еще один слепой, и никто из его слепых друзей, о которых он слышал, никогда не получал никаких бланков.

«Некоторые слепые на улицах носят шнурки. Есть около пяти мужчин и одна женщина в Вест-Энде, которые делают это, и трое из них имеют собак, чтобы вести их; один всегда стоит на Лэнгем-плейс. Один носит сетки для капусты, он старик семидесяти лет, с белыми волосами, и его также ведет собака. Другой носит спички (у него большая семья), и его часто ведет один из его мальчиков. Есть слепая женщина, которая всегда сидит у Политехникума, и, собственно, делает это с тех пор, как он был построен. Она зарабатывает на жизнь шитьем, делая чепцы и вещи для дам. Другая слепая женщина зарабатывает на жизнь вязанием подвязок и покрывал для хлебных подносов и спинок стульев. Она обычно ходит по окрестностям Бейкер-стрит и Портман-сквер. Многие читают плач, пока идут, но во многих частях Лондона полиция не позволяет им этого делать».

«Это очень ревнивое место, Лондон. Полиция такая занятая; но многие все равно читают плач. Это трогательная вещь — о, это очень трогательные слова».

Большая часть на улицах — музыканты; пять к одному, или десять к одному. Мой информатор думает, что в прошлый четверг на той неделе было семь слепых музыкантов, игравших по улицам вместе в одном оркестре. Четверо живут в Йорк-корте; двое в Графтон-корте; двое в Клементс-лейн; один в Орчард-плейс; двое в Грейс-билдингс; двое на Хаф-Мун-стрит, в Сити, и двое в суде неподалеку; один у Боллс-понд; двое в Роуз-корте, Уайтчепел; трое в Голден-лейн; двое в Челси; трое в Вестминстере; один в Паддингтоне; одна (женщина) в Мэрилебоне; один в Вестминстере; один в Грейс-инн-лейн; один в Уайтчепеле: всего тридцать один; но мой информатор был уверен, что должно быть по крайней мере столько же, или шестьдесят слепых музыкантов в общей сложности.

В ходе предыдущего исследования характера и условий жизни уличных исполнителей я получил следующий отчет от слепого музыканта:—

«Уличные слепые пытались несколько лет назад содержать свой собственный похоронный и больничный клуб; но мы всегда были слишком бедны. Мы живем в комнатах. Я не знаю ни одного слепого музыканта, который жил бы в ночлежке. Я сам знаю дюжину слепых мужчин, которые сейчас выступают на улицах Лондона. Слепые музыканты — в основном женатые люди. Я не знаю ни одного, кто жил бы с женщиной без брака. Потеря зрения меняет человека, он не думает о женщинах, и женщины не думают о нем. Мы также, как правило, религиозны».

«Когда мы договорились создать клуб слепых, в нем было не более дюжины членов. Они состояли из двух корзинщиков; одного матовщика; четырех скрипачей; меня и моих двух товарищей; и это было число, когда он распался из-за нехватки средств; это было шестнадцать лет назад. Мы должны были платить 1 шиллинг в месяц, а больные члены должны были получать 5 шиллингов в неделю, когда они платили два года. Наши другие правила были такими же, как в других клубах. Есть много слепых, которые играют на матросских танцах, в районе Уоппинга и Дептфорда. Мы редко нанимаем детей, чтобы они вели нас по улицам; у нас обычно много своих. У меня пятеро. Наши жены, как правило, женщины, у которых есть зрение; но некоторые слепые мужчины женятся на слепых женщинах».

Мой информатор был уверен, что на улицах зарабатывают на жизнь по меньшей мере 100 слепых мужчин и женщин, и около 500 по всей стране. Есть много тех, кто постоянно остается в Брайтоне, Бристоле, Ливерпуле, Бирмингеме, Манчестере, Ньюкасле-на-Тайне, Плимуте и, собственно, во всех крупных городах. «Есть много слепых людей, мне говорят, — сказал он, — в Корнуолле. Это такое гуманное место для них; люди имеют большое сочувствие к слепым; они очень религиозны там, и многие теряют зрение в шахтах, и это то, что заставляет их иметь сочувствие к другим так». Этот человек слышал расчет, сделанный некоторое время назад, что было 5000 слепых людей, включая тех, кто в школах и приютах, в пределах пяти миль вокруг собора Святого Павла. Большинство слепых потеряли зрение от оспы — девять из каждых десяти музыкантов сделали это; с тех пор как была открыта вакцинация, мне говорят, случаи слепоты от оспы значительно увеличились. «О, это была очень умная вещь — очень», — сказал мне слепой продавец шнурков. Те, кто не потерял зрение от оспы, ослепли от несчастных случаев, таких как вещества, брошенные или попавшие в глаза, или воспаление, вызванное простудой и другими недугами. Мой информатор не был знаком ни с одним слепым человеком на улицах, который родился бы слепым. Один из его знакомых, который был слепым от рождения, подхватил оспу и обрел зрение после выздоровления в восемь лет. «Подавляющее большинство потеряли зрение в раннем возрасте — когда были просто детьми, собственно; они, следовательно, не были обучены никакой работе; те немногие, кто был» (мой информатор знал двоих) «обучен в школах для слепых как корзинщики, не могут получить работу в этом, как зрячий человек. Почему, время, которое слепой человек тратит на ощупывание отверстия, чтобы продеть прут, зрячий человек проденет его три или четыре раза. Слепые люди на улицах в основном знают друг друга; они говорят, что все они имеют чувство братской любви друг к другу, из-за того, что они одинаково страдают. Если бы я шел по улице и имел со мной проводника, который мог видеть, они бы сказали: «Вот идет слепой мужчина или слепая женщина»; я бы сказал: «Подведите меня к ним, чтобы я мог поговорить с ними»; тогда я должен был бы сказать, положив руку на них: «Эй, кто это?» они бы сказали: «Я слеп». Я бы ответил: «Так же, как и я». «Как тебя зовут?» был бы следующий вопрос. «О, я слышал о тебе», скорее всего, сказал бы я. «Ты знаешь такого-то?» я бы сказал: «Да, он идет ко мне», или, возможно, «Я иду к нему в воскресенье»: тогда мы говорим: «Ты принадлежишь к каким-либо учреждениям?» это самый важный вопрос из всех; и если он не путешественник, и мы никогда не слышали друг о друге, первое, что мы спросили бы, было бы: «Как ты потерял зрение?» Видите ли, способ, которым слепые люди на улицах узнают друг друга так хорошо, — это встреча в домах джентльменов, когда мы идем за нашими пенсиями».

Шнурки для ботинок, туфель и корсетов носят слепые, мне говорят, «редко для продажи»; ибо очень мало они их продают. «Они имеют», говорят они, «чтобы предотвратить вмешательство полиции или нищенства, хотя полиция не часто проявляет склонность препятствовать им». «Офицеры Общества нищенства», говорят они мне, «их худшие враги». Эти, однако, перестали беспокоить их, потому что магистраты возражают против заключения слепого человека в тюрьму. Слепые никогда ни о чем никого не просят, они говорят мне, их крик просто «Шнурки! Шнурки!» Когда они продают, они берут 1½ пенса за пару кожаных шнурков для ботинок, 1 пенс за пару шелковых шнурков для ботинок и ½ пенса за пару хлопковых шнурков для ботинок, и ½ пенса за каждый шнурок для корсета. Они обычно носят только черные шнурки, потому что белые так трудно содержать в чистоте. За шнурки для корсетов они платят 2 пенса за дюжину, а за шнурки для ботинок 5 пенсов за дюжину, за кожаные или шелковые; и 1¼ пенса за хлопковые; каждый из шнурков для ботинок двойной, так что дюжина составляет дюжину пар. Они покупают их очень часто в лавке товаров в Комптон-стрит. Мой информатор носил только черные хлопковые шнурки и не продает на шесть пенсов в неделю. Он не знал слепого продавца шнурков, который продавал бы больше, чем он.

«Раньше слепые люди на улице зарабатывали много денег; до начала мира и во время всей войны слепые получали деньги горстями. Где тогда путешествовал один слепой, сейчас их десять. Если они не брали 2 фунта и 2 фунта 10 шиллингов в день в большом городе, это считалось плохим днем работы для музыкантов. Почти все слепые тогда играли музыку. В военное время был только один путешественник (бродяга); сейчас их 100. Тогда едва ли была одна общая ночлежка в одном городе из трех; а сейчас нет деревни почти в стране, где бы не было одной, а может, двух или трех. Почему ночлежки сейчас делают деньги. Посмотрите на дом путешественника, где двадцать кроватей (две в каждой кровати), по 3 пенса каждая, и это 10 шиллингов, вы знаете. Тогда было очень мало слепых нищих, и те, что были, делали хорошо. Конечно, делали хорошо; они могли получать полные шляпы денег почти, но тогда деньги не имели почти никакой ценности; вы не могли ничего за них получить почти; но сейчас, если вы получите немного, вы можете купить много на это. Что стоит 6 пенсов сейчас, стоило 2 шиллинга тогда. Я не был на улицах тогда, я хотел бы, чтобы я был, я сделал бы состояние, я думаю, я сделал бы. Слепые нищие тогда могли получать 2 фунта в день, если бы они пошли искать это». «Я сам», сказал один, «когда я только начал, пошел и сел у дороги и получил свой 1 фунт, все в полпенсах. Когда я пошел в Брейнтри, я стоял рядом с пабом, «Апельсиновое дерево», прямо там, где пешеходы шли на ярмарочную площадь, и я брал 15 шиллингов в день в течение двух дней только, стоя там, читая мой плач с 1 часа до сумерек вечером. Это то, что я сказал:—

‘You feeling Christians look with pity,

Unto my grief relate—

Pity my misfortune,

For my sufferings are great.

‘I’m bound in dismal darkness—

A prisoner I am led;

Poor and blind, just in prime,

Brought to beg my bread.

‘When in my pleasant youthful days

In learning took delight,

(а когда я был в деревне, я обычно говорил)

And by the small-pox

I lost my precious sight.

(некоторые говорят от воспаления)

‘I’ve lost all earthly comforts,

But since it is God’s will,

The more I cannot see the day,

He’ll be my comfort still.

‘In vain I have sought doctors,

Their learned skill did try,

But they could not relieve me,

Nor spare one single eye.

‘So now in dismal darkness

For ever more must be,

To spend my days in silent tears,

Till death doth set me free.

‘But had I all the treasures

That decks an Indian shore,

Was all in my possession,

I’d part with that wealthy store,

‘If I once more could gain my sight,

And when could gladly view

That glorious light to get my bread,

And work once more like you.

‘Return you, tender Christians dear,

And pity my distress;

Relieve a helpless prisoner,

That’s blind and comfortless.

‘I hope that Christ, our great Redeemer,

Your kindness will repay,

And reward you with a blessing

On the judgment day.’

«Некоторые говорят «пожалейте бедных слепых», но плач лучше. Это очень трогательная вещь. Многие люди стоят неподвижно и слушают его до конца, и дают полпенни. Я бы дал один сам в любой день, чтобы услышать его хорошо сказанным. Я уверен, что в первый раз, когда я услышал его, сама плоть ползала на моих костях. Я выучил его одному слепому человеку сам прошлым летом».

«Теперь просто чтобы показать вам разницу вещей два года спустя: я пошел в то же самое место, где я взял 1 фунт у дороги, как я сказал, и все, что я получил, было 4 шиллинга, так что вы можете видеть, как вещи падали. В день, когда я взял 1 фунт, был только один слепой человек в городе кроме меня; но когда я получил 4 шиллинга, там было три слепых человека. Но вещи сейчас намного хуже — благослови вас, в сто раз хуже. Если бы я пошел сейчас на ярмарку в Брейнтри, я не думаю, что я взял бы 3 шиллинга. Вы видите, так много слепых людей сейчас вокруг, что я не удивился бы, если бы их было восемь или десять на той самой ярмарке; они не знают, куда бежать сейчас, чтобы получить полпенни; так много слепых людей, что люди делают игру из них. Если они видят двух рядом друг с другом, они кричат, вот оппозиция! Посмотрите, к чему пришли вещи. Двенадцать лет назад я подумал бы, что город был полностью закончен, и люди совсем устали от меня. Если я не получал свой шиллинг, идя только по одной стороне улицы, а сейчас я могу ходить вверх и вниз и не получить пенни. Если я получаю 3 пенса, я очень доволен. Но имейте в виду, я могу, возможно, иногда встретить джентльмена, который может дать мне шиллинг, или того, кто может дать мне 2 шиллинга 6 пенсов; человек на днях похлопал меня по плечу, около Брук-стрит, и сказал: «Вот полкроны для вас». Почему, даже пять лет назад один джентльмен дал мне 1 фунт дважды в течение трех месяцев, и принц Наполеон дал мне соверен в прошлый 23 июня было два года. Я знаю дату, потому что это день, когда слепые люди идут в Клот-Холл, чтобы получить свои квартальные деньги, 25 шиллингов, и я думал, что я так же хорош, как они». Мой информатор сказал мне, что он делает лучше, чем любой из них. «Ни один не делает лучше, чем я», сказал он, «потому что я придерживаюсь этого ночью и днем. Это 12 часов каждую ночь, прежде чем я покидаю улицы. Вы знаете, я покидаю дом к десяти утра. Я буду иметь это, чтобы заработать на жизнь. Многие говорят, что они не знают, как я стою, чтобы оставаться так долго на моих ногах. Я только имею два приема пищи в день — мой завтрак, немного чего-то около пяти или шести в пабе — моя собака, однако, имеет много. Я кормлю его хорошо, бедняга. Много раз я сплю, пока я иду, и стучу моей палкой точно так же, как если бы я не спал. Я получаю комфортную жизнь — всегда немного в долгу. Я получил очень хороший характер, слава Богу — собственно, все слепые люди имеют — они всегда могут получить кредит; и моя собака получает мне много шиллингов, которые я не получил бы вообще. Но тогда это ужасное рабство. У меня никогда нет развлечения — всегда вне, кроме воскресенья. Тогда я получил 5 фунтов из Клот-Холла, помимо небольшой пенсии в 1 шиллинг, и 2 шиллинга 6 пенсов, и 5 шиллингов в год от разных джентльменов, которые позволяют нам, бедным слепым, небольшую пенсию ежегодно. Есть много джентльменов, которые делают это в Вест-Энде. Некоторые будут позволять 10 шиллингов в год, а некоторые только 1 шиллинг в год, для установленного числа; и они все платят в определенный день, который они могут назначить. Граф Мэнсфилд позволяет двадцати четырем обездоленным слепым людям 10 шиллингов 6 пенсов в год; и его мать дает двум слепым 1 фунт, и четырем 10 шиллингов. Баронесса Ротшильд дает от семидесяти до восьмидесяти 5 шиллингов каждому раз в год». («Благослови ее», сказал мой информатор, наиболее сердечно, «она хорошая женщина».) «Граф Стэнхоуп дает от сорока до пятидесяти ту же сумму каждый год, и он прекрасный добросердечный джентльмен. Брат графа Корка дает восьми или девяти из нас шиллинг каждому раз в год. Леди Отуэй Кейв, она очень добра к нам; она дает семидесяти или восьмидесяти из нас 1 шиллинг каждому каждое первое мая; но дворецкий, как многие другие, мне говорят, пользуется преимуществом слепых и откладывает их с 6 пенсами, и берет расписку от них на 1 шиллинг. Граф Нормантон дает 2 шиллинга 6 пенсов десяти из нас. Миссис Мэнаган, из Мэйфэр, дает трем 2 шиллинга 6 пенсов каждому. Достопочтенная мисс Бранде 1 шиллинг каждому восьми. Леди Клементс, Гросвенор-сквер, 2 шиллинга каждому пятнадцати. Маркиза Эйлсбери, 5 шиллингов каждому около тридцати. Граф Харроуби дает двенадцати 5 шиллингов каждому. Лорд Дадли Стюарт дает семи или восьми 5 шиллингов каждому. Г-н Герни, 1 шиллинг каждому сорока. Г-н Эллис, Арлингтон-стрит, 2 шиллинга 6 пенсов каждому четырнадцати. Маркиз Бьют раньше давал 5 шиллингов каждому шестидесяти или семидесяти; но маркиза, после его смерти, прекратила его пособие. Декан Вестминстера дает 1 шиллинг каждому тридцати в День подарков. Г-н Споттисвуд, 1 шиллинг каждому около четырнадцати. Архиепископ Оксфордский, 5 шиллингов каждому двенадцати. Преподобный сэр Сэмюэл Джарвис, 2 шиллинга 6 пенсов каждому пяти. Леди Дандас, 1 шиллинг каждому около четырнадцати или пятнадцати. Граф Бесборо, 1 шиллинг каждому десяти. Лорд Стаффорд, 1 шиллинг каждому около двадцати; он раньше давал 2 шиллинга 6 пенсов, но, из-за его слуги, мне говорят, сумма была уменьшена до 1 шиллинга. Леди Изабелла Тинн, 1 шиллинг десяти. Графиня Карлайл, 2 шиллинга 6 пенсов каждому шестнадцати. Граф Фицуильям раньше давал 5 шиллингов некоторым, и 2 шиллинга 6 пенсов другим, около двадцати. Графиня Эссекс, 2 шиллинга 6 пенсов каждому трем. Лорд Хатертон, 2 шиллинга 6 пенсов каждому двенадцати. Джон Эшли Уорр, эсквайр, 5 шиллингов каждому двадцати четырем. Лорд Тайнмут, 2 шиллинга 6 пенсов каждому сорока. Мисс Воган, 2 шиллинга 6 пенсов каждому сорока (это завещано навсегда). Лорд Салтун, 5 шиллингов каждому трем. Г-н Хоуп, 1 шиллинг каждому пятидесяти. Г-н Уоррен (Брайанстоун-сквер), 1 шиллинг каждому двадцати пяти. Мисс Говард (Йорк-плейс), 1 шиллинг каждому слепому человеку, который звонит в День подарков. Сэр Джон Кертис, 1 шиллинг каждому восьмидесяти (это также завещание). Леди Бересфорд, 1 шиллинг каждому сорока. Лорд Роберт Гросвенор дает 1 фунт каждому некоторым немногим. Графиня Андовер, 2 шиллинга 6 пенсов каждому десяти. Лорд Стэнли раньше давал 3 шиллинга около двенадцати; но два года назад пособие было прекращено. Маркиз Бристоль дает 10 шиллингов восемнадцати. Епископ Лондонский, 5 шиллингов каждому, кто может получить подпись министра. Г-н Маккензи (Девоншир-плейс), 2 шиллинга 6 пенсов десяти. Г-н Дикон, 2 шиллинга 6 пенсов десяти. Мисс Шериф (Манчестер-сквер), 1 шиллинг двадцати. Мисс Моррисон (Кадоган-плейс), 1 шиллинг каждому десяти. Миссис Киттой (Уилтон-кресент), 1 шиллинг двадцати. Миссис Фергюсон, 2 шиллинга 6 пенсов каждому семи. Граф Хаддингтон, 10 шиллингов каждому двенадцати». Я уверен, что это только половина доноров слепым, и что, за исключением леди Лидлдэм, нет ни одного человека, живущего к востоку от Тоттенхэм-Корт-роуд, который позволяет малейшую пенсию слепым. Мой информатор сказал мне, что он не знал адвокатов, барристеров, хирургов, врачей, солдат или моряков, которые распределяли какие-либо деньги слепым, ни одного торговца. «Я думаю, я получаю 10 шиллингов в неделю регулярно», сказал он. «Пока качество в городе, я в безопасности. В другое время я не могу рассчитывать более чем на 5 шиллингов в неделю в крайнем случае — если есть малейшая сырость в мире, качество не выйдет. Музыканты, вы видите, имеют шанс на сырой день, ибо тогда все лучшие люди дома; но такие, как я, делают хорошо только тогда, когда они вне. Если бы не пенсии, которые качество дает слепым зимой, они не могли бы делать вообще. Слепые люди, которые имеют проводников, платят им никакой зарплаты, они находят им их пропитание и одежду; но проводники в основном дети, и слепые очень добры к ним; многие, кого я знаю, портят их».

Слепые люди в основном все религиозного склада ума. Они все делают пунктом посещение божественной службы; и большинство из них католики. Мой информатор знал только пятерых среди своих слепых соседей, которые были протестантами — и двое из них были пресвитерианами, один методистом, и двое церковниками; и с другой стороны он насчитал четырнадцать католиков, все ходящие в ту же часовню, и живущие на коротком расстоянии от него самого. Они особенно отличаются любовью к музыке. «Это верный кусок хлеба для большинства; помимо того, это делает их независимыми, вы видите, и это великая вещь для людей, как мы». Нет ни одного трезвенника, мне говорят, среди уличных слепых, но они не отличаются любовью к выпивке. Слепые музыканты часто, когда играют в пабах, угощаются выпивкой, и, собственно, когда выступают на улицах, берутся пьяными людьми, чтобы играть в тавернах, и там снабжаются ликером; но они не делают привычки пить. Есть, однако, один сейчас в тюрьме, который неоднократно опьянен; и это, слепые говорят, великий вред для них; ибо люди, которые видят одного из них пьяным на улицах, верят, что они все одинаковы; и есть одна особенность среди них всех — быть постоянно ошибочно принятыми друг за друга. Как бы они ни отличались в чертах, все же, из обстоятельства их слепоты, и будучи в основном сопровождаемыми собакой, или проводником, немногие люди могут отличить одного от другого. Они в основном очень ревнивы, они говорят мне, потому что они говорят, что каждый пользуется преимуществом их недуга, даже их собственные дети, и их собственные жены. «Некоторые из жен одеваются очень весело, потому что они знают, что их мужья не могут видеть их прекрасную одежду, особенно те, у кого нет детей — тогда некому сказать. Но, молю, имейте в виду, я говорю только о некоторых из них — не вините всех. Люди никогда не брали никаких денег из корзины моей собаки — две девицы города однажды пытались украсть шиллинг из нее, который какой-то джентльмен бросил, но собака залаяла, и они дали крик, и убежали. Многие из слепых мужчин женились на слепых женщинах — они говорят, что они не любят зрячих женщин. Если зрячие мужчины находят это трудной работой заботиться о зрячих женщинах, как слепые мужчины могут делать это?» Мой информатор знает шестерых слепых мужчин, которые женились на слепых женах — слепые жены, мне говорят, держатся ближе к дому — и не хотят ходить на спектакли, или танцы, или шоу, и не имеют любви к одежде — и они в основном более трезвы, чем те, кто может видеть. «Слепой человек», говорит один, «не имеет причины быть таким злым, как те, кто может видеть — нет половины искушения, вы знаете. Женщины делают все свои домашние обязанности так же хорошо, как если бы они имели свое зрение. Они делают пудинги и пироги, и варят их, или посылают их в печь, так же, так быстро, и так удобно, как женщина, которая может видеть. Они подметают пол, не оставляя пятнышка; и приводят в порядок комнату, и чернят решетку, и белят очаг, и одевают каминную полку довольно красиво, я могу сказать вам. Они берут великую гордость в своей каминной полке — они любят, чтобы другие люди видели ее — и они берут великую гордость в том, чтобы иметь свой дом довольно чистым и аккуратным. Где я живу, это замечание всех, что те, кто не может видеть, имеют свои дома самыми чистыми. Я не знаю ни одного слепого человека, который имеет зеркало над каминной полкой, однако. Я уверен, что многие имели бы, если бы они имели деньги, просто чтобы порадовать своих друзей. И, что более странно, слепые жены будут стирать рубашки своих мужей довольно чистыми». «Слепые очень любят своих детей, вы видите, сэр», сказал один; «мы обязаны так много им, они такие помощники нам, даже с их самого младенчества. Вы увидите маленькую вещь, которая едва может ходить, ведущую своего слепого отца вокруг, и тогда, может быть, наш недуг заставляет их любить нас больше. Слепые люди более комфортны дома — они более вместе, и более зависимы друг от друга, и не любят выходить в компанию, как другие делают. С женщинами любовь к компании в основном любовь к видению других, и быть увиденными самими, так что слепые жены счастливы и довольны дома. Ни один человек, который мог видеть, если он не был распутником, не подумал бы о женитьбе на слепой женщине; и слепые женщины знают это, и это почему они любят своих слепых мужей больше — они жалеют друг друга, и так не могут помочь любить друг друга». Теперь, это странно, что с таким количеством слепых пар, живущих вместе, никто никогда не слышал о каком-либо несчастном случае от огня со слепыми людьми — факт в том, что их слепота делает их такими осторожными, что нет шанса на это: помимо того, когда есть два слепых человека вместе, они никогда почти не зажигают свечу вообще, кроме когда незнакомец входит, и тогда они всегда просят его, прежде чем он уходит, потушить свет.

Слепые люди в основном люди великого чувства; они очень добры и милосердны к людям, которые в любом случае страдают, или даже к бедным людям. Многие из тех, кто живет на благотворительность сами, я уверен, очень щедры к тем, кто нуждается. Один сказал мне, что «нищий пришел к его дому, и он заставил его плакать своей историей; мое сердце», сказал он, «было так полно, я стыдился». Они не особенно горды, хотя они любят быть хорошо одетыми, и они говорят, что никто не может получить жену так скоро, как слепой человек. Один заверил меня, что он пошел бы в любую ночлежку в стране и получил бы две или три, если бы он хотел — только они дрались бы, сказал он. «Вы видите в ночлежках есть много женщин, чьи мужья (но они не женаты, вы знаете) сказали им идти вперед и сказали, что они последуют за ними, что конечно они не делают; или есть много в таких местах, как хочет компаньона. Когда слепой человек входит в один из этих домов, женщина уверена сказать ему: «Могу я принести вам что-нибудь, мастер?» Пол-унции чая может быть, и когда они получили это, конечно, они приглашены иметь чашку, и это делает бизнес. Она становится проводником слепого человека после того. На следующее утро, после того как сказали друг другу, где встретиться — «Я иду такой дорогой», они шепчут друг другу, — прочь они стартуют. Я знал много слепых мужчин, убегающих с женой зрячего человека. Женщины, я думаю, делают это для жизни, и это все».

«Я не могу видеть ни малейшего света в мире — не самый яркий свет, который когда-либо светил. Я нажимал на мои глазные яблоки — они совсем разложились, вы видите; но я нажимал их внутрь, и они просто причинили мне боль, и вода вытекла из них быстрее, чем когда-либо. Я никогда не видел никаких цветов, когда я делал это». (Этот вопрос был задан, чтобы обнаружить, может ли иллюзия, называемая «павлиньими перьями», все еще быть произведена давлением на нерв). «Я был ударен по глазу с тех пор, как я стал слепым, и тогда я видел вспышку огня, как молния. Я знаю, это было как это, потому что я видел молнию иногда, когда она была очень яркой, даже с тех пор, как я был каменным слепым. Это была ужасная боль, когда я был ударен по глазу. Человек однажды нес некоторые стулья вдоль улицы, и ударил меня прямо в глазное яблоко концом ножки одного из стульев; и я упал на землю с болью. Я думал, что мое сердце выходит из моего рта; тогда я видел самую яркую вспышку, которую я когда-либо видел, либо до, либо с тех пор, как я стал слепым». (Я раздражал глазное яблоко с целью обнаружения, был ли нерв разложен, но нашел невозможным произвести какое-либо светящееся впечатление — хотя я подозреваю, это возникло главным образом из трудности заставить его направить свой глаз в правильном направлении). «Я знаю разницу цветов, потому что я помню их; но я не могу отличить их моим прикосновением, ни я думаю, что любой слепой человек в мире когда-либо мог. Я слышал о слепых людях, играющих в карты, но это невозможно, что они могут делать это каким-либо иным способом, чем имея их отмеченными. Я знаю многих, кто играет в карты таким способом». Ему дали два похожих вещества, но разных цветов, чтобы почувствовать, но он не мог отличить их — оба были одинаковыми для него, сказал он, «за исключением того, что одно чувствовалось жестче, чем другое. Я знаю сотни людей сам — и они знают сотни больше — и никто из нас никогда не слышал об одном, кто мог сказать цвета по ощущению. Есть слепые люди в школе, которые могут сказать цвета своих прутьев; но они делают это, прикладывая свой язык к ним, и так они могут отличить те, которые были окунуты в купорос, от тех, которые нет. Я знаю, слепые люди могут разобрать часы на части, и собрать их снова, так же хорошо, как любой человек, который может видеть. Слепые люди злятся, когда они слышат, как люди говорят о людях, видящих своими пальцами. Человек сказал мне, что слепой человек в работном доме Сент-Джеймс мог читать газету своими пальцами, но это, слепые знают, совсем невозможно».

Мне рассказывали, что многие слепые способны на ощупь различать разные породы дерева. Говорят, что красное дерево, дуб, ясень, вяз, сосна — все они имеют разную фактуру. Они утверждают, что распространенное мнение, будто слепые могут определять цвета на ощупь, совершенно нелепо. Один из моих собеседников, который заверил меня, что считается одним из самых смышленых среди слепых, сказал, что проводил на этот счет множество экспериментов и никогда не мог уловить ни малейшей разницы между черным, красным, белым, желтым, синим или, собственно, любыми смешанными цветами. «Моя жена, — сказал один из них, — ослепла такой маленькой, что совсем не помнит, как видела свет; и мне часто жаль ее, что она не имеет представления о том, что такое свет или цвета. Мы часто говорим об этом вместе, и тогда она немного грустит, потому что я не могу объяснить ей, что такое дневной свет или какое огромное наслаждение доставляет возможность видеть его. Я часто спрашивал, знает ли она, что дневной свет и свет свечи имеют разные цвета, и она отвечала, что думает, будто они одинаковые; но у нее вообще нет понятия о цветах. Вот таких людей мне жаль». Я рассказал этому слепому об удивительном воображении Сандерсона, который представлял себе зрение как ряд нитей, тянущихся от далекого предмета к глазу; и он был в восторге от этого объяснения, сказав: «Трудно представить, как слепорожденный мог прийти к такой мысли». Разговаривая с этим человеком, он рассказал мне, что помнит, как однажды видел зеркало — его мать стояла перед ним и надевала чепец, и он подумал, что никогда не видел ничего прекраснее, чем отражение ее полутраурного платья и белого узора из перьев на нем (ему тогда было пять лет). Он также помнил, как видел свою тень и следовал за ней через улицу; это были единственные два объекта, которые он мог припомнить. Он сказал мне, что знает многих слепых, которые не могут понять, как можно видеть предметы — круглые или квадратные — целиком; они говорят, что вынуждены ощупывать их пальцами со всех сторон; и они никак не могут вообразить, как можно мгновенно узнать форму предмета. Я выяснил, что этот слепой полагал, будто зеркало отражает только один предмет за раз — только тот, что находится непосредственно перед ним; и когда я сказал ему, что, глядя в зеркало, могу видеть все в комнате и даже его самого, стоя к нему спиной, он улыбнулся с приятным изумлением. Он сказал: «Видите, как мало я думал об этом». По его словам, среди его знакомых была слепая женщина, которая могла за минуту вдеть самую тонкую нитку в самую маленькую иголку, ни разу не промахнувшись. «Она сделает это за секунду. Многие слепые женщины вдевают нитку в иголку с помощью языка; женщина, которая шьет у Политехникума, всегда так делает». Мой собеседник очень любил музыку. Один из слепых, как он мне рассказал, сам делает себе зубы; его передние зубы заменены одним длинным куском кости, который он прикрепил к корням своих двух клыков: он делает их из любого старого куска кости, который удается подобрать. Он обтачивает их, просверливает в них отверстие, чтобы закрепить у себя во рту, и ест с их помощью. Он вынужден иметь зубы, потому что играет на кларнете на улице. «Музыка, — сказал он, — наше единственное развлечение, мы все любим слушать ее и учиться ей». Она сильно воздействует на них, говорят они мне, и если играют веселую мелодию, они едва могут удержаться от танцев. «Я танцевал под многие мелодии так, что на следующий день едва мог ходить», — сказал один. Почти все слепые хорошо считают. Кажется, это приходит к ним естественным образом после потери зрения. Они говорят, что счетом коротают многие скучные часы — по-видимому, это сплошь ментальная арифметика, ибо они никогда не помогают себе в вычислениях пальцами или какими-либо знаками. Мой собеседник знал слепого, который мог вычислить, в какой день было новолуние сто лет назад или когда оно будет через столетие — он за всю жизнь не прочитал ни одной книги на эту тему — он был одним из слепых странствующих музыкантов. Мой собеседник сказал мне, что часто сидит часами и вычисляет, сколько четвертей унции в корабельном грузе чая и тому подобные вещи. Многие слепые очень любят запах цветов. Мой собеседник знал одного слепого, бродившего по улицам, который всегда держал в своей комнате какие-нибудь пахучие цветы.

«Слепые очень изобретательны; о, очень! — сказал мне один из них. — Они могут сделать все, что могут ощупать. Один слепой, который держал ночлежку в Манчестере, а жена его была неравнодушна к выпивке, сделал маленький комод (около двух футов высотой), в который прятал деньги, и устроил его так хитро, что ни жена, ни кто-либо другой не могли добраться до денег, не разломав комод на куски. Однажды, пока ее слепой муж был в отъезде, она открыла все ящики с помощью отмычек, и хотя вытащила каждый из них, не смогла найти способа добраться до денег, которые слышала звенящими внутри, когда трясла комод. В конце концов она так разволновалась, что послала за плотником, и даже он был вынужден признаться, что не может добраться до них, не разобрав комод на части. Тот же слепой питал большую слабость к белым мышам и сделал для них маленький домик из кусочков дерева, нарезанных в форме кирпичей: там были двери, окна и все остальное», — сказал мой собеседник. Слепые отличаются поразительной остротой слуха — один человек заверил меня, что может слышать фонарные столбы на улицах и, собственно, любую субстанцию (любой твердый предмет, сказал он), мимо которой проходит, при условии, что она высотой с его ухо; если же ниже, он не мог слышать ее так хорошо.

«Знаете, я могу слышать любую субстанцию на улице, когда прохожу мимо, даже фонарный столб или глухую стену — что угодно высотой с мою голову, пусть даже самое маленькое, точно так же, и могу сказать, что это такое, так же хорошо, как вы можете видеть. Однажды ночью я возвращался домой — вы удивитесь, услышав это — по Берлингтон-гарденс, между двенадцатью и часом ночи, и за мной шел джентльмен. Я знал, что он не бедняк, по его походке, но не думал, что он наблюдает за мной. Я просто услышал его, когда оказался между Саквилл-стрит и Берлингтон-стрит. О, я знаю каждый дюйм улицы и могу идти так же быстро, как вы, и шагать по четыре мили в час; все время знаю, где я. Я могу отличить улицы по звуку — широкую улицу от узкой — но не могу определить длинную улицу, пока не дойду до ее конца. Я могу сказать, когда подхожу к проему или повороту, просто по щелчку в ухе, не касаясь ни рукой, ни палкой. Ну, как я и говорил, этот джентльмен наблюдал за мной, и как раз когда я подошел, чтобы свернуть на Корк-стрит, которая, как вы знаете, мой путь на Бонд-стрит, по дороге домой; как раз когда я вошел на Корк-стрит и собирался повернуть за угол, полицейский сержант шел с Бонд-стрит, на противоположном углу Корк-стрит, я услышал его, и он просто остановился, чтобы посмотреть на меня, но не знал, что джентльмен тоже наблюдает за мной. Я шмыгнул за угол так же быстро, как любой зрячий человек, и сказал: «Доброй ночи, полицейский». Я могу узнать походку полицейского где угодно, когда он идет прямо по своему обычному маршруту во время дежурства, и они все тоже это знают. Я не могу определить ее, когда вокруг шум, но в ночной тишине ничто не собьет меня с толку. Я не слышу фонарных столбов, когда есть шум. Когда я сказал: «Доброй ночи, полицейский», джентльмен подскочил к нему и говорит: «Этот человек действительно слеп?», а к этому времени я был уже на полпути по Корк-стрит, когда джентльмен крикнул мне остановиться; он подходит и говорит, говорит он: «Вы действительно слепы?». Полицейский сержант был с ним, и он говорит: «Да, он действительно слеп, сэр»; и тогда он говорит: «Как же это вы так ловко идете по улице, если вы слепы?». Ну, я не хотел останавливаться и возиться с ним, поэтому просто говорю: «Я делаю вещи куда более ловкие, чем эта. Я могу слышать фонарный столб так же, как вы, кто может видеть его». Он говорит: «Да, потому что вы знаете расстояние от одного до другого». Сержант стоял там все время и говорит: «Нет, этого не может быть, ведь они стоят не на одинаковом расстоянии друг от друга». Тогда джентльмен говорит: «А теперь, могли бы вы сказать, если бы я стоял на улице, когда вы проходили мимо меня?». Я сказал: «Да; но вы не должны стоять за фонарным столбом, чтобы обмануть меня звуком субстанции». Тогда он ушел, чтобы испытать меня, и славное испытание у нас вышло. Он будет смеяться, когда увидит, что все это записано. Когда он ушел, я вспомнил, что если он не встанет так же близко к тротуару, как фонарный столб, и не будет стоять смирно, он обманет меня. О, конечно, я не мог бы услышать его, если бы он был далеко, и я не услышал бы его так же, как слышу фонарные столбы, если бы он не стоял неподвижно. Полицейский крикнул ему вслед и сказал, что он не должен обманывать меня; но он не ответил ни слова, боясь, что я уловлю звук его голоса и узнаю, где он. Я согласился касаться каждой субстанции, пока шел вдоль и вокруг улицы, чтобы искать его; мы всегда называем это «искать», хотя мы слепы. Ну, когда он встал неподвижно, сержант велел мне идти; он сержант полицейского участка Сент-Джеймс и с тех пор часто говорил со мной об этом; и я пошел со скоростью около трех миль в час и касался каждого фонарного столба, не ощупывая их, а просто ударяя по ним палкой, когда проходил мимо, не останавливаясь, и выкрикивал: «Там субстанция». Наконец я подошел к нему. Там есть конюшни, вы знаете, как раз у отеля на Корк-стрит, и джентльмен стоял между конюшнями и Клиффорд-стрит, на Корк-стрит; и когда я подошел к нему, я остановился совсем внезапно и крикнул: «Там субстанция». Когда я попытался коснуться его палкой, он очень тихо отступил, просто чтобы обмануть меня. Потом он захотел попробовать еще раз, но я снова нашел его, но этого ему было мало, и он захотел испытать меня в третий раз; и тогда, когда я подошел к нему, он продолжал отступать прямо на середину дороги. Я слышал, как камни хрустят под его ногами; поэтому я говорю: «О, это нечестно»; и он говорит: «Ну, я проиграл». Затем он сделал мне подарок и сказал, что хотел бы провести со мной еще час как-нибудь ночью. Не думаю, что он был врачом, потому что он никогда не обращал внимания на мои глаза, но он был настоящий джентльмен — сержант так сказал».

«Когда я вижу сны, все точно так же, как сейчас, я вижу сны о том, как слышу и осязаю. Последний сон, который мне приснился, был о слепом — он сейчас в тюрьме. Я вошел в дом его жены, я узнал, что это ее дом, по звуку моих шагов в нем. Я могу определить, чист дом или грязен, по звуку. Потом я услышал, как она говорит: «Ну, как ты поживаешь?», и я сказал: «Очень хорошо»; и она сказала: «Садись», и после того, как я посидел там немного, я услышал голос у двери и сказал ей: «Помилуй, не подумала бы ты, что это Джон?»; она сказала: «Да, подумала бы», но не обратила на это больше внимания, и я слышал его голос неоднократно. Я подумал, что он разговаривает с ребенком, и встал, подошел к двери и говорю: «Эй! это ты?»; я был очень удивлен и взял его за руку (положив свою руку на свою же) — он был в одних рубашечных рукавах. Я узнал это на ощупь. Тогда я немного испугался его, хотя я ничего не боюсь. Я был скорее удивлен, что он вышел на три недели раньше срока. Потом мне приснилось, что он пытался напугать меня и толкнул на пол, вот так (делая движение в сторону), чтобы заставить меня поверить, что он призрак. Я почувствовал это так же ясно, как если бы вы сделали то же самое мне сейчас. Я говорю ему: «Не будь таким глупым, садись», и оттолкнул его и встал. Когда я встал, его жена говорит ему: «Садись, Джон, и не будь таким глупым; садись и веди себя прилично»; и тогда мы сели вдвоем, прямо на край кровати (здесь он провел рукой вдоль края стола). Я думал, что она была опущена. Он очень решительный человек и злой, этот слепой, поэтому я хотел бы уйти от него, но боялся идти, потому что он схватил меня; после этого я проснулся и больше ничего не слышал. Но мое твердое мнение, что он сейчас мертв, правда, действительно, из-за того, что мне снятся такие сны о нем, я так думаю; и в ту же ночь его жене приснилось, что я убит и разбит на сотню кусков; и эти два сна убеждают меня, что с ним что-то случилось. О, я твердо верю в сны, правда верю; они посылаются людям, чтобы предвидеть вещи, я уверен в этом, если люди только обращают на них внимание. Я сам много раз был в тюрьме, пока путешествовал по стране. Вы знаете, во многих городах они приходят и забирают вас без всякого предупреждения, если поймают на попрошайничестве. Меня забирали однажды в Ливерпуле, однажды в Халле, однажды в Эксетере и однажды в Биддефорде, в Девоншире. Большую часть времени я сидел по месяцу, а один раз всего семь дней. Я думаю, это очень несправедливо — никогда не говорить, что нельзя этого делать; а тащить тебя без всякого предупреждения. Каждый раз перед тем, как меня сажали в кутузку, мне всегда снилось, что мой отец умирает с голоду из-за нехватки пропитания, и в конце концов я стал знать: когда мне снится такое, я обязательно попаду в тюрьму. Мне никогда не снилась мать; она умерла, видите ли, когда я был очень маленьким, и я не помню, чтобы слышал, как она говорит, больше пары раз. Отец никогда не поступал со мной правильно, и я не очень-то заботился о нем. Когда я был дома, я очень любил голубей, и мои мысли были так заняты ими, что я всегда видел их во сне накануне, когда у них были яйца, а также когда у моих кроликов были детеныши. Я знаю, когда просыпаюсь утром, что я проснулся, по своим мыслям. Иногда мне снится, что у меня в руке много денег, а когда я просыпаюсь и протягиваю руку, чтобы почувствовать их, их нет, там ничего нет, и так я знаю, что это был только сон. Хотя я очень удивлен своему разочарованию».

Многие слепые очень любят держать птиц и животных; некоторые держат голубей в одной из своих комнат, другие — петухов и кур, а третьи — белых мышей и кроликов, и почти у всех есть собаки, хотя не всех водят на поводке. Некоторые слепые находят удовольствие в том, чтобы иметь только бульдогов, не для того, чтобы они их водили, а исключительно ради прихоти. Никто не любит собаку так сильно, как слепой, мне говорили — «они не могут — слепой так обязан своей собаке, она оказывает ему такие услуги и одолжения». «С моей собакой я могу ходить в любую часть Лондона так же независимо, как любой, у кого есть зрение. Вчера днем, когда я ушел из вашего дома, сэр, мне было стыдно идти по улице. Люди говорили: «Смотри-ка, это тот самый человек, который говорит, что он слеп». Я шел так быстро, было так поздно, вы знаете, они не могли понять, в чем дело, но без моей собаки я должен был бы ползти и всегда быть в большом страхе. Имя моей нынешней собаки — «Кипер»; он беспородный; он у меня девять лет, и он со мной день и ночь, ходит со мной в церковь и все такое. Если я выхожу без него, он скучает по мне, а потом носится по всем улицам, где я привык ходить, плача и воя вслед за мной, как будто он совсем лишился рассудка. Это поразительно. Часто, до того как умерла моя первая слепая жена (ведь я был женат дважды на слепых женщинах и один раз на зрячей), я говорил, что скорее потеряю жену, чем собаку; но когда я действительно потерял ее, я пожалел, что когда-либо говорил так. Я не знал, что это такое. Я жалею об этом до сих пор и всегда буду жалеть; она была очень хорошей женщиной и имела прекрасные принципы. Я никогда не найду другую, которую любил бы так же сильно, как первую. Моя собака понимает каждое слово, которое я ей говорю. Скажи ему повернуть направо или налево, или перейти дорогу, и — вжик! — он поворачивает в одно мгновение. Там, куда я хожу за табаком, в магазин на Пикадилли, рядом с Аркадой — это вниз по шести или семи ступенькам, прямо вниз — и когда я говорю Киперу идти в табачный магазин, он срывается и тащит меня вниз по ступенькам, а люди бегут за мной, думая, что он собирается сломать мне шею в этом месте, и люди стоят наверху ступенек, делая всякие замечания, пока я внизу. Если бы он потерял меня сегодня вечером или завтра, он вернулся бы сюда и поднял на ноги всю округу. Он знает любой паб, неважно, был ли он там раньше или нет; просто шепни ему: «иди в паб», и он несется прочь и тащит меня прямо в первый, который попадется. Как только я шепчу ему: «иди в паб», он начинает играть с корзинкой, которую держит в зубах, подбрасывая ее и опуская — подбрасывая и опуская ради удовольствия; он отдыхает там, и поэтому он так доволен. Это единственное место, куда я могу зайти во время своих обходов, чтобы посидеть. О, он дорогой, умный малый. А теперь, чтобы показать вам, насколько он верен: однажды на прошлой неделе я шел по Берлингтон-гарденс и остановился закурить трубку, когда возвращался домой, и отпустил его немного поиграть и попить; и после того, как я закурил трубку, я пошел дальше, ибо знал улицу очень хорошо без всякого проводника. Я не обратил внимания на собаку, потому что думал, что он идет за мной. Я как раз сворачивал на Клиффорд-стрит, когда услышал его крики в Берлингтон-гарденс. Я узнаю его крик, как бы далеко он ни был; визг, который он издал, был действительно совсем ужасным; любого огорчило бы слышать его. Поэтому я сую пальцы в рот и даю громкий свисток; и наконец он услышал меня, и вот он несется, мчится и тяжело дышит, как будто его сердце у него во рту; и когда он добегает до меня, он прыгает на меня, прямо мне на спину, и кричит — как будто он действительно хотел заговорить — вы не можете назвать это тяжелым дыханием, потому что это громче, чем то, и он тяжело дышит, даже когда совсем не устал; все, что я могу сказать, это то, что это во всем мире похоже на его речь, и я понимаю это как таковую. Если я скажу ему грубое слово после того, как он потерялся — например, «ах ты, негодник» — он просто встанет в сторонке и издаст крик, совсем как христианин. Я знал, как он разбивал окна на втором этаже, когда я оставлял его позади, и он спрыгнул бы вниз вслед за мной, только не смел прыгнуть. Кипер у меня девять лет. Собака, которая была у меня до него, — Блюхер; он тоже был беспородным; у него был хвост, как у волка, ухо, как у лисы, и морда черная, как у обезьяны. Он был у меня тринадцать лет. Он был таким же умным, как Кипер, но его любили не так сильно, как этого. В конце концов он ослеп; он терял зрение около двух лет. Когда я обнаружил, что его глаза портятся, я завел Кипера. Я впервые заметил, что он слепнет, когда мы подходили к переходу через улицу по пути домой; с наступлением темноты тень от дома на противоположной стороне, когда мы переходили, пугала его и загоняла на середину дороги; и он не хотел подходить к тротуару, пока не понимал, что ошибся; а потом, после этого, он начал натыкаться на фонарные столбы в темноте; когда он делал это, он вскрикивал совсем как христианин. Мне было жаль его, и он знал это, потому что я переживал. Мне было жаль его из-за моего собственного недуга. В конце концов я был вынужден завести Кипера. Я получил его от другого слепого, но у него не было никакой выучки, когда он пришел ко мне. Я долго учил его, потому что не делал этого сразу. Я мог бы научить его за неделю, но я давал старой собаке побегать, пока надевал ошейник на Кипера на некоторое время» (здесь слепой долго не мог продолжать из-за слез), «и так он выучил все, что знает, понемногу. Кипер и Блюхер обычно ладили довольно хорошо; но у меня теперь есть еще одна собака, по имени Дэш, и Кипер ревнует его так же, как женщина ревнует мужчину. Если я скажу: «Иди, Кипер, иди, наденем ошейник», я могу позвать двадцать раз, прежде чем он подойдет; но если я скажу: «Дэш, иди, наденем ошейник», Кипер тут как тут с первого слова, прыгает на меня и делает все, кроме того, что не говорит. В конце концов мой старый Блюхер ослеп окончательно, так же сильно, как его хозяин; это было так, бедняжка; и тогда он так переживал, когда я уходил без него, что я не мог этого вынести, и поэтому в конце концов стал брать его всегда с собой, и тогда он стал следовать за стуком моей палки. Он делал так около шести месяцев, а потом однажды ночью я шел по Пикадилли и остановился поговорить с полицейским, а Блюхер потерял меня; он не мог слышать, где я, из-за шума экипажей. Он не уловил звук моей палки и не мог слышать мой голос из-за экипажей, поэтому он пошел искать меня на середину дороги, и там его сбил омнибус, бедняжка. Я услышал, как он вскрикнул, и свистнул ему, и он с ужасным воем снова выскочил на тротуар. Я не думал, что он так сильно ранен тогда, потому что надел на него ошейник, чтобы безопасно вернуть его назад, и он привел меня домой, слепой, каким был. На следующее утро он не мог подняться вовсе, его задние ноги были бесполезны для него. Я взял его на руки и обнаружил, что он не может пошевелиться. Ну, он не ел и не пил ничего неделю и стал испытывать такую ужасную боль, что я был вынужден усыпить его. Я нанял человека, чтобы утопить его в мешке. Я сам не смог бы сделать это ни за что на свете. Это было бы для меня так же плохо, как убить христианина. Я ужасно горевал после того, как потерял его. Я не мог выбросить его из головы. Он был у меня столько лет, и он был со мной день и ночь, мой постоянный спутник и самый верный друг, который у меня когда-либо был, кроме Кипера: нет ничего в мире, что могло бы сравниться с Кипером по верности — ничего».

О жизни слепого продавца шнурков для ботинок.

Слепой продавец шнурков для ботинок, который рассказал мне следующую историю своей жизни, был оригиналом портрета, приведенного в № 17. Это был высокий, крепко сложенный мужчина. Лицо его было мертвенно-бледным, скулы острыми и высокими, нос приплюснутым к лицу, а глаза были так глубоко запавшими, что он больше походил на череп, чем на живого человека. Его рубашка была безупречно чистой. Он носил ярко-красный хлопчатобумажный шейный платок и клетчатый жилет многих цветов. Его собака сопровождала его и ни на мгновение не отходила от хозяина.

«Это очень печально — очень печально, право, слышать это», — сказал мне продавец шнурков, когда я прочитал ему рассказ о слепом продавце иголок; «меня очень трогает слышать это. Но видите ли, я не горюю о потере зрения, как он, бедняга. Я не помню, чтобы когда-либо видел какой-либо предмет. Если была вещь со многими цветами, я мог различить самый яркий цвет. Я не мог отличить один от другого, а только самый яркий».

СЛЕПОЙ ПРОДАВЕЦ ШНУРКОВ ДЛЯ БОТИНОК.

[С дагеротипа работы Берда.]

«Я родился в Нортумберленде, — сказал он, — около пятидесяти пяти лет назад. Мой отец был бакалейщиком и имел недвижимость на правах фригольда стоимостью 1000 фунтов стерлингов, помимо своего дела, которое было очень крупным для маленького города; его магазин был главным и торговал общими товарами. У него была своя повозка, на которой он ездил на рынок. Я был очень комфортно воспитан, ни в чем не нуждался, и если бы мать была жива, у меня было бы независимое состояние. В пять лет, когда мать была еще жива, я заболел оспой. У меня было четыре сестры и один брат, и мы все шестеро заболели одновременно; это было до того, как вакцинация была должным образом установлена. Я слышал, что отец не хотел делать нам прививку из-за людей, которые ходили туда-сюда в магазин. Я только жалею, что вакцинация не была в моде тогда, как сейчас, и я не потерял бы свои глаза. Да благословит Бог человека, который ввел ее, говорю я; люди не знают, за что должны благодарить его. Ну, на всех моих сестрах и братьях не осталось ни следа. Она набросилась только на меня. Они не могли прикоснуться ко мне пальцем, они были вынуждены поднимать меня в одной из рубашек моего отца, держа ее за углы, как простыню. Как только оспины начали заживать, это отняло у меня глаза совсем. Я не терял оба глазных яблока до тех пор, пока не прошло около двадцати лет, хотя зрение мое пропало для всего, кроме тени дневного света и любых ярких цветов. В шестнадцать лет мой левый глаз лопнул; я страдал ужасно тогда — о, ужасно! да, это так. Черно-белое, как будто все смешалось, оспа прошла прямо через зрачок глаза, сказал врач; а когда мне было двадцать пять, лопнуло другое глазное яблоко, и тогда мои глаза совсем вышли из головы. До того времени я мог видеть немного; я мог отличить дневной свет и мог видеть луну, но не ее форму. Я никогда не мог видеть звезду, и знаете, я горевал о потере этого маленького кусочка зрения так же сильно, как если бы терял все целиком. По мере того как мое глазное яблоко гнило день за днем, я мог видеть, как свет уходит понемногу, каждый день до конца недели. Когда я смотрел на дневной свет прямо перед тем, как он исчез совсем, я мог видеть, что свет выглядит красным, как огонь — красным, как кровь; и когда он покинул меня совсем, о, я был ужасно печален, я думал, что потерян совсем. Но мне не было бы так плохо, как я сказал, если бы мать была жива, но она умерла, когда мне было около шести лет. Я не очень-то заботился о ней, на самом деле я почувствовал ужасную неприязнь к ней. Я слышал, как она однажды сказала человеку в магазине, что предпочла бы видеть меня мертвым и похороненным, чем таким, каким я был, но теперь я знаю, что это была ее любовь ко мне. Мать простудилась и умерла после шестидневной болезни. Когда ее не стало, отец стал забрасывать свое дело. У него не было тогда никого, кто присматривал бы за ним, и он взял и закрыл магазин. Он пал духом, видите ли. Он взял и выгнал всех жильцов из своей недвижимости и обставил все комнаты большого дома, подходящего для знати, которая привыкла приезжать в город купаться. Он заложил это место за 250 фунтов стерлингов, чтобы купить мебель, и это было его разорением. Восемнадцать лет спустя адвокаты взяли над ним верх, и вся семья была выставлена за дверь без гроша. Моего отца они посадили в тюрьму раньше. Он умер несколько лет спустя в работном доме. Когда семью выставили, только мой старший брат был в отъезде в море, а старшая сестра — в услужении; так что меня и моих трех сестер отправили в широкий мир без средств, чтобы получить корку хлеба или место, где приклонить голову. Все мои сестры после этого пошли в услужение, а я пошел водить угольные повозки в Норт-Шилдс. Угольные повозки были отцовскими, и это было все, что у него осталось от недвижимости; так что я ходил в Уоллс-Энд и наполнял повозки, затем вез их в Норт-Шилдс и продавал их у дверей людей. Мы никогда не продавали меньше, чем целую повозку. Я делал все это, слепой, каким был, без проводника и продолжал заниматься этим день и ночь около пятнадцати лет. Это было хорошо известно всей округе. Я был предметом разговоров на мили вокруг. Они не могли поверить, что я слеп; хотя они видели, что моих глаз нет, все же они едва могли поверить. Затем, после пятнадцати лет, мы с отцом окончательно рассорились. Он воспользовался моей сестрой. Он занял у нее 20 фунтов стерлингов, и когда мог, не хотел отдавать ей. Он вел себя так плохо, как только мог отец, и тогда я порвал с ним». (Затем он пересказал всю историю и был взволнован, вплоть до немоты, при воспоминании о своих семейных бедах. В них нет необходимости вдаваться здесь; достаточно того, что слепой, по-видимому, вел себя очень благородно.) «Я ушел и отправился к брату, который был обеспеченным человеком в Халле; когда я добрался туда, я обнаружил, что он уехал в Россию и умер там той же весной. Пока я был на пути в Халле, я ночевал в ночлежках для путешественников. Я никогда не был в такой раньше, и там я стал думать, из того, что слышал, что бродячая жизнь — это прекрасная, приятная жизнь. Самая первая ночлежка, в которую я зашел, была в Дареме, и там люди, которые шли той же дорогой, убедили меня пойти и просить милостыню с ними, но я не мог пересилить себя; это было слишком близко к дому. Мы дошли до Дарлингтона, это было еще 18 миль, в тот день. Они все еще держались со мной и хотели, чтобы я просил милостыню, но я не хотел; я не мог решиться на это. Я думал, люди узнают меня. На следующий день мы отправились в путь в Норталлертон, и тогда мои несколько шиллингов закончились; так что той ночью мы пошли просить помощи и получили по пенни на молоко, по пенни на буханку хлеба каждый и нашу постель. Приход дал нам билет в ночлежку. На следующее утро мы отправились из Норталлертона, и тогда я был очень голоден; все, что у меня было накануне, — это пенни на хлеб, который я получил от прихода. Затем, когда мы отошли около мили от города, там был ряд домов, и шотландец, который был со мной, говорит: «Если ты пойдешь со мной, я попрошу за тебя». Ну, мы подошли и получили 3 пенса, и много хлеба с маслом; почти в каждом доме мы что-то получали; тогда я был в высшей степени доволен; думаю, это дело — и так я и сделал. Мы поделились с другим человеком, который шел по дороге с нами, и после этого мы отправились снова, и тогда я был весь в нетерпении продолжать то же дело. Видите ли, у меня никогда не было никакого удовольствия, и это казалось мне новым миром — иметь возможность получать пропитание, ничего не делая, вместо того чтобы гнуть спину, как я делал с парой повозок и лошадей на угольных шахтах все время. Я не думал, что страна наполовину такая большая, и вы не могли бы поверить, какое удовольствие я чувствовал, путешествуя по ней. Я чувствовал, как будто мне ни до чего нет дела; это было так прекрасно — быть там, совсем свободным, без всяких забот в мире, ибо я ясно видел, что всегда могу получить лучшую еду и плату за ночлег. Нет такой части во всей Англии, как Йоркшир, для жизни. Мы ходили по всем фермерским домам, мы не пропускали ни одного, если он был в полумиле от дороги; если шотландец, который был со мной, мог только увидеть дорогу, он вел меня по ней, и мы получали хорошие кусочки пирога и мяса, и хлеба, и пирожных, действительно столько, сколько хватило бы на четырех человек, когда мы приходили в ночлежку ночью, и несколько шиллингов в придачу. Я скоро перестал горевать о потере брата. В конце концов мы стали делать так много денег, что я думал, они созданы, чтобы разбрасывать их на улицах. Мы получали их так легко, видите ли. Это было всего 4 или 5 шиллингов, но тогда я был просто простаком, или я мог бы сделать 14 или 15 шиллингов, по крайней мере. Это было в Боро-бридже, и там, в месте под названием, кажется, Брайдели-хилл, была ночлежка без единой кровати вообще; но только солома, разбросанная по земле, и здесь я нашел более шестидесяти или семидесяти, все бродяги, и живущие разными способами, паттереры, и воры, и певцы, и всякие; и той ночью я стал думать, что это была самая прекрасная сцена, которую я когда-либо знал. Я становился все довольнее и довольнее этой жизнью и удивлялся, как кто-то может следовать любой другой. Не было пьянства, но это было так ново и странно, и я никогда не знал ничего о жизни раньше, что я был ошеломлен, как будто, от чрезмерной радости от этого. Тогда я скоро стал думать, что получу летнее удовольствие и не приближусь к Халлу до конца года, ибо это был месяц май, о чем я говорю; и так все шло. Я никогда не думал о доме, или сестрах, или о чем-либо, на самом деле. Я был так переполнен радостью, что не мог думать ни о чем другом. Всякий раз, когда я попадал в новое графство, это казалось как попадание в новую нацию, и когда я слышал, что мы близко к новому месту, я привык томиться и томиться, чтобы попасть в него. Наконец я оставил шотландца и сошелся со старым моряком, человеком с военного корабля, который ехал в Лондон, чтобы получить свою пенсию, и он был обычным «кэджером», как и другой, который «научил меня трюку», хотя никто из нас не был «научен» ничему тогда. Я не могу сказать вам, если бы хотел, как я жаждал быть в городе, и, когда я шел по улицам с ним, я не знал, несу ли я улицы или они несут меня. Видите ли, я слышал, как люди говорили о Лондоне в Норт-Шилдс, и я думал, что там вообще нет бедных людей — никто, кроме дам, джентльменов и моряков. В Лондоне моряк получил свою пенсию, и его и меня ограбили, а потом моряк оставил меня, и тогда я отправился без пенни в страну; и в Стратфорд-ле-Боу я начал, впервые, говорить: «Пожалейте бедного слепого». До этого времени я никогда не просил никого — никогда не говорил, на самом деле — кэдджеры, которые были со мной, делали это за меня, и были рады иметь шанс поделиться со мной. Слепой может получить проводника в любом месте, потому что они знают, что он обязательно что-то получит. Я взял только 5 пенсов в Стратфорд-ле-Боу, а затем отправился в Ромфорд; и там, в ночлежке, я встретил слепого, который взял меня в партнерство с собой и обучил меня моему делу полностью — вот это он сделал, и с тех пор я следую ему, и это было около двадцати трех лет назад. С тех пор как я в Лондоне, а это четырнадцать лет, я жил очень регулярно, всегда имел место и посещал свою церковь. Если бы не ночлежки, я бы никогда, может быть, не был таким, как сейчас; хотя, должен признаться, у меня всегда было желание узнать путешествия, но не мог найти никого, кто направил бы меня на этот путь. Я жаждал бродячей жизни и «тряхнуть стариной», все же я не мог бы сделать многого другого после моей ссоры с отцом. Моя сестра предлагала одолжить мне денег достаточно, чтобы купить лошадь и повозку для себя, но мне это не понравилось, и я думал, что получу их у брата в Халле; и это, и «паддинг-кены» — единственная причина того, что я такой, как есть; и с тех пор как я впервые начал путешествовать, их сейчас больше, чем когда-либо — вдвое и втрое больше».

О низкопробных ночлежках.

Откровения слепого продавца шнурков для ботинок о низкопробных ночлежках заставляют меня стремиться пробудить в общественности полное осознание зверств, совершаемых и поощряемых в этих позорных местах. Можно было заметить, что слепой откровенно говорит нам, что его «обучили его делу» как нищего в одном из этих притонов для бродяг всех мастей — попрошаек, проституток, мошенников и воров. До того времени, как он отправился повидать брата в Халле, он, по-видимому, не имел понятия о жизни иначе, как своим трудом, и, более того, не имел желания делать торговлю из своего недуга. До тех пор он, кажется, был восприимчив к некоторым из более благородных порывов человечности и покинул свой дом исключительно потому, что отказался быть участником мошенничества против собственной сестры. К сожалению, однако, по пути к осуществлению своих великодушных целей он остановился на ночь в доме для «путешественников» в городе, куда прибыл в конце своего первого дня пути; с той самой минуты, как он ступил в это место, он был потерянным человеком. Здесь собрались десятки самых деградировавших и порочных членов общества, лежащих в засаде, так сказать, как тигры в джунглях, готовые наброситься и сделать добычей любого, кто попадет в пределы их логова. Для таких, как эти — поклявшихся жить трудами других и знающих почти до шестипенсовика ценность каждого человеческого страдания как средства воздействия как на струны сердца, так и на кошельки более благожелательных из трудолюбивых или состоятельных — для таких, как эти, я говорю, слепой человек, неискушенный в искусстве и системе нищенства, был буквально даром Божьим. Кораблекрушение или взрыв на шахте, как они слишком хорошо знали, некоторые из более скептически настроенных представителей общественности могли бы поставить под сомнение, но настоящий слепой человек, с отсутствующими глазными яблоками, был вне всяких сомнений; и внушить веру, как они прекрасно осознавали, было одним из самых важных и трудных процессов ремесла нищего. Кроме того, из всех несчастий слепота — это то, что для тех, кто имеет зрение, представляется не только величайшей из человеческих лишений, но лишением, которое полностью исключает возможность самопомощи, и поэтому дает страдальцу самое сильное право на нашу благотворительность. В таком месте, следовательно, как низкопробная ночлежка, обычное пристанище всех, кто решил не работать ради своего пропитания, было почти невозможно для слепого провести даже час, чтобы каждый добродетельный принцип его натуры не был подорван и чтобы ему не были сделаны предложения самого соблазнительного характера. Быть допущенным в партнеры в столь ценном несчастье было привилегией, к которой многие там стремились; соответственно, как мы видели, на следующий день после того, как слепой вошел в низкопробную ночлежку, он, который до того времени, даже в своем недуге, зарабатывал на жизнь, был выведен одним из «путешественников» и обучен тому, насколько лучшую жизнь — насколько больше благ этого мира — он может получить нищенством, чем трудом; и с того самого часа, когда слепой узнал это, самый опасный урок, который может получить любой человек, он стал, сердцем и душой, закоренелым нищим. Его описание восторга, который он почувствовал, когда обнаружил, что ему больше не нужно работать — что он может бродить по стране, как ему угодно — без забот, без цели — с совершенным чувством свободы и полным наслаждением открытым воздухом днем и дикой распущенностью общества ночлежки ночью, удовлетворенный тем, что может получить столько еды и питья, и даже денег, сколько ему нужно, только за то, что попросит об этом; его описание этого — откровенное признание нескольких прелестей бродяжничества — прелестей, к которым более степенные люди не только не привыкли, но и не могут составить о них адекватного представления. Удовольствие «тряхнуть стариной», как называют это сами бродяги, возможно, известно только в своей интенсивности тем своенравным духам, которые возражают против ограничений работы или тягостности любого устоявшегося занятия. Совершенная бездумность, которую слепой описывает как первый эффект, произведенный на него его бродяжничеством, тем более примечательна, потому что она, кажется, стерла из его ума всякое уважение даже к сестре, ради которой он покинул свой дом — хотя для тех, кто изучал характер бродяг, это одна из тех любопытных непоследовательностей, которые составляют главную черту в идиосинкразии этого класса и которые, действительно, являются необходимым следствием самой бесцельности, или отсутствия какого-либо постоянного принципа или чувства, что составляет, так сказать, главную пружину бродяжничества. Действительно, слепой был странной смесью хитрости и доброго чувства; в один момент он плакал над страданиями других — он был глубоко тронут, когда я читал ему о страданиях продавца терки для мускатного ореха; и все же, в следующую минуту он ухмылялся, прикрывая рот рукой, чтобы его смех не был скрыт от меня, таким образом, что это казалось почти дьявольским. Тем не менее я убежден, что в глубине души он был далеко не плохим человеком; среди деградации, которая неизбежно приходит от привычного нищенства, было прекрасное выражение сочувствия, которое лучший класс бедных всегда проявляет к бедным; не мог я не удивляться, когда слышал, как он — профессиональный нищий — рассказывал мне, как был тронут до слез рассказом о страданиях другого нищего — страданиях, которые могли быть таким же прибыльным товаром для одного, как его слепота для другого; хотя отнюдь не необычно для объектов благотворительности иметь свои объекты благотворительности и быть обманутыми вымышленными или преувеличенными историями о бедствии почти так же часто, как они обманывают других теми же самыми средствами.

Теперь я приглашаю внимание читателя к приведенным ниже рассказам о характере низкопробных ночлежек. Лица, предоставившие мне эти заявления, следует заметить, не были «отобранными» людьми, а взяты без разбора из числа принадлежащих к тому же классу. Я оставлю то, что еще могу заметить по этому предмету, до заключения этих заявлений.

Тюрьмы, беговые колеса, исправительные колонии, виселицы, сказал я восемнадцать месяцев назад в «Морнинг Кроникл», все тщетны и бессильны как наказания — а школы для бедных и городские миссии бесполезны как средства предотвращения преступлений — до тех пор, пока жалкие притоны позора, жестокости и порока, именуемые «паддинг-кенами», продолжают свою ежедневную и ночную работу по деморализации. Если мы хотим остановить дальнейшее распространение наших преступников — а за последние четыре года их число увеличилось с 24 000 до 30 000 — мы должны применить себя к лучшему регулированию и управлению этими местами. В настоящее время они являются не только подготовительными школами, но и выпускными академиями для всякого рода распутства и преступлений.

«Система ночлежек для путешественников, иначе бродяг, — говорится в отчете Комиссаров по делам полиции, — требует полного пересмотра; в настоящее время они практикуют размещение всех худших персонажей без вопросов и не подлежат никакому иному контролю, кроме случайного инспекционного визита приходских чиновников в сопровождении констеблей, чья власть вмешательства — если они имеют законное право входа — не распространяется на некоторые из наиболее предосудительных моментов, связанных с этими домами, так как они могут лишь взять под стражу тех лиц, которых застанут при совершении какого-либо правонарушения. Состояние, в котором эти дома находятся во время таких визитов, доказывает, насколько они нуждаются во вмешательстве. Дома малы, и все же до тридцати путешественников, или даже тридцати пяти, были найдены в одном доме; пятнадцать были найдены спящими в одной комнате, по три или четыре в кровати — мужчины, женщины и дети, без разбора: кровати были найдены занятыми в подвале. Нет необходимости настаивать на многих возможностях подготовки к преступлению, которые представляет такое положение вещей, или на фактических бедах, возникающих из такого способа укрывательства толп низких и порочных лиц».

Согласно отчету Комиссаров по делам полиции, в 1839 году было —

Mendicants’

Lodging-houses.Lodgers.Total No.

of Inmates.
In London221average 11or 2,431
In Liverpool17661,056
Bristol697483
Bath149126
Kingston-on-Hull11333
Newcastle-on-Tyne783234
Chester (see Report, p. 35)1503450
6194,813

Более того, тот же отчет говорит нам на стр. 32, что в каждой деревне есть низкопробная ночлежка для бродяг. Согласно почтовому справочнику, в Англии и Уэльсе 3823 почтовых города; и предполагая, что в каждом из этих городов есть два дома для «путешественников» и что каждый из них в среднем принимает каждую ночь десять бродяг (в списке, приведенном на стр. 311, в 83 городах было не менее 678 низкопробных ночлежек, принимающих 10 860 постояльцев каждую ночь; это дает в среднем 8 таких домов на каждый город и 16 постояльцев на каждый такой дом), мы имеем таким образом 76 460 как общее число обитателей таких домов.

Чтобы показать истинное положение дел в этих ночлежках на основании свидетельства человека, который долгое время в них проживал, я привожу следующее заявление. Оно было сделано мне человеком с хорошим образованием и развитым интеллектом (что вполне подтверждается тоном его рассказа), которого обстоятельства, не влияющие на цель моего настоящего письма и поэтому не требующие подробного описания, довели от достатка до нищеты, из-за чего он был вынужден постоянно проживать в подобных местах. Все остальные свидетельства, которые я получил по этому вопросу — а их было немало, — подтверждали его рассказ до мельчайших подробностей:

«К моему несчастью, я знаком с дешевыми ночлежками как в городе, так и в сельской местности уже более десяти лет. Я считаю, что по части порядка в этих заведениях в Лондоне дела обстоят хуже, чем в провинции, хотя в провинции характер владельцев хуже, чем в Лондоне, пусть и с небольшой разницей. Самая худшая ночлежка, о которой я знаю, хотя я давно там не был, находится по соседству с Друри-Лейн — это самое ужасное место как по грязи, так и по контингенту постояльцев. В комнате, где я спал, размером с сарай, в крыше не хватало черепицы, и, поскольку потолка не было, лежа в постели, я видел синее небо. Возможно, сейчас там что-то изменилось. Здесь я спал в так называемой комнате для холостяков, и туда пускали только мужчин. В другой части дома была комната для супружеских пар, как ее называли, но об этих помещениях я могу рассказать больше применительно к другим домам. За кровать с видом на синее небо я платил 3 пенса. Если шел дождь, укрыться было негде. Я спал в комнате на Брик-Лейн, Уайтчепел, где стояло четырнадцать кроватей. На соседней кровати со мной, с одной стороны, спал мужчина, его жена и трое детей, а с другой — еще один мужчина с женой. Это были ирландцы, и я полагаю, что женщины были женами этих мужчин — как это обычно бывает у ирландок. Из всех женщин, которые прибегают к услугам таких мест, ирландки — самые целомудренные. Все кровати были заняты, холостяки спали вперемешку с супружескими парами. Когда мужчина и женщина приходят в ночлежку, никто никогда не спрашивает, муж они и жена или нет. Все должны заплатить до того, как лягут спать, иначе их вышвырнут на улицу. Эти кровати были сделаны — как и все кровати в дешевых ночлежках — из самого плохого хлопкового пуха, набитого в грубый прочный холст. Есть пара простыней, одеяло и плед. Я знал случаи, когда постельное белье не меняли по три месяца, но это не общее правило. Кровати среднего размера. Грязь — это норма для них, а чистота — исключение. Все они кишат паразитами. Я не встречал ни одного исключения. Никто не обязан мыться перед сном ни в одном из этих мест (за исключением немногих, куда не пустили бы совсем грязного субъекта), если только он не ходил в дождливый день без обуви и чулок, тогда он должен помыть ноги. Люди, спавшие в комнате, которую я описываю, были в основном молодыми мужчинами, почти все в сопровождении молодых женщин. Я видел девушек пятнадцати лет, спящих со «своими парнями» — в некоторых местах с юношами от шестнадцати до двадцати лет. Нет никаких возражений против того, чтобы мальчик и девочка занимали одну кровать, даже если владелец знает, что они до этого были незнакомы. Условия для соблюдения приличий в некоторых местах очень плохие. Ведро посреди комнаты, которым могут пользоваться оба пола, — частое явление. Никакой деликатности или приличия никогда не соблюдается. Женщины, я думаю, хуже мужчин. Если кто-то, обладая чувством стыда, скажет слово упрека, на него тут же набрасываются, особенно женщины, с самыми грубыми словами, какие только есть в языке. Ирландки в плане языка так же плохи, как и остальные, но я знал случаи, когда они оставались укрытыми в постели, в то время как другие женщины попирали скромность или приличия. Ирландцы будут спать где угодно, чтобы сэкономить полпенни за ночь, даже если у них есть деньги». [Здесь он упомянул определенные грубые действия, обычные для ночлежек, которые невозможно описать в печати.] «Нередко мальчик или мужчина приводит девушку с улицы в эти помещения. Некоторые из них — такие же обычные бордели, куда женщин приводят в любое время дня и ночи. В большинстве, однако, они должны оставаться на всю ночь как супружеская пара. При одевании или раздевании нет никакого уважения к приличиям, в то время как отвратительное хамство часто проявляется в разговорах постояльцев. Я знал порядочных людей, тех, кого нужда привела в такие места, возможно, впервые, которые были шокированы и испытывали отвращение от увиденного. Я видел порядочную супружескую пару, настолько шокированную и испытывающую отвращение, что они настояли на том, чтобы покинуть это место, и ушли. Большое количество ночлежек — это большие старые здания, которые были построены для других целей; эти дома не так плохо проветриваются, но даже там, где так много людей спят в одной комнате, воздух горячий и зловонный. В комнатах поменьше, скажем, двенадцать на девять футов, я видел четыре кровати для холостяков, без какой-либо вентиляции, так что никто не мог оставаться внутри в теплую погоду, не открыв все двери и окна; другая комната в том же доме, немного больше, имела четыре двуспальные кровати, на которых спали столько же мужчин и женщин, а возможно, и дети. Совет по здравоохранению прошлой осенью обязал владельцев этих мест побелить стены и потолки, а в других местах использовать известковую побелку; до этого стены и потолки выглядели так, будто их покрасили в черный цвет, но все равно можно было видеть клопов, ползающих по этим черным стенам, которые были недостаточно черными, чтобы скрыть это. В некоторых домах летом едва можно приложить палец к части стены, свободной от клопов. Я соскребал их горстями».

«Ничто не может быть хуже для здоровья, чем эти места, без вентиляции, чистоты или приличий, и где дыхание сорока человек, возможно, смешивается в один зловонный удушливый пар». [Слова самого человека.] «Они — излюбленное пристанище воров и всех порочных личностей, и владельцы будут прятать их, если смогут, от полиции или способствовать побегу любого преступника. Я никогда не знал, чтобы владельцы выдавали какого-либо правонарушителя, даже когда предлагались награды. Если бы они это сделали, они могли бы закрыть лавочку. Эти дома — лишь прибежища, за немногими исключениями, для нищих, воров и проституток, а также тех, кто готовится стать ворами и проститутками — исключения составляют те, кто вынужден ночевать с минимально возможными затратами. Я считаю их во всех отношениях худшими из возможных и думаю, что следует немедленно принять меры для их улучшения. Драки, причем ожесточенные, в них часты, и я часто боялся, что дойдет до убийства. Это очень прибыльные места. Один человек может владеть несколькими — до дюжины. В каждом доме у него есть один или несколько «заместителей», в основном мужчины. Некоторых из этих владельцев называют респектабельными людьми; некоторые живут за городом, оставляя все на заместителей. Они совершенно отдельный класс от владельцев обычных борделей. В одном доме, который я знаю, могут разместиться восемьдесят холостяков; и когда пускают только холостяков, то, что прилично, или, вернее, то, что считается приличным в таких местах, встречается реже. Каждый человек в таких домах платит 4 пенса за ночь, по кровати на каждого мужчину или мальчика; это 26 шиллингов 8 пенсов за ночь, или 486 фунтов 13 шиллингов 4 пенса в год, при условии, что кровати заняты каждую ночь — а они заняты шесть ночей из семи. Кроме того, некоторые кровати обеспечивают двойной оборот; ведь многие встают в два часа, чтобы идти в Ковент-Гарден или на другой рынок, и их кровати затем сдаются второй раз другим людям; так что часто размещается более восьмидесяти человек, и я полагаю, что 500 фунтов — это ближайшая сумма для точного отчета. Арендная плата очень незначительна; основные расходы, которые нужно вычесть из прибыли рассматриваемого дома, — это оплата трех, а иногда и четырех заместителей, получающих от 7 до 12 шиллингов в неделю каждый — скажем, в среднем от 30 до 40 шиллингов в неделю — поскольку наняты трое или четверо. Топливо (используется только кокс) и газ — другие расходы. Стирка — сущий пустяк. Затем идут приходские и водные налоги. Арендная плата всегда низкая, так как дома ни для чего, кроме таких ночлежек, не пригодны. Прибыль одного дома, который я описал, не может быть меньше 300 фунтов в год, а остальные — пропорционально. Так вот, владелец этого дома, я полагаю, имеет еще 10 таких домов, которые, сдавая только трехпенсовые кровати (некоторые дешевле), могут приносить прибыль около 200 фунтов в год каждый. Все вместе они дают чистую прибыль в 2300 фунтов за одиннадцать из них; но на каком количестве порока и болезней были подняты эти 2300 фунтов — вопрос, непосильный для школьного учителя. Миссионеры посещают эти ночлежки, но, судя по тому, что я слышал от постояльцев во всех из них, когда миссионеры уходили, почти никакого положительного эффекта от визитов не было. Я никогда не видел священника какой-либо конфессии ни в одном из этих мест, ни в городе, ни в деревне. В Лондоне хозяин или заместитель дешевой ночлежки обычно не связывается со сбытом краденого имущества, как в деревне. Об этом говорят как в городских, так и в сельских домах, очень открыто и свободно перед людьми, известными только как нищие, а не воры: достаточно того, что они известны как бродяги. В Лондоне владельцы должны знать, что краденое имущество еженощно приносится в дом, и они закрывают глаза на его сбыт, но не хотят ввязываться в его продажу. Если это украденные продукты, они легко сбываются другим постояльцам, а владелец или заместитель дома может ничего об этом не знать и, конечно, не стал бы вмешиваться, если бы знал. Я никогда не слышал, чтобы там планировались ограбления, но обычно присутствуют незнакомцы, и это может сдерживать. Я полагаю, что больше ограблений планируется в дешевых кофейнях, чем в ночлежках. Влияние ночлежного общества на мальчиков, которые сбежали от родителей и попали туда, либо по отдельности, либо в компании парней, которые присоединились к ним на улицах, таково: мальчики там, после оплаты ночлега, могут пользоваться той же свободой от всяких ограничений, какую, как они видят, имеют люди более зрелого возраста. Это часто приятно мальчику, особенно если с ним сурово обращались родители или хозяин; он подражает, а часто и превосходит все повадки мужчин, как в ругани, так и в непристойных разговорах, и так у него появляется вкус к такой жизни. После того как он прибегает к таким местам — более сообразительные мальчики за три, а более тупые за шесть месяцев — они становятся мастерами в любом воровстве или пороке. Пьянство и даже умеренное употребление спиртного среди них очень редки. Я редко или никогда не вижу, чтобы мальчики пили — на самом деле, воры всех возрастов обычно трезвые люди. Стоит только полюбить жизнь в ночлежке, и мальчика оттуда почти невозможно вытащить. Я сказал на днях одному юноше: «Я хотел бы выбраться из этих притонов и никогда больше не видеть ночлежку», а он ответил: «Если бы у меня было сколько угодно денег, я бы никогда не жил нигде больше». Я видел, как мальчики в ночлежке сидели вместе, рассказывая истории, но не обращал на них внимания».

Показания юного карманника.

Чтобы показать класс персонажей, обычно посещающих эти ночлежки, я теперь приведу показания мальчика — юного карманника — без обуви и чулок. На нем был рваный, грязный и очень тонкий сюртук из какой-то темной джинсовой ткани или льна, под которым был другой тонкий сюртук, так устроенный, что то, что казалось прорехами — и, действительно, были прорехи, но сделанные намеренно — во внешней одежде, было прорезями, через которые рука легко дотягивалась до карманов внутренней одежды и могла туда положить любую добычу. Он был стройным, ловким парнем с острым, но не вульгарным выражением лица и мелкими чертами. Его руки были необычайной нежности и красоты. Пальцы были очень длинными, и ни у одной леди не могли быть более тонкими. Один взломщик сказал мне, что с такой рукой он должен был бы составить себе состояние. Он стоил 20 фунтов в неделю, сказал он, как «проволочник», то есть вытаскиватель из дамских карманов. Когда его наняли «на дело», как он сказал мне, однажды старый карманник, тот человек внимательно осмотрел его пальцы и высоко их оценил. Его руки, сказал мальчик, были почти бесполезны для него, когда было очень холодно. Его ступни были сформированы в той же симметричной и красивой форме, что и руки. «Мне 15 лет», — сказал он. «Мой отец был гончаром, и я не помню свою мать» (многие из воров — сироты или без матери). «Мой отец умер около пяти лет назад. Я тогда работал на гончарне на Хай-стрит, Ламбет, зарабатывая около 4 шиллингов в неделю; в хорошие недели — 4 шиллинга 6 пенсов. Я проработал восемь месяцев после смерти отца; но однажды я случайно разбил три бутылки, и мастер сказал: «Ты мне больше не нужен»; и я принял это как увольнение; но позже я узнал, что он не это имел в виду. У меня тогда было 2 шиллинга и костюм одежды, и я пытался устроиться на работу на все гончарни; но не смог. Это было как раз во время ярмарки в Смитфилде. Я пошел, но это было очень жалкое зрелище. Я заснул в загоне днем, и у меня украли ботинки с ног. Когда я проснулся, я начал плакать. Затем подошел парень по имени Джип (я узнал его имя позже), и он сказал: «Чего ты плачешь?», и я рассказал ему, а он сказал: «Снимай чулки и иди со мной, я покажу тебе, где поспать». Так я и сделал, и он отвел меня в работный дом Сент-Олвейс, предварительно продав мои чулки. До этого я никогда ничего не крал. Там я спал в отделении для случайных постояльцев, и Джип тоже там спал. Утром мы вместе отправились в Смитфилд, где он сказал, что у него есть работа — подметать загоны, но он не мог подметать их, не сняв сюртук, а это выглядело бы так странно, если бы на нем не было рубашки — а ее у него не было. Он обещал научить меня, как зарабатывать на жизнь в деревне, если я одолжу ему свою, и я поддался — ведь я был тогда невинным мальчиком — и зашел в подворотню, снял рубашку и отдал ему, а вскоре после этого он зашел в паб, чтобы выпить полпинты пива; он вошел в одну дверь, а вышел из другой, и я не видел его шесть месяцев после этого. В тот же день я пошел на рынок Биллингсгейт и встретил нескольких мальчиков, и один сказал: «Приятель, как долго ты болтаешься; где ты ночуешь?». Я не знал, что они имеют в виду, и когда они сказали мне, что имеют в виду, где я сплю, я рассказал им, как со мной обошлись. И они сказали: «О! ты должен ожидать этого, пока не научишься чему-нибудь», и они рассмеялись. Они все знали Джипа; он был когда-то вроде главы банды Биллингсгейта. Я стал приятелем с этими мальчиками в Биллингсгейте, и мы ходили воровать рыбу и мясо. Некоторые мальчики зарабатывали 2 шиллинга за утро, когда рыба дорогая — те, у кого были смелость и удача; они продавали ее за полцены. Рынок Биллингсгейт — хорошее место, чтобы продать ее; там полно костермонгеров, которые купят ее, скорее, чем у продавцов. Я вскоре стал таким же плохим, как и остальные в этом деле. Сначала я продавал ее другим мальчикам, которые получали 3 пенса за то, что покупали за 1 пенни. Теперь они не могут меня провести. Если я могу достать вещь дешево там, где ночую, и у меня есть деньги, и могу продать ее дорого — это шанс. Я занимался этим рыбным делом около двух лет, и немного попрошайничал тоже. Я пытался немного воровать иногда на Петтикоут-лейн. Говорят, «самых хитрых» иногда легко провести — это самых искусных; но я не мог ничего сделать там. К концу этих двух лет я часто был так счастлив, как только мог; то есть, когда у меня были деньги. Затем я встретил Б——, о котором часто слышал как о необычайно ловком карманнике; он мог делать это примерно так же хорошо, как я сейчас, так что люди не почувствуют этого. Трое его приятелей были сосланы за кражу серебряной посуды. Мы с ним стали приятелями и отправились в деревню с 1 пенни. Мы прошли через Футс-Крей и проезжали мимо фермы, где человек похоронен на крыше дома; там что-то насчет денег, пока человек над землей; я не понимаю этого, но это что-то вроде того. Пекарь, примерно в тридцати милях от Лондона, обидел нас из-за хлеба; и Б—— сказал: «Я проучу его». Мы выследили его, и Б—— попробовал залезть в его карман, говоря: «Я покажу тебе, как делать платок»; но пекарь оглянулся, и Б—— остановился; и сразу после этого я «сверкнул» (выдернул платок); и это был первый раз, когда я сделал это. Это принесло 1 шиллинг 3 пенса. Мы путешествовали по деревне и добрались до Мейдстона, и сделали два платка. Один я носил на шее, а другой владелец ночлежки заложил для нас за 1 шиллинг 6 пенсов. В Мейдстоне, на следующее утро, меня поймали, и я получил три месяца. Я не так сильно переживал тогда, но Мейдстон сейчас гораздо хуже, я слышал. Я был в тюрьме три раза в Брикстоне, три раза в Олд-Хорс (Брайдуэлл), три раза в Комптере, один раз в Стиле и один раз в Мейдстоне — тринадцать раз всего, включая два раза, когда меня оставляли под стражей, и я выходил; но я не считаю это тюрьмой. Каждый раз я выходил более жестким, чем входил. У меня было четыре порки; это было достаточно плохо — порка — пока она длилась; но когда я выходил, я вскоре забывал об этом. Через неделю я никогда больше не думал об этом. Если бы со мной лучше обращались, я был бы лучшим парнем. Я мог бы бросить воровство сейчас, как будто никогда не воровал, если бы мог жить без него». [Я склонен сомневаться в этой части заявления.] «Я вел такую жизнь до сих пор. Я не часто делал на этом очень хорошее дело. Я видел, как Мэннинга и его жену повесили. Миссис Мэннинг была одета прекрасно, когда она поднялась. Она закричала, когда Джек Кетч выдернул засов. Она была жестче Мэннинга, они все говорили; без нее не было бы убийства. Об этом много говорили, и Мэннингу сочувствовали. Это было наказанием для нее — выйти на эшафот и увидеть Мэннинга с веревкой на шее, если люди смотрят на это в правильном свете. Я сделал 4 шиллинга 6 пенсов на повешении — два платка и кошелек с 2 шиллингами в нем — лучший кошелек, который у меня когда-либо был; но я сделал всего три или четыре кошелька. Причина в том, что я никогда не был хорошо одет. Если я подходил близко к леди, она говорила: «Тьфу, тьфу, ты, оборванец!» и отшатывалась. Но я бы предпочел грабить богатых, чем бедных; они меньше замечают это. Но 1 шиллинг честный идет дальше, чем 5 шиллингов украденных. Некоторые называют это только поговоркой, но это правда. Все деньги, которые я получал, вскоре уходили — большинство из них на азартные игры. Воровство из карманов, когда кто-то задумывается об этом, — самая дерзкая вещь, которую может сделать мальчик. Меня нисколько не напугало видеть, как Мэннинга и миссис Мэннинг повесили. Я никогда не думал, что дойду до виселицы, и никогда не дойду — я недостаточно вспыльчив для этого. Единственное, что пугает меня, когда я в тюрьме, — это спать в камере одному — вы делаете это в Олд-Хорс и Стиле — потому что я думаю, что вещи могут появиться. Вы не можете себе представить, как человек видит сны, когда в беде. Я часто вскакивал в испуге от сна. Я не знаю, что может появиться. Я слышал, как люди говорят о призраках и тому подобном. Однажды, в Графстве, жестянка была оставлена под краном, который капал — кап — кап — кап. И все в отделении были шокированы испугом; и разве мы не были рады, когда узнали, что это такое! Мальчики рассказывают истории о замках с привидениями и кошках, которые являются дьяволами; и это пугает. На пожаре в Монумент-Ярд я сделал 5 шиллингов 7 пенсов — 3 шиллинга серебром и 2 шиллинга 3 пенса платками, и 4 пенса за три пары перчаток. Я продаю свои платки на Лейн (Петтикоут-лейн). Я занимаюсь этим промыслом до сих пор. Большинство раз я попадал в тюрьму, когда был в отчаянии от голода и говорил Б——: «Теперь у меня будут деньги, поймают или не поймают». Я могу залезть в карман женщины так же легко, как и мужчины, хотя вы бы не подумали об этом. Если кто-то в тюрьме за попрошайничество, над ним смеются. Другие говорят: «Попрошайничество! О, ты, попрошайка!». Так что мальчик частично вынужден воровать ради своего характера. Я жил много в ночлежках и знаю их порядки. Это очень плохие места для мальчика. Где я сейчас, когда место полно, может разместиться более 100 человек. Я не буду там долго. Я сделаю что-нибудь, чтобы выбраться из этого. Там есть люди, которые ограбят своего собственного брата. Там есть люди, которые говорят задом наперед — для один они говорят «оне», для два «овт», для три «реех», для четыре «фоур», для пять «фиве», для шесть «сихе». Я не знаю никаких выше. Я не умею ни читать, ни писать. В этой ночлежке нет женщин. Они говорят там в основном о том, что они сделали, или собираются сделать, или на что настроились, точно так же, как вы и любой другой джентльмен могли бы сделать. Я был в ночлежках на Минт-стрит и Кент-стрит, где мужчины, женщины и дети спали в одной комнате. Я думаю, что мужчины и женщины, которые спали вместе, были обычно женаты или жили вместе; но это не правильно для большого мальчика спать в той же комнате. Молодые люди имели кровати для себя, и так же молодые женщины там; но есть заместитель, который приходит в комнату, время от времени, чтобы увидеть, что нет ничего плохого. В этих местах мало говорят, люди обычно так устали. Где я, там ужасный язык — ругань и все, что плохо. Их нужно пожалеть, потому что нет работы для честных людей, не говоря уже о ворах. В ночлежках воздух очень плохой, достаточно, чтобы задушить одного в постели — так много дыханий вместе. Без таких мест мой промысел не мог бы осуществляться; я не мог бы жить. Некоторые, однако, нашли бы другой выход. Трое или четверо сняли бы комнату между собой. Деньги любого хороши — вы всегда можете получить комнату. Я был бы рад оставить эту жизнь и работать на гончарне. Что касается моря, плохой капитан заставил бы меня сбежать — точно. Он может делать, что хочет с вами, когда вы в море. Я не получаю больше 2 шиллингов в неделю, одну неделю с другой, воровством; некоторые дни вы ничего не делаете, пока голод не заставит ваш дух подняться. Я не могу воровать на полный желудок. Я живу на 2 шиллинга в неделю от воровства, потому что я понимаю «фиддлинг» — это значит, покупка вещи за сущий пустяк и продажа ее за двойную цену, или за больше, если вы сами не попались. Я был научен нескольким трюкам в ночлежках, и теперь я могу научить других этому. Каждый должен заботиться о себе, и я не могу сказать, что я был очень расстроен, когда украл те 2 шиллинга у бедной женщины, но я бы предпочел иметь 1 шиллинг 6 пенсов от богатой. Я никогда не пью — еда — это моя часть. Я трачу большую часть своих денег на пудинг. Мне не нравится жить в ночлежках, но я должен любить это, так как я сейчас помещен — такой род жизни и те ночлежки, или голодание. Они приносят трактаты в ночлежки — трубки зажигаются ими; трактаты не наполнят ваш желудок. Трактаты не приносят пользы, кроме как человеку, у которого есть дом; в ночлежках над ними смеются. О них редко упоминают. Я слышал, как некоторые из них читали миссионеры, но не могу ничего уловить из них. Если бы это было что-то плохое, я бы уловил это легко. Если невинный мальчик попадает в ночлежку, он не будет невинным долго — он не может. Я знаю трех мальчиков, которые сбежали и все еще в ночлежках, но я надеюсь, что их отец поймал их. Прошлой ночью маленький мальчик пришел в ночлежку, где я был. Мы все думали, что он сбежал, по тому, как он говорил. Он остался на всю ночь, но был пойман на двух или трех неправдах. Я хотел вернуть его домой, или он будет таким же плохим, как я со временем, хотя он мне никто; но я не мог найти его этим утром; но я еще верну его домой, возможно. Евреи на Петтикоут-лейн — ужасные мошенники. Они купят у вас что угодно — они купят то, что вы украли у их соседей по соседству — это они бы сделали, если бы знали. Но они дадут вам очень мало за это, и они угрожают выдать вас, если вы не возьмете четверть стоимости этого. «О! я вижу, ты сделал это», говорят они, «и я люблю видеть, как его грабят, но ты должен взять то, что я даю». Я бы не возражал, какой вред пришел бы к этим Петтикоут-лейнерам. Многие из них стоят тысячи, хотя вы бы не подумали об этом». После этого я спросил его, что он, как сообразительный парень, думает, является причиной того, что так много мальчиков становятся бродячими карманниками? Он ответил: «Почему, сэр, если мальчики убегают и должны укрываться в дешевых ночлежках — а многие убегают от жестокого обращения дома — они встречают там мальчиков, таких как я, или таких же плохих, и дьявол вскоре накладывает на них свою руку. Если бы не было так много ночлежек, не было бы так много плохих мальчиков — не могло бы быть. Недавно мальчик пришел в Биллингсгейт и сказал, что не останется дома, чтобы его больше не били. Он сказал это некоторым мальчикам, таким как я; и его спросили, может ли он достать что-нибудь у своей матери, и он сказал: «да, может». Так что он вернулся и принес брошь и некоторые другие вещи с собой в место, назначенное, и затем он и некоторые из мальчиков отправились в деревню; и это путь, которым мальчики попадают в ловушку. Я думаю, что отцы таких мальчиков либо плохо обращаются с ними, либо пренебрегают ими; и так они убегают. Мой отец бил меня ужасно; поэтому я ненавидел дом. Я выдерживал сильную порку хорошо и был назван «ощипанным». Этот мальчик сначала воровал цветы, смородину и крыжовник из сада священника, скорее ради бравады и чтобы обеспечить одобрение своих товарищей, чем ради чего-то другого. Он ответил охотно на мой вопрос о том, что, по его мнению, станет с ним? — «Ссылка. Если мальчику очень повезет, он может продержаться восемь лет. Три или четыре года — это обычный срок, но ссылка — это то, к чему он обязательно придет в конце». Этот парень залез в мой карман по моей просьбе, и так ловко он сделал свою «работу», что, хотя я был настороже к тому, что он пытался сделать, мне было невозможно обнаружить малейшее движение моего сюртука. Видеть, как он залезает в карманы, как он делал, некоторых из джентльменов, которые присутствовали по случаю, было любопытным зрелищем. Он подкрадывался сзади, очень похоже на кошку с выпущенными когтями, и во время действия задерживал дыхание от ожидания; но как только платок был в безопасности в его руке, изменение в выражении его лица было самым заметным. Он тогда казался почти охваченным восторгом от успеха своего опасного приключения, и, повернувшись спиной, поднял платок, чтобы обнаружить стоимость своего приза, с интенсивным ликованием, очевидным в каждой черте.

Показания проститутки.

Повествование, которое следует — проститутки, спящей в дешевых ночлежках, где мальчики и девочки все сбиты в кучу беспорядочно вместе, раскрывает систему разврата, злодеяния и чудовищности, которая, безусловно, не может быть сопоставлена ни в какой нации, какой бы варварской она ни была, ни в какой эпохе, какой бы «темной» она ни была. Факты, изложенные, как будет видно, достаточно грубы, чтобы заставить нас всех покраснеть за землю, в которой такие сцены могут ежедневно совершаться. Обстоятельства, которые невозможно опубликовать, являются самого отвратительного и возмутительного характера.

Хорошенькая девушка шестнадцати лет дала мне следующее ужасное заявление:—

«Я сирота. Когда мне было десять, меня отправили в услужение горничной на все руки в семью мелкого торговца. Это было тяжелое место, и моя хозяйка обращалась со мной очень жестоко, часто избивая. Когда я пробыла в месте три недели, моя мать умерла; мой отец умер двенадцать лет назад. Я терпела плохое обращение моей хозяйки около шести месяцев. Она била меня палками, а также своими руками. Я была в синяках, и в конце концов я убежала. Я попала к миссис ——, в дешевую ночлежку. Я не знала раньше, что есть такое место. Я услышала о нем от некоторых девушек в Глассхаусе (бани и прачечные), куда я пошла за укрытием. Я пошла с ними выпить кофе на полпенни, и они отвели меня в ночлежку. У меня тогда было три шиллинга, и я оставалась около месяца, и не делала ничего плохого, живя на три шиллинга и то, за что я заложила свою одежду, так как я унесла с собой довольно хорошие вещи. В ночлежке я не видела ничего, кроме плохого, и не слышала ничего, кроме плохого. Надо мной смеялись, и мне говорили ругаться. Они говорили: «Посмотрите на нее, на эту скромную дуру» — иногда хуже, чем это, пока постепенно я не стала такой же плохой, как они. В течение этого времени я видела мальчиков и девочек от десяти и двенадцати лет, спящих вместе, но не понимала ничего плохого. Я никогда не слышала о таких местах, прежде чем убежала. Я не умею ни читать, ни писать. Моя мать была хорошей женщиной, и я хотела бы, чтобы у меня была она, к которой можно было бы убежать. Я видела вещи между почти детьми, которые я не могу описать вам — очень часто я видела их, и это шокировало меня. В конце месяца, когда я была избита, я встретила молодого человека пятнадцати лет — я сама шла к двенадцати годам — и он убедил меня сойтись с ним. Я оставалась с ним три месяца в той же ночлежке, живя с ним как его жена, хотя мы были просто детьми, и будучи верной ему. В конце трех месяцев его забрали за карманные кражи, и он получил шесть месяцев. Мне было жаль, потому что он был добр ко мне; хотя я заболела из-за него; поэтому я разбила несколько окон на кладбище Святого Павла, чтобы попасть в тюрьму и вылечиться. Я провела месяц в Комптере и вышла здоровой. Меня очень ругали в Комптере из-за состояния, в котором я была, будучи такой молодой. Мне дали 2 шиллинга 6 пенсов, когда я вышла, и я была вынуждена пойти на улицы ради пропитания. Я продолжала ходить по улицам три года, иногда зарабатывая много денег, иногда ничего, пируя один день и голодая на следующий. Девушки постарше могли убедить меня сделать все, что они хотели, с моими деньгами. Я никогда не была счастлива все это время, но я не могла получить характеристику и не могла выбраться из этой жизни. Я ночевала все это время в ночлежке на Кент-стрит. Там были все воры и плохие девушки. Я знала, что между тремя и четырьмя дюжинами мальчиков и девочек спали в одной комнате. Кровати были ужасно грязными и полными паразитов. Там были очень злые проделки. Мальчики, если есть какая-то разница, были худшими. Мы лежали упакованными в полную ночь, дюжина мальчиков и девочек, втиснутых в одну кровать. Это было очень часто — некоторые в ногах, а некоторые в изголовье — мальчики и девочки все перемешаны. Я не могу вдаваться во все подробности, но все, что могло происходить в словах или действиях между мальчиками и девочками, происходило, и посреди других. Мне жаль говорить, что я принимала участие в этих плохих путях сама, но я не была такой плохой, как некоторые другие. Там горела только свеча всю ночь, но летом было светло большую часть ночи. Некоторые мальчики и девочки спали без одежды и танцевали по комнате таким образом. Я видела их, и, порочная, как я была, чувствовала стыд. Я видела две дюжины, скачущих по комнате таким образом; некоторые просто дети, мальчики обычно самые младшие. * * * * Там не было мужчин или женщин. Часто были драки. Заместитель никогда не вмешивался. Это продолжается точно так же, как всегда, по сей день, и так же каждую ночь. Я слышала, как молодые девушки кричали друг другу, как часто они были вынуждены идти в больницу, или лазарет, или работный дом. Было много хвастовства о том, что мальчики и девочки украли в течение дня. Я знала мальчиков и девочек, меняющих своих «партнеров» просто на ночь. В конце трех лет я украла кусок говядины у мясника. Я сделала это, чтобы попасть в тюрьму. Я была сыта по горло жизнью, которую вела, и не знала, как выбраться из нее. У меня был месяц за кражу. Когда я вышла, я провела два дня и ночь на улицах, не делая ничего плохого, а затем пошла и пригрозила снова разбить окна господ ———. Я сделала это, чтобы снова попасть в тюрьму; потому что, когда я лежала тихо ночью в тюрьме, я обдумывала вещи и размышляла, какую шокирующую жизнь я веду, и как мое здоровье может быть полностью разрушено, и я подумала, что лучше останусь в тюрьме, чем вернусь к такой жизни. Я получила шесть месяцев за угрозы. Когда я вышла, я разбила лампу на следующее утро с той же целью и получила две недели. Это был последний раз, когда я была в тюрьме. С тех пор я веду ту же жизнь, о которой я вам говорила в течение трех лет, и ночую в тех же домах, и вижу те же дела. Я ненавижу такую жизнь сейчас больше, чем когда-либо. Я готова делать любую работу, которую могу, по стирке и уборке. Я могу немного шить. Я могла бы делать тяжелую работу, потому что у меня хорошее здоровье. Я раньше стирала и убирала в тюрьме и всегда вела себя там хорошо. В доме, где я сейчас, это 3 пенса за ночь; но у миссис —— это 1 пенни и 2 пенса за ночь, и точно такие же дела. Многие девушки — почти все из них — выходят на улицы из этого однопенсового и двухпенсового дома, чтобы получить деньги для своих любимых мальчиков проституцией. Если девушка не может получить деньги, она должна украсть что-то, или будет избита своим «парнем», когда вернется домой. Я видела, как их били, часто пинали и били, пока они не слепли от кровоизлияния, и их зубы выбивали ударами сапог, когда девушка лежала на земле. Мальчики, в свою очередь, воруют весь день, и владелец ночлежки купит у них любые украденные продукты и продаст их постояльцам. Я никогда не видела полицию в доме. Если мальчик приходит в дом ночью без денег или «сауни» (мяса), или чего-то, чтобы продать постояльцам, платка или чего-то в этом роде, его не пускают, а говорят очень прямо: «Иди укради тогда». С девушками обращаются точно так же. Любой может зайти днем в этот дом и выпить кофе на полпенни и сидеть любое количество времени до вечера. Я видела три дюжины, сидящих там таким образом, все воры и плохие девушки. Там нет стульев, и только одна скамья перед огнем, на которой могут сидеть дюжина. Остальные сидят на полу по всей комнате, как можно ближе к огню. Плохой язык продолжается в течение дня, как я говорила вам, что это было ночью, и непристойности тоже, но ничего подобного тому, что было ночью. Они говорят о том, где есть хорошие места, чтобы пойти и украсть. Миссионеры заходят иногда, но над ними смеются часто, когда они говорят, и всегда до того, как дверь закрывается на них. Если порядочная девушка идет туда, чтобы получить кофе на полпенни, видя доску над дверью, она всегда шокирована. Многие бедные девушки были погублены в этом доме с тех пор, как я, и мальчики хвастались этим. Я никогда не знала мальчика или девочку, делающих добро, однажды привыкнув там. Привыкнуть там, действительно, и вы погублены на всю жизнь. Я была единственным ребенком и не имею друга в мире. Я слышала, как несколько девушек говорили, как они хотели бы выбраться из этой жизни и из этого места. Из тех, кого я знаю, я думаю, что жестокие родители и хозяйки заставляют многих быть загнанными туда. Один владелец ночлежки, миссис ——, выходит одетая респектабельно и закладывает любую украденную собственность или продает ее в пабах».

В качестве подтверждения заявления девушки, жалкого вида мальчик, всего тринадцати лет от роду, дал мне следующую дополнительную информацию. У него было несколько лохмотьев, висящих на нем, и никакой рубашки — действительно, он был едва прикрыт для целей приличия, его кожа была обнажена через прорехи в его куртке и брюках. У него был отчим, который обращался с ним очень жестоко. Отчим и мать ребенка ходили «по стране», попрошайничая и воруя. Прежде чем мать умерла, старший брат убежал из-за того, что его били:—

«Иногда (я привожу его собственные слова) он (отчим) не давал нам ни кусочка поесть, говоря нам идти и воровать на это. Мой брат ушел месяц назад (он сейчас солдат в Гибралтаре), когда я убежал, чтобы присоединиться к нему. Я знал, где найти его, так как мы встречались иногда. Мы жили воровством, и я до сих пор — «вытягиванием плоти» (кражей мяса). Я попал на ночлег к миссис —— и был там эти восемь месяцев. Я могу немного читать и писать». [Этот мальчик затем подтвердил то, что молодая девушка рассказала мне о самых грубых актах ночь за ночью среди мальчиков и девочек, языке и т.д., и продолжил] — «Я всегда сплю на полу за 1 пенни и плачу ½ пенни кроме того за кокс. В этой ночлежке кошки и котята переплавляются, иногда двадцать в день. Кварта — это кошка, а пинты и полпинты — котята. Котенок (пинта) приносит 3 пенса из магазинов тряпья, а кошка 6 пенсов. Там есть удобства, чтобы переплавлять их в ночлежке. Мы не можем продавать одежду в доме, кроме как если какой-либо постоялец хочет ее; и одежда почти вся идет к евреям на Петтикоут-лейн. Миссис —— покупает у нас «сауни»; столько-то за кусок, 2 пенса за фунт примерно; она продает это снова за вдвое больше того, что дает, и больше. Возможно, 30 фунтов мяса каждый день продается ей. Я был в тюрьме шесть раз и получил три дюжины; каждый раз я выходил жестче. Если бы я оставил дом миссис ——, я не знаю, как бы я мог зарабатывать на жизнь. Множество мальчиков ушли бы, если бы могли. Я никогда не пью, мне это не нравится. Очень немногие из нас, мальчиков, пьют. Я не люблю воровать и часто хожу, распевая; но я не могу жить пением, и я не знаю, как я мог бы жить честно. Если бы у меня было достаточно денег, чтобы купить запас апельсинов, я думаю, я мог бы быть честным».

Вышеуказанные факты не требуют от меня комментариев.

Показания нищего.

Нищий, прилично одетый, с простым и, что некоторые назвали бы даже респектабельным видом, дал мне следующий отчет:—

«Мне сейчас двадцать восемь, и я знаю все, что связано с нищенским промыслом, с тех пор как мне было четырнадцать. Мой дед (отец матери) был богат, владея тремя частями домов для размещения в Сент-Джайлсе; он давал мне 2 шиллинга в неделю на карманные расходы. Мой дед держал большой дом, старый «Роза и Корона», на Черч-лейн, напротив Карвер-стрит, более известный как «Опера нищих». Когда ребенком семи лет, я видел место переполненным — набитым никем иным, как нищими, первоклассными — никто другой не использовал дом. Деньги, которые я видел в руках нищих, произвели на меня большое впечатление. Мой отец забрал деньги моей матери. Я хотел бы, чтобы моя мать убежала вместо этого. Он был добр, но она всегда ворчала. Мой отец был мастером на литейном заводе. Я получил место на том же литейном заводе после того, как мой отец ушел. Однажды меня послали в банк с чеком на 38 фунтов, чтобы получить наличными, серебром, на зарплату. Возвращаясь, я встретил своего компаньона, и он убедил меня сбежать с деньгами и пойти в Эшлис. Деньги были слишком большими для моей головы, чтобы нести. Я профукал все эти деньги. Я не был в постели более двух недель. Я покупал коноплянок в клетках для прихоти моего подстрекателя. На самом деле, я не знал, на что потратить деньги. Я был среди множества девушек. Когда деньги закончились, я был в нищете. Я не мог вернуться к своим работодателям, и я не мог встретить характер моей матери — это было хуже; но из-за этого ворчания ее я не был бы таким, как сейчас. Она била меня ручной метлой, пока я не стал глупым; шишки на моей голове до сих пор; и все же та женщина отдала бы мне кровь своего сердца, чтобы сделать мне добро. Как только я обнаружил себя совсем в нищете, я пошел бродить по Сити, подбирая кожицу крыжовника и апельсиновую корку, чтобы есть, чтобы жить — вещи, от которых мой желудок перевернулся бы сейчас. Наконец, моя мать узнала, что я пытался уничтожить себя. Она заплатила 38 фунтов, и мои бывшие работодатели дали мне место в Паддингтоне. Я был там месяц, а затем встретил того, кто советовал мне украсть деньги раньше — его называют экс-королем костермонгеров сейчас. Ну, он кричал «заячьи шкурки» и советовал мне снова сбежать, и я пошел с ним. Мой ум был направлен на костермонгерство и бродячую жизнь. Я не мог ни к чему привыкнуть. Я хотел быть в отъезде, когда был на работе, и когда был в отъезде, я хотел вернуться. Мне было трудно придерживаться чего-либо в течение пяти минут подряд; это так и сейчас. Что я начинаю, я не могу закончить вовремя — если только это не кружка пива. Ну, через четыре дня мой советчик оставил меня; у него не было больше пользы для меня. Я был простаком. Он имел меня как «иди-со-мной», чтобы кричать его вещи для него. Затем, впервые в жизни, я пошел в дешевую ночлежку. Там было сорок мужчин и женщин, спящих в одной комнате. Мне пришлось спать с черным человеком, и я спал на полу, чтобы уйти от парня. Там было полно девушек; некоторые играли в карты и домино. Это было очень грязно — старая Мать ——, на Лоуренс-лейн — Королева Ада, ее называли. Там была одна бадья среди всех нас. Я чувствовал себя совершенно отвратительно. Те, кто жил там, были нищие, воры, фальшивомонетчики, монетчики, покупатели выпрошенных и украденных товаров и проститутки. Самая молодая проститутка была двенадцати лет, и так до пятидесяти. Самый зверский язык продолжался. Это делается, чтобы перещеголять друг друга. Там я встретил человека по имени Том Шэллоу («шэллоу» — это жаргон для полуголого), и он взял меня петь баллады, и когда мы не могли преуспеть в этом (песни умерли), он оставил меня. Я делал ему 10 или 12 шиллингов в день в те дни, но он давал мне только ночлег и еду (но не наполовину достаточно), и две трубки табака в день, чтобы держать голод в узде, чтобы я не был дорогим. Я тогда завербовался. Я голодал и не мог поднять ночлег. Я взял шиллинг, но был отвергнут доктором. Я завербовался снова в Чатеме позже, но был отвергнут снова. Я оставался подрабатывать среди солдат несколько недель, а затем они дали мне старый полковой костюм, и с этим я пришел в Лондон. Один дал мне куртку, другой пару военных брюк, другой пару старых амуниционных ботинок и так далее. Примерно в то время партия инвалидов приехала из Испании, где они были под командованием генерала Эванса. На моем пути из Чатема я встретил в Грейвсенде семь парней на «испанском обмане», как они называли это — то есть, выдавая себя за раненых людей Испанского легиона. Двое были в Испании и управляли делом, если задавались вопросы; остальные были обычными английскими нищими, которые никогда не были вне страны. Я присоединился к ним как сержант, так как у меня была сержантская куртка, данная мне в Чатеме. На нашем пути в Лондон — «школа» (как группа называется) шла вся вместе — мы собирали среди нас 4 и 5 фунтов в день — неважно, куда мы шли. «Школа» вся спала в ночлежках, и я наконец начал чувствовать себя комфортно в них. Мы проводили наши вечера в поедании первоклассных ужинов. Иногда у нас были такие вещи, как молочные поросята, ветчина, пироги с мясом — действительно, мы жили на лучшем. Никакой дворянин не мог жить лучше в те дни. Так много вина, тоже! Я пил в таком избытке, мой нос был таким большим, как та почтовая марка; так что у меня появилось отвращение к этому. Мы отдавали хорошую еду, которая была дана нам — это было обременительно нести их. Это стоило нам от 6 пенсов до 1 шиллинга в день, чтобы иметь наши ботинки почищенными бедными бродягами, и для чистых манишек. Чистая уловка всегда лучшая для попрошайничества. В Вулвиче мы все были на попойке в Даст-Хоул, и наши два представителя были пьяны; и я пошел просить у майора ——, чей брат был тогда в Испании — он сам был вне ранее. Встретив майора у его собственного дома, я сказал: «Я был сержантом в 3-м Вестминстерском гренадерском полку, вы знаете, и служил под командованием вашего брата». «О! да, это полк моего брата», говорит он. «Где вы были, тогда, 16 октября?» «Почему, сэр, я был при взятии города Ирун», говорю я — (на самом деле, я был в то время с костермонгером в Сент-Джайлсе, крича капусту, «белокочанная капуста, о!»). Затем сказал майор: «В какой день был взят Эрнан?» «Почему», сказал я (я был немного подвыпивший и обеспокоен вопросом), «это было 16 октября, тоже». «Очень хорошо, мой человек», говорит он, постукивая по своим ботинкам хлыстом для верховой езды, который он держал, «я посмотрю, что я могу сделать для вас»; и слова были не успели выйти из его рта, как он подошел ко мне и дал мне регулярную порку. Он избил меня хлыстом вверх и вниз по лестнице, и по всем проходам; моя плоть была как сосиски. Я сумел, наконец, однако, открыть дверь сам и уйти. После этого «школа» пришла в Лондон. В день мы делали от 8 до 10 фунтов среди нас, гуляя по Риджент-стрит, Бонд-стрит, Пикадилли, Пэлл-Мэлл, Оксфорд-стрит, паркам — эти места были лучшими маршрутами. Все площади были хороши тоже. Это было только как прогулка для воздуха, и ваши 25 шиллингов на человека за это. Ночью мы ходили в театры, одетые как джентльмены. Сначала судьи защищали нас, но нас обнаружили, и судьи стали суровыми. Дело стало таким переделанным, каждый нищий выходил как испанский обманщик. Ну, судьи узнали об этой уловке, и все испанские обманщики в свою очередь попали на универсальную лестницу, под присмотром лейтенанта Трейси (беговая дорожка Тотхилл-Филдс). Люди, которые действительно были вне и стали инвалидами, были отправлены на ту лестницу в конце концов, и я подумал, что попробую свежий обман. Поэтому я пошел под присмотр и обучение моряка. Он был моряком. Я стал «шоссейным моряком», как это называется, и вышел как один из Шэллоу Бригады, нося рубашку Гернси и кальсоны, или рваные брюки. Была школа из четырех. Мы только получали приличную жизнь — 16 шиллингов или 1 фунт в день среди нас. Мы привыкли звать каждого, кто проходил мимо — угольщиков и всех — морскими капитанами. «Теперь, мой благородный морской капитан», мы привыкли говорить, «выстрелите странным выстрелом из вашего левого шкафчика нам, бульдогам Нельсона»; но помните, мы никогда не пробовали эту уловку в Гринвиче, из страха перед старыми гусями, коллегиальными людьми. Шэллоу стал таким известным в Лондоне, что поставки стали странными, и я бросил сухопутный флот. Кораблекрушения стали такими обычными на улицах, вы видите, что люди не заботились о них, и я бросил быть выброшенным на берег. Я тогда занялся «скривингом» (письмом на камнях). Я побрил голову, и ткань обвязал вокруг своих челюстей, и написал на плитах—

«Болезнь и нужда»

хотя я никогда в жизни не чувствовал себя лучше и всегда плотно ел перед тем, как выйти утром из дома. Поначалу дела у меня шли очень хорошо: 3 или 4 шиллинга в день, иногда больше, пока я не «попал впросак». Есть один человек, который рисует цветными мелками на тротуаре головы Христа в терновом венце и скумбрию (этим же занимаются еще четыре или пять человек); этот, однако, сейчас часто зарабатывает по 1 фунту в день за три часа; более того, я знал случаи, когда он приходил домой с 21 шиллингом, не считая того, что пропивал по дороге. Один джентльмен, встретивший его как-то на Риджент-стрит, дал ему 5 фунтов и костюм, чтобы он рисовал головы Христа в терновом венце и скумбрию на стенах. Его сын лучше всего рисует головы Наполеона, но зарабатывает совсем не так много, как отец. Отец также рисует головы кошек и лосося, но остальные — куда лучшие мастера. Он часто дает тринадцать, а то и четырнадцать пенсов за серебряный шиллинг, лишь бы избавиться от медных монет. Торговая точка этого человека находится на Ллойд-сквер, недалеко от «Садлерс-Уэллс». Я видел, как он начинал там работать в половине двенадцатого, чтобы перехватить людей, выходящих из театра. Он очень ловок. В сырую погоду, когда я не мог рисовать мелом, а терять время было нельзя, я одевался опрятно и очень чисто, чтобы разыгрывать «почтенного разорившегося торговца или обедневшего джентльмена». Я обычно носил черный костюм, чистую манишку, иногда старые черные лайковые перчатки и стоял, прикрыв лицо газетой, словно стыдясь —

«К гуманной публике. Я знал лучшие времена».

Это называется «стоять с подложной бумагой». Это уловка для сырой погоды, она не так хороша, как «скривинг» (рисование на асфальте), но я справлялся неплохо и не могу выносить безделья. После этого я примкнул к уличным паттерерам (людям, которые произносят речи на улицах), промышлявшим «на нищих ремесленников». Сначала мы ходили группой из шести человек, все в чистых фартуках, и каждый говорил по очереди. Это не сработает, если ты не выглядишь чисто. Каждому человеку требовался определенный предмет одежды. У одного не было рубашки, у другого — обуви, у третьего — шляпы и так далее. Никому не нужно было одно и то же. Мы говорили:—

«Добрые и милосердные христиане! С чувством глубокого сожаления, скорби и стыда мы, несчастные ремесленники, вынуждены предстать перед вами в сей день, чтобы просить милостыни из рук незнакомцев. Нас довела до этого нужда — я бы сказал, настоящий голод». (Мы всегда плотно завтракали перед выходом, а некоторые из нас, сэр, были пьяны до краев.) «Но чего только не заставит сделать голод и плач детей». (Мы все были холостяками.) «Когда мы покинули сегодня утром наши одинокие и скромные дома, наши дети плакали от голода, но если бы даже фартинг мог спасти им жизнь, у нас его не было. Уверяю вас, добрые друзья, я, моя жена и трое детей были бы бездомными скитальцами всю прошлую ночь, но я продал рубашку со своей спины, как вы можете видеть (распахивая куртку), чтобы заплатить за ночлег. Мы, добрые друзья, английские ремесленники. Тяжело, что вы не даете пенни своим соотечественникам, когда так много отдаете иностранным шарманщикам и органо-гриндерам. Из-за внедрения пара, машин и иностранных товаров мы были доведены до этого унизительного состояния. Соотечественники, в этот самый момент 4000 таких же людей, как мы, способных и желающих работать, не могут найти работу и вынуждены скитаться по улицам. Я надеюсь и верю, что какой-нибудь гуманный христианин, услышавший мой голос, протянет руку с небольшой подачкой для нас, пусть даже самой малой, или даст кусочек сухого хлеба, холодную картофелину или что-нибудь со своего стола, это было бы величайшим благом для нас и наших бедных детей». (Затем мы шептали друг другу: «Надеюсь, они не принесут объедков — только медь».) «Никто из нас не пробовал пищи в этот благословенный день. Нам велели идти в свои приходы, но этого мы вынести не можем; разлука с женами и семьями — это душераздирающе — да спасет нас всех Бог от Бастилии!» (Мы всегда сильно давили на жалость, упоминая надзирателей).

Следующий из группы, кто говорил, как-то менял историю, пытаясь сделать ее еще более душераздирающей. Поначалу мы работали хорошо, зарабатывая около 5 шиллингов в день каждый, работая четыре часа: два утром и два после обеда. Мы также получали много одежды. Человек, который ходил без рубашки, никогда не подходил к двери, чтобы попросить ее; он должен был показать себя посреди дороги. Тот, кто подходил к двери, говорил: «Пожертвуйте рубашку моему бедному товарищу по цеху, у которого ее нет уже несколько дней». Так говорили обо мне, когда у меня все это время рубашка была обвязана вокруг пояса и скрыта от глаз. Человек, который ходит без рубашки, выбирает себе любую из подаренных; остальные продаются, а деньги делятся. Какое бы ремесло мы ни представляли, у нас в группе всегда были один или два человека, действительно принадлежащих к этому ремеслу. Их всегда можно было встретить в ночлежках. Они оставались без работы и были вынуждены спать в дешевых ночлежках. Там они встречали нищих, которые «подсаживали» их на этот промысел. Ночлежки — хорошие школы для такого рода вещей, и когда ремесленник однажды начинает нищенствовать, он уже никогда не хочет возвращаться к работе. Я не знал ни одного, кто бы вернулся. Я часто ходил с ткачами, у которых был станок, и ткал кусок ленты в гостиной джентльмена — это было, когда мы были ковентрийскими ленточниками. Я был чулочником из Лестера, а также кружевником из Ноттингема. Обездоленные ремесленники по пути в Лондон знакомятся с приемами нищих в дешевых ночлежках и работных домах. Вот как это делается, сэр. Группа может работать от ночлежки, куда приходит ремесленник, и кто-то из группы узнает, кто он такой, и говорит: «Приходи работать с нами в группе: ты заработаешь больше, чем своим ремеслом, и сможешь отвечать на любые вопросы; мы будем нищенствовать по твоей специальности». Я ходил с женщиной и детьми. В газетах писали, что детей можно нанять для этого промысла за 4 или 6 пенсов в день — это все ерунда, все выдумки, до последнего слова — никаких детей нанять нельзя. Есть много рабочих, оставшихся без работы, у которых есть жена и трое или более детей, и они рады отпустить их с любым паттерером, которого знают. Женщина имеет право на всю подаренную одежду и еду, а также на свою долю денег — вот как это делается; и в придачу ее угощают выпивкой после рабочего дня. Я ходил на промысел «почтенного семьянина». На днях я был с женщиной и тремя детьми; ее муж «стоял на панели» в провинции, так как в Лондоне ему стало слишком жарко. Дети выпрашивают деньги, чем младше, тем лучше, потому что если их рассердить, а они постарше, они могут тебя выдать. Мальчик Ливерпульского Джо сделал так в Бери-Сент-Эдмундс паттереру, с которым он ходил и который говорил с ним грубо. Мальчик закричал так, чтобы окружающие могли слышать: «Не смей на меня орать, ты не мой отец; мой отец дома играет в карты». Им пришлось «свернуть лавочку» из-за этого. Уловка с «почтенным семьянином» работала неплохо. Я также занимался «чистым семейным» промыслом с женщиной и детьми. Мы одевались так, чтобы создать впечатление, что, как бы мы ни были бедны, мы сохраняем чистоту. На этом промысле мы стоим у края тротуара в молчании, жена в особенно чистом чепце и белоснежном фартуке. У детей длинные чистые передники, белые как снег; они используются только для «чистого» промысла и снимаются сразу по возвращении домой. Муж и отец — в белой фланелевой куртке, поношенном, но чистом фартуке и начищенных ботинках. Чтобы преуспеть в этом деле, не должно быть никаких лохмотьев, зато полно штопок. В кармане жилета носят пачку ломбардных квитанций. (Один знакомый мне человек втыкал их в шляпу, как возчик.) Это для того, чтобы показать, что они расстались со всем своим имуществом, прежде чем дошли до такого состояния. Это настоящие ломбардные квитанции. Я знал человека, который платил 2 шиллинга 6 пенсов за аренду свидетельства о браке, чтобы выйти на «чистый» промысел. Если задают вопрос, я говорю: «Мы расстались со всем и не можем найти работу; конечно, мы получили буханку от прихода, но что это для моей семьи?» Это сбивает людей с толку, потому что они спрашивают: почему бы не пойти в приход? Некоторые говорят: «О, бедняги, до чего они дошли, и какие они чистые — штопка всегда лучше заплатки». «Чистый» промысел сейчас приносит гроши — раньше было хорошо: поступало много одежды, и часто всю семью забирали в дом и снабжали фланелью, достаточной, чтобы сшить нижнее белье для всех; все это вскоре закладывалось, а квитанции показывались, чтобы доказать, с чем пришлось расстаться из-за нужды. Это некоторые из главных уловок. Есть и другие. «Припадки» сейчас плохи, а «паралитики» не лучше. «Люциферовый» промысел (продажа спичек), кажется, набирает обороты. Я имею в виду не продажу, а разбрасывание их на улице, как будто случайно. Это отлично работает с детьми, но не проходит со стариками. Расскажу вам еще об одной уловке: женщина, которую я знаю, посылает своего ребенка с четвертью унции чая и половиной четверти сахара, и ребенок сидит на пороге, плача и говоря, если его спросят, что его послали за чаем и сахаром, а мальчишка выхватил у него сдачу и выбросил чай и сахар в сточную канаву. Мать находится там же, как незнакомка, и говорит ребенку: «И это был последний шиллинг твоей бедной матери, и ты боишься идти домой, бедняжка?» Тогда собирается толпа — иногда 18 пенсов за утро; но это уже почти приелось. Я также пробовал «дрожащую уловку» — выходил в холодную погоду полуголым. Один человек практиковал это так долго, что теперь не может перестать дрожать. Дрожащий Джимми так долго дрожал, что в конце концов не мог иначе. Он дрожал как желе — как телячья ножка с лихорадкой — в самый жаркий день лета. Это хорошая уловка в подходящие ненастные сезоны. Она приносит на два шиллинга в день меньше, чем раньше. Это работа в одиночку; потому что если один человек дрожит меньше другого, он показывает, что не так уж холодно, как утверждает хороший дрожальщик — тогда ничего не выйдет. Из «увечных нищих» некоторые действительно заслуживают помощи, так как без попрошайничества они должны умереть с голоду; это факт, сэр. Что делать рабочему человеку, если он потерял конечности? Но некоторые из них — мошенники. Я знаю нескольких слепых, у которых есть пенсии; и я знаю двоих, у которых не только есть пенсии, но они содержат ночлежки, имеют деньги и все равно ходят просить милостыню — хотя и не рядом с домом. Есть человек с очень большой ногой, который сидит на тротуаре и рассказывает длинную историю о том, как его переехал вагонетка в шахте. Он зарабатывает очень хорошо — удивительно хорошо. Он ходит по деревням, собирая тряпье и покупая старый металл, и приезжает в Лондон только тогда, когда ему нужно сбыть этот товар. Есть еще Пэдди в тележке; он хорошо зарабатывает и посылает деньги домой в Ирландию; у него дряхлая старая мать, и это делает ему честь. Он никогда не пьет. Есть Джерри, угольщик, он потерял обе руки, зарабатывает на жизнь и заслуживает этого; это большое несчастье. Есть Джек Типто, он не может поставить пятку на землю — без обмана; но мистер Хорсфорд и он не могут договориться, поэтому Джек теперь подался в провинцию. Здесь он зарабатывал очень хорошо. У нас было общество под названием «Клуб попрошаек»; если кто-то попадал в тюрьму, для него собирали деньги, когда он выходил, и платили 6 шиллингов в неделю больному члену, а когда он снова выходил, для него делали два сбора, которые в сумме составляли, может быть, 1 фунт. Мы платили по 3 пенса в неделю каждый — женщины не были членами — в течение тринадцати недель, а затем делили то, что оставалось, и начинали заново на следующие тринадцать, принимая новых членов и ведя обычные дела клуба. Это прекратилось пять лет назад; хозяин сбежал с фондами. Сейчас мы устраиваем лотереи и помогаем друг другу, как можем. Одно время у нас было сорок пять членов, не считая секретаря, кондуктора и помощника кондуктора. Правила зачитывались по вечерам собраний — каждую среду. Они были очень строгими; никакая брань, непристойные или кощунственные выражения не допускались. За первое нарушение взимался штраф в 1 пенни, за второе — 2 пенса, а за третье нарушителя выставляли из комнаты. Был очень хороший порядок, и штрафы приходилось налагать редко. Несколько почтенных торговцев платили небольшую сумму, чтобы их допустили из любопытства посмотреть на заседания, и они удивлялись их регулярности. Среди других правил были такие: штраф в 1 пенни для любого члена, отказывающегося петь, когда его просят; то же самое для посетителей. Все штрафы шли в фонд. Если член не платил в течение пяти вечеров собраний, его вычеркивали. Вычеркивали очень немногих. Секретарь был «ветряным парнем» (продавал детские вертушки на улицах) и был освобожден от взносов в фонды. Он получал 1 пенни с каждого члена в вечер дележа, раз в квартал, за свою работу; он был очень образован и хорошо воспитан. Хозяин обычно давал шиллинг в вечер дележа. Кондуктор управлял комнатой, а помощник кондуктора следил за дверью, не допуская тех, кто не имел права там находиться, и выставляя тех, кто вел себя неподобающе. Клуб собирался в «Coachmakers’ Arms», Роуз-стрит, Лонгрэйв-стрит; туда приходили первоклассные щеголи, без сомнения; настоящие дворяне, сэр. Одним из них был племянник герцога ——, и он был хорошо известен всем нам под прозвищем Фейсер.

Я обычно курил очень короткую и очень черную трубку, и достопочтенный джентльмен часто выхватывал ее у меня изо рта и давал мне за нее дюжину сигар. Мое лицо было вымыто в джине знатным лордом после того, как он напоил меня допьяна, и я чувствовал, будто это витриол у меня в глазах. Нищие теперь рассеяны и разобщены. Они живут вместе теперь только по двое-трое и, по правде говоря, им не на что тратить деньги; они не могут их достать. В среднем в прежние времена попрошайка мог заработать свои две-три гинеи в неделю, не работая сверхурочно; но теперь он едва может добыть еду, даже в эту зиму, хотя, надо признать, сезон был очень ненастным. Общество борьбы с нищенством погубило нас — эти люди схватили меня и дали мне месяц, и я могу сказать по совести, что в то время я был не более виновен в попрошайничестве, чем нерожденный младенец. Нищие обычно живут в дешевых ночлежках, и там по вечерам они рассказывают свои истории за день, сообщают друг другу о хороших и плохих местах по всему Лондону и о том, какие «уловки» работают лучше всего. Они также говорят, какие маршруты собираются взять на следующий день, чтобы те, кто на той же уловке, не ходили по тем же местам, что и их приятели. Нет смысла лгать, но дешевые ночлежки по всему Лондону и стране — это гнезда для нищих и воров. Я знаю несколько домов, которые полностью содержатся нищими. Почти в каждой ночлежке в стране есть список маршрутов, написанный на листке бумаги и наклеенный над кухонной каминной полкой. Например, в Сент-Олбансе, в ——, и в других местах, в каждой кухне наклеена бумага. Эта бумага озаглавлена «Маршруты из этого города», а под ней указаны названия деревень в окрестностях, куда нищий может зайти во время своего обхода, и они расположены так, чтобы позволить попрошайке делать круг около шести миль каждый день и возвращаться в ту же ночь. Во многих из этих бумаг иногда указано двадцать маршрутов. Никакие деревни, которые хоть как-то «неблагонадежны», никогда не упоминаются в этих бумагах, и попрошайке, если он хочет задержаться на несколько дней в городе, хозяин ночлежки или другие попрошайки, которых он там встретит, скажут, какие дворянские усадьбы или частные дома стоят внимания на маршруте, который он собирается взять. Названия хороших домов не записываются в бумагу из-за страха перед полицией. Большинство хозяев ночлежек покупают «объедки» у попрошаек; хорошую еду они либо съедают сами, либо продают другим путешественникам, а плохую продают тем, кто кормит ею своих собак или свиней. Разговор попрошаек сейчас совсем не такой, как был во времена Билли. Видите ли, простаки раскусили это, поэтому, конечно, нам пришлось изменить жаргон. Новый стиль жаргона попрошаек совсем не похож на воровской жаргон и весь построен на принципе рифмы. Вот в чем суть. Допустим, я хочу попросить приятеля прийти выпить стакан рома, выкурить трубку табака и сыграть в карты с несколькими парнями у меня дома, я должен сказать, если присутствуют простаки: «Сплоджер, будешь Джек-сёрп (стакан) асс (стакан) фингер-энд-тамб (ром) и выкуришь свой ярд-оф-трайп (трубка) ноузи-ми-наккер (табак), и сыграешь в броадс (карты) со мной и другими хипс-оф-коук (парни) у меня в друме (дом)». [В этом можно заметить, что каждое из слов «жаргона» рифмуется со словами, обычно используемыми для выражения той же идеи.] Уверяю вас, то немногое, что мы, попрошайки, получаем, мы зарабатываем необычайно тяжело. Почему, от стояния на дрожи — то есть нахождения почти голым в самые сильные морозы — я потерял владение левой стороной тела почти на три года и не мог выйти за дверь. Все это время я зарабатывал на жизнь игрой в карты в дешевых ночлежках. Я «работал по-крупному» — они не догадывались. Я ставил первые и вторые, а также мост. Я играл в карты с кем угодно. Видите ли, сэр, я боялся прийти к вам сначала, потому что я «голодал» на тротуаре всего несколько дней назад, не в ста ярдах от вашей двери, и я думал, вы можете меня узнать.

Собрание воров.

В качестве дополнительного доказательства деморализующего влияния дешевых ночлежек я завершу свои исследования по этому вопросу отчетом о собрании бродяг, которое я созвал специально для того, чтобы проконсультироваться с ними по нескольким пунктам, которые привлекли мое внимание в ходе моих изысканий. Отчет репортера «Chronicle» об этом собрании был следующим:—

В прошлый понедельник вечером в школьном зале «British Union» на Шекспир-уок в Шедвелле состоялось собрание беспрецедентного характера. Помещение школы было любезно предоставлено мистером Флетчером, владельцем, чьей щедростью мы обязаны многими подобными услугами. Оно было созвано нашим столичным корреспондентом с целью собрать вместе представителей низшего класса малолетних воров и бродяг, которые наводняют столицу и страну в целом; и хотя оно было созвано в частном порядке, всего за два дня, путем распространения входных билетов среди представителей этого класса в различных притонах и логовах порока, куда они стекаются, на нем присутствовало не менее 150 человек. Единственным условием для допуска было то, что они должны быть бродягами в возрасте до двадцати лет. Все они собрались за некоторое время до начала заседания, и никогда еще не приходилось видеть более печального зрелища нищеты, лохмотьев и убожества. Некоторые были молодыми людьми, другие — сущими детьми; один, назвавшийся «попрошайкой», был шести лет от роду, а несколько тех, кто признался, что они «карманники», были всего десяти лет. Лица мальчиков были самого разного характера. Многие были не только симпатичными, но и имели открытое, простодушное выражение, которое, казалось, никак не было связано с врожденным плутовством. У многих, с другой стороны, были глубоко посаженные и полуотведенные глаза, столь характерные для природной нечестности и хитрости. У некоторых были правильные черты лица, как у детей, рожденных в обеспеченных семьях. Волосы у большинства мальчиков были подстрижены очень коротко, что свидетельствовало об их недавнем освобождении из тюрьмы; действительно, можно было определить по относительной длине стрижки время, которое каждый мальчик провел вне тюрьмы. Все, кроме нескольких старших мальчиков, выделялись среди лохмотьев, грязи и убожества своего внешнего вида весельем и беззаботностью, запечатленными на их лицах. Поначалу их поведение было очень шумным и беспорядочным: грубые и непристойные шутки отпускались свободно, вызывая общие взрывы смеха; в то время как вой, свист и всевозможные неземные и неописуемые крики некоторое время грозили сделать цель собрания совершенно недостижимой. В один момент мальчишка имитировал рев осла, и немедленно все сто пятьдесят начинали реветь. Затем какой-нибудь оборванец кукарекал, как петух, после чего помещение снова оглашалось сотней пятьюдесятью петушиными криками. Затем, когда в комнату входил чернокожий мальчик, один из юных бродяг выкрикивал «тру-у-у-бочист». Это встречалось взрывами смеха и сопровождалось общим повторением того же крика. Затем сто пятьдесят свистов самого пронзительного характера почти разрывали уши. За ними следовали крики: «Начинай, вы, скрипачи», «Продолжай со своей тачкой», «Зажигай, мои бездельники» и множество других уличных выражений. Действительно, шум, который стоял до начала собрания, лучше всего понять, если сравнить его со сценой в публичном зверинце во время кормления. Самая большая трудность, как и следовало ожидать, возникла при сборе нижеследующей статистики об их характере и состоянии. Однако с помощью хорошо продуманного и настойчивого способа опроса были выяснены следующие факты:—

Что касается их возраста, самому младшему присутствующему мальчику было 6 лет. Он назвал себя «попрошайкой» и сказал, что его мать, вдова, страдающая от плохого здоровья, посылает его на улицы просить милостыню. Было семеро 10-летних, трое 12-летних, трое 13-летних, десять 14-летних, десять 15-летних, одиннадцать 16-летних, двадцать 17-летних, двадцать шесть 18-летних и сорок пять 19-летних.

У девятнадцати были живы отец и мать; у тридцати девяти был только один родитель, а восемьдесят были сиротами в полном смысле этого слова, не имея в живых ни отца, ни матери.

Профессиональных нищих было пятьдесят, а шестьдесят шесть признали себя закоренелыми ворами. Объявление о том, что большинство присутствующих — воры, чрезвычайно их порадовало и было встречено тремя раундами аплодисментов.

Двенадцать из собравшихся юношей были в тюрьме один раз (двое из них были всего 10 лет от роду); 5 были в тюрьме дважды; 3 — трижды; 4 — четыре раза; 7 — пять раз; 8 — шесть раз; 5 — семь раз; 4 — восемь раз; 2 — девять раз (один из них 13 лет); 5 — десять раз; 5 — двенадцать раз; 2 — тринадцать раз; 3 — четырнадцать раз; 2 — шестнадцать раз; 3 — семнадцать раз; 2 — восемнадцать раз; 5 — двадцать раз; 6 — двадцать четыре раза; 1 — двадцать пять раз; 1 — двадцать шесть раз; и 1 — двадцать девять раз. Объявления в ответ на вопросы о том, сколько раз кто-либо из них был в тюрьме, встречались бурными аплодисментами, которые становились все более шумными по мере увеличения числа заключений. Когда было объявлено, что один, хотя ему всего 19 лет, был в тюрьме двадцать девять раз, хлопки в ладоши, свист и крики «браво!» продолжались несколько минут, и все мальчики встали, чтобы посмотреть на выдающуюся личность. Некоторые мелом писали на своих шляпах цифры, обозначающие сумму всех раз, что они были в тюрьме.

Что касается причин их бродяжничества, было установлено, что 22 сбежали из дома из-за жестокого обращения родителей; 18 признались, что были испорчены тем, что родители позволяли им бесцельно слоняться по улицам и попадать под влияние плохих компаний; а 15 признали, что впервые научились воровству в ночлежке.

Что касается бродячих привычек юношей, были выяснены следующие факты: 78 регулярно странствуют по стране каждый год, 65 регулярно спят в отделениях для временных постояльцев в работных домах, а 52 время от времени спали в ночлежках для бродяг по всей стране.

Что касается их образования, согласно общепринятому значению этого термина, 63 из 150 умели читать и писать, и они были в основном ворами. Пятьдесят из этого числа сказали, что читали «Джека Шеппарда», жизни Дика Терпина, Клода дю Валя и все другие популярные воровские романы, а также «Ньюгейтский календарь» и «Жизни разбойников и пиратов». Те, кто не умел читать сам, сказали, что им читали «Джека Шеппарда» в ночлежках. Многие признались, что были побуждены к порочному образу жизни чтением жизнеописаний известных воров и романов о разбойниках с большой дороги. Когда их спросили, что они думают о «Джеке Шеппарде», несколько человек заорали: «Он настоящий молодец» — мнение, которое было почти единодушно поддержано оглушительными криками и аплодисментами, последовавшими за этим. Когда их спросили, хотели бы они быть Джеками Шеппардами, они ответили: «Да, если бы времена были сейчас такие же, как тогда». Тринадцать признались, что занялись воровством, чтобы ходить в дешевые театры; а один мальчик сказал, что потерял хорошее место на Бирмингемской железной дороге из-за своей любви к театру.

Двадцать заявили, что их пороли в тюрьме — многих из них два, три и четыре раза. На собрании присутствовал полицейский в штатском; но их острые глаза недолго оставались в неведении, и они обнаружили его истинный характер, несмотря на маскировку. Несколько человек потребовали, чтобы его выставили вон. Офицеру, соответственно, дали понять, что собрание частное, и попросили удалиться. Извинившись за вторжение, он направился к выходу — и как только мальчики увидели, что полицейский двинулся к двери, они разразились несколькими раундами очень сердечных аплодисментов, сопровождаемых шипением, стонами и криками «выбросьте его».

Процесс массового допроса был завершен, и следующим шагом было вызвать нескольких из них отдельно на платформу, чтобы они рассказали в своем особом стиле и фразеологии историю своей карьеры, а также причины, которые побудили их встать на путь нечестности. Новизна их положения в качестве ораторов казалась особенно волнующей для самих выступающих и вызывала много веселья и интереса среди ребят. Их ужимки и шутовство при начале выступлений были, безусловно, самого комичного характера. Первый оратор, 17-летний парень, поднялся на платформу, одетый в рваную шляпу «уайд-э-уэйк» и грязную рабочую блузу. Он начал:— Господа [огромные аплодисменты и смех], я бирмингемский парень [смех]. Мой отец умер три года назад, а мать — семь. Когда отец умер, мне пришлось пойти жить к тетке. Я остался без работы, ходил по городу, попал в компанию кучи ребят и начал лазить по дамским карманам. Потом я был в тюрьме один или два раза, приехал в Лондон и был в нескольких тюрьмах здесь. Я в Лондоне три года; но за это время несколько раз уезжал из него. Я не могу найти ничего честного, чтобы делать; и я хотел бы получить что-нибудь на море или в любой чужой стране. Мне все равно что и где [крики и вопли].

Другой парень лет 16, одетый в рваное пальто, с грязным лицом и спутанными волосами, вышел вперед и сказал:— Мой отец был солдатом, и когда я подрос лет до десяти, я вступил в полк барабанщиком в Гренадерскую гвардию. Я продолжал в том же духе и попал в беду, пока, наконец, меня не выгнали, а отец не покинул полк. Тогда я пошел с другими ребятами воровать и ворую уже около двух лет. [Несколько голосов — «Очень хорошо», «это прекрасно», «надеюсь, ты делаешь это хорошо».]

Третий мальчик, заявивший, что был двадцать четыре раза в тюрьме, сказал, что он из Хендона, Мидлсекс, и что его отец ушел от матери семнадцать лет назад, и он не знает, жив он или мертв. Он некоторое время ходил в школу Крайстчерч, но потом связался с плохой компанией и пошел воровать. Он снова пошел в школу, но опять бросил ее, чтобы воровать и попрошайничать с плохими компаниями. Он занимался этим последние пять лет; и если бы он мог выбраться из этого, он был бы очень рад оставить это [крики].

Четвертый парень (которого встретили громкими криками, явно указывающими на то, что он был известным персонажем) сказал, что он из города Йорк и был кузнецом. Его отец умер несколько лет назад, и тогда он взялся за работу; но «театр» привел его к тому, что он стал вором, и с того времени до настоящего момента он не делал ничего, кроме как просил милостыню или воровал. Если бы он мог поехать в Австралию, он был бы очень рад; так как если он останется в Англии, он боится, что не будет делать ничего, кроме как воровать до конца [смех, с криками «хорошо сделано», «очень хорошо сказано»].

Следующий оратор был лет 18 и казался очень острым и умным парнем. Сделав очень серьезный, но неотразимо комичный предварительный поклон, положив руку на затылок и тем самым (как бы) заставив его кивнуть, он продолжил: Мой отец — рабочий инженера, и первой причиной моего воровства было то, что он держал меня без еды и колотил [смех]. Ну, я работал в то же время, что и он, и я продолжал воровать, и в конце концов меня «раскусили» [громкие крики]. Мне устроили взбучку, и в конце концов меня выгнали; и, не желая идти домой к отцу, я убежал. Я поехал в Маргит, где у меня были друзья, с шиллингом в кармане. Я не останавливался, пока не добрался до Рамсгита, и у меня не было ночлега, кроме как под деревьями, и были только кусочки хлеба, которые я мог подобрать. Когда я добрался туда, мой дед приютил меня и содержал в течение года. У жены брата моей матери была злоба на меня, и она пыталась добиться, чтобы меня выгнали. Я не знал тогда, что такое воровство; и я молился, чтобы ее сердце смягчилось, потому что я не знал, что со мной будет, если дед выгонит меня. Но она заставила других людей жаловаться на меня и говорить, что я — обуза для города; но я знал, что моей вины нет; однако дед сказал, что больше не может терпеть меня, и выгнал. Так что после этого я вернулся в Лондон и пошел в работный дом. В первую же ночь, когда я туда пришел, меня «разорвали» [крики и смех]. Все было сорвано с моей спины, хлеб был отобран, и за то, что я сказал слово, меня хорошенько отколотили [возобновившийся смех]. Они «мелко меня пощипали»; а потом я пошел на семь дней в тюрьму, потому что другие порвали мою одежду. Когда я вошел туда — это было в первый раз — человек сказал мне: «За что ты здесь?» Я сказал: «За то, что порвал одежду». Человек сказал другому: «За что ты здесь?», и тот ответил: «За носовой платок». Человек тогда сказал: «А, это другое дело»; и он сказал мне: «Почему ты не вор — ты только за это попадешь в тюрьму». Я сказал: «Буду». Ну, после этого я пошел воровать мелочи, сначала на пенни или два пенса; но я вскоре увидел, что лучшие вещи достать так же легко, как и те, поэтому я брал их [смех]. Я связался с тем, кто знал больше меня. Он честно содержал меня некоторое время, и я научился так же, как он. Я подобрал его в лондонском работном доме. После этого я подумал, что снова попробую обратиться к друзьям, и поехал к дяде в Дувр, но он ничего не мог для меня сделать, поэтому я получил место у мясника, где чувствовал себя вполне благословенным, ибо имел 2 шиллинга в неделю, стол и стирку. Я продержался год там честно, без воровства. В конце концов мы с хозяином поссорились, и я снова ушел, так что я был вынужден приехать в Лондон, и там я нашел своих старых товарищей в загонах Смитфилда — они нигде не жили. Я ходил в работный дом, рвал одежду, отказывался работать и меня отправляли в «кутузку», и я проклинал тот день, когда наступала моя очередь выходить. Губернатор тюрьмы говорил, что надеется больше не увидеть моего лица там; но я отвечал: «Я буду здесь снова сегодня вечером, потому что это единственное место, которое у меня есть». Это все, что я хотел сказать.

Следующий мальчик, сказавший, что был четырнадцать раз в тюрьме, был выше, чище и выглядел умнее всех, кто выступал до него. Сделав низкий, нарочитый поклон через перила компании внизу и издав пару предварительных «кхм-кхм» с самой комичной притворной серьезностью, он начал со слов: «Я уроженец Лондона. Мой отец — бедный рабочий, зарабатывающий 15 шиллингов в неделю — маловато, я думаю, чтобы содержать дом на четверых и покупать свечи [смех]. Я работал, присматривая за котлом у бумажника на Олд-стрит-роуд за 6 шиллингов в неделю, когда однажды ночью меня «раскусили». Меня уволили, и дали мешок, чтобы унести вещи домой [смех]. Я получил жалованье и убежал из дома, но через четыре дня, будучи голодным и не имея денег, вернулся обратно. Мне задали трепку, но это не принесло мне много пользы. Отец не хотел выгонять меня из дома, поэтому привязал меня к ножке кровати [смех]. Он связал мне руки и ноги так, что я едва мог двигаться, но я как-то умудрился повернуть свою «пасть» (рот) и перегрызть веревку. Я сбежал вниз по лестнице, выбрался через заднюю дверь и через соседскую стену и не возвращался домой девять месяцев. Я никогда ничего не крал. Я никогда не брал ничего, что было «слишком горячим» для меня. Капитан военного корабля примерно в это время взял меня на службу, где я оставался пять недель, пока не подхватил лихорадку и не был вынужден пойти в больницу. Когда я выздоровел, капитан уехал в Африку; и, не желая идти домой, я ушел и с тех пор не был дома. Я был в Бирмингеме, семь дней сидел в новой «тюрьме» и чуть не сломал себе шею. Когда я вышел, я попал в плохую компанию, пошел попрошайничать и с тех пор попрошайничаю; но если бы я мог бросить это и поехать на Собачий остров, остров Мэн или остров Женщин [смех], или любое другое чужое место, я бы воспользовался возможностью, как только смог. И если бы какой-нибудь джентльмен взял меня в руки и отправил, я был бы ему очень благодарен. А теперь спокойной ночи» [крики].

Грязный маленький мальчик, четырнадцати лет, одетый в большую куртку, вышел вперед. Он сказал, что его отец был матросом военного флота, и когда он однажды вернулся из плавания, отец, мать и все они напились. Мальчик тогда украл 4 пенса из кармана отца. После этого, когда его посылали за шестипенсовым ромом, он приносил четырехпенсовый, а за четырехпенсовый джин — трехпенсовый; и за четырехпенсовое пиво он приносил трехпенсовое, а разницу оставлял себе. Его мать торговала фруктами, и когда она оставляла его у прилавка, он съедал то, что не мог продать, и продавал кое-что, чтобы получить шарики и пуговицы. Однажды он украл буханку из пекарни. Человек отпустил его, но отец избил его за это. Избиение не принесло ему пользы. После этого он начал «смыгать» [убегать с] чужими вещами. Затем однажды отец поймал его, привязал ногу к кровати и оставил там, пока он не был почти мертв. После этого он убежал и с тех пор ворует.

Парень лет двадцати здесь собирался добровольно сделать заявление о ночлежках, которые, как он заявил, довели его до разорения, но его мгновенно засыпали криками «слезай!», «придержи язык!», и они стали настолько общими и были в таком угрожающем тоне, что он сказал, что боится делать какие-либо разоблачения, потому что верит, что если он это сделает, то на него набросятся два или три десятка других ребят [большое замешательство].

Мистер Мэйхью: Повредит ли кому-нибудь из вас здесь, если он скажет что-нибудь против ночлежек [да, да]? Как это может повредить?

Голос: Они не позволят приносить в них краденое, если об этом расскажут.

Мистер Мэйхью: Но разве вы все не хотели бы оставить свой нынешний образ жизни [да, да, да]? Тогда почему бы не разоблачить систему ночлежек, главную причину всех ваших страданий?

Голос: Если они закроют ночлежки, куда нам идти? Если бедный мальчик попадает в работный дом, он подхватывает лихорадку и к тому же голодает.

Мистер Мэйхью: — Разве вы все не устали от той жизни, которую ведете сейчас? [Громкие крики «да, да, мы хотим улучшить свое положение!» со всех сторон комнаты.] Как бы вы ни боялись разоблачения ночлежек, вы знаете, ребята, так же хорошо, как и я, что именно в них вы встречаете своих товарищей, и разорение, если не начато там, то, по крайней мере, завершается в таких местах. Если мальчик убегает из дома, его там поощряют и прячут от родителей. И разве те, кто содержит эти места, не богатеют на вашей деградации и вашей опасности? [Громкие крики «да, да!»] Тогда почему вы все не выступите сейчас и, разоблачив их перед публикой, которая ничего не знает о беззакониях и пороках, практикуемых в таких местах, не положите конец этим логовам раз и навсегда? Нет ни одного из вас здесь — по крайней мере, из старших мальчиков, которые поняли ошибку своей нынешней жизни, — кто, я искренне верю, не стал бы честным и не зарабатывал бы на жизнь своим трудом, если бы мог. Вы могли сначала подумать, что бродячая жизнь — довольно приятная вещь, но теперь вы знаете, что жизнь бродяги полна страданий, забот, опасностей и лишений; вы не так счастливы, как думали, и устали и испытываете отвращение к своему нынешнему пути. Это то, что я слышу от вас всех. Разве я не констатирую факт? [Возобновившиеся крики «да, да, да!» и голос: «Факт в том, сэр, что мы не видим своего безумия, пока не становится слишком поздно».] Теперь я и многие сотни и тысячи действительно желают вам добра и с радостью сделали бы все, что могли, чтобы вы начали зарабатывать на честную жизнь. Все, или почти все ваши страдания, я знаю, происходят из дешевых ночлежек [«да, да, это так, хозяин! это так»]; и я полон решимости с вашей помощью добиться их полного уничтожения. [Голос: «Я рад этому, сэр — вы совершенно правы; и я молю Бога помочь вам».]

Затем старших мальчиков спросили, какой, по их мнению, был бы лучший способ избавления от их нынешнего унизительного положения. Некоторые считали эмиграцию лучшим средством, ибо если бы они начали все заново в новой колонии, они сказали, что оставили бы позади свою дурную репутацию, которая закрывала перед ними все пути к трудоустройству дома. Другие считали, что возникнут трудности с получением работы в колониях достаточно быстро, чтобы предотвратить вынужденное существование за счет старых привычек. Многие снова считали, что искушения, окружавшие их в Англии, делали их исправление невозможным; в то время как многие другие считали, что те же искушения, которые существовали дома, будут преследовать их и за границей.

Мистер Мэйхью затем обратился к ним по другому вопросу. Он сказал, что видел много известных воров в ходе своих исследований. С тех пор он принимал их в любое время в своем доме — людей самого отчаянного и женщин самого порочного характера — но он никогда не терял ни 6 пенсов стоимости своего имущества из-за них. Одному вору он доверил соверен, чтобы тот разменял его, и мальчик вернулся и отдал ему полную сумму серебром. С тех пор он уехал в Америку. Теперь он хотел бы спросить всех присутствующих, если бы он дал им соверен, сделали бы они то же самое? [Несколько голосов здесь выкрикнули, что сделали бы, а другие — что нет. Другие, опять же, сказали, что сделали бы это для него, но ни для кого другого.]

Здесь один из самых отчаянных персонажей, мальчик, который был двадцать шесть раз в тюрьме, был выделен из остальных, и ему дали соверен, чтобы он разменял его, чтобы провести эксперимент, хватит ли у него честности вернуть сдачу или он сбежит с ней. При получении его проинформировали, что если он решит сбежать с ним, никаких мер против него принято не будет. Он покинул комнату под приветствия своих товарищей, и когда его не было несколько мгновений, все глаза обращались к двери каждый раз, когда она открывалась, с нетерпением ожидая его прибытия, чтобы доказать свою надежность. Никогда еще такой интерес не проявлялся ни одной группой лиц. Они забирались на скамьи в своем стремлении получить первый проблеск его возвращения. Было ясно, что их честь поставлена на карту; и несколько человек сказали, что убьют мальчика утром, если он сбежит с деньгами. Многие минуты прошли в почти мучительном ожидании, и некоторые из его товарищей начали опасаться, что такая большая сумма денег оказалась слишком большим искушением для мальчика. Наконец, однако, огромный взрыв приветствий возвестил о возвращении мальчика. Радость его товарищей прорывалась снова и снова долгими и громкими раундами аплодисментов, и юноша прошел среди триумфальных криков к платформе и отдал деньги в полном объеме.

Затем собравшихся расспросили о том, каков эффект порки в качестве наказания; общее мнение сводилось к тому, что она ожесточает преступника, вместо того чтобы пресечь его порочность, и в тот момент вызывает в его душе смертельную вражду к тому, кто ее применяет. Когда их спросили, видели ли они публичные казни, почти все они закричали, что видели, как повесили Мэннинга с женой; другие сказали, что видели казнь Раша и Сары Томас. Они заявили, что им нравится ходить на «охоту за смертью» после того, как увидят одну или две казни. Это их закаляло, и в конце концов они все начинали воровать прямо под виселицей. Поначалу вид казни вызывал у них некоторое потрясение, но после нескольких повторений это чувство быстро проходило.

Перед тем как собрание разошлось, несколько других парней выразили сильное желание сделать заявления.

Молодой человек 18 лет, жалкого и оборванного вида, сказал, что впервые ушел из дома из-за плохого обращения; он не мог сказать, было ли то же самое с его сестрой, но она ушла из дома около девяти месяцев назад, когда он встретил ее, зарабатывая на жизнь костермонгером. На те деньги, что у него были для товара, он, чтобы ее не толкнули на проституцию и улицу, купил столько вещей, сколько смог, чтобы обставить комнату. Это истощило его оборотные средства, и затем его мебель приходилось продавать понемногу, чтобы прокормить себя и сестру. После этого он был вынужден снять меблированную комнату, что потребовало больших расходов. Чтобы удержать ее от улицы, он был вынужден воровать. Его отец, если бы у него когда-либо были чувства христианина, никогда не обошелся бы с ним так, как он это сделал. Мог ли отец (спросил он) иметь какие-либо чувства, если он приковал своего сына за ногу в сарае, как это сделал его отец, и кормил его хлебом и водой целый месяц, а затем, приковав его на весь день, продолжал приковывать его к кровати на ночь? Именно это поначалу и выгнало его на улицу. Это случилось после того, как умерла его мать и у него появилась мачеха, что отец так с ним обращался. Мачеха тоже плохо с ним обращалась. Если бы он был ссыльным, с ним не могли бы обращаться хуже. Он сказал отцу, что тот толкает его на путь к ссылке, но тот не обратил на это внимания; и он был вынужден покинуть его кров. С тех пор он бывал в Ньюгейте.

Маленький мальчик, одетый в костюм моряка, подошел к мистеру Мэйхью, горько плача, и умолял позволить ему сказать слово. Он заявил: «Я здесь все время голодаю. Прошлой ночью я был на холоде и чуть не замерз насмерть. Когда я встал, я был совсем онемевшим и едва мог ходить. Я спал в Уайтчепеле под прилавком, где продают мясо. Я был учеником на борту рыболовецкого судна и сбежал, потому что со мной плохо обращались. После того как я сбежал, я вломился в дом своего хозяина, потому что был голоден. Он дал мне двенадцать месяцев, а теперь он сам в работном доме; он разорился в бизнесе и обанкротился. Я три месяца как вышел из тюрьмы, голодаю; и я бы предпочел сделать что угодно, чем воровать. Если я вижу какую-нибудь мелочь, я беру ее, потому что без этого не могу достать ничего поесть». [Здесь ребенок, все еще жалобно плача, обнажил грудь и показал кости, выступающие сквозь кожу. Он сказал, что очень хочет уехать из страны.]

Следующее заявление относительно ночлежек было сделано другим парнем после того, как остальные ушли. Он ушел из дома лет в тринадцать и до этого никогда не воровал. Его отец умер, а мать не могла его содержать. Он получил место и продержался на нем три года и девять месяцев, пока не связался с человеком из ночлежки, и из-за того, что поздно возвращался домой, он был вынужден оставить свое место и самому спать в ночлежке. Ночлежка находится в Шортс-Гарденс. Это он считал началом своего падения. В доме жило около сорока воров, они приносили краденое имущество всякого рода, а управляющие принимали его и относили другим людям, чтобы те продали его снова, получили цену и заплатили ворам. Они получали вдвое больше, чем воры, иначе они не имели бы с этим дела. В доме жило несколько домушников, и он слышал, как они планировали там ограбление «Булл энд Уилсон», торговцев шерстяными тканями на Сент-Мартинс-лейн. Один из мужчин спрятался в доме днем, а двое других были впущены им ночью. Если бы он заявил об этом на собрании, присутствующие убили бы его. Он был уверен, что можно сделать больше, поощряя добродетель и исправляя преступника, чем суровым преследованием. Он сказал (со слезами на глазах), что был бы очень рад и счастлив работать честным трудом, если бы только мог его найти. Он показал рекомендательное письмо о хорошем поведении своему бывшему хозяину и Библию; и то, и другое было дано ему тюремным капелланом, который только что выпустил его после двенадцатимесячного заключения. Бесполезно (сказал он) молодому человеку вроде него обращаться в приход за помощью; он с таким же успехом мог бы стоять на улице и разговаривать с фонарным столбом. Тогда что делать человеку после выхода из тюрьмы? Он должен идти воровать, чтобы жить. Он был убежден, что если бы существовало учреждение, предоставляющее работу бездомным, одиноким и нищим после освобождения из тюрьмы, это стало бы средством спасения тысяч.

Затем заседание завершилось. Собрание, которое к концу стало более разумным и управляемым, разошлось, следует добавить, вполне мирно, и мальчики были явно искренне благодарны за усилия, предпринимаемые для того, чтобы довести их несчастья до сведения тех, в чьей власти может быть их облегчение.

Перед тем как их отпустили, каждому выдали столько денег, сколько хватило бы на ночлег.

О сельских ночлежках.

Что касается ночлежек, особенно в сельской местности, я привожу заявление человека средних лет, знакомого с ними в течение двадцати лет. Его порекомендовали мне как человека, обладающего большим чувством юмора и великого мастера юмористического уличного жаргона:—

«Я могу рассказать вам все об этом, сэр; но одна ночлежка так похожа на другую, что я не могу провести большого различия. В маленьких сельских городках, особенно сельскохозяйственных, это довольно приличные места, с регулярным распорядком и достаточно опрятные. В этих местах у них есть то, что они называют «свои путешественники», люди, которых они знают и которых всегда размещают в первую очередь. Что касается персонажей, которые посещают эти места, давайте начнем с крокусов. Они носят с собой кучу червей в бутылках, которых никогда ни у кого не вынимали, хотя они скажут вам обратное, или длинные куски ленты в бутылках, сделанные так, чтобы выглядеть как черви, и на этом они будут зазывать на рыночной площади, как будто это настоящее лекарство, и у них хватает наглости говорить людям, что именно этот червь был извлечен у леди ——, недалеко от города, и направлять их к ней, чтобы доказать это. Тот, которого я знал лучше всего, начинал с куска губки в бутылке, который он называл желудочным волком. Это была его главная уловка, и довольно хорошо он их надувал. Когда он заканчивал зазывать про волка, у него была другая бутылка с тем, что он называл червем длиной 200 дюймов, он уверял, что это так, который позавчера он получил от девушки миссис —— (какой-то известной особы), и направлял их к ней. Пока он продолжает, брат-крокус подойдет, незнакомый людям, и скажет: «Ах, доктор ——, вы правы. Я имел удовольствие обедать с мистером ——, когда червя извлекали, и никогда в жизни не видел, чтобы ребенок так изменился». Это то, что крокусы называют «дать поддакивание»; и после этого разве старая женщина первого крокуса не раздает шестипенсовики? Это средство должно вылечить любую смертную вещь, от которой человек может страдать — да, или женщина тоже. У них действительно хватает наглости приклеить пластырь на деревянную ногу. Ну, когда они заканчивают зазывать про червя, тогда приходят чудесные пилюли. Вот это вещи. Эти пилюли, от восьми до дюжины в коробке, стоят от 4 до 6 пенсов в зависимости от внешнего вида простака — как крокусы называют своих клиентов. Пилюли пользуются готовым спросом, и они как щепки в каше, ни пользы, ни вреда. В основном это наглое зазывание, та наглость, которая у них есть, помогает этим крокусам. Это удивительно. Они будут смотреть парню в лицо и заставят его поверить, что он болен, болен он или нет. Человек, о котором я говорю, первоклассный тип; он ездит на поездах и каретах с рынка на рынок, как любой джентльмен. Он носит потрясающее кольцо на пальце, отличные часы с цепочкой, и не какую-нибудь подделку — никакого обмана; и шикарный костюм черного цвета. Я видел, как богатые фермеры покупали пилюли, чтобы раздать людям, стоящим вокруг, просто чтобы послушать, как крокус зазывает. Почему у них хватает наглости поставить свой прилавок с червями напротив магазина обычного врача и сказать: «Идите через дорогу и посмотрите, что он сделает — он подъедет к вашей двери в лошади и двуколке и заставит вас заплатить за это; но я нет — я пришел сюда пешком, чтобы сделать вам добро, и я сделаю вам добро, прежде чем покину вас. Одна проба — это все, что я прошу» — и этого вполне достаточно (сказал мой информатор). Ручаюсь, они не придут второй раз; если придут, то с палкой в руках. Если он ведет много дел с порошком от червей (некоторые имеют его в лепешках для детей), крокус никогда не дает им шанса поймать его. Но если это только пилюли, он покажется на следующий рыночный день или через месяц, и разве он не будет хвастаться этим тогда? Он говорит: «Одна проба — это все, что я прошу», и один из них получил ее и был сослан. Я знал одного из этих крокусов, который был однажды так стеснен из-за пьянства и гулянок, что пошел в поле, собрал овечий помет, обвалял его в муке и сделал из него свои пилюли, и заставил людей проглотить их на рынке в Латтерворте, в Лестершире; потому что там они проглотят что угодно. Если крокус, о котором я упомянул, увидит это в газете — как он увидит, потому что он читающий человек — разве он не выйдет с наглостью? Он скажет: «Почему я так атакован — почему владелец и редактор этой газеты не выступят вперед — если он среди вас? Кто составил этот отчет? пусть он выйдет вперед, и я опровергну его лицом к лицу». И без сомнения (заметил мой информатор), он дал бы ему приличную дозу, этот крокус. Что касается меня, я бы предпочел встретиться с ним лицом к лицу, чем с его лекарством, будь то его синяя или розовая вода. Есть еще один сорт, который занимается крокусовым бизнесом, но в малом масштабе; они на пенни и двухпенсовой уловке, и их называют «живыми крокусами» — люди, которые продают мазь от мозолей или «четыре пилюли за пенни», чтобы вылечить что угодно, и ходят из дома в дом в сельской местности. Но так как «живой крокус» одет в лохмотья, он мало зарабатывает. Респектабельные люди не будут его слушать, и обычно это низшие слои, которых он одурачивает. Эти «живые» парни медлительны и скучны; они ходят, как будто сами квакают. Я видел главного крокуса, о котором я упоминал, на четырех рынках за одну неделю, и в городе в субботу вечером, чистыми от 5 до 7 фунтов — все чистая прибыль, потому что его уловка стоит ему мало или ничего. На фунт такого человека «живой» парень может заработать 1 шиллинг. Следующее, о чем я вам расскажу, это гадание. Цыгане (а их называют ромалами) — главная банда на этой уловке, но они хорошо известны, и мне не нужно ничего говорить об этих дамах. Но есть полно путешествующих женщин, которые ходят с корзиной и кусочком кружева в ней, фальшивым кружевом, для отвода глаз, на случай, если они встретят хозяина, который приказал бы им уйти. В фермерском доме они попадут к служанкам, будучи довольно хорошо знакомыми с окрестностями благодаря расспросам в дороге о количестве дочерей и служанок. Первый вопрос — о хозяйке или дочери, и если до них не добраться, они переходят к служанкам. Предположим, они все-таки добираются до одной из дочерей, они начинают с предложения кружева, которое, поскольку это странная вещь, не было бы подобрано сельскохозяйственной молодой леди, как гадалка очень хорошо знает. Затем она начинает: «Ах! моя милая молодая леди, мой ангел с благословенным лицом» — если она уродлива как грех и ей сорок; они говорят это, и это то время, когда вы получаете их как надо, когда они старые и уродливые, просто подсластив их, и тогда они не против дать денег — «Я знаю, вы не хотите эту вещь (продолжает она), у вас что-то на уме. Я вижу, вы влюблены; но дорогой красивый джентльмен — он не пренебрежет вами, а любит вас так сильно, как молот». Это брошено как прощупывание, и молодая леди обязательно смутится; тогда гадалка в минуту хватает ее за руку. Все кончено с девушкой, как только женщина получает хватку. Ее приглашают внутрь, и, конечно, сестры (если они есть) и служанка посвящаются в секрет, и всем им гадают. Гадалка может сделать работу на неделю, в зависимости от того, как выходят деньги. Она уйдет со своей корзиной, полной яиц, бекона, масла, чая и сахара, и всяких вещей. Я видел, как они приносили провизию! Каждый обязательно будет иметь красивых мужей, огромную удачу и хорошеньких детей. Гадалка, тоже, не привередлива, если есть пара серебряных ложек — она не любит непарные; и заметьте, она всегда носит корзину — и достаточно большую. Я знаю человека на этой уловке, но он работает с маленьким стеклянным шаром, наполненным водой, и в нем он показывает девушкам их будущих мужей, и подбивает их поверить, что они действительно видят их — да, и церковь, в которой они должны пожениться — и они воображают, что видят ее, когда он крутит шар туда и сюда, пока он выкручивает из них деньги, и без всяких мух. У него действительно хватило наглости, хотя он знал, что я в курсе каждой уловки, попытаться заставить меня поверить, что я могу увидеть место, где Смит О'Брайен сражался в Ирландии! «Разве вы не видите эти капусты и высокого человека в зеленой бархатной кепке среди них, кричащего: «Я король Манстера?»» Я не знаю другого гадателя-мужчину, заслуживающего внимания; у женщин есть весь спрос. Молодые женщины не будут просить гадать у мужчин. Способ, которым действует человек с шаром, — это ходить среди старух и дурачить их, и, честное слово, три четверти из них хуже, чем молодые. Теперь я расскажу вам о собирателях тряпья; покупка тряпья, называют они это, но я называю это надувательством людей. Двое мужчин, с которыми я однажды жил, однажды утром не имели ни гроша, были полностью разбиты, ни пера, чтобы лететь, они пропили все свои деньги. Ну, они не знали, что делать, пока один не придумал схему. «Я придумал, Джо», — говорит он. Он одалживает две синие тарелки у хозяина ночлежки, таз для умывания и кувшин. Они уходят, один с посудой, а другой с мешком. Они идут во дворы в Виндзоре, потому что эта уловка не сработала бы на главной улице. Подходит парень с мешком и кричит: «Ну, женщины, приносите свою медь, латунь, белые тряпки, старую фланель, постельное белье, старые веревки, пустые бутылки, зонтики — любую смертную вещь — дается лучшая цена»; и слово едва вылетает, как подходит его приятель, крича: «Сэм, эй! останови эту лошадь», как будто у него проезжает лошадь с телегой мимо двора, и тогда женщины выносят свои зонтики и вещи, и все они должны быть обменены на посуду, которую он показывает, и все идет в мешок, и мешочник уходит с вещами, оставляя другого делать надувательство, и он продолжает кричать про лошадь и телегу с грузом посуды, притворяясь, что она есть, чтобы дамы могли сделать свой выбор, и он затем спешит вниз, чтобы ускорить движения своего возницы, и сматывается, оставляя простаков полностью ошеломленными. О, это дает им настоящий удар. Двое других мужчин ходят на этой уловке, один со старой треснувшей тарелкой под жилетом, а другой с мешком. И один поет: «Ну, женщины, четыре пенса за фунт за ваши белые тряпки. Никакой системы бартера, ваших иголок и ниток за это. Я не делаю это таким образом; наличные деньги, женщины, это порядок дня со мной». Ну, одна старая женщина, хотя она должна была знать, что ее тряпки принесут только 2 пенса за фунт у честного дилера, если такой есть, вынесла 8 фунтов белых тряпок. Он взвешивает их своими безменами, и они пошли в мешок. Человек с мешком немедленно уходит, а другой небрежно выхватывает свою флейту и говорит: «Что вы хотите, мадам, «Джим Кроу» или «Букет роз»?» Старая женщина говорит прямо: «Что вы имеете в виду, 8 раз 4 — 32, а 32 пенса — это 2 шиллинга 8 пенсов; неважно, я не буду строгой, дайте мне полкроны». Ну, когда она обнаруживает, что денег нет, она начинает кричать, а он играет на своей отвлекающей флейте, чтобы заглушить ее голос, и мужественно пятится из двора. Я знал, что эти люди так преуспевали, что я видел их с хорошей лошадью и телегой. Есть еще один класс тряпичников, у которых есть счета, напечатанные с гербом королевы наверху, если угодно, «По королевскому разрешению» — это их собственное разрешение, и они берут на себя его предостаточно. Ну, этот счет указывает лучшие цены на тряпки, оставленную одежду и т. д. Один парень идет и бросает эти счета в домах, другой идет за ним, и так как человек, который бросает, отмечает каждый дом, где был взят счет, второй человек знает, куда зайти. Любой дом, где он получает вызов, начинает игру. Ну, все, что нужно продать, выносится, часто на задний двор. Сторона дома предъявляет счет, который обещает потрясающие чаевые за старый хлам. Человек продолжает сортировать вещи и ругать их как не такие хорошие, как он ожидал; но в то же время он подбадривает их, обещая в три раза больше, чем вещи стоят. Это грандиозная уловка — то, как он их обманывает, а затем говорит: «Мадам (или сэр, как может быть), я дам вам 15 шиллингов за все», что ошеломляет сторону, ибо они никогда не ожидали получить что-то подобное — и их ожидания не обмануты, ибо они не получают. Затем он поворачивается прямо и начинает сортировать более тщательно, чем раньше, складывая лучшее и самое легкое для переноски вместе. Он вскакивает тогда и вкладывает пару шиллингов или полкроны в руку женщины, говоря: «Я всегда люблю скрепить сделку, мадам — один из самых честных торговцев, путешествующих. Обязательно сохраняйте весь свой старый хлам для меня». Внезапно он начинает шарить по карманам и восклицает: «Боже мой, у меня недостаточно сдачи в кармане, но я скоро улажу это — у моего напарника она снаружи. Я просто отнесу груз к телеге и вернусь за остальными с деньгами»; и так он сматывается, и у меня нет необходимости говорить вам, что он никогда не возвращается; и это то, что он называет «поймать их на крючок».»

Другие обитатели ночлежек, которых описал мой информатор, относятся к тому классу, о котором полная информация приводится или будет приведена в других частях этого или следующих писем. Его описание ночлежек, тоже, было подтверждением заявления, которое я привожу сегодня. Все описанные классы встречаются и смешиваются в ночлежках.

Я оставлю то, что должен сказать относительно влияния дешевых ночлежек Лондона и сельской местности, до завершения настоящего тома.

Об уличных торговцах химическими изделиями.

Уличных поставщиков ваксы, различных препаратов графита, шариков для покрытия металлов, мазей от мозолей, составов для удаления жира, цементов для фарфора и стекла, крысиных ядов, липкой бумаги от мух, облаток от жуков, головок из гуттаперчи, люциферовых спичек и сигарных зажигалок можно в целом классифицировать по двум заголовкам. Это либо очень старые или очень молодые люди, либо люди, которые рекомендуют свои товары с помощью зазывания.

Среди первой упомянутой категории — продавцы плиток ваксы, бумаги с графитом и люциферовых спичек. Ваксу и графит чаще продают пожилые женщины; люциферовые спички — обычно женщины и дети всех возрастов. Нередко, особенно на более тихих пригородных дорогах, можно увидеть, как молодая женщина протягивает обнаженную красную руку из-под скудной рваной шали и с умоляющим видом, низким реверансом и жалобным тоном предлагает коробку спичек на продажу; в то время как ребенок у нее на руках, возможно, двух или трех лет, протягивает в своей маленькой ручке другую коробку. Также в уличной продаже люциферовых спичек участвует очень много девочек и мальчиков, оставшихся без родителей или без присмотра, а также много старых или немощных женщин и мужчин.

Уличные торговцы химически изготовленными изделиями, которые считают необходимым рекомендовать свои товары с помощью небольшого уличного ораторского искусства, или зазывания (бумажный работник, чьи юмористические замечания я цитировал ранее, однажды описал это мне как «рекламу из уст в уста»), — это продавцы изделий, которые должны лечить, ремонтировать, обновлять или убивать. Любые другие странствующие торговцы химическими изделиями относятся к обычному классу уличных торговцев.

Об уличных торговцах ваксой, графитом и т. д.

Я указываю эти два товара вместе, потому что они часто продаются одним и тем же лицом. В Уайтчепеле и Спиталфилдсе есть восемь заведений, где уличные торговцы ваксой в основном снабжаются своим товаром. Она продается в плитках, которые завернуты в своего рода промасленную бумагу, обычно напечатанную на обороте, чтобы привлечь внимание, с адресом какого-нибудь известного производителя ваксы. Так, некоторые, которые показал мне уличный торговец ваксой, были напечатаны крупным шрифтом в качестве своего рода каймы: «Индийская резиновая вакса Льюиса», в то время как посередине было очень черное и очень заметное 30, а под ним, мелким и едва различимым шрифтом, «Принцесс-стрит, Портман-маркет». Любой лавочник, который «снабжает торговлю», если он является постоянным клиентом производителя, может иметь свое имя и адрес, напечатанные на обложке плиток ваксы. 30 призвано привлечь внимание известным росчерком «30, Стрэнд».

Качество этих плиток ваксы, как сказали мне уличные торговцы, которых я опрашивал, высоко ценится их клиентами, и, поскольку вакса покупается классами, которые стремятся к опрятности и чистоте выше, чем покупатели многих уличных товаров, нет причин сомневаться в этом утверждении. Продажа этой ваксы, действительно, в основном идет по обходу, и было бы безнадежно рассчитывать на будущую торговлю, если бы пришлось зайти второй раз в любой дом, где плохая вакса была продана при предыдущем посещении. Товар продается оптом в «гроссовых коробках» и «полугроссовых коробках». Полугроссовые коробки стоят 1 шиллинг 9 пенсов, и капитал, даже в этой пустяковой торговле, имеет свои обычные преимущества, ибо «гроссовые коробки» стоят всего 3 шиллинга. Следует помнить, однако, что покупателю двух «полугроссовых» должна быть предоставлена пара простых деревянных коробок, в которых вакса продается и часто разносится; но покупателю «гроссовой коробки» предоставляется только один из этих футляров. Я могу упомянуть, к чести продавцов, что двое из оптовых производителей ваксы сами были уличными торговцами, и один до сих пор, но только с перерывами, ходит «по ваксовому обходу» среди своих старых клиентов. Есть и другие производители ваксы, но те, которых я указал, по количеству являются более конкретно поставщиками для уличной торговли. Бедные люди, которые продают ваксу на расстоянии от помещений производителя — как в случае с «30, Принцесс-стрит, Портман-маркет» — снабжаются торговцами маслом, свечами и другими лавочниками, которые покупают много у производителей и, следовательно, могут снабжать покупателей дюжинами, для уличной продажи или разносной торговли, так же дешево, как они были бы снабжены самим производителем. Дюжина обычно стоит 3,5 пенса, и так как плитки продаются по полпенни каждая (иногда 1 пенни, как уличными людьми, так и чаще мелкими лавочниками), прибыль достаточно умеренная. Плитки, однако, которые регулярно продаются в розницу по 1 пенни, больше и стоят почти в два раза больше других оптом.

Эта торговля представляет собой особенность того, что она почти полностью является уличной торговлей «от двери до двери», как я слышал, ее описывали. Вакса не предлагается для целей попрошайничества, как люциферовые спички, трактаты, записные книжки, шнурки для ботинок и т. д.; ибо полуторговля, полупопрошайничество ведется в более тихих частях города и более широко в пригородах, к дамам в основном пристают, и им вакса не предлагается.

Сейчас, как я узнал из надежного источника, никогда не бывает меньше 200 человек, продающих плиточную ваксу «от двери до двери». Более половины из них — пожилые женщины, и более трех четвертей — женщины всех возрастов и девочки. Остальные продавцы — старики и мальчики. Никто из продавцов ваксы не производит товар, который они продают. Продавать восемь дюжин плиток в неделю — это полная средняя норма, и из них «пенсовые» и «полупенсовые» делятся примерно поровну. Это дает еженедельные расходы в 6 шиллингов на каждого отдельного продавца, со средней прибылью около 2 шиллингов 6 пенсов, и показывает ежегодные уличные расходы населения в 3120 фунтов. Прибыль, однако, не распределяется поровну среди торговцев ваксой, ибо «старые руки» на регулярном обходе сделают вдвое больше бизнеса, чем остальные.

В жидкой ваксе торговля сейчас невелика. Она иногда продается на уличных рынках по субботам вечером, но основной трафик идет в пабах. Этот вид ваксы продается в розницу по 2 пенса за бутылку, и, как мне сообщил человек, который ее продавал, это была «довольно странная вещь». Она помечена «равно» (очень мелкими буквами) «Дэй энд Мартин» очень крупными буквами. Один из производителей несколько лет назад сказал моему информатору, что ему угрожали «судебным иском за пиратство, но не было смысла судиться с мышью». Иногда нет никого, а иногда двадцать человек развозят эту ваксу, и они в основном, как я информирован, слуги шоуменов, «без работы» или «попавшие в беду». Некоторые из этих людей «разыгрывают» свою ваксу в пабах. Они снабжены билетами, пронумерованными от одного до шести, которые бросаются пустыми сторонами вверх на стол, и вытянувший номер шесть выигрывает двухпенсовую бутылку ваксы за полпенни; за это разыгрывающий получает 3 пенса. Мало кто из этих торговцев продает более одной дюжины бутылок в день, основная торговля идет вечером, и «полторы дюжины — это очень хороший день». Товары перевозятся в мешке, перекинутом через плечо, и это очень тяжелый груз, так как две с половиной дюжины, которые часто перевозятся, весят около 100 фунтов. Если десять человек в течение года берут каждый по 6 шиллингов еженедельно (около половины суммы составляет прибыль), что, как меня уверяют, является средним объемом торговли, мы находим 156 фунтов, ежегодно расходуемых на эту жидкую ваксу. «Десять лет назад», — сказал мне один продавец ваксы, — «это было в три раза больше, чем сейчас». В конюшнях вакса продается людьми, которые по большей части являются слугами без места или которые стали известны обитателям конюшен, будучи «помощниками» в каком-то качестве, если они не носили ливрею. Здесь продаваемый товар — это то, чем он объявлен, — вакса «Хоби» или «Эверетта». Продавцы известны кучерам и конюхам, многие из которых должны «находить свою собственную ваксу», иначе в конюшнях не было бы бизнеса, так как живущие там — большие сторонники «хорошего товара». Прибыль продавцов составляет 3 шиллинга из 12. Шиллинговые бутылки продаются так же многочисленно, как «шестипенсовые». Старый кучер, который жил в конюшнях во всех частях города, подсчитал, что, если взять год в целом, каждый день было двадцать человек, продающих ваксу в конюшнях, со средней прибылью 10 пенсов в день, или 5 шиллингов в неделю, таким образом, получая по 15 шиллингов каждый. Это дает ежегодные расходы конюшен в 780 фунтов.

Графит, для полировки решеток, продается в маленьких бумажных пакетиках, пол-унции стоит полпенни, а унция — 1 пенни. Прибыль составляет сто процентов. Почти все женщины, которые продают ваксу, как я описал, продают и графит. В дополнение к этим пожилым торговцам, однако, есть от двадцати до тридцати мальчиков и девочек, которые продают графит на уличных рынках, но в основном по субботам вечером, а в другие дни предлагают его через решетки цокольных этажей — их жалкое положение, без какого-либо реального попрошайничества, иногда обеспечивает им клиентов.

Графит, продаваемый на улицах, часто имеет этикетку в подражание этикетке известных лавочников, например: «Супертонкий карандашный графит, приготовленный специально для и продаваемый Т. Х. Дженнингсом, склад масляных красок и итальянских товаров, 25, Вормвуд-стрит, Сити». Имя и адрес, конечно, должны быть другими, но расположение строк, а часто и шрифт, строго соблюдаются, как и украшения пакета, которые в приведенном примере являются геральдическими. В других частях города этикетки торговцев имитируются подобным образом, но не очень близко; и почти в половине проданного количества дается подлинная этикетка, без имитации или обмана. «Было бы продано больше таким образом», — сказал мне один сообразительный парень, — «совсем по-настоящему, если бы доны, которые оптом продают графит, делали его на продажу по полпенни и пенни, с надлежащей скидкой нам, кто продает». Этот мальчик и младшая сестра ходили по обходу; мальчик с графитом, девочка со шнурками для ботинок, в одном направлении, мать шла в другом, и каждый направлялся в свою комнату в шесть вечера или как только «все продано».

Есть, как я информирован, от 100 до 150 человек, продающих и развозящих графит на улицах, и можно подсчитать, что они берут по 4 шиллинга каждый еженедельно (взрослые продают другие мелкие товары вместе с графитом); таким образом, мы находим, усредняя количество продавцов до 125, что 1300 фунтов ежегодно расходуется на этот товар, половина из которой составляет прибыль уличных торговцев.

Об уличных торговцах французской политурой.

Большая часть французской политуры, продаваемой на улицах, покупается в магазинах масел и лаков в Бетнал-Грин и Уайтчепеле, оптовая цена составляет 1 шиллинг за пинту. Уличные торговцы добавляют скипидар в политуру, разливают ее в маленькие бутылочки и продают в розницу по 1 пенни за бутылку. Таким образом, они умудряются очистить 5 пенсов с каждого шиллинга, который они берут.

Сейчас есть пять, а иногда шесть человек, продающих французскую политуру на улицах и в пабах. «Но торговля становится несвежей», — сказали мне; «три или четыре года назад их было вдвое больше, а в следующем году будет еще меньше». Когда французская политура впервые стала знаменитой, было, как я информирован, несколько краснодеревщиков, которые развозили ее — некоторые приготовили ее сами — и они иногда очищали 5 шиллингов в день. Из этих уличных торговцев сейчас никого нет, нынешние продавцы никоим образом не были связаны с производством мебели. Эти люди обычно носят с собой куски «фантазийного дерева», такие как розовое или сандаловое дерево, которые они полируют на улицах, чтобы показать превосходство лака. Основные покупатели — рабочие люди и мелкие торговцы, или их жены, которым требуются пустяковые количества такого состава, когда они переполировывают любой мелкий предмет мебели.

Продавцы французской политуры, как меня уверяет человек, знакомый с бизнесом, берут по 2 шиллинга в день каждый, или скорее вечером, ибо продажи тогда наиболее часты: 2 шиллинга оставляют прибыль в 10 пенсов. Уличные расходы, следовательно (считая пять регулярных продавцов), составляют 156 фунтов ежегодно. Никто из продавцов французской политуры не ограничивается исключительно ее продажей.

Об уличных торговцах составами для удаления жира.

Лица, занятые в этой торговле, ведут ее с регулярным зазыванием. Уличное объявление одного человека звучит следующими словами: «Здесь у вас есть состав для удаления пятен с шелка, муслина, бомбазина, корда или табарета любого вида или цвета. Он никогда не повредит и не обесцветит самый тонкий шелк или атлас, но восстановит его до первоначального цвета. Для жира на шелке и т. д. просто втирайте состав в сухом виде, оставьте на пять минут, затем возьмите платяную щетку и счистите его, и будет обнаружено, что он удалил пятна. Для жира на шерстяных тканях распределите состав по месту куском шерстяной ткани и холодной водой; когда высохнет, сотрите его, и он удалит жир или пятно. Для смолы или дегтя используйте горячую воду вместо холодной, так как это предотвращает сход ворса с ткани. Вот он. Плитки состава для удаления жира, никогда не дававшие сбоев, всего по 1 пенни каждая».

Эта уличная торговля, как я был информирован, велась гораздо более широко, когда шелк и шерстяные ткани, и текстильные изделия в целом, были более дорогими и более долговечными, чем в настоящее время, и когда красить, чистить и «перешивать» одежду считалось хорошим домоводством. Продавцы тогда рассказывали чудеса о том, как они делали старые шелковые платья или старые пальто как новые, удаляя каждое обесцвечивание, независимо от причины. Сейчас шелковое платье редко, если вообще когда-либо, подвергается эксперименту по обновлению достоинствами составов для удаления жира, продаваемых на улицах. Торговля в настоящее время почти ограничивается удалением жира с воротников пальто или пятен от контакта с краской и т. д., которыми мальчики (в основном) повредили свою одежду.

Удалитель жира обычно носит свои товары на подносе, перекинутом перед собой, и часто иллюстрирует эффективность своего состава, показывая его применение к очень жирному воротнику старой куртки мальчика, который удаляется с удивительной легкостью. Человек зазывает, пока выполняет эту работу. «Вы бы подумали сейчас, что куртка закончена и годится только для мешка с тряпками или чтобы составить лот для еврея; но с моим составом — всего 1 пенни за плитку — она приобрела новый ворс и новый блеск, и вы избежали счета портного на некоторое время за 1 пенни. Вы можете использовать свои собственные глаза. Вы видели, как я это сделал, и вот та же самая вещь, которую я доказал вам, так полезна и никогда не давала сбоев. Ни одна мать, или жена, или хозяйка, или служанка, которая желает быть осторожной и не тратить деньги впустую, не должна оставаться без него в доме. Он удаляет пятна с шелка и т. д., и т. д.»

Несмотря на эти многочисленные рекомендации, уличная торговля плитками для удаления жира — очень бедная. Ее нельзя вести в плохую погоду, ибо аудиторию тогда собрать нельзя, и очистить 1 шиллинг 6 пенсов в день считается честной работой. Ни один удалитель жира не ограничивает свою торговлю этим товаром. Один из самых известных продает также шарики для покрытия металлов, а иногда работает с загадками и комическими выставками. Двое братьев, которые были раньше греками в школе Блу-Коут, также в этой линии. Сейчас есть семь человек, которые продают составы для удаления жира, которые они готовят сами. Обычные ингредиенты — белая глина, два пенни которой взбиваются и «обрабатываются двумя цветами», обычно красным свинцом и каменной синькой. Это придает составу полосатый вид и убирает вид белой глины.

Покупатели этого товара, как мне говорят, женщины и слуги, но торговля — это та, которая приходит в упадок. Одно из лучших мест для продажи — Рэтклифф-Хайвей, и покупатели там — моряки. Один человек сказал мне, что он однажды сделал товара на фунт для моряка, который взял его с собой в море. Уличный торговец не знал, для какой цели, но он предположил, что это было вопросом спекуляции для иностранной страны.

Подсчитывая, что семь удалителей жира ведут продажу товара 3 дня каждую неделю и очищают по 1 шиллингу 6 пенсов в день, мы находим 78 гиней, ежегодно расходуемых на улицах на удаление жира. Почти вся сумма — прибыль.

Шарики для покрытия металлов обычно продаются удалителями жира, но иногда их предлагают на продажу отдельно. Есть четыре человека, чья основная зависимость — продажа шариков для покрытия металлов. Один объявляет свои товары как «делающие покрытие таким же хорошим, как серебро, и все низшие металлы равными лучшим покрытым. Никакое потускнение не может устоять против моих шариков для покрытия», — продолжает он, — «и если в этой респектабельной компании случайно окажется какая-нибудь леди или джентльмен, у которых нет покрытия, тогда пусть он заставит старый латунный подсвечник сиять как золото, или свой оловянный подсвечник, гаситель и все остальное, сиять как серебро. Вот шарики, которые могут это сделать, и всего 4 за пенни. Вам нужно только потереть шарик о свою замшу или сухую шерстяную ткань и потереть его о то, что нужно восстановить. Четыре за пенни!»

Эти шарики, которые готовятся уличными торговцами, обычно делаются из полпенни белил, фартинга красного свинца и унции ртути, стоящей 7 пенсов. Гросс шариков стоит 7,75 пенса, что касается материалов. Доходы продавцов шариков для покрытия металлов такие же, как у удалителей жира, но с несколько меньшей прибылью.

Об уличных торговцах мазью от мозолей.

Уличных поставщиков мази от мозолей, или пластыря от мозолей, ибо я слышал, как использовались оба слова, не более дюжины; но, возможно, никто не зависит полностью от продажи мази от мозолей для жизни. Как принято у зазывающего класса, к которому они принадлежат, эти люди делают обходы в сельскую местность и в пригороды, но иногда, в один день, дюжина «работает на главных улицах» (главных магистралях) Лондона: в торговле нет женщин. Мазь чаще всего переносится на маленьком подносе, перекинутом перед уличным профессионалом; но иногда она продается на маленьком прилавке или стенде. Оксфорд-стрит, Холборн, Тоттенхэм-Корт-роуд и Уайтчепел — излюбленные места для этих торговцев; как и Блэкфрайарс-роуд и Ньюингтон-Козуэй на суррейской стороне Темзы. В субботу вечером продавцы мази от мозолей прибегают к уличным рынкам.

Зазывание этих торговцев всегда одного и того же смысла (как бы по-разному ни выражалось) — долго проверенная эффективность и несомненная дешевизна их средств. Продавцы бойкие и нерешительные; но некоторые, из-за, я полагаю, повторения одних и тех же слов, когда они перемещаются из одной части магистрали в другую или занимают точку, приобрели монотонный тон, мало рассчитанный на то, чтобы произвести впечатление на уличную аудиторию — чтобы добиться этого, человек должен быть, или казаться, искренним. Зазывание одного из этих дилеров, который продает мазь от мозолей в погожие вечера и работает в пабах «с чем угодно подходящим» в дождливые вечера, по его собственному рассказу, звучит следующими словами:—

«Здесь у вас есть быстрое средство от любого вида мозолей! Ваша твердая мозоль, мягкая мозоль, кровяная мозоль, черная мозоль, старая мозоль, новая мозоль, бородавка или бурсит могут быть безопасно вылечены за три дня! Ничего больше не нужно делать, кроме как распределить эту мазь на куске перчаточной кожи или замши и приложить ее к месту. Искусство и природа делают остальное. Любые мозоли, бородавки или бурситы вылечены за один пенни».

Это, однако, лишь объявление товара в продаже и сопровождается перечислением многих достоинств этого особого рецепта; но, что касается большей части этих уличных торговцев, перечисление — это немногим больше, чем смена слов, если вообще смена. Есть, однако, один и иногда два зазывателя, признанных способностей, которые время от времени продают мазь от мозолей — ибо беспокойство этого класса людей толкает их к непрерывным изменениям в своих занятиях — и их ораторское искусство более высокого порядка. Один из упомянутых мужчин говорит в следующем смысле:—

«Вот вы! вот вы! все, кто должен жаловаться на мозоли. Так быстро, как сапожник калечит вас, я вылечу вас. Если бы не я, он не посмел бы петь за своей работой; благослови вас, но он знает, что я сделаю его щипание легким для вас. Твердая мозоль, мягкая мозоль, любая мозоль — продано снова! Спасибо, сэр, вам не придется ехать на автобусе домой, когда вы использовали мою мазь от мозолей, и вы можете износить свои ботинки тогда; вы не можете, когда у вас мозоли. Теперь, в этой маленькой коробочке вы видите большую мозоль, которая была вытянута этой самой мазью из почетной ноги покойного оплакиваемого сэра Роберта Пиля. Она была в моем владении три года и четыре месяца, и хотя я бедный человек — твердая мозоль, мягкая мозоль, или любая мозоль — хотя я бедный человек, тем больше жалость, я бы не продал ту мозоль за самый новый отчеканенный соверен. Я называю это мозолью свободной торговли, джентльмены и леди. Никакого резания и подрезания, и заострения перочинных ножей, и риска бритвами, чтобы выровнять ваши мозоли; эта мазь вытягивает их — всего один пенни — и без боли. Но чудеса не могут быть сделаны в одно мгновение. Чтобы вытянуть такую мозоль, как я показал вам, нога, вся нога, должна быть замочена пять минут в теплой мыльной воде. Это заставляет мазь проникнуть и вытянуть мозоль, которая затем выпадает, через три дня, как семя из цветка. Твердая мозоль, мягкая мозоль и т. д., и т. д.»

Мозоль, якобы взятая с «почтенной стопы» сэра Роберта Пиля или с ноги любого другого лица, способного заинтересовать публику, была соскоблена и обрезана с коровьего копыта и может быть без опасений представлена для осмотра и ощупывания скептиками. «Вот она, — будет повторять продавец средства от мозолей, — она говорит сама за себя».

УЛИЧНЫЙ ТОРГОВЕЦ СРЕДСТВОМ ДЛЯ УДАЛЕНИЯ ЖИРНЫХ ПЯТЕН и т. д.

[С дагеротипа работы Бирда.]

Один из приемов уличных торговцев мазью от мозолей — ныне, впрочем, менее распространенный — состоит в том, чтобы попросить знакомого отправить письмо, выражающее восторженное изумление по поводу превосходства и быстродействия средства, из какого-нибудь не слишком близкого почтового отделения. Если продавец мази стремится избавить горожан от мозолей, он демонстрирует это письмо с подлинным почтовым штемпелем Пикадилли, Сент-Джеймс-стрит, Пэлл-Мэлл или любого подобного квартала, чтобы показать, как модная публика пользуется его товаром, несмотря на его дешевизну и придирчивость самих модников! Если же уличный профессионал предлагает свои средства в модном районе, он предъявляет письмо из Чипсайда или Корнхилла — «вот оно, оно говорит само за себя», — чтобы показать, как проницательные жители Сити, которых никто и никогда в жизни не мог провести, оценили именно эту мазь от мозолей! Иногда, пока продавец расхваливает свой товар, к нему порывисто подходит человек и громко говорит: «Слушай, доктор, дай-ка мне на шиллинг. Я купил на пенни, и она вылечила одну мозоль, вытянув ее с корнем — вот эта проклятая штука, она мучила меня семь лет, — а у меня есть и другие мозоли, и я решил выкорчевать все их семейство. Давай, не тяни, отмерь на шиллинг». Товар на шиллинг торжественно вручается покупателю, как будто это не только подлинная сделка, но и обычное дело в торговле.

Один продавец мази от мозолей, которого не было в городе во время моего изучения этого любопытного вопроса, как меня уверяли, «и другие могли бы иметь» полную веру в эффективность продаваемой им мази. Один из его коллег по торговле сказал мне: «Да, сэр, и у него есть веские причины доверять ей как лекарству; она вылечила меня от мозолей, я в этом уверен, так что тут не может быть никакого обмана. У него есть секрет». На мой вопрос, пробовал ли этот информатор свою собственную мазь, он рассмеялся и сказал: «Нет! В этом отношении я как обычные врачи: никогда не пробую свои собственные средства». Тот же человек, который не особо верил в то, что продаваемое им средство способно вылечить «мозоль, бородавку или косточку», заверил меня — и я не сомневаюсь, что правдиво, — что продавал свое лекарство совершенно незнакомым людям, которые впоследствии говорили ему, что оно вылечило их мозоли. «Ложные реликвии, — гласит испанская пословица, — творят истинные чудеса», и не мое дело выяснять, чем именно были вызваны эти излечения от мозолей.

У меня не возникло трудностей с тем, чтобы узнать состав уличной мази от мозолей. «Любой, — сказал один человек, — кто понимает, как за это взяться, может получить рецепт за 2 пенса». Канифоль — 1 фунт (стоимостью 2 пенса); сало — 1/4 фунта (1,5 пенса); изумрудная зелень (1 пенни); все это варится вместе. Изумрудная зелень, как мне сказали, нужна для того, чтобы «придать цвет». Цвет бывает разным, но я привел самый обычный способ приготовления. Были попытки придать мази ароматический запах, но все духи, известные уличным торговцам или доступные им по средствам, перебивались запахом канифоли и сала, «и у нее, — заметил один торговец, — и так есть своего рода аптечный запах, что вполне подходит». Указанного мной количества хватило бы для изготовления состава, чтобы «выручить фунт стерлингов, продавая по пенни за порцию». Через неделю или около того состав теряет цвет, часто из-за пыли, и его приходится переваривать. Некоторые торговцы демонстрируют способ применения мази, нося с собой зажженную свечу и несколько кусочков кожи, показывая, как размягчить состав и намазать его на кожу. «В конце концов, сэр, — сказал человек, веривший в достоинства мази своего коллеги, — обычное средство, вроде того, что продаю я, может принести пользу; не могу сказать наверняка, но вполне вероятно, что канифоль вытянет мозоль, точно так же, как люди используют сапожный вар, в котором есть канифоль. Аптекари продадут вам нечто подобное тому, что продаю я».

Основными покупателями являются рабочие, которые приобретают товар на улицах, а иногда и в пабах. Однако торговля становится все менее прибыльной. Выручить 15 шиллингов в неделю — это хорошая неделя, а 10 шиллингов — более обычный результат; более высокая выручка, несомненно, объясняется мастерством продавца, так как люди готовы отдать пенни, чтобы развлечься уличным представлением, не заботясь о самом снадобье. Подсчитав, что восемь таких торговцев выручают по 10 шиллингов в неделю — учитывая частые переключения паттереров на что-либо более привлекательное, — мы получаем 208 фунтов стерлингов, потраченных на улицах на эту мазь. Прибыль продавца примерно равна его выручке, так как из материалов стоимостью всего 4,5 пенса можно сделать 240 порций по пенни. Дополнительные расходы, необходимые для этой уличной профессии, — это лоток стоимостью 1 или 1,5 шиллинга, но уличные торговцы мазью чаще используют большую старую доску для игры в нарды, которую можно купить в магазинах подержанных вещей за 1 шиллинг, а иногда и за 6 пенсов.

Об уличных торговцах цементом для стекла и фарфора, а также пастой для бритв.

Продажа цемента для стекла и фарфора — старое уличное ремесло, но оно становится все менее востребованным. До того как более изящные изделия из керамики стали такими дешевыми, как сейчас, было важно починить, если возможно, разбитое блюдо лучшего качества, и еще важнее — фарфоровую чашу для пунша. Однако блюда сейчас стоят гораздо дешевле, а фарфоровые чаши для пунша больше не являются обязательным атрибутом даже трактирного веселья.

Продавцы этого цемента рекламируют его как средство, которое «вылечит любой фарфор, камень или глиняную посуду и заставит разбитые части держаться так крепко, что если вы снова уроните предмет, он разобьется не в том месте, где был склеен, а в каком-нибудь другом. Всего полпенни или пенни за палочку». Эти торговцы иногда демонстрируют клейкую силу состава, показывая тарелку или блюдо, склеенные в разных местах, и роняя их, чтобы они разбились в каком-нибудь доселе целом месте. Обычно им это удается. Для склеивания стекла уличный товар, пожалуй, сейчас никогда не продается, да и продавался, как мне сообщили, в любое время лишь в незначительных количествах, так как место соединения всегда выглядело неэстетично.

Сейчас есть четыре человека, которые продают этот цемент на улицах; один из них, которого обычно можно найти на Уайлдернесс-роу, Госвелл-стрит, пожалуй, занимается этим наиболее регулярно. Все они делают свой цемент сами; один из рецептов таков: 1 фунт шеллака (5 пенсов), 1/4 фунта серы (0,5 пенни), смешанные вместе до образования густого клея. Этого количества хватает на цемента стоимостью полкроны для розничной продажи. Продавцы не ограничиваются одним местом, но обычно их можно найти на одном из уличных рынков в субботу вечером. Если каждый продавец выручает 5 шиллингов в неделю (из которых 4 шиллинга могут быть прибылью), мы получаем 52 фунта стерлингов, ежегодно тратимых уличными покупателями на этот цемент.

Я включаю пасту для бритв в этот раздел, так как иногда, а одно время чаще, чем сейчас, один и тот же человек продавал оба товара, хотя и не одновременно.

Существует двенадцать уличных торговцев пастой для бритв, но они, по-видимому, предпочитают «работать» в отдаленных пригородах или ездить по сельской местности, так как в Лондоне их часто бывает всего трое. Ее все еще продают, как мне сказали, клеркам, которые используют ее для заточки своих перочинных ножей, но паста, из-за повсеместного использования стальных перьев, сейчас почти излишество по сравнению с тем, что было раньше. Ее также покупают, и довольно часто в пабах, рабочие как средство для «правки» своих бритв. Торговцы делают пасту сами, за исключением двоих, которые покупают ее у другого уличного торговца. Ингредиенты обычно таковы: фуллерова земля (1 пенни), свиное сало (1 пенни) и наждачный порошок (2 пенса). Паста продается в коробочках, разложенных на лотке, который закрывается и образует своего рода футляр, похожий на доску для нард. Указанного мной количества хватит на дюжину коробочек (каждая продается по 1 пенни), так что прибыль составляет 7 пенсов с шиллинга, ибо к 4 пенсам, уплаченным за ингредиенты, нужно добавить 1 пенни за стоимость дюжины коробочек. Паста рекламируется как «гарантированно придающая бритве или перочинному ножу остроту, превосходящую все, что когда-либо предлагалось публике». Уличные торговцы предлагают доказать это, заточив перочинный нож любого джентльмена на пасте, намазанной на кусок старого солдатского ремня, что они при необходимости проделывают довольно легко. Один из этих продавцов пасты, как мне сказали, был учеником парикмахера, другой — ножовщиком, остальные принадлежат к обычному классу уличных торговцев.

Подсчитав, что 6 человек «работают» в мегаполисе ежедневно, выручая по 2 шиллинга каждый (с 1 шиллингом 2 пенсами прибыли), мы получаем 187 фунтов стерлингов в качестве суммы уличных расходов.

Об уличных торговцах хлопушками и взрывными шариками.

Эта торговля, как мне сообщают люди, знакомые с ней, велась бы уличными торговцами гораздо чаще и в гораздо больших масштабах, если бы она не была той, что из всех уличных занятий вызывает наименьшую терпимость со стороны полиции. «Нужно следить за обоими углами улицы, — сказал один человек, — когда продаешь хлопушки; и какая польза от того, что полиция останавливает нас? Мальчишкам достаточно зайти в магазин, и все в порядке».

Торговля известна на улицах только в праздничные сезоны и ведется в основном в течение нескольких дней до и после 5 ноября, а также на Рождество. «Прошлый ноябрь был хорош для хлопушек, — сказал один человек, — это был либо день Гая Фокса, либо день накануне, я сейчас точно не уверен, когда я выручил 15 шиллингов, и почти все от мальчишек, за хлопушки-ватерлоо и шарики-хлопушки (обычные торговые названия), причем "ватерлоо" — это те, что "дергают". По крайней мере, три четверти составляли шарики-хлопушки. Я продавал их с тележки, катая ее, как будто это очажный камень, и просто тихо говоря, когда мог: "Шесть хлопушек за пенни". Мальчишки быстро передают друг другу. Покупали у меня все: сыновья врачей, школьники, пажи, мальчики, которые были одеты прекрасно, и мальчики, у которых не было ни обуви, ни чулок. Это для них всех забава». Тот же человек сказал мне, что хорошо заработал на том, что он назвал «последней ярмаркой Порам», выручив 13 шиллингов 6 пенсов за три дня, или, вернее, вечера или ночи. «Ярмарка Порам, сэр, — сказал он, — это своего рода праздник у евреев, всегда за три недели, как я слышал, до их Пасхи, и я тогда работаю в Уайтчепеле и во всей той округе».

Я спросил человека, который занимался этой уличной торговлей довольно много лет, может быть, десять или двенадцать, заметил ли он, как его юные покупатели используют его не очень невинные товары, и он охотно пустился в рассуждения на эту тему.

«Ну, сэр, — сказал он, — это не только мальчишки-покупатели, как вы их называете, но они составляют подавляющее большинство. Я продавал и мужчинам, и часто пьяным мужчинам. Какие шутки бывают с шариками-хлопушками! Один человек потерял глаз на ярмарке в Степни, но это было 6 или 7 лет назад, из-за шутки с хлопушками. Суть дела я никогда точно не понимал, но знаю, что он потерял глаз, когда сухой гравий из шарика-хлопушки попал в него. Но мальчишки больше всего любят хлопушки. Я продавал их все прошлое Рождество и заработал свои 5 шиллингов и больше в День подарков. Я все распродал до 6 часов, так как у меня был постоянный поток покупателей в конце — просто все сразу. После этого я видел, как один паренек тихо подошел сзади к бедной хромой старушке и дернул "Ватерлоо" прямо у нее за ухом; он был довольно крупный мальчик и прилично одет; и старушка закричала: "Я ранена!". Она обернулась, а мальчик говорит, говорит: "Ваша бабушка знает, что вы вышли? Это неприлично, так и есть, гулять одной". Вы бы видели ее ярость! Но пока она кричала: "Ты наглый бродяга! Вы, мальчишки, все бродяги. Люди из-за вас пройти не могут. Я сдам вас в полицию, сдам!", паренек исчез как пуля».

«Но одна из самых первоклассных шуток, что я видел в этом роде, была прошлой зимой, на улице возле Шордича. Старый сапожник, у которого была лавка, приводил ее в порядок на ночь, и подходит паренек. Я не знаю, что он сказал старику, но я видел, как он ткнул чем-то, кажется, колодкой, в свечу, погасил ее, а потом убежал. Через минуту три или четыре мальчишки, которые были наготове, пальнули по лавке своими шариками-хлопушками, и поднялся такой грохот, будто старый сапожник упал и сбил свои колодки; но он вскоре высунул голову — он был ирландец, кажется, — и сначала издал рев, как бык в Смитфилде, и кричит: "Меня убили этими чертовыми пистолетами! По-лиция! По-лиция!". Он, казалось, был застигнут врасплох — ведь это были отличные хлопушки — я думаю, он не привык к лавкам, иначе привык бы к тому, что в них кидают; но как же он ревел, право слово».

«Думаю, в тот же вечер я видел крупного пожилого человека, застегнутого на все пуговицы, но выглядевшего так, будто он нарядно одет для вечеринки, в ужасном состоянии на Коммершиал-роуд. Я тогда жил неподалеку. Передо мной было трое мальчишек — и очень хорошо они это сделали — один из них бросает шарик-хлопушку прямо под ноги старому джентльмену, как раз позади него, и заставляет его подпрыгнуть от неожиданности, а мальчик идет дальше, засунув руки в карманы, как будто ничего не знает. Сразу после этого другой мальчик делает то же самое, а потом и третий; и старый джентльмен — Господи, как он ругался! Это было шокирующе для такого почтенного человека, как я сказал ему, когда он заявил, что это я его "хлопнул"! "Я вас хлопнул", — говорю я; "лучше бы вы предложили угостить беднягу пинтой пива с имбирем, и чтобы оно было не холодным, чем говорить такую чепуху". Пока мы вели эту беседу, один из мальчиков возвращается и снова палит; и старый джентльмен понял, в чем дело, и говорит: "Теперь, если ты побежишь за этим парнем и задашь ему чертовски хорошую трепку, получишь пиво". "Деньги на бочку, сэр, — говорю я, — если вы говорите честно"; но он что-то проворчал и ушел. Вскоре я видел, как он разговаривал с полицейским, поэтому я поспешил домой».

На ярмарках близ Лондона идет значительная торговля этими горючими веществами; их часто выставляют на больших прилавках на ярмарке. Они служат средством для практических шуток над людьми по их возвращении. «После прошлой ярмарки в Гринвиче на Троицу, — сказал мне уличный торговец, — я видел джентльмена в белом галстуке, похожего на священника, который заглядывал в кондитерскую, что как раз у "Слона (и Замка)", ожидая автобус, я полагаю. Рядом с ним стояла старушка с красным лицом; и я видел, как паренек, очень быстро, приколол что-то к пальто одного и к платью другой. Они повернулись сразу после этого, и бах — хлопушка "Ватерлоо", и они смотрят друг на друга свирепо; и подходит тот самый мальчишка, и говорит краснолицей старушке, указывая на белый галстук: "Мадам, я видел, как он теребил ваше платье. Он сделал это ради шутки после ярмарки и должен за это заплатить". Так что священник, если он был священником, ушел».

Есть восемь производителей, как мне сказали, которые снабжают уличных торговцев и небольшие магазины этими хлопушками. Оптовая цена составляет от 4 до 6 пенсов за гросс, причем «шарики-хлопушки» — самые дорогие. Розничная цена на улицах — от шести до двенадцати за пенни, в зависимости от внешнего вида и нетерпеливости покупателя. Некоторые уличные торговцы носят эти товары на лотках, и очень немногие стоят на месте, за исключением ярмарок. Меня уверяют, что в течение нескольких дней в прошлом ноябре от 50 до 60 мужчин и женщин продавали хлопушки на улицах, конечно, «тайком». В такой нерегулярной и тайной торговле невозможно даже приблизительно оценить статистику. Самый умный человек, которого я встречал, знакомый, как он это называл, «со всеми тонкостями торговли», подсчитал, что в ноябре и на Рождество на улицах было потрачено не менее 100 фунтов стерлингов на эти горючие вещества, и еще 100 фунтов стерлингов — в остальное время года. Около Тауэр-Хилл, Рэтклифф-Хайвей (или «Хайвей», как часто называют его уличные торговцы), а также в Уоппинге и Шедуэлле продажа хлопушек идет лучше всего. Продавцы — обычные уличные торговцы, и никакой речи (паттера) не требуется.

Об уличных торговцах люциферовыми спичками.

В этом разделе я буду говорить только о тех, кто продает спички, в отличие от тех, кто, предлагая коробки с люциферами, смешивает торговлю с попрошайничеством. О последних я уже говорил и буду рассказывать более подробно в разделе «Лондонские бедняки».

До тех пор, пока «люциферы» не стали дешевыми и общеупотребительными, спички, продаваемые уличными торговцами, а их в этой торговле было немало, обычно изготавливались ими самими. Производство было довольно простым. Деревянные лучины, в два или три раза длиннее нынешних люциферовых спичек, заготавливались и окунались в серу, расплавленную в железном ковше. Спички не были, как сейчас, самовоспламеняющимися, или, вернее, воспламеняющимися от быстрого трения; необходимо было «добыть огонь» ударом кремня о сталь, искры от которого попадали на трут, хранившийся в «коробочке».

Продавцы серных спичек были всех возрастов, но в основном, как мне сказали, пожилые люди. Многие из них во время и в течение нескольких лет после войны носили рваные мундиры или какие-то остатки военной амуниции и были, или выдавали себя за бывших солдат, но не имеющих права на пенсию; то же самое с моряками. Я спрашивал некоторых из нынешнего поколения продавцов спичек, что стало со «старыми серными», как я слышал, их называли, но от них я мог получить мало информации. Один старый сборщик мокрицы сказал мне, что некоторые перешли в его торговлю. Другие, как я узнал, «занялись булавками», а третьи — продажей песен или брошюр. Действительно, продавцы серных спичек нередко носили с собой несколько песен, чтобы продавать их вместе со спичками. Следует помнить, что 15 лет назад те уличные профессии, в которые сейчас может вступить любой, у кого есть несколько пенсов, были менее многочисленны. Другие продавцы спичек, имевшие свои маршруты или будучи известными людьми, сменили свои «серные» на «люциферы» и продолжали торговать, как обычно. Я слышал об одном старике, ныне покойном, который зарабатывал на жизнь серными спичками, продавая их в большом количестве в Хакни, Сток-Ньюингтоне и Ислингтоне, и который долго отказывался продавать люциферовые спички; «это новомодный мусор, — говорил он, — и скоро они отживут свое». Однако он обнаружил, что его клиенты стали уходить, и, опасаясь потерять их всех, был вынужден идти в ногу со временем.

«Я верю, сэр, — сказал один человек, все еще уличный торговец, но не продававший спички любого рода уже много лет, — я верю, что я был первым, кто торговал "Конгривами", или "мгновенными огнями"; их долгое время после этого не называли "люциферами". Я покупал их в "маяке" мистера Джонса на Стрэнде, и, если я правильно помню, а это должно быть более 20 лет назад, между 1820 и 1830 годами, у мистера Джонса был какой-то патент на них. Я покупал их по 7 шиллингов за дюжину коробок и продавал по 1 шиллингу за коробку. Я не уверен, сколько спичек было в коробке, но думаю, что 100. Сейчас вы получите столько же за фартинг, сколько тогда за шиллинг. Спички зажигались при быстром проведении по наждачной бумаге. Я продавал их в течение года и имел всю торговлю только для себя. Насколько я знаю, имел; ибо я никогда не встречал и не слышал о ком-либо еще в этом деле все то время. Я неплохо на этом зарабатывал. Полагаю, я выручал свои 15 шиллингов в неделю. Цена оставалась прежней, пока я был в этом бизнесе. Я продавал их в офисах Сити. Я снабжал "Феникс" на Ломбард-стрит, помню, и лучшие магазины. Людям они нравились, когда им нужно было быстро зажечь свечу в местах, где не было огня, чтобы запечатать письмо, или что-то в этом роде. В те дни не было конвертов. Пенни-почта их ввела. Мне иногда говорили не носить такие вещи туда снова, так как они не хотели, чтобы дом загорелся из-за хранения таких опасных вещей. Сейчас, я полагаю, люциферы есть в каждом доме, и что во всем Лондоне не используется ни одна трутница». Таким, по-видимому, было начало обширной уличной торговли этими химическими препаратами, которая ведется сейчас. По истечении года мой информатор перешел в другую сферу бизнеса.

Вскоре после этого были представлены «немецкие конгривы», которые поначалу продавались оптом в «английских и немецких» лавках в Хаундсдитче по 2 шиллинга за дюжину коробок и продавались в розницу по 3, 4, а иногда и до 6 пенсов за коробку. Эти спички, как мне сказали, «удерживали свои позиции» около пяти лет, после чего перестали быть частью уличной торговли. Немецкие конгривы зажигались при проведении вдоль полоски наждачной бумаги на дне коробки, как это делается сейчас; с некоторыми, однако, продавался двойной кусок наждачной бумаги для целей зажигания.

После этого времени были представлены все более дешевые спички, которые продавались на улицах сразу после их появления. Поначалу дешевые спички имели неприятный запах и их трудно было держать в спальне, но это было устранено, и торговля развилась до нынешних масштабов.

Коробки с люциферовыми спичками, наиболее частые в уличной торговле, покупаются бедными людьми, продающими их на улицах, у производителей или в масляных лавках, ибо многие торговцы маслом закупают их в больших количествах у производителей и могут «снабжать торговлю» по той же цене, что и производитель. Цена составляет 2,25 пенса за дюжину коробок, каждая коробка содержит 150 спичек. Некоторые коробки (немецкого производства) круглые, и многие раньше были из жести, но сейчас их редко можно увидеть. Цены пропорциональны. Обычная цена коробки люциферов на улицах — 0,5 пенни, но многие покупатели, как мне сказали, настаивают на трех за пенни и получают их, что они обычно делают у кого-то, кто снабжает их регулярно. Торговля в основном разъездная.

Один немощный старик дал мне следующий отчет о своих покупателях. Он был на службе у садовников, возчиков и других, чья деятельность требовала использования телег и лошадей. В старости он был не в состоянии выполнять какую-либо тяжелую работу; ему, однако, помогала его семья, особенно один сын, живущий в деревне; у него была комната в доме дочери, которая была вдовой, но его дети были лишь рабочими людьми с семьями, сказал он, и поэтому он продавал немного люциферов «как помощь», и чтобы иметь утешение в виде кусочка табака и купить старую вещь из одежды, не беспокоя никого. Из своего заработка он также платил 6 пенсов в неделю за обучение одного из детей своей дочери.

«Я продаю эти люциферы, сэр, — сказал он в ответ на мои вопросы, — я никогда не прошу с ними: я бы постыдился. Мои дети помогают мне, как я вам сказал; я делал для них все возможное, когда был в силах, и поэтому у меня есть своего рода справедливое право на них. Ну, действительно, тогда, сэр, раз вы спрашиваете меня, если бы я зависел только от себя, почему, я не смог бы жить. Я должен был бы просить или идти в работный дом, и я не знаю, что я принял бы хуже в 72 года. Я продаю люциферы около пяти лет, ибо я был измотан тяжелой работой и ревматизмом, когда мне было 65 или 66. Я хожу по регулярным маршрутам, около 2 миль в день, или 2,5, или, если погода хорошая, 3 мили или более от того места, где я живу, и такое же расстояние обратно, ибо я иногда могу ходить сносно, если больше ничего не могу делать. Я ношу свои коробки, завязанные в носовой платок, и держу 2 или 3 в руке. Я стыжусь протягивать их на любой решетке, где меня не знают; и никогда не делаю этого, если внизу или через кухонное окно не видно добродушного человека. Но мое зрение нехорошее, и я делаю ошибки, и иногда меня очень резко обрывают. Вчера, вот, мне повезло в моем маленьком деле. Есть один джентльмен, что если я могу увидеть его, я всегда могу продать коробки по 1 пенни за штуку. Это его цена, говорит он, и он не берет сдачи, если я предлагаю ее. Я видел его вчера у его собственной двери, и говорит он: "Ну, старый седобородый, я не видел тебя долгое время. Вот 1 шиллинг, оставь дюжину коробок". Я сказал ему, что у меня осталось только 11; но он сказал: "О, это все равно", и он сказал мальчику, который проходил через холл, отнести их на кухню, и мы вскоре могли слышать, как экономка ворчит довольно громко — возможно, она не знала, что ее хозяин может слышать — о том, что ее беспокоят мусором, которым люди обманывают хозяина; и джентльмен кричит: "Кто-нибудь из вас заткнет этот старый рот, а? Она хочет прибыль из них в своих счетах". Все было тихо тогда, и он говорит мне довольно дружелюбно: "Если бы она не была лучшим поваром в Лондоне, я бы уволил ее давно, клянусь Богом". Старик немало посмеивался, когда рассказывал это; он затем продолжал: "Он ругающийся человек, но хороший человек, я уверен, и я не знаю, почему он так добр ко мне. Возможно, он такой же к другим. Я стыжусь протягивать свои коробки к решеткам подвальных окон, потому что так многие делают, чтобы просить. Я продаю люциферы и хозяйкам, и служанкам. Некоторые хотят 3 за 1 пенни, и хотя это плохая прибыль, я делаю это, ибо они говорят: "О, если вы будете приходить сюда постоянно, мы будем покупать у вас, когда захотим. Если вы не дадите 3 за пенни, есть много тех, кто даст". Я продаю, также, на некоторых маленьких улицах, в сторону Лиссон-Гроув, женщинам, которые видят меня из своих окон и спускаются к двери. Они швеи, я думаю. Они говорят иногда: "Я рада, что видела вас, ибо это избавляет меня от хлопот выбегать"».

ДЕВУШКА, ПРОДАЮЩАЯ ЛЮЦИФЕРОВЫЕ СПИЧКИ.

[С дагеротипа работы Бирда.]

«Ну, сэр, я уверен, я едва ли знаю, сколько коробок я продаю. В средний хороший день я продаю 2 дюжины, в хороший день 3 дюжины, в плохой день не дюжину, иногда не полдюжины, и иногда, но не часто, не более пары. Затем в плохую погоду я не выхожу, и время тянется очень тяжело, если это не понедельник; ибо каждый понедельник я покупаю трехпенсовую газету у газетчика за 2 пенса и читаю ее так хорошо, как могу со своими старыми глазами и очками, и прошу дочь почитать мне немного вечером, а на следующий день я посылаю газету своему сыну в деревню, и так спасаю его от покупки одной. Насколько я могу сказать, я продаю около 9 дюжин коробок в неделю, одну неделю с другой, и выручаю от 2 до 2,5 шиллингов. Это занятие для меня, а также помощь».

Нелегко оценить точное число людей, которые действительно продают люциферовые спички как средство к существованию или как основной источник дохода. Есть много, особенно девушек и женщин, большинство из которых — ирландки, которые не просят напрямую о милостыне и даже не говорят: «Купите коробку люциферов у бедной твари, чтобы получить ей полпенни на хлеб»; или «пожалуйста, кусочек объедков, если это только холодная картошка, за коробку лучших люциферов». Тем не менее, эти продавцы спичек смотрят так умоляюще вниз в подвальное окно или через окно, некоторые «взвалив» маленького ребенка в это время, и остаются там так настойчиво, что коробка покупается или дается полпенни, часто просто чтобы избавиться от просителя.

Один умный человек, уличный торговец, знакомый с уличной торговлей в целом, которого я расспрашивал на эту тему, сказал: «Действительно трудно сказать, сэр, но я должен рассчитывать таким образом. Это настоящие продавцы, о которых вы спрашиваете; те, кто пытается жить на продаже люциферов, или как на их основной поддержке. Я работал в Лондоне и внешних местах — да, я имею в виду пригороды — на десяти маршрутах, или районах, но шесть лучше, ибо вы можете тогда идти по тому же маршруту в тот же день на следующей неделе, и так стать известным. Настоящие продавцы, по моему мнению, это пожилые мужчины и женщины без работы, или вышедшие из строя, и просить они стыдятся. Я читал Библию, вы видите, сэр, хотя у меня было слишком много дел с веселыми людьми, чтобы даже ходить в церковь. Я должен сказать, что в каждом из тех десяти маршрутов, или, во всяком случае, соединяя один с другим, было двадцать человек, действительно продающих люциферы. Да, и зависящих в значительной степени от них, ибо они — легкая ноша для немощного тела, и такая же быстрая продажа, как большинство вещей. Я не считаю их теми, кто просит, или ноет, или торчит у дома целый час, но тех, кто продает; по моему мнению, их 200, и не больше. Все остальные увертываются, тем или иным способом, на жалости и милосердии. Есть один трюк, который становится обычным сейчас. Человек хорошо одетый, и очень чистый, и носящий перчатки, стучит в дверь и просит поговорить с хозяином или хозяйкой. Если ему удается, он оглядывается вокруг, как будто он стыдится, и затем он вытаскивает из кармана пальто коробку люциферов или две, и просит, как одолжение, позволить продать одну, так как уменьшенные обстоятельства вынуждают его делать это. Он не просит, но я не считаю его продавцом, ибо у него всегда есть какая-то история или другая, чтобы рассказать, это все обман». Большинство жителей пригорода встречали одного из этих хорошо одетых продавцов спичек.

Принимая расчет моего информатора и предполагая, что каждый из этих торговцев выручает только на люциферах 4 шиллинга в неделю, продавая девять дюжин (с прибылью для продавца от 1 шиллинга 9 пенсов до 2 шиллингов 6 пенсов), мы находим 2080 фунтов стерлингов, потраченных таким образом. Спички продаются также на прилавках, с другими товарами, на уличных рынках и в других местах; но этот трафик, как мне сказали, становится меньше и составляет только одну десятую от суммы, которую я указал как вырученную разъездными торговцами. Эти уличные торговцы проживают во всех частях города, которые я ранее указал как кварталы бедных.

Об уличных торговцах сигарными огнями, или фузеями.

Это одно из занятий, к которому мальчики, которых пренебрежение, жестокое обращение, нищета или бродяжнический характер привели или заманили к уличной жизни, кажется, прибегают почти так же охотно, как к предложениям: «Подержать вашу лошадь, сэр?», «Мне нести ваш узел, мадам?».

Незначительный капитал, необходимый для входа в бизнес, является одной из причин того, что он насчитывает много последователей. «Фузеи», как я чаще всего слышал, как их называют, продаются в «магазинах конгривов» и в основном немецкого производства. Одно время, действительно, они анонсировались как «немецкий трут». Оптовая цена составляет 4,5 пенса за 1000 «огней». 1000 огней распределяются на пятьдесят рядов, каждый по двадцать самовоспламеняющихся спичек; и эти «ряды» продаются на улицах, один или два за 0,5 пенни, и два, три или четыре за 1 пенни. Довольно обычно для юного продавца фузей покупать только 500; так что 2,25 пенса снабжают его запасом в торговле.

Мальчики (ибо большинство уличных торговцев, которые продают только фузеи, — это мальчики) часто посещают подходы к пароходным пристаням, автобусным остановкам и любым местам, куда приходят люди, которые любят курить на открытом воздухе. Некоторые из этих молодых торговцев не имеют ни обуви, ни чулок, особенно ирландские мальчики, которые составляют по крайней мере половину числа, и их подобие кепки полностью обнажает большие красные уши и плоские черты лица, которые, кажется, отличают класс ирландских детей на улицах Лондона. Некоторые ирландские мальчики протягивают свои фузеи с красными наконечниками с умоляющим видом, призванным быть жалобным, и говорят ноющим тоном: «Потратьте полпенни на бедного мальчика, ваша честь». Другие предлагают их без какого-либо умоляющего вида или тона, либо в молчании, либо говоря: «Купите фузею, чтобы зажечь вашу трубку или сигару, сэр; ряд огней за 0,5 пенни».

Я встретил одного ирландского мальчика, тринадцати или четырнадцати лет, который предлагал фузеи людям, идущим на ярмарку в Чок-Фарм в пасхальный вторник, но дождь отпугнул многих посетителей, и мальчик едва мог найти покупателя. Он был буквально промокшим, ибо его кожа, блестящая от дождя, была видна вокруг его рук и коленей через прорези его тонкой вельветовой куртки и брюк, и он не носил рубашки.

«Это апельсины, которые я продаю в общем, ваша честь, — сказал он, — и это на апельсинах я надеюсь быть на следующей неделе, если угодно Богу. Но мать — это продажа апельсинов, которой она тоже занимается — хотела сделать грандиозное шоу для пасхальной недели, и взяла деньги, чтобы сделать это, и поставила меня на фузеи. Это правда, которую я говорю вашей чести. Она думала, что я мог бы после этого сделать еду из них, полностью; но увы, ни одной еды я не сделаю сегодня, если это стоило мне фартинга, ибо я не взял ни одного. Я никогда не помню никакого отца; мать и я живем вместе как-то, слава Богу; но это часто знание того, что это такое — быть голодным, мы есть. Я продавал фузеи раньше, когда лук, и орехи, и апельсины были дорогими и не для бедных, чтобы купить, но я никогда не делал так плохо, как сегодня. Джентльмен однажды сказал мне: "Вот, Пэт, твоя душа, ты выглядишь голодным. Вот тринадцать пенсов для тебя; иди и напейся с этим". О, нет, ваша честь, он не был ирландским джентльменом; это после насмешки надо мной он был, Бог спаси его». На мой вопрос мальчику, чувствовал ли он боль от этой насмешки, он ответил, хитро, со всем своим видом простоты: «Конечно, тогда, разве не было шиллинга? Ибо это был шиллинг, который он дал мне, слава Богу. Нет, я никогда не слышал, чтобы это называли тринадцать пенсов раньше, но мать слышала. О, тогда, сэр, действительно, и это холодно и мокро я есть. У меня есть новая рубашка, как была дана матери для меня леди, но я не надел бы ее в такой день, как этот, ваша честь, сэр. Я пойду на мессу в ней каждое воскресенье. Я делал 6 пенсов в день и иногда больше, продавая фузеи, с удачей, Бог будь восхвален, но плохая погода поставила меня вне полностью в этот раз».

Продавцы фузей часто предлагают свои товары в барах пабов в дневное время, а иногда продают их тем владельцам, которые продают сигары. Из лучшей информации, которой я могу командовать, сейчас есть более 200 человек, продающих фузеи на улицах мегаполиса. Но торговля часто побочная. Продавец сигар предлагает фузеи, продавцы театральных программок (мальчики) делают это иногда у дверей театров людям, выходящим, продавцы трубок также носят их; они иногда продаются вместе с люциферовыми спичками и на разнообразных прилавках. Будет, я верю, точно заявить, что на улицах есть обычно 100 человек, существующих, или пытающихся существовать, на продаже фузей только. Может быть оценено также, что каждый из этих торговцев в среднем получает выручку 10 пенсов в день (с прибылью, превышающей 6 пенсов), так что 1300 фунтов стерлингов ежегодно тратится на улицах таким образом.

Из мальчиков, продающих фузеи, те, кто без родителей, или беглые, спят в ночлежках, в лучше управляемых из которых хозяин или заместитель берет на себя ответственность за запас фузей или люциферовых спичек в течение ночи, чтобы предотвратить риск пожара; в других эти горючие вещества хранятся где угодно по усмотрению, или неблагоразумию, постояльцев.

Об уличных торговцах головами из гуттаперчи.

Есть много товаров, которые, став дешевыми в магазинах, находят свой путь к уличным торговцам, и после краткой, или сравнительно краткой, и процветающей торговли, которая велась в них, постепенно исчезают. Это обычно вещи, которые гротескны или забавны, но не имеют никакой пользы, и они вытесняются какой-то более привлекательной новинкой — главной привлекательностью являясь то, что это новинка.

Среди таких предметов уличной торговли — эластичные игрушки, называемые «головами из гуттаперчи»; они, однако, не имеют гуттаперчи в своем составе, но состоят исключительно из состава, сделанного из клея и патоки — того же, что используется для принтерных валиков. Головы — это маленькие цветные модели человеческого лица, обычно с выступающим носом и подбородком, и широким или искаженным ртом, которые допускают сжатие в другую форму черт, их эластичность заставляет их возвращаться к первоначальному слепку. Торговля, ведшаяся на улицах этими игрушками, была одно время обширной, но она кажется сейчас постепенно исчезающей. В хороший день немного после полудня, на прошлой неделе, не было ни одной «головы», выставленной на продажу ни на одном из четырех больших уличных рынков Летер-лейн, Брилл, Тоттенхэм-Корт-роуд, включая Хэмпстед-роуд, и Хай-стрит, Камден-Таун.

Торговля стала установленной на улицах более двух лет назад. Сначала, я узнал от уличного торговца, сам одного из первых, было шесть «продавцов голов», которые «работали» в парках и их окрестностях. Мой информатор однажды продал гросс голов в и около Гайд-парка, и более удачливый коллега-торговец в тот же день продал 1,5 гросса. Головы рекомендовались, когда представлялась возможность, маленьким паттером. «Вот, — один человек имел обыкновение говорить, — вот голова герцога Веллингтона за 1 пенни. Она смоделирована со статуи на лошади, но это улучшение. Его нос говорит сам за себя. Сэр Роберт Пиль только 1 пенни. Кто угодно, кого вы хотите, 1 пенни; свободный выбор и никакой услуги. Королева и вся Королевская семья 1 пенни за штуку». Как уличный торговец предлагал избавиться от модели головы и лица любого выдающегося человека, он поднимал какую-то одну из самых гротескных из числа. Другой человек однажды субботним вечером продал пять или шесть дюжин костермонгерам и другим на уличных рынках, «расхваливая» их как подобия любого полицейского, который мог быть неприятен уличным торговцам! Это было, когда торговля была новой. Число продавцов было дюжина во вторую неделю; оно вскоре было двадцать пять, все ограничиваясь продажей голов; кроме этих, головы предлагались уличной покупающей публике многими из стационарных уличных людей, чей запас принимал разнообразный характер. Люди, ведущие этот трафик, были из класса общих уличных торговцев.

«Торговля была испорчена, сэр, — сказал информатор, — тем, что так много пошло в нее, но я слышал, что она не плоха в частях страны сейчас. Продажа была всегда лучшей в парках, я верю, и воскресенья были лучшими днями. Я не претендую быть ученым о религии, но я знаю, что много раз после того, как я заработал почти ничего в дождливую неделю, наступало хорошее воскресное утро, и я выручал столько, сколько доставало мне и моей жене и детям на хороший обед из мяса и картофеля, и иногда, когда мы могли зависеть от этого, дымящийся горячий из печи пекаря; и я тогда чувствовал, что у меня есть что-то, за что благодарить Бога. Вы видите, сэр, когда человек был вне всю неделю, и часто с ничем, чтобы назвать половину обеда, и заработки его жены только несколько пенсов шитьем дома, с тремя маленькими детьми, чтобы заботиться о них, вы напитаны и утешены, и ваша сила сохраняется, обедом из мяса в воскресенье, тихо в вашей собственной комнате. Но те, кто ест свой обед без необходимости зарабатывать его, не могут понять об этом, и так как воскресная торговля в парке была остановлена, полиция гоняет нас вокруг как собак, не собак джентльменов, но бродячих или бешеных собак. И кажется, есть какой-то вид новой полиции. Я не могу понять ни капли этого, и я не хочу, ибо старая полиция — это достаточно неприятностей».

Головы из гуттаперчи в основном закупаются в «английских и немецких» лавках дешевых товаров. Несколько штук изготавливают сами уличные торговцы, которые их и продают. Оптовая цена составляет 1 шиллинг за гросс; одно время оптовики отказывались продавать меньше половины гросса, но теперь, когда спрос упал, дюжину можно легко приобрести за 8 пенсов. Розничная уличная цена составляет и всегда составляла 1 пенни за голову. Основные покупатели на улице — мальчики и молодые люди, а также некоторые ремесленники или рабочие, «те, кто может позволить себе пенни или два», покупающие эти гуттаперчевые головы своим детям. Раньше была неплохая торговля в питейных заведениях, где развлекающиеся люди покупали их «ради шутки», но теперь этот спрос сошел на нет. Одна из таких «шуток», о которой знал мой информатор, заключалась в том, чтобы прикрепить голову к листу бумаги или картона, написать на ней чье-то имя, завернуть в посылку и отправить польщенному адресату. Тот же человек продавал головы молодым женщинам — по его мнению, не служанкам, а тем, кто занят на не самой плохо оплачиваемой работе, — и, судя по их поведению при покупке, он полагал, что они делали это с той же целью «пошутить». Когда эти головы были в новинку, он продал немало таких штук уличным женщинам.

Сейчас нет уличных торговцев, которые зависели бы исключительно от продажи этих гуттаперчевых голов, но они продают их время от времени. Обычный способ — выставить их на лотке, теперь, как правило, вместе с другими товарами. Один человек показал мне свой ящик, который, когда крышка была поднята, он носил как лоток, подвешенный на шее; в нем лежали гуттаперчевые головы, выставочные медали, кольца и другие безделушки по пенни за штуку.

В настоящее время, как мне сообщили, на улицах торгуют гуттаперчевыми головами 30 человек, причем некоторые из них ограничиваются только этим товаром. Однако в это число я не включаю тех, кто одновременно является и изготовителем, и продавцом. Их средний доход, как меня заверили, не превышает 5 шиллингов в неделю на каждого, ибо, хотя некоторые могут выручать 15 шиллингов в неделю, другие, особенно те, кто торгует на одном месте, не набирают и шиллинга. Прибыль уличного розничного торговца составляет одну треть от выручки. Из этого расчета следует, что если нынешний уровень продаж сохранится, то ежегодно на эти уличные игрушки тратится 390 фунтов стерлингов. Одно время эта сумма была более чем вдвое выше.

Об уличных торговцах липкой бумагой от мух и облатками от жуков.

Липкая бумага от мух, как мне сообщили, в целом вошла в уличную торговлю летом 1848 года.

Липкую бумагу от мух продают оптом во многих лавках, торгующих маслами, но главная лавка, снабжающая уличных торговцев, находится в Уайтчепеле. Оптовая цена составляет 2¼ пенса за дюжину, а розничная (уличная) — ½ пенни за лист или три листа за 1 пенни. Молодой человек, к которому меня направили и которого я застал за продажей, или, вернее, обменом, глиняной посуды, рассказал мне о своем опыте в торговле бумагой от мух. Это был розовощекий, крепко сложенный парень, который сказал, что, по его мнению, он «преуспевает» в своем нынешнем деле. Он весело рассказывал о своих невзгодах, как я часто замечал среди людей его круга, когда те уже позади.

«У моего отца был молочный маршрут, — сказал он, — и когда он умер, я остался без денег и без дела, но вскоре нашел место у одного холостяка. У него был небольшой дом, и он держал только меня и старую экономку. Я должен был выполнять всякую работу по дому, но когда я только пришел, больше всего мне приходилось присматривать за лошадью, которая была у хозяина. Хозяин никогда в жизни не сидел верхом, но он взял Скипджека — так звали лошадь, ей было почти шесть лет — в счет долга и держал его два месяца, пока не смог продать по сходной цене. Незадолго до того, как бедняга Скипджек ушел, хозяин взял довольно большой сад — он любил выращивать цветы и овощи и раздавал их в подарок, — и меня заставили работать в нем, помимо домашних дел. Это было легкое место, и мне было очень комфортно. Но хозяин, который был добрым человеком и другом бедняка, как я знаю, попал в затруднительное положение; он занимался чем-то в Сити, я так и не понял чем; и однажды вечером, когда я проработал у него больше полутора лет, он сказал мне, что я должен уйти, так как он больше не может меня содержать. На следующий день его арестовали, довольно внезапно, я полагаю, и отправили в тюрьму за долги. У меня была хорошая рекомендация, но никого не интересовала характеристика от человека, сидящего в тюрьме, и через месяц мои деньги закончились, а последние 3 шиллинга 6 пенсов ушли на объявление, которое не принесло мне никакой пользы. Тогда я стал подрабатывать тем, что держал лошадей или чем-то подобным, и спал в парках или на обочинах дорог, где было тихо. Я делал это месяц и больше. Иногда я целый день не пробовал пищи и утолял голод (так он выразился) холодной водой из колонок. Это на время отбивало аппетит. Я познакомился с другими мальчишками, которые жили так же, как я, и когда мог себе позволить, ночевал в ночлежках, о которых мне рассказали или куда меня привели ребята. Однажды вечером джентльмен дал мне шиллинг за то, что я поймал его лошадь, которую он оставил стоять, но она испугалась и убежала. На следующее утро я занялся торговлей бумагой от мух — это было почти два года назад, кажется, — потому что мальчик, с которым я ночевал, неплохо на этом зарабатывал. Мы покупали бумагу в первой открывшейся лавке, а затем получали разрешение у смотрителя ночлежки ловить всех мух, каких только могли, густо наклеивали их на бумагу и прикрепляли ее к своим шляпам. Когда я был в услужении, я часто думал, как бы смотрелась щегольская ливрейная шляпа с кокардой, но вместо этого я вышел — впервые в жизни продавая что-либо — со шляпой, облепленной мухами. Мне было так стыдно, что я готов был заплакать. Я был несчастен, мне было так неловко. Но я потратил свои последние 2 пенса на джин с молоком, чтобы набраться храбрости, это немного меня приободрило, и я принялся за дело. Я пошел в сторону Майл-Энда, выбрался с главных улиц, и, полагаю, забрел в такие места, где бумага от мух бывала нечасто, и вскоре за мной увязалась куча мальчишек, и я чувствовал себя почти так, будто залез кому-то в карман или сделал что-то постыдное. Я едва мог кричать: «Ловите их живьем, всего полпенни!». Но я обнаружил, что могу продавать свою бумагу в питейные заведения и лавочникам, таким как бакалейщики и кондитеры, и это придало мне смелости. Мальчишки ловили мух, подбегали ко мне и бросали их в мою шляпу, и если они прилипали, ребята поднимали крик. Однако я не бросил торговлю и выручал по 2 шиллинга 6 пенсов — 3 шиллинга каждый день той недели, больше половины из этого — прибыль, а в субботу я выручил 5 шиллингов 6 пенсов. Торговля идет только с домовладельцами. Я заходил в открытые лавки и заглядывал в окна или поднимал шляпу у частных домов, и иногда меня подзывали, чтобы я вошел и продал свою бумагу. Женщины покупали больше всего, я думаю. «Гадость какая, — говорили они, — от них ничего в чистоте не сохранишь». Я продержался в этом деле почти два месяца, а потом у меня было 13 шиллингов 6 пенсов, пара хороших ботинок и хорошая рубашка из вторых рук, плюс одна на смену; а затем я немного занялся жестяными изделиями и скобяными товарами в тех местах, где обычно обходил свои маршруты с бумагой от мух, а зимой перешел на торговлю глиняной посудой с другим парнем в качестве напарника, и я до сих пор в этом деле, и, думаю, нарабатываю неплохую клиентуру».»

Некоторые торговцы бумагой от мух сами изготавливают свой товар, но три четверти из них покупают его уже готовым. Уличные торговцы делают ее из старых газет или другой макулатуры, неважно, насколько грязной. На бумагу они наносят скипидар и обычный лак для карет, некоторые вместо лака используют смолу, а иногда посыпают состав, нанесенный на бумагу, несколькими крупинками сахара.

Прошлым летом, как мне сообщили, на улицах торговали бумагой от мух и облатками от жуков пятьдесят или шестьдесят человек; некоторые из них — мальчики, и все они принадлежат к общей категории уличных торговцев, которые «берутся» за любое дело, для которого достаточно одного шиллинга в качестве капитала. Их средний заработок можно оценить в 2 шиллинга 6 пенсов в день, из которых около половины составляет прибыль. Это дает уличные расходы, скажем, на «сезон» в десять недель, в размере 375 фунтов стерлингов, если считать пятьдесят продавцов.

Некоторые из этих уличных торговцев носили кусок газеты, почерневший от мух, прикрепленный к палке, и размахивали им, как флагом. Их выкрики были: «Ловите их живьем! Ловите их живьем за полпенни!» «Новый метод уничтожения тысяч!»

Об уличных торговцах разнообразными промышленными товарами.

В дополнение к более ходовым товарам, составляющим основу уличной торговли промышленными изделиями самого разного характера, есть много таких, как я уже говорил, которые были популярны некоторое время, а теперь полностью вышли из употребления. В ходе моего исследования было поразительно, насколько забывчивы оказались многие уличные торговцы относительно того, что они продавали в разные периоды. «О да, сэр, я продавал на улицах всякую всячину, помимо того, чем занимаюсь сейчас; то одно, то другое, что сулило несколько пенсов», — такова была суть замечания, которое я часто слышал; но что именно подразумевалось под тем или иным товаром, им было трудно припомнить, но после подсказки они обычно могли дать необходимые подробности. Из полученной информации я выбрал следующий любопытный материал.

Шесть или семь лет назад уличные торговцы широко продавали гальванические кольца. Это были неуклюжие предметы свинцового цвета, которые описывались нахваливающими их лавочниками, а вслед за ними и уличными торговцами, как совершенный амулет; вещь, которая одним лишь прикосновением к пальцу не только излечивала, но и предотвращала «припадки, ревматизм и судороги». На мой вопрос человеку, который их продавал, были ли это все недуги, от которых он и другие провозглашали гальванические кольца безотказным средством, он ответил: «Как и шарлатанские лекарства, о которых вы читаете в объявлениях, сэр, мы говорили, что они хороши от всего, на что кто-либо жаловался или чего боялся, но в основном мы напирали на ревматизм. Огромную кучу денег, должно быть, сделали некоторые лавочники, ведь за то, что мы продавали по пенни, они получали по 6 пенсов за штуку. А за золотые гальванические — и мне говорили, что они были позолоченные — они брали по 10 шиллингов 6 пенсов за каждое. Улицы — ничто по сравнению с лавками, когда дело доходит до надувательства. Люди, которым я продавал гальванические кольца, говорили мне, что они им помогли. Полагаю, это было просто суеверие. Думаю, фирма Hyams больше всех нажилась на гальванике».

Люди, продававшие эти кольца — ибо этим делом занимались почти исключительно мужчины, — были обычными уличными торговцами, которые продают «то одно, то другое». Их носили в ящиках, как, по моим наблюдениям, сейчас носят медали, и они обычно составляли часть ассортимента уличного ювелира, будь он странствующим или торгующим на одном месте. Покупателями были рабочие, трудящиеся под открытым небом, например, занятые на строительстве, чье пребывание под воздействием перепадов тепла и холода заставляло их искать средство для лечения или профилактики ревматизма. Костермонгеры также были покупателями, и в ходе моих расспросов среди этой многочисленной группы я изредка видел гальваническое кольцо, которое все еще носили некоторые из них, и, по-моему, в основном это были торговцы рыбой.

Торговля этими гальваническими кольцами на улицах и в лавках не ограничивалась амулетами для пальцев. Я слышал об одной пожилой женщине, в то время процветающей уличной торговке на Нью-Кат, которая спала с гальваническим кольцом на каждом пальце ноги, так сильно она страдала от судорог и ревматизма! Были также гальванические пояса, которые нужно было повязывать вокруг талии и которые гарантированно «лечили все тело». Их продавали в розницу по 6 пенсов за штуку. Гальванические серьги также были частью этого ассортимента. Они не были «подвесками» из уха, а заполняли пространство за ним и вокруг него, со стороны затылка, и должны были предотвращать ревматические приступы и даже головную боль. Уличная цена составляла 1 шиллинг за пару. Гальванические браслеты, красиво позолоченные, стоили 2 шиллинга 6 пенсов за пару. Но продажа всех этих более дорогих амулетов была сущим пустяком по сравнению с продажей колец по пенни.

Еще одним товаром — если его можно отнести к этой категории, — который долгое время продавался в больших количествах и с большим успехом, были карточки с молитвой «Отче наш» в размере шестипенсовой монеты. Это была гравюра — изредка ее и сейчас предлагают на улицах, — строго соответствующая объявлению о размере, в котором содержалась молитва, с добавлением рисунка Библии как части гравюры, «внутри шестипенсовика». Эта торговля поначалу, как мне говорят, была в основном в руках паттереров: «Великая новинка!» — говорили они; «великолепная гравюра! Молитва «Отче наш» с прекрасным изображением Библии, все читаемо невооруженным глазом, в размере шестипенсовой монеты. Пятьсот букв, все четкие, на шестипенсовике». Один человек сказал мне: «Я прекрасно знал, что там нет 500 букв, но это было красивое число для выкрика. Один школьный учитель сказал мне однажды: «Да ведь там нет и половины этого количества букв». Но он ошибался, ибо я полагаю, что их там 280». Эта карточка была выпущена шесть или семь лет назад, и успех, сопутствовавший продаже молитвы «Отче наш», привел к публикации Символа веры в той же форме. «Когда торговля была новой, — сказал один человек, — я мог продать гросс за день без особого труда; но через некоторое время в этом деле были сотни людей, и нужно было сильно постараться, чтобы продать четыре дюжины».

Оптовая цена составляла 8 шиллингов за гросс, и так как в дюжину входило тринадцать карточек, дневная прибыль при продаже гросса составляла 5 шиллингов. Когда продажи не превышали четырех дюжин, прибыль составляла 1 шиллинг 8 пенсов. Несколько карточек «золотыми буквами» продавались на улицах по 6 пенсов за штуку. У них были широкие поля, и они выглядели весьма презентабельно. Оптовая цена составляла 3 шиллинга 6 пенсов за дюжину.

Когда эта торговля была в самом разгаре, в ней, как мне говорят, было занято от 500 до 700 мужчин, женщин и детей; они продавали карточки как вместе с другими товарами, так и отдельно. Карточки также имели очень широкое распространение в сельской местности.

Держатели для перьев со стеклянными или фарфоровыми ручками — еще один товар, который внезапно появился около шести месяцев назад в уличной торговле и сразу стал основой значительного оборота. Эти перья имеют длину восемь или девять дюймов, «корпус», так сказать, выполнен из цельного круглого стекла почти всех цветов, преобладают зеленый, синий и черный, с печатью (лакированной белой или желтой) на верхнем конце и обычным держателем со стальным пером внизу. Некоторые сделаны из белой глины и называются «китайскими перьями», и некоторые из них украшены небольшими рисунками цветов и листьев. Эти товары немецкие, и поначалу за них просили 9 шиллингов 6 пенсов за гросс без перьев, которые стоили дополнительные 3 пенса в лавках дешевых товаров. Сейчас цена составляет 5 шиллингов за гросс, перья стоят столько же. Уличные торговцы, которым посчастливилось «хорошо стартовать» с этими товарами, преуспели чрезвычайно. Держатели для перьев в новом виде выглядят красиво, и по 1 пенни за штуку они были дешевы; некоторые поначалу продавались в розницу по 2 пенни. Один человек, как мне говорят, продал два с половиной гросса за один день в районе Банка, причем покупатели нередко брали дюжину или больше. Поскольку спрос продолжался, некоторые люди, связанные со снабжением товаров для уличной торговли, скупили весь запас в лавках дешевых товаров, потратив около 170 фунтов стерлингов, и сразу подняли цену до 10 шиллингов 6 пенсов за гросс. Эту сумму более бедные уличные торговцы платить отказались, так как они редко могли получить цену выше 1 пенни за штуку и 2 пенни за украшенные держатели, но уличные торговцы канцелярскими товарами (которые, впрочем, покупали очень экономно) и мелкие лавочники приняли повышение, «поскольку обнаружили, что стеклянные держатели пользуются спросом». В целом, как мне говорят, эта скупка была не очень выгодна для спекулянтов, так как, когда в лавки поступали новые партии, цена падала.

Поначалу этим уличным бизнесом занимались мужчины, но вскоре к нему прибегло множество бедных женщин и детей. Один джентльмен сообщил мне, что, прочитав «Лондонский труд и лондонские бедняки», он обычно немного беседовал с уличными торговцами, у которых покупал какую-нибудь мелочь; он купил эти держатели для перьев у десяти или двенадцати разных женщин и девушек; все они могли правильно ответить на его вопрос об использовании перьев; но только одна девушка, лет пятнадцати или шестнадцати, и то с запинкой, решилась заявить, что может написать свое имя пером, которое она предлагала на продажу. Уличная торговля продолжается до сих пор, но вместо 400 человек, занятых в ней — как это было, по меньшей мере, в один из периодов, как меня уверяют, — сейчас этим занимаются лишь около пятидесяти странствующих торговцев, в то время как у торговцев, имеющих «точку», стеклянные держатели составляют лишь часть ассортимента, а у странствующих торговцев десять дюжин в неделю (выручка 10 шиллингов и прибыль 4 шиллинга 9 пенсов) сейчас является средним показателем продаж. Бывшие продавцы стеклянных держателей из числа бедняков теперь торгуют апельсинами.

Пуговицы для рубашек — еще один из тех товаров (обычно либо «полезные вещи», либо обладающие такой привлекательностью для уличных покупателей, как гальванические амулеты), которые время от времени распродаются в огромных количествах на улицах. Если производитель пытается наладить выпуск более дешевой пуговицы для рубашки, например, из рога, глины или стекла, и если это оказывается неудачным, или если вносится улучшение и старый запас становится своего рода неликвидом, то от замененных товаров нужно избавиться, и, как мне сообщил человек, знакомый с такими заведениями, владельцы лавок дешевых товаров всегда могут найти покупателей «на что угодно подходящее», при непременном условии, что это дешево. Таким образом, пуговицы для рубашек в последнее время продавались на улицах не только продавцами мелких товаров в рамках их обычной торговли, но и мужчинами, парнями и девушками, некоторые из которых сами были без рубашек, и которые продают только их, с непрерывным и монотонным криком: «Полпенни за дюжину; полпенни за дюжину». Оптовая цена последней «уличной партии» составляла 3 пенса за гросс, или ¼ пенни за дюжину. Выручить 6 пенсов в день на пуговицах для рубашек — это «хорошая работа»; чаще получается 4 пенса.

Об уличных торговцах тростями.

Трости, продаваемые на улицах Лондона, в основном закупаются на оптовых складах в Минт-стрит и Юнион-стрит, в Боро, и их окрестностях. «Нет такой уличной торговли, — сказал один смышленый человек, — а я перепробовал почти все, что было или обещало быть средством к существованию на улицах, которая была бы такой утомительной, как торговля тростями. Нет ничего, в чем люди были бы так привередливы. Трости обязательно окажутся либо слишком короткими, либо слишком длинными, либо слишком толстыми, либо слишком тонкими, либо слишком гибкими, либо слишком жесткими. Вы бы подумали, что человеку просто выбрать трость из кучи, но если бы вы были со мной, торгуя в погожее воскресенье на Баттерси-Филдс, вы бы увидели, что это не так. О, это утомительная работа».

Это летняя и воскресная торговля. Лучшие места — различные парки и подходы к ним, включая Гринвич-парк; Хэмпстед-Хит, Кеннингтон-Коммон и, действительно, везде, где люди собираются для пеших прогулок, причем Баттерси-Филдс, пожалуй, то место, где ведется самая большая воскресная торговля. Некоторые из больших магистралей, такие как Оксфорд-стрит и Сити-роуд, также довольно часто посещаются торговцами тростями.

Эта торговля — как и другие, где продаваемый товар не является предметом общего потребления или первостепенной необходимости — обеспечивает то, что я однажды слышал от уличного торговца, «хороший разброс». Нет общепризнанной цены или стоимости, так что ловкий торговец тростями может соразмерять свои предложения или запросы с тем, что он считает пределом выносливости покупателя. То, что могло стоить 2 пенса для человека, который «выглядел знающим», могло стоить 6 пенсов для того, кто «выглядел простаком». Обычные трости, которые являются «калеками», как мне сказали, среди всех видов тростей (испорченные или низкокачественные трости), смешанные с «обычной сосной», стоят 15 пенсов за дюжину. От этой цены идет постепенная шкала до 8 шиллингов за дюжину за «хорошие полированные»; выше этой цены уличный торговец редко рискует подниматься и редко покупает даже по этой (для уличной торговли) высокой ставке, так как лучше всего расходятся трости по четыре и шесть пенсов; эти ходовые трости обычно из полированного орешника или сосны. «Я продавал всем подряд, сэр, — сказал торговец тростями. — Однажды у меня были очень красивые трости, очень дешевые, всего по 2 пенса за штуку, и я продал немало мальчишкам. Они покупали их, полагаю, чтобы казаться мужчинами, и не смели нести их домой; ибо однажды я видел, как мальчик, которому я продал трость, сломал ее и выбросил прямо перед тем, как постучать в дверь респектабельного дома в воскресный вечер. Я иногда продавал шиллинговые трости джентльменам, которые потеряли, сломали или забыли свои собственные. Тростями из тростника сейчас на улицах ничего не делается; как и «виноградными лозами», которые представляют собой маленькие гибкие прутики, бывшие когда-то своего рода игрушкой. Есть только один торговец тростями на улицах, насколько я знаю, — думаю, — у которого есть то, что можно назвать капиталом в тростях. Только на днях я видел, как он продал зарегистрированную трость возле Чаринг-Кросс. Это была красота. Бамбуковая трость из Бата, с великолепным навершием из слоновой кости, и компасом, вставленным в слоновую кость. Навершие отвинчивалось, а под ним была карта Лондона и путеводитель по Великой выставке. О, но у него прекрасный запас, и разве он не аристократичен! «Ясеневые прутья» со светлой корой на них, не полированные, а просто подрезанные, были очень хорошим товаром, но сейчас это не так. Что касается того, что я выручаю, это настолько неопределенная торговля, что трудно сказать. В некоторые дни я не выручал и 6 пенсов, а больше всего денег я взял однажды в день Дерби в Эпсоме — хотел бы я, чтобы было больше дней Дерби, ради бедных людей — и тогда я взял 30 шиллингов. Больше всего денег, сколько я когда-либо брал в Лондоне, было 14 шиллингов — в одно воскресенье на Баттерси-Филдс, когда у меня был первоклассный дешевый запас бамбуковых тростей. Когда я занимаюсь только торговлей тростями, и в течение лета, я могу выручать 35 шиллингов в неделю, с прибылью 15 шиллингов».

Уличных торговцев тростями, как меня уверяют, иногда бывает около 200 человек в погожее воскресенье летом. Из них некоторые — докеры, которые таким образом добавляют к своему дневному заработку трудом седьмого дня; другие, более щеголеватый класс, — это «статисты» театров, которые также пополняют свое скудное жалованье воскресным трудом; носильщики, нерегулярно занятые и, следовательно, «сильно прижатые к стенке, чтобы выжить», также продают трости по воскресеньям; как и другие, которые «не могут позволить себе» — как сказал мне однажды хорошо образованный человек, паттерер газет, — «потерять день, даже если бы они были прокляты за это». Обычный способ этой уличной торговли — нести связку тростей, перетянутую ремнем, под мышкой и опускать концы на землю, когда нужно совершить продажу. Некоторые, однако, и в основном евреи, имеют «стенды» с тростями, заключенными в своего рода раму. По понедельникам торговцев тростями не более трети от того количества, что бывает по воскресеньям; а в другие дни недели — не более седьмой или восьмой части. Подсчитав, что в течение 12 недель года каждый день торгуют 35 продавцов тростей, каждый из которых выручает в среднем 30 шиллингов в неделю (с прибылью, индивидуально, около 12 шиллингов), мы находим 630 фунтов стерлингов, потраченных на трости на улицах.

В ясные зимние дни торговец тростями иногда занимается своим делом, но в морозные дни они заняты тем, что сдают напрокат коньки в парках или везде, где замерзли пруды.

Об уличных торговцах кнутами и т. д.

Эти торговцы — отдельный класс от продавцов тростей, и у них отдельный класс покупателей. Продажи значительны; ибо для многих обладание кнутом — дело важности. Если, например, один из них потерян или украден из мясницкой тележки на Ньюгейтском рынке, необходимость в кнуте, чтобы продолжить путь с тележкой и лошадью к месту назначения, побуждает к покупке самым быстрым образом, и это обычно осуществляется у уличного торговца, который предлагает свои товары возчикам в каждом излюбленном месте.

Самые обычные кнуты, продаваемые возчикам, иногда выдаются за китовый ус, покрытый кишками; но китовый ус — это палка, а гибкая часть — кусок кожи, в то время как кишки — это своего рода парусина, сделанная так, чтобы напоминать обработанные кишки лучших сортов кнутов, и приклеенная к рукоятке; ремень — который в обычном сорте называется «четыре пряди» или плетения — прикреплен к гибкой части. Некоторые из этих кнутов — это старые рукоятки, восстановленные, и многие из них — жалкий хлам; но за любой обман уличного торговца вряд ли можно считать ответственным, так как он всегда покупает их в лавке оптового производителя кнутов, который в некоторых случаях является розничным продавцом по той же цене и под теми же заверениями, что и уличный торговец. Розничная цена — 1 шиллинг за штуку; оптовая — 8 и 9 шиллингов за дюжину. Некоторые из уличных торговцев кнутами выдают себя за изготовителей, но почти все кнуты производятся в Бирмингеме и Уолсолле.

УЛИЧНЫЙ ТОРГОВЕЦ ТРОСТЯМИ.

[С дагеротипа работы Бирда.]

Из этих торговцев очень немногие являются обычными уличными продавцами. Большинство из них так или иначе были связаны с уходом за лошадьми, а некоторые были описаны мне как «побитые жизнью сельские жители», которые приехали в город в надежде получить работу, но потерпели неудачу. Один человек из последней упомянутой категории рассказал мне, что приехал в Лондон из деревни в Кембриджшире, привезя с собой рекомендации о хорошем поведении и несколько писем от лиц, чья рекомендация, как он ожидал, будет ему полезна; но он тщетно пытался в течение нескольких месяцев получить работу у перевозчика, владельца омнибуса или нанимателя, либо водителем, либо по уходу за лошадьми. Его перспективы таким образом рухнули, и теперь он продавал кнуты, чтобы заработать на жизнь. Друг посоветовал ему сделать это, так как это лучше, чем голодать, и это дело, которое он понимал:—

«Я часто думал, что буду вынужден вернуться домой, сэр, — сказал он, — и мне было бы стыдно это сделать, ведь я хотел попытать счастья в Лондоне и оставил место, которое у меня было. Все мои друзья — а они живут не так уж плохо — пытались уговорить меня остаться дома еще на год или два, но я все равно приехал, как будто я должен был это сделать и не мог удержаться. Я привез с собой хорошую одежду, и она почти вся ушла; и мне было бы стыдно возвращаться таким оборванцем, как блудный сын; вы знаете, сэр. Я еще раз попробую, потому что в следующий понедельник я сажусь на кэб к очень респектабельному владельцу кэбов. Поскольку я один, я знаю, что справлюсь. Я уже работал на одном, но не у того же хозяина, после того как прожил здесь шесть недель; но через два дня я был вынужден бросить это, потому что не знал достаточно хорошо дорогу, не знал расстояний и не мог заработать деньги, которые платил за свой кэб. Если я спрашивал другого кэбмена, он с такой же вероятностью мог сказать мне неверно, как и верно. Потом седоки кричали: «Эй, кэбби, куда, черт возьми, ты едешь? Я сказал Марк-лейн, а мы здесь, в Майнориз. Вези обратно, сэр». Теперь я знаю дорогу достаточно хорошо, сэр. Я слишком долго ходил по улицам, чтобы не знать ее. Я теперь специально замечаю их и знаю расстояния. Я написал домой, чтобы мне прислали кое-что для моего нового дела, и я обязательно это получу. Они не знают, что я продаю кнуты. Был бы такой смех надо мной среди всех молодых парней, если бы они узнали. Я, который был так уверен, что преуспею в Лондоне!»

«Это плохая торговля. Возчик предложит мне 6 пенсов за такой кнут, как этот, который стоит 4 шиллинга 3 пенса за полдюжины оптом. «Я должен сам находить себе кнуты, — сказал мой последний покупатель, — хотя я вожу для ошеломляющего бакалейщика, будь он проклят». Они большие сквернословы, некоторые из них. Я зарабатываю 7 или 8 шиллингов в неделю, потому что могу ходить весь день, не уставая. Одну неделю я выручил 14 шиллингов. На следующей неделе я сделал 3 шиллинга. Я спал в дешевых ночлежках — но только в трех: одна была очень приличной, хотя и в стороне; одна была средней; а другая — свинарник. Я видел очень бедные места в деревне, но ничего подобного. Сейчас я плачу 2 шиллинга в неделю за своего рода чулан с кроватью в нем, на чердаке дома, но там чисто и приятно; а мой домовладелец — зеленщик, торговец углем и дровами; — он хороший человек — и я всегда могу немного заработать на аренду у него, чистя его упряжь, ухаживая за его пони — он называет его пони, но он выше 15 ладоней — смазывая колеса его тележки, вычищая его конюшню и тому подобное. Я буду жить там, когда сяду на свой кэб».

Другие кнуты для возчиков стоят 1 шиллинг 6 пенсов и доходят до 2 шиллингов 6 пенсов, но главная продажа — тех, что по 1 шиллингу. Основные места для торговли — мясные рынки, «зеленые рынки», Смитфилд, улицы, ведущие к Биллингсгейту, когда они переполнены утром, окрестности доков и причалов, а также магистрали в целом.

Торговля кнутами другого вида снова находится в руках другого класса, кэбменов, которые потеряли лицензию, которые были искалечены, и многочисленных «работников», которые подрабатывают в конюшнях — особенно конюшнях кэбских лошадей — когда нет другой работы. Цена низшего сорта «гиговых кнутов» — от 1 шиллинга до 1 шиллинга 6 пенсов, оптовая цена — от 9 шиллингов 6 пенсов до 14 шиллингов 6 пенсов за дюжину. Некоторые ниже 9 шиллингов 6 пенсов, но кэбмены, как мне говорят, «едва ли посмотрят на них; они знают, что покупают, и держат ухо востро, и это одна из причин, почему прибыль так мала». Иногда, сказал мне один продавец кнутов, он продавал гиговые кнуты по 2 или 2 шиллинга 6 пенсов джентльменам, которые сломали свой «ценный ланцетовидный» или «красивый терновый» кнут и совершили временную покупку, пока не смогут купить в своих привычных лавках. «Военный джентльмен с усами однажды окликнул меня на Пикадилли, — заявил тот же человек, — и сказал: «Вот, дай мне лучшее, что можешь, за полкроны, я сломал свой собственный. Я никогда не пользуюсь кнутом, когда еду, потому что моя лошадь пуглива и не выносит этого, но я не могу ехать без него».

В разгар сезона двое, а иногда и трое мужчин продают красивые гиговые кнуты на модных проездах или подходах к ним. «Я брал до 30 шиллингов в день за три кнута, — сказал один человек, — каждый по 10 шиллингов; но они были терновые, с серебряной отделкой, и очень дешевые; это было 8 или 9 лет назад; люди сейчас чаще смотрят на 10 шиллингов. Я продавал и кнуты для торговцев лошадьми, с утяжеленными концами. О, все цены. Я покупал их оптом по 8 шиллингов за дюжину и по 7 шиллингов 6 пенсов за штуку. Охотничьи кнуты сейчас на улицах не продаются. Я продавал их, но это было давно, как кнуты для верховой езды для джентльменов в парке. Рукоятки были из прочного ланцетовидного дерева — такое плотное зерно! с ручками из оленьего рога и плотно сплетенным ремнем, прикрепленным к рукоятке с помощью «ушка» (петли), через которое он продет. Вы могли слышать его щелчок за полмили. «Молотилки», я называл их».

Все торговцы кнутами в большом масштабе посещают скачки, ярмарки и крупные рынки в радиусе 50 миль от Лондона. Некоторые ездят до Гудвуда во время скачек, что находится на расстоянии от 60 до 70 миль. На хорошо заполненном ипподроме эти люди выручают 3 или 4 фунта стерлингов в день, а на сельской ярмарке — от половины до трех четвертей этой суммы. Они продают кнуты для верховой езды в сельской местности, но редко в городе.

Один опытный человек знал 40 продавцов кнутов, насколько мог припомнить, в лицо, и 20 по именам. Он был уверен, что ни в один день на улицах не было меньше 30, а иногда — хотя и редко — их было 100. Самые процветающие из этой группы, включая их прибыль на скачках и т. д., зарабатывают 1 фунт стерлингов в неделю в течение года; более бедные — от 5 до 10 шиллингов, и последних в три раза больше, чем остальных. Подсчитав, что только 30 продавцов кнутов выручают по 25 шиллингов каждый еженедельно (с прибылью от 5 до 10 шиллингов) только в Лондоне, мы находим 1950 фунтов стерлингов, потраченных на улицах на кнуты.

Некоторые из продавцов кнутов торгуют также кнутовищем для тех кэбменов и возчиков, которые сами «чинят» свои кнуты. Кнутовище покупается оптом по 2 шиллинга за фунт (иногда дешевле) и продается по ½ пенни за узел, причем в фунте обычно шесть дюжин узлов.

Другой класс «чинит» кнуты кэбменов, меняя ремни или «новые пружины», но это уличные ремесленники.

Об уличных торговцах трубками, а также табакерками и коробками для табака.

Трубки, которые сейчас продаются на улицах и в питейных заведениях, — это «фарфоровые чашечки» и «комические головки». Трубка с «фарфоровой чашечкой» имеет чашечку из белого каменного фарфора, которая отвинчивается от гибкой трубки или «стебля», как его иногда называют, длиной около фута, с мундштуком под янтарь. Они продаются в розницу по 6 пенсов за штуку и стоят 4 шиллинга за дюжину в лавках дешевых товаров. «Комические головки» сделаны из глины, обычно используемой при изготовлении трубок, и стоят 16 пенсов за дюжину или 15 шиллингов за гросс. Обычно они продаются в розницу по 2 пенни. Некоторые из «комических головок» вряд ли можно назвать так, как они описаны, поскольку среди них есть черепа и лица ухмыляющихся дьяволов. «Лучше всего комические головки расходились, — сказал один человек, — когда Герцог запретил солдатам курить в казармах; не разрешал им курить там. Это была голова Веллингтона с большим пальцем у носа, показывающая фигу, вы знаете, сэр. Они расходились на ура. Множество людей, которые любили свои трубки, покупали их, особенно в питейных заведениях, потому что, как я слышал, один человек — он был сапожником — сказал: «это заставило старика высмеивать самого себя». В то время — ну, правда, тогда, я не могу сказать, сколько времени прошло — я продавал маленькие костяные «табачные пробки» — их редко спрашивают сейчас, пробки совсем вышли из моды — и одна из них была фигуркой «старого Носатого», Герцога, вы знаете — это задумывалось как шутка, видите ли, сэр; табачная пробка».

Сейчас девять человек торгуют трубками, которые они часто разыгрывают в лотерею в питейных заведениях; нередко четыре человека разыгрывают по ½ пенни каждый за «комическую головку». Самые дорогие трубки сейчас на улицах не предлагаются, но несколько штук продаются на ипподромах. Мне сообщили, что никто из продавцов трубок не зависит полностью от торговли этими товарами, но иногда продает (и разыгрывает в лотерею) такие вещи, как фарфоровые украшения или скатерти, или табакерки или коробки для табака. Если, следовательно, мы подсчитаем, что четыре человека продают трубки ежедневно в течение года, выручая каждый по 25 шиллингов (и получая 10 шиллингов прибыли), мы найдем 260 фунтов стерлингов, ежегодно тратимых на трубки уличных торговцев.

Табакерки и коробки для табака, реализуемые уличными торговцами, ибо их обычно продает один и тот же человек, покупаются в лавках дешевых товаров. В деле торговли, такой как табакерки, в которой «фантазия» (или вкус) покупателя свободно проявляется, существует, конечно, много разновидностей. Внешний вид некоторых представляет собой серию поперечных линий, цветных и выглядящих довольно опрятно. Другие имеют броский портрет Королевы, или «молодой леди», или разбойника, или человека, вдыхающего едкую пыль с явным удовольствием; иногда украшением является руина, фермерский дом или сцена охоты. Розничная цена составляет от 4 пенсов до 1 шиллинга, а оптовая — от 3 до 7 шиллингов 6 пенсов за дюжину. Шотландские коробки, называемые в торговле «Холируд», также продаются на улицах и в питейных заведениях. Это обычно «естественный цвет» дерева; лучшие сорта выложены рогом и примечательны, или должны быть примечательны, плотностью и точной подгонкой петель или соединений. Они продаются — некоторые, как мне сказали, немецкого производства — в лавках дешевых товаров по 3 шиллинга за дюжину, или 4 пенса за штуку, до 6 шиллингов за дюжину, или 8 пенсов за штуку. «Ну, я подсчитал, — сказал один продавец коробок, — что одну неделю, когда у меня было мало денег и приходилось покупать по одной коробке или по две за раз, чтобы поддерживать приличный запас, лавки дешевых товаров получили с меня на 2 шиллинга больше, чем если бы я мог пойти и купить дюжину. Однажды я рискнул купить очень изящный «Холируд»; человеку потребуется три часа, чтобы найти способ открыть его, если он не знает секрета, так хитро устроены соединения. Но он у меня до сих пор. Я никогда не мог получить предложение за то, что он мне стоил, 5 шиллингов».

Коробки для табака сделаны из латуни и железа (хотя их часто называют «стальными»). Есть три размера: «четверть унции», стоящая 3 шиллинга за дюжину; «пол-унции», 4 шиллинга 3 пенса; и «унция», 5 шиллингов 6 пенсов за дюжину, или 6½ пенсов за штуку. Это цены на латунные. Железные, которые «размерены» таким же образом, стоят от 2 до 3 шиллингов 6 пенсов за дюжину оптом. Они продаются в розницу от 3 до 6 пенсов за штуку, латунные продаются в розницу от 4 пенсов до 1 шиллинга. Все эти коробки открываются и закрываются нажатием на пружину; они частично плоские (но закругленные), чтобы поместиться в любой карман. Портсигары такого же качества, как табакерки (не «Холируд»), и стоят в немецких лавках дешевых товаров 3 шиллинга 6 пенсов за дюжину, или 4½ пенса за штуку. Обычно они продаются в розницу или разыгрываются в лотерею по субботам и понедельникам вечером по 6 пенсов за штуку, но торговля ими невелика.

Одна отрасль этой торговли, о которой я слышал, как многие уличные торговцы очень свободно высказывали свое мнение, — это продажа «непристойных табакерок». Большинство этих торговцев настаивали, с не самой неестественной горечью, что остановить эту торговлю было бы так же легко, как остановить воскресную торговлю в парке, но тогда «джентльмены были бы этим обслужены», добавляли они. Эти коробки и портсигары, по большей части, как мне говорят, французские, причем самая низкая цена составляет 2 шиллинга 6 пенсов за коробку. Один человек, чья информация была подтверждена мне другими, рассказал мне следующее о том, что стало ему известно:

«Восемь, а иногда и девять человек занимаются этим непристойным промыслом, торгуя табакерками и портсигарами. Они зарабатывают неплохие деньги, но это люди пьющие и часто перебивающиеся с хлеба на воду. У них нет ни стыда, ни совести; они готовы соблазнить любого, даже мальчишек. Они ходят по питейным заведениям, где, как они знают, бывают гулящие господа, у которых водятся лишние деньги. Они высматривают пожилых и совсем молодых джентльменов на улицах, да и вообще любых господ, и, когда видят, что те слоняются без дела и заглядываются на девушек, пользуются случаем, чтобы предложить «пикантную табакерку, очень дешево». Это торговля исключительно для богатых, ибо я полагаю, что продавцы непристойностей не могут позволить себе продавать товар дешевле чем за 2 шиллинга 6 пенсов, а когда им попадается простак — например, какой-нибудь студент из Оксфорда или Кембриджа, приехавший покутить, — они запрашивают втридорога. Ну, я не могу сказать, где они берут товар и по какой цене. Это их секрет. Они носят его в коробке: сверху лежат обычные табакерки, чтобы их можно было показать, когда коробку открывают, а остальные — в потайном ящике внизу, или же в карманах. Вы, возможно, видели модный магазин на Оксфорд-стрит, в огромной витрине которого выставлены курительные трубки высокого качества, а на них очень красиво расписаны обнаженные женские фигуры; там же есть табакерки и портсигары примерно такого же рода, но они и в подметки не годятся тому, что продают эти люди. Я должен знать, ибо не так давно я был вынужден из-за нужды раскрашивать множество таких фигурок. Я мог раскрашивать по 50 штук в день. Но работы мне хватило меньше чем на неделю. Не знаю, сколько они зарабатывают; возможно, в день вдвое больше, чем можно заработать за неделю на обычной торговле. Один из них рассказывал мне, что в день скачек он выручил 15 фунтов. Они не каждый день ведут хорошую торговлю, ведь порой им приходится бродить, так и не показав свои коробки; но джентльмены все равно купят их, сколько бы за них ни просили. В этом промысле, безусловно, есть риск. Иногда их ловит полиция, но очень, очень редко, и дают 3 месяца. А если за них берется Общество борьбы с пороком, то могут дать и 12 месяцев. Двое из тех, кто лучше всех преуспел в этом деле, — женщины; они носят с собой огромные партии товара. Их ни разу не арестовывали, хотя они в этом бизнесе уже много лет. Нет, я бы не сказал, что они из числа уличных девиц. Обе живут с мужчинами, но те не занимаются тем же промыслом, да и вообще, по-моему, ничем не занимаются; просто альфонсы. Так я слышал».

Могу заметить, что большинство уличных торговцев непристойными гравюрами и карточками — женщины.

Около 35 человек продают табакерки и портсигары — причем наибольшим спросом пользуются именно табакерки — и портсигары, как правило, вместе с другими упомянутыми мною вещами. Однако из этих 35 человек и половины не наберется тех, кто торгует табакерками постоянно; они переключаются на любую торговлю, которая в данный момент пользуется спросом у публики или уличных прохожих. Некоторые торгуют только по вечерам. Если считать, что 15 человек, торгующих только табакерками и портсигарами, выручают 18 шиллингов в неделю (имея чистой прибыли 7 или 8 шиллингов), то мы получим 702 фунта, потраченных таким образом.

Об уличных торговцах сигарами.

Сигары, как мне сообщили, составляют часть уличной торговли уже более 20 лет, появившись вскоре после отмены запрета на их ввоз с Кубы. Однако лишь пять или шесть лет спустя они стали широко продаваться на улицах; впрочем, уличная торговля сигарами больше не является масштабной, а в некоторых отношениях и вовсе сошла на нет.

Опытные люди говорят мне, что сигары, которые первыми начали продавать на улицах и в питейных заведениях, действительно были контрабандными. Я говорю «действительно» контрабандными, поскольку многие из тех, что сейчас продаются под этим предлогом, никогда не проходили через руки контрабандистов. «Ну так вот, сэр, — сказал один человек, — в последний раз я продавал «Пиквики» и «Куберы» по пенни за штуку, да еще и с бесплатным огоньком, на Гринвичской ярмарке, исподтишка, и те, кого я мог убедить, что покупают контрабандный товар, покупали гораздо охотнее. Все любят контрабанду». [Это замечание лишь подтверждает то, что я слышал от других людей того же круга.] «В свое время я продавал то, что было контрабандным или выдавалось за таковое, но гораздо больше в сельской местности, чем в городе, всем подряд — джентльменам, дамам, лавочникам, священникам, врачам и юристам. Ну нет, сэр, не могу сказать, чтобы я когда-нибудь продавал что-то подобное акцизному чиновнику. Но контрабанду будут любить всегда; ведь такое удовольствие — думать, что ты обвел вокруг пальца сборщика налогов».

Цена сигары на ранних этапах уличной торговли составляла 2 и 3 пенса. Одна из коробок, в которых обычно упаковывают этот товар, была разделена перегородкой: на одной стороне лежал товар подороже, на другой — подешевле. Это разделение часто было лишь торговой уловкой — в оправдание которой любой уличный торговец непременно сослался бы на практику лавочников, — ибо сигары могли быть одной и той же цены (оптовой), но те, что покрупнее и получше на вид, отбирались как «трехпенсовые», «самые отборные и настоящие гаванские, мягкие, как молоко, и крепкие, как порох», — ибо именно так, как мне рассказывали, выкрикивал один известный в то время уличный торговец. Основной объем продаж приходился на «двухпенсовые». Поскольку фузеи, ныне столь распространенные, были тогда неизвестны, а люциферовы спички стоили дороже и были гораздо хуже нынешних, продавец сигар в большинстве случаев носил с собой паклю, часть которой держал тлеющей в своего рода трутнице, и от нее курильщики прикуривали свои сигары; либо же торговец скручивал немного пакли и протягивал ее зажженной покупателю, чтобы тот, если он шел по улице, мог снова «прикурить», если сигара «не тянулась».

Вскоре в уличной торговле появились более дешевые сигары: «всего по пенни за штуку, первоклассные сигары»; при их первом появлении к ним прилагалась соломинка в качестве мундштука. На улицах также продавались «сигарные мундштуки»; обычно они были костяными и стоили от 2 пенсов до 1 шиллинга за штуку. Сигару вставляли в мундштук, и их настоятельно рекомендовали из соображений экономии, утверждая, что «с помощью этого мундштука любой джентльмен может выкурить сигару до получетверти дюйма, вместо того чтобы выбрасывать ее, когда остается полтора дюйма». Эти мундштуки уже давно не продаются на улицах. Человек, который сам в то время занимался их продажей, рассказал мне, что наибольшее количество однопенсовых сигар, когда-либо проданных на улицах за один день, было продано в день коронации ее Величества (28 июня 1838 года). В этом он был совершенно уверен, основываясь на своем опыте, наблюдениях и услышанном.

«На мой взгляд, — сказал другой уличный торговец, — самый большой урон уличной торговле такими вещами был нанесен, когда владельцы питейных заведений сами начали продавать сигары. Поначалу они этого не делали, по крайней мере, повсеместно; я сам продавал сигары у стоек приличных заведений джентльменам, которые пили эль с приятелем, и один говорил другому: «Давай покурим», — и покупал пару штук. О нет, мне никогда не разрешали предлагать их в гостиной или общем зале; это помешало бы заказу «скруток» (бумажных пакетиков с табаком по пенни), а это, скажу я вам, чертовски выгодное дело. Действительно, на меня из-за стойки смотрели косо; но если покупатели сами хотели купить, хозяин заведения вряд ли мог вмешаться. Теперь же в таких местах ловить нечего».

Одной из распространенных практик среди более ловких уличных торговцев, когда они «занимались сигарами», до недавнего времени было — да и сейчас иногда случается на скачках и ярмарках — иметь при себе несколько действительно отборных «травяных палочек», максимально похожих на их основной товар, и курить одну из них, пока они нахваливали свой товар.

Аромат был насыщенным и тонким, и на него при необходимости ссылались, или, как выразился один человек, запах «говорил сам за себя». Уличные торговцы, предпочитающие продажу предметов, которые в той или иной степени являются предметами роскоши, в силу самой необходимости своего ремесла становятся физиономистами и наблюдательными людьми, и у меня нет оснований сомневаться в словах одного продавца сигар, когда он заявил, что на ранних этапах этой торговли он всегда, и особенно безошибочно в сельской местности, мог выделить человека, чьему мнению, по-видимому, доверяли другие, и, продав ему одну из своих отборных сигар, получить действительно беспристрастное мнение о ее качестве, тем самым повлияв на других покупателей. Когда городская торговля «затухала» — обычный термин для обозначения спада, — продавцы сигар находили прибыльное поприще во многих частях страны.

В Лондоне, до того как железные дороги стали единственным средством передвижения на дальние расстояния, продавцы сигар часто посещали дворы почтовых карет; и «пассажиры снаружи» часто «покупали сигару, чтобы согреть нос холодной ночью», а иногда и наполняли свои портсигары, если продавцу сигар удавалось заручиться добрым словом кучера или кондуктора.

Уличная торговля сигарами была начата двумя братьями-евреями по фамилии Бенассес, которые имели «лицензию на торговлю табаком» и продавали качественный товар. Когда они оставили бизнес под открытым небом, они стали снабжать других уличных торговцев, число которых стало очень быстро расти. Странствующая торговля сигарами всегда была в основном в руках евреев, но обычные уличные торговцы прибегали к этому промыслу во всех случаях массового скопления людей — «в такие времена, — заметил один из них, — как ярмарки, скачки, коронации и королевские свадьбы; хотел бы я, чтобы они случались почаще ради торговли». Производство сигар, продаваемых по самым низким ценам, сейчас почти полностью находится в руках евреев, и, как сообщил мне один выдающийся представитель этой древней веры, когда я буду рассказывать о еврейских детях, занятых изготовлением сигар, будет много подробностей, о которых публика мало знает и мало подозревает.

Сигары, о которых идет речь, закупаются (оптом) в Петтикоут-лейн, Розмари-лейн, Эйли-стрит, Тентер-граунд, в Гудманс-филдс и подобных местах. Наибольшим спросом пользуются «Пиквики» по 7 и 8 шиллингов за фунт; «Кубы» по 8 шиллингов 6 пенсов; обычные «Гаваны» и бенгальские черуты по той же цене; но бенгальские черуты нередко бывают контрабандными.

«Лучшими местами для продажи сигар, — заявил один человек, — я всегда считал места за городом; окрестности Гринвича и Шутерс-хилла, а также путь к Кенсингтонским садам и тому подобным местам. Возле таверны «Игл» тоже было неплохо, как и на улицах, ведущих к Суррейскому зоологическому саду — можно было шепнуть: «Дешевая сигара, сэр, вдвое дешевле, чем внутри». Я знал молодых женщин, которые угощали своих кавалеров сигарами, когда они шли в Креморн или другие общественные места; но сейчас там торговли почти нет, и не было уже лет пять-шесть. Не знаю точно, что ее остановило. Слышал, что это лавочники, у которых были лицензии, жаловались на уличных торговцев, у которых их не было, и поэтому полиция пресекала торговлю, как могла».

На всех соседних скачках и ярмарках, а также при любом большом скоплении людей в городе сигары продаются скорее с притворством, чем с реальностью того, что это делается «совсем исподтишка». Розничная цена — 1 пенни за штуку и три за 2 пенса. Некоторые дешевые сигары делают так, что в фунте их бывает 200 и даже до 230 штук. Фузея часто дается в придачу.

Мне говорят, что при всех благоприятных возможностях на улицах Лондона все еще торгуют сигарами 100 человек, в то время как большее число «лондонских рук» занимаются этим промыслом на скачках в Эпсоме и Аскоте. В остальное время бизнес практически равен нулю. Выручить 1 фунт в неделю считается «хорошей работой». Мне уверяют, что в одно время каждое погожее воскресенье в Лондоне и его пригородах под открытым небом сигарами торговало не менее 500 человек.

Об уличных торговцах губками.

Это один из видов уличной торговли, который давно находится в руках евреев, и, в отличие от торговли карандашами, сургучом и другими товарами, о которых я писал, он в основном остается таковым и по сей день.

Пожалуй, ни в одном товаре, который является регулярной отраслью уличной торговли, нет большего разнообразия в цене и качестве, чем в губках. Уличные торговцы покупают их по цене от 1 шиллинга (иногда 6 пенсов) и до 21 шиллинга за фунт. Одно время, полагаю, лет 20 назад, когда качественные губки большими кусками были редкостью и стоили дорого, некоторые уличные торговцы отдавали по 28 шиллингов за фунт, или, при покупке меньшего количества, по 2 шиллинга за унцию.

«Я продавал губки всех сортов, — сказал опытный уличный торговец, — как «тонкие туалетные», подходящие для любой леди или джентльмена, так и грубый материал, которым не годится даже осла чистить. Эта самая обычная губка стоит в основном 1 шиллинг за фунт оптом, но от нее нет никакого толку, она такая песчаная и зернистая. Она тяжелая, иначе на ней можно было бы получить лучшую прибыль. Ее нужно подрезать и увлажнять для показа, и тогда она всегда кажется жесткой на ощупь. Она рассыпается в труху в мгновение ока. Был один старый джентльмен, которому я поставлял губки, он был очень придирчив и был лучшим покупателем, который у меня когда-либо был, потому что его экономка покупала у меня замшу. Как и многие старики, которым нечего делать и которые редко выходят из дома, а коротают время за чтением или возней в саду, он любил поговорить, и угощал меня рюмкой чего-нибудь крепкого, как бы заставляя меня слушать его, ибо я начинал ерзать, а он говорил без умолку. Он умер. Он говорил мне, и не раз, что губки — это скорее животное, чем растение, — продолжал недоверчивый уличный торговец, — я верю, что люди читают до одурения. Такая чушь! Разве это похоже на животное? Где у него голова и нос? Лучше бы сказал, что это рыба. И это не растение тоже. Но я скажу вам, что это такое, сэр, и от тех, кто видел это там, где его добывают, своими глазами. У меня есть родственники, которые моряки, и я сам однажды ходил в плавание, когда был мальчишкой — один из моих родственников видел, как их собирают ныряльщики, забыл где, с камней на дне и морских берегов, и он говорит, что это просто морской мох — штука, которая растет там, как мох на старых стенах в Англии. Вот что это такое, сэр. Поскольку оно растет в воде, оно удерживает воду, понимаете. Я зарабатывал 15 шиллингов только на губках в хорошую неделю, когда у меня был хороший запас; но чаще я зарабатывал только 10 шиллингов, а иногда и меньше 5. Моя лучшая торговля — в частных домах немного за городом. Я слышал, как джентльмены говорили: «Хорошее мытье губкой так же хорошо, как ванна», и когда я мог достать хороший товар дешево, он всегда расходился. Нет, я никогда не делал больших дел в конюшнях».

Другой человек рассказал мне, что однажды купил большое количество губок по 6 пенсов за фунт, подрезал их как мог, взял человека в помощники, и они вдвоем «сбыли их» с тележек; было шесть полных тележек, и как только одна пустела, ее пополняли. Их продавали по 1 и 2 пенса за кусок; около двадцати кусков приходилось на фунт, так что прибыль составляла 14 пенсов на том, что стоило 6 пенсов, даже при продаже по пенни за кусок. Он забыл точную сумму, которую выручил, и они с напарником продали все за один летний вечер, но это было около 10 шиллингов. Это случилось несколько лет назад, когда обычная губка, которую я слышал, называют еще «медовой», не была так «раскритикована», как выразился мой собеседник, как сейчас. На мой вопрос об удельном весе евреев в этой торговле он ответил: «Ну, во многие дни я уверен, что губки продают 100 человек, и я бы сказал, что на каждые десять или двенадцать евреев приходится один христианин, и половина из них, или больше, были на какой-то службе, я имею в виду христиан, скорее всего, конюхами, и они снабжают конюшни, где требуется, чтобы люди сами находили себе губки, но таких немного; губки для таких мест в основном покупают у шорников и в других магазинах. На мой взгляд, сэр, евреи — лучшие христиане, чем сами христиане, ибо они помогают друг другу, а мы — нет. Мне самому помогал еврей, без какой-либо связи с ними. Хотя они чертовски хваткие в сделках».

Губки в уличной торговле закупаются оптом, главным образом, в Хаундсдитче. Оптовая торговля губками, могу добавить, также находится в руках евреев. Главный рынок — Смирна, лучшие сорта собирают на островах Греческого архипелага. Губки носят уличные торговцы в корзинах, держа в руке образец или два. Куски поменьше иногда носят в сетках, и сетки для этой цели использовались чаще, чем сейчас. Почти все они продаются странствующими торговцами, как в деловых частях города, так и в пригородах, а покупателями являются «лавочники, владельцы гостиниц, джентльмены и слуги джентльменов». Иногда недорогие губки предлагают на уличных рынках в субботу или понедельник вечером, но очень редко, так как это вещь, мало используемая бедняками. Немного продается извозчикам на стоянках. Продавцы губок, могу добавить, совершая регулярный обход, предлагают свой товар любому прохожему. Немного делают евреи, обменивая губки на старую одежду. В торговле занято пять или шесть женщин.

У меня есть основания полагать, что оценка моего собеседника относительно количества продавцов губок верна. Но некоторые продают губки лишь изредка, некоторые делают это лишь частью своего бизнеса, а другие торгуют ими, только когда «удается выгодно купить». Подсчитывая, таким образом, что только пятьдесят человек (делая поправку на нерегулярность торговли) продают губки ежедневно и что каждый выручает 15 шиллингов в неделю — некоторые выручают 25 шиллингов, а другие лишь 5 — при примерно половинной прибыли в целом (на обычных губках прибыль часто составляет от 200 до 300 процентов), мы находим, что расходы составляют 1950 фунтов.

Об уличных торговцах замшей.

Замша, которую иногда называют «шамми» (chamois), ныне широко продаваемая на улицах, по большей части представляет собой половину овечьей шкуры или шкуры более крупного ягненка. Шкура «расщепляется» машинным способом, причем с идеальной точностью, на две части. То, что известно как «лицевая сторона» (часть, к которой прикреплено руно животного), очень тонкая и выделывается в «скивер» — вид кожи, используемый в более простых переплетных работах и для таких целей, как подкладка шляп. Другая часть, «бахтармяная», выделывается как замша. Эти шкуры покупают у торговцев кожей и кожевников по цене от 2 до 20 шиллингов за дюжину. Более дорогие, или те, что от 12 шиллингов, часто являются цельными, а не «расщепленными» шкурами. Подавляющее большинство уличных торговцев замшей — женщины, преимущественно ирландки. Они предлагают свою замшу во всех частях города, заходя в лавки и гостиницы; а в частных домах предлагают ее через решетки цокольных этажей или стучат в дверь, если она доступна. Многие из этих уличных торговцев — жены ирландских рабочих, нанятых каменщиками и другими, которые либо бездетны, либо могут оставить своих младших детей на попечение старшего брата или сестры, или же, когда бедность родителей или их преступная небрежность крайни, позволяют им бегать без присмотра во дворе или на улице. Жены этим уличным промыслом добавляют к заработку мужей. В отношении честности и целомудрия эти женщины имеют хорошую репутацию.

Замша продается для чистки окон, а также столового серебра и металлических изделий. Шесть пенсов — обычная цена за кусок замши, более дорогие продаются в конюшнях и домах джентльменов. Однако «замшу», продаваемую в конюшнях, часто продают не ирландки, а тот класс, который я описал как торговцев ножницами и т.д. Замшу также режут на куски по пенни, и эти куски иногда продают по субботним вечерам на уличных рынках.

Меня уверяют, что в Лондоне есть 100 человек, продающих почти исключительно замшу (ибо этих торговцев можно встретить во всех пригородах), и что они выручают 10 шиллингов в неделю, с прибылью от 4 до 5 шиллингов. Есть также 100 других человек, продающих их время от времени, вместе с другими товарами, и, поскольку они торгуют более дорогими изделиями, они, вероятно, получают почти такую же сумму. Таким образом, представляется, что ежегодно на улицах на эту покупку тратится свыше 5000 фунтов.

Об уличных торговцах очками и лорнетами.

Двадцать пять лет назад уличная торговля очками почти полностью находилась в руках евреев, которые разносили их в своих ящиках с ювелирными изделиями и продавали на улицах и в питейных заведениях, нося их в руках, как это делается и сейчас. Торговля тогда была гораздо более прибыльной, чем в настоящее время для уличных торговцев, занимающихся ею. «Люди тогда имели больше денег, — сказал один старый торговец очками, ныне продающий губки, — и не так много людей были вынуждены идти на улицу, особенно ирландцы, да и цены у оптиков были выше, чем сейчас, и те, кому нужны были очки, считали, что их обманывают, если с них не просят справедливую цену. О, времена тогда были совсем другие».

Очки в уличной торговле закупаются в лавках дешевых товаров в Хаундсдитче. «Обычные металлические оправы», со слайдами или без, стоят от 2 шиллингов 6 пенсов до 3 шиллингов 6 пенсов за дюжину оптом, а в розницу продаются от 4 пенсов до 1 шиллинга. «Роговые оправы» стоят от 6 до 7 шиллингов 6 пенсов за дюжину, а в розницу — от 9 до 18 пенсов, и даже 2 шиллинга. «Тонкая сталь» стоит от 10 шиллингов 6 пенсов до 21 шиллинга за дюжину, а в розницу — от 1 шиллинга 6 пенсов до 3 шиллингов. Есть цены выше и ниже, но те, что я привел, — это то, что обычно платят уличные торговцы. Неравенство розничных цен объясняется тем, что в дюжине очков есть некоторая разница: некоторые из более красивого материала в роге или металле; другие лучше отделаны. Затем есть шанс, которым уличные торговцы не преминут воспользоваться — («не больше, чем лавочники», — сказал один человек), — я имею в виду шанс получить повышенную цену за товар, точную стоимость которого покупатель не знает.

«Уговоры, — сказал уличный торговец, которого я цитировал ранее, — сейчас ничто по сравнению с тем, что я знал. Вы называете это «паттер», а я нет. Я думаю, это больше похоже на убеждение, и в основном говорится в питейных заведениях, а не на улицах. Знаете, я убеждал людей, когда был в торговле и делал на ней хорошие деньги — ибо это всегда придает дух, — я убеждал их вопреки их глазам, что им нужны очки. Я знал человека, который хвастался, что может заговорить людей до слепоты, а потом они покупали! Я продавал не столько пожилым людям, сколько молодым и среднего возраста. Думаю, возможно, я продал столько же потому, что люди думали, что они выглядят в них лучше или солиднее, чем ради помощи зрению. Я знал, что мои покупатели примеряли мои очки, одну пару за другой, в зеркале над камином в гостиной питейной. «Это настоящие шотландские камешки, — говорил я иногда, — и у меня всегда был приличный товар, — и они предназначались для оправы из цельного серебра, но оправа была сделана слишком маленькой для них, поэтому я взял их и сам вставил в эту оправу, ибо я оптик, без работы, по профессии. Они стоят 15 шиллингов, но вы можете взять их, с оправой и всем остальным, за 7 шиллингов 6 пенсов». Однажды я получил 5 шиллингов за одну пару таким образом, но они были высшего качества; мне они достались по особо выгодной цене». Один человек сказал мне, что не так давно он просил 10 пенсов за пару очков, а подмастерье-портной сказал ему: «Почему, я сам отдал 1 шиллинг за эту пару, которую ношу, несколько лет назад, и они должны стоить меньше 10 пенсов сейчас, ибо налог на стекло отменен».

Лорнеты, продаваемые на улицах, «оправлены» в рог. Их покупают в тех же местах, что и очки, и стоят они оптом для «одноглазых» от 4 шиллингов 6 пенсов до 7 шиллингов 6 пенсов за дюжину. Розничная цена — от 6 пенсов до 1 шиллинга. «Двойные», которые соединены посередине, чтобы оправу можно было подогнать к переносице, стоят от 10 шиллингов 6 пенсов до 15 шиллингов за дюжину, и продаются уличными торговцами от 1 шиллинга 3 пенсов до 2 шиллингов за штуку.

Очки продаются в основном рабочим, и их редко разносят по пригородам. Основная продажа идет в питейных заведениях, но их предлагают на всех оживленных улицах и везде, где собирается толпа. «Лорнеты, — сказал человек, который ими торговал, — продаются тем, кого я называю «прилавочными прыгунами» и мошенниками. Вы увидите, что большинство молодых щеголей, которые замешаны в игровых делах на скачках — ибо азартные игры все еще существуют, хотя будки во многих местах снесены, — щеголяют своими лорнетами; так же делали и те, кто участвовал в организации «тотализаторов» Дерби и Сент-Леджер в питейных заведениях; по крайней мере, я продавал им, где проводились тотализаторы, и они были заняты ими, и предлагали мне шанс, иногда, за красивый лорнет. Но они выходят из моды, лорнеты, я думаю. На днях я стоял и предлагал их почти пять часов у подножия Лондонского моста, который раньше был неплохим местом для них, и не смог продать ни одного. За весь тот день я не выручил ни полпенни».

Иногда бывает 100 человек, половина из которых евреи и ирландцы в равных пропорциях, сейчас продающих очки и лорнеты. Некоторые из этих торговцев слабы от старости, несчастного случая, продолжительной болезни или конституции и заявляют, что должны заниматься «легкой торговлей», будучи неспособными к тяжелой работе, даже если бы могли ее получить. Две женщины продают очки вместе с голландскими каплями. Как и в других «легких промыслах», продавцы очков в целом не ограничиваются этими товарами, а прибегают, как сказал мне один, «ко всему, что сейчас в ходу и обещает больше», ибо любовь к переменам свойственна тем, кто ведет уличную жизнь. Можно подсчитать, меня уверяют, что есть тридцать пять человек (делая поправку на перерывы в регулярной продаже очков), которые продают их ежедневно, выручая 15 шиллингов в неделю (с прибылью 10 шиллингов), годовые расходы таким образом составляют 1365 фунтов.

Об уличных торговцах куклами.

Изготовление кукол, как и многих вещей, необходимых для простого развлечения, игрушки, времяпрепровождения, часто осуществляется среди нищеты, убожества или лишений, или — чтобы использовать слово, которое я часто слышал среди бедняков — «стесненности». Об этом вопросе, однако, мне придется рассказать, когда я перейду к рассмотрению производства и торговли куклами в целом, а не только в отношении уличной продажи.

Куклы сейчас настолько дешевы и так широко продаются торговцами под открытым небом, чьи товары носят разнообразный характер, как, например, среди людей с «лотками дешевых товаров» или «по пенни за штуку», о которых я писал отдельно, что продажа того, что является одной из самых древних игрушек, как «бизнес сам по себе», численно гораздо меньше, чем была.

Кукол чаще всего носят в корзинах уличные торговцы (которые не являются производителями) и, как правило, женщины, которые очень бедны. Кое-где на улицах, наиболее часто посещаемых покровителями торговли под открытым небом, можно увидеть красивый прилавок с куклами всех размеров и фасонов, но они обычно являются собственностью производителей, хотя эти производители могут покупать часть своего ассортимента. Есть также небольшие прилавки, которые могут представлять ассортимент простого продавца.

Кукол для уличной торговли можно купить в лавках дешевых товаров или у производителей. За маленьких кукол без рук по 1 пенни производитель берет с уличного торговца 8 шиллингов, а с владельца лавки дешевых товаров, который может покупать много, 7 шиллингов 6 пенсов за дюжину. Некоторые маленькие прилавки состоят исключительно из кукол по пенни; на других цены варьируются от 1 до 6 пенсов. Основная торговля, однако, среди класса, который я сейчас описываю, осуществляется путем демонстрации кукол в корзинах. Если продавец может только привлечь внимание детей — и особенно в частной пригородной резиденции, где дети не привыкли видеть кукол на прилавках или тележках, или в магазинах — и может осыпать их несколькими благословениями и комплиментами: «Бог с вашими прекрасными лицами, — и с вашим тоже, моя леди, мэм (с реверансом хозяйке или служанке). Купите одну из этих кукол у бедной женщины: конечно, это прекрасные куклы, подходящие для этих ангелов мира»; при таких обстоятельствах, я говорю, продажа почти гарантирована. Могу добавить, что слова, которые я привел, я сам слышал, как бедная ирландка, которую я видел раньше продающей большие игольницы в том же районе (район Риджентс-парка), обращалась к леди, которая гуляла по своему саду в сопровождении двух детей.

Продавец кукол выражает мнение, что до тех пор, пока есть дети от двух до десяти лет, всегда будут покупатели кукол; «но при всем при том, — сказал он, — как-то это совсем не та торговля, что была раньше. Я видел времена, когда мог выйти утром и заработать фунт до ночи; но сейчас все иначе, так много базаров и так много магазинов игрушек, что у торговца куклами нет и половины того шанса, который был раньше. Конечно, мы получаем шанс время от времени — погожие дни лучшие — и если мы можем попасть в скверы или туда, где дети гуляют с нянями, мы можем неплохо заработать; но полиция так придирчива, что на жизнь заработать трудно. Избалованные дети — наши лучшие покупатели. Всякий раз, когда мы видим, что приближается потенциальный покупатель — мы, то есть те, кто знает свое дело, — всегда бросаемся на глаза и раскладываем наших кукол как можно выгоднее. Если мы слышим, как юная мисс говорит, что хочет одну, и плачет из-за нее, мы почти уверены в покупателе, а если мы видим, что она немного брыкается и дерется с няней, мы уверены в хорошей цене. Если ребенок хорошо плачет, мы никогда не сбавляем цену. Большинство продавцов кукол — их производители, то есть я имею в виду, они их собирают. Головы делают в Гамбурге; основные места для их покупки в Лондоне — у Альфреда Дэвиса в Хаундсдитче; Уайта в Хаундсдитче; и Джозефа на Лиденхолл-стрит. Их продают так: — Головы, которые мы продаем по 3 пенса за штуку, в готовом виде стоят нам 7 шиллингов 6 пенсов за гросс, или 7,5 пенсов за дюжину; они называются 1-О. № 2-О стоят 8 шиллингов 6 пенсов за гросс, а № 3-О — 10 шиллингов за гросс. Полтора ярда ситца сделают дюжину тел, маленького размера. Их мы отдаем шить за полтора пенни, а набиваем и отделываем сами.

«Когда наши 3-пенсовые куклы готовы, они стоят около 1 шиллинга за дюжину — так что есть 2 пенса прибыли с каждой куклы, что, я думаю, совсем немного; но мы часто продаем их по 2 пенса; мы раскладываем их как можно выгоднее в глубокой корзине, все стоя, как будто, или прислонив к бортам корзины. Ноги и тела тщательно завернуты в папиросную бумагу, не совсем для того, чтобы сохранить нижнюю часть куклы, ибо она не так уж ценна, а на самом деле, чтобы скрыть ноги и тело, которые скорее противоположны симметрии; ибо, по правде говоря, каждая кукла выглядит так, будто страдает приступом подагры. Есть, однако, некоторые очень аккуратные изделия, экспортируемые из Германии, особенно шарнирные куклы, но они слишком дороги для уличного торговца и не будут смотреться так выгодно. Есть также гипсовые куклы с ногами из спичек. Удивляюсь, как они держатся, ибо они очень старомодны; но они продаются, ибо вы никогда не увидите витрину лавочника, не увидев одну из них, торчащую в ней и падающую, как будто она пьяна. Затем есть восковые куклы. Некоторые из них сделаны из воска, а другие из «папье-маше» и впоследствии окунуты в воск. Самый дешевый и лучший рынок для них в Барбикане; многих бы удивило, если бы они знали точно, сколько тратится в течение года на кукол. Было бы невозможно, я думаю, установить точно; но я думаю, что мог бы угадать что-то близкое к истине. Есть, по крайней мере, в это время года, когда приближаются ярмарки, пятьдесят торговцев куклами, которые не продают ничего другого. Скажем, каждый из них продает дюжину кукол в день, и что их средняя цена 4 пенса за штуку. Это ровно 10 фунтов в день и 60 фунтов в неделю. В зимнее время продается не так много; но я не сомневаюсь, что кукол на 50 фунтов продается каждую неделю в течение года только лондонскими торговцами, или почти 3000 фунтов в год. Магазины продают столько же, сколько торговцы, а прилавки на ярмарках — половину этой суммы; и вы можете смело сказать, что сумма, вырученная за кукол в Лондоне и его окрестностях за один год, составляет 7500 фунтов. Кукольный торговец может начать бизнес с пустяка, — продолжал мой собеседник, — шиллинг позволит получить дюжину 3-пенсовых кукол. Если у вас нет корзины, носите их в руках, хотя они не смотрятся так выгодно там, как когда они красиво уложены в корзину; однако, если вам повезет, вы скоро сможете завести корзину; за 3 шиллинга 6 пенсов вы можете получить очень хорошую; и хотя торговля куклами уже не та, что была раньше, есть, — сказал мой собеседник, — игры и похуже, я знаю. Один человек, который сейчас ведет очень респектабельный бизнес — «настоящий джентльмен» — был всего несколько лет назад лишь торговцем куклами. Другой человек, у которого было две руки и только одна — бедняга! он родился с одной рукой, и имел две руки, одна прикреплена к руке обычным способом, а другая прикреплена к плечу — причуда природы, я думаю, они это называли. Однако мой однорукий друг держит сейчас очень респектабельную маленькую лавку дешевых товаров в Норт-Шилдсе, в Нортумберленде».

Я спросил своего собеседника, не возражает ли он рассказать немного о своей истории? Он ответил: «нисколько», и рассказал следующее:—

«Они называют меня Дик-кукольник. Я был, я полагаю, первым, кто когда-либо выкрикивал кукол по три за шиллинг на улицах. До того как я начал, они всегда стояли с ними неподвижно; но я выкрикивал их так же, как они делают со скумбрией; это было двадцать лет назад. Я не был изначально продавцом кукол. Мой отец был пенсионером в Гринвичском колледже. Моя мать торговала вразнос и имела лицензию. Меня отдали в школу в школе Святого Патрика, в Ланаркс-пассаж, где я оставался шесть лет, но я не многому научился. В тринадцать лет я был отдан в ученики к мастеру по изготовлению щеток и метел, на углу улицы С——, Спиталфилдс. Мой хозяин был не самым честным парнем в мире, ибо он покупал краденые волосы, был пойман и сослан на семь лет. Человек, который работал на моего хозяина, взял меня закончить мое ученичество; этот человек и его жена были очень старыми людьми. Я работал четыре дня в неделю, два для них и два для себя; остальные два дня я ходил торговать метлами и щетками, и очень часто зарабатывал 7 или 8 шиллингов в субботу, но времена тогда были лучше, чем сейчас. После этого, ради наживы, я оставил стариков, мне предложили 20 шиллингов, чтобы делать и торговать; и, конечно, я согласился. Я оставался с этим хозяином пять месяцев; он страдал ревматической лихорадкой — попал в больницу — и я остался предоставлен самому себе. Когда мой хозяин отправился в больницу, у меня было 7 шиллингов 6 пенсов в кармане; я знал, что должен что-то делать, и, по правде говоря, мне не нравилось изготовление щеток; я бы предпочел торговать чем-то без хлопот по изготовлению. Я думаю сейчас, что я был немного ленив. Я проходил по Лондонскому мосту и увидел человека, продающего карманные книги Маршалла; я знал его раньше; я подумал, что хотел бы попробовать продажу карманных книг, и сообщил о своих желаниях этому человеку; он сказал мне, что они стоят восемь шиллингов за дюжину, если я хочу, мы могли бы купить дюжину на двоих; мы так и сделали; я получил полдюжины, но позже узнал, что мой друг получил семь штук за свою долю, так как их продавали по тринадцать за дюжину. Я пошел на Чансери-лейн со своей партией и был очень удачлив; я продал шесть книг одному джентльмену за шесть шиллингов: конечно, я скоро получил еще одну партию; в тот день я продал четыре дюжины и заработал 20 шиллингов. Я был таким хорошим продавцом, что Маршалл позволил мне взять товара на 3 или 4 фунта в кредит — и я никогда не платил ему. Я знаю, что это было неправильно сейчас; но я был таким глупым парнем и привык тратить деньги так же быстро, как получал их. Я бы дал Маршаллу шиллинг на днях, если бы он у меня был, ибо я вижу, как он продает книги по пенни на улице. Я подумал, что это тяжелая доля, а ведь он был таким джентльменом. Угол Сомерсет-хауса был отличным местом для продажи карманных книг. Путь, которым я пришел к куклам, был таков; я встретил девушку с корзиной кукол однажды, когда стоял на углу Сомерсет-хауса; она и я разговорились. «Пойдешь сегодня в «Дельфи»?» — говорю я; она согласилась. Они играли «Тома и Джерри» в это время, все уличные торговцы ходили смотреть его, и другие люди; и милые и ворчливые некоторые из них были. Ну, мы идем в «Дельфи» — и я вижу ее часто после этого, и в конце концов женимся. Она привыкла покупать своих кукол готовыми; я скоро узнаю, где взять головы — и прибыль, когда мы делали их сами, была гораздо больше. Мы начали обслуживать торговцев и магазины; поехали в Бристоль — сэкономили 47 фунтов — приезжаем в Лондон и тратим все; идем пешком обратно в Бристоль, и к тому времени, как мы добрались туда, мы выручили более 20 фунтов. Мы были около месяца в пути и посетили Челтнем и другие города. Мы привыкли тратить наши деньги очень глупо; мы были слишком падки на то, что называлось кутежом. Видите ли, мы могли бы преуспеть, если бы хотели, но у нас не было ума. Моя жена стала очень искусной в куклах, как и я. Затем я попробовал свои силы в восковых куклах и стал делать их очень хорошо. Я заплатил гинею, чтобы научиться».

«Я продавал восковых кукол однажды в Лондоне, и джентльмен спросил меня, могу ли я починить восковую фигуру, чье лицо было сломано. Я ответил да, ибо я сделал несколько восковых голов, большого размера, для некоторых шоуменов. Я сделал несколько убийц, которые были повешены; недавно я сделал Раша и мистера и миссис Мэннинг; но шоумены не могут позволить себе покупать новые головы в наши дни, поэтому они обычно делают одну голову для всех; иногда они меняют одежду. Ну, как я вам говорил, я пошел с этим джентльменом и предложил, чтобы он отлил новую голову, ибо лицо фигуры было так сильно сломано. Это был Андрокл, вынимающий шип из лапы льва, и его должны были выставить. Я получил 20 шиллингов за изготовление новой головы. Джентльмен спросил меня, знаю ли я историю об Андрокле. Теперь я никогда не слышал о нем раньше, но я не хотел признаваться в своем невежестве, поэтому я говорю «да»; затем он предлагает мне 30 шиллингов в неделю, чтобы описывать это в садах Флоры, где это должно было быть выставлено. Я сразу принял предложение; но я был в некотором затруднении, ибо не знал, что сказать. Я расспрашивал многих людей, но никто из них не мог мне сказать; наконец мне посоветовали пойти к мистеру Чарльзу Сломану — вы знаете, кого я имею в виду — тому, кто сочиняет песню и поет ее сразу; мне сказали, что он пишет вещи для людей. Я пошел, и он написал мне паттер. Я спросил его, сколько он берет; он сказал: «Ничего, мой человек». Конечно, он недолго это делал, но это было очень любезно с его стороны. Я получил то, что мистер Сломан написал для меня, напечатанным, и это я приклеил внутри своей шляпы; люди не могли видеть этого, хотя я смею сказать, они удивлялись, что я ищу в своей шляпе. Однако через неделю или около того я выучил это наизусть и мог говорить достаточно хорошо. После выставки Андрокла я получил ангажемент в другом шоу восковых фигур — по имени Бианчис — и впоследствии в других шоу. Я считался очень хорошим дверником со временем, но сейчас там мало что можно получить; поэтому мы придерживаемся кукольного бизнеса и находим, что можем заработать на жизнь этим лучше, чем чем-либо другим. Мы со старухой можем заработать 1 фунт в неделю, как бы плохо ни шли дела; но мы вынуждены торговать вразнос».

О «торговцах с лотков» и «продавцах лотов».

Лоток со «свагом» (всякой всячиной) — это один из тех уличных объектов, который привлекает внимание прохожих, пожалуй, быстрее любого другого. Там так много товаров самого разного назначения; они часто лежат так плотно, выглядят такими новыми и чистыми, а местами так со вкусом разложены, что лоток такого уличного торговца действительно стоит рассмотреть. Вот что разложено на плоской части лотка: перечницы или коробочки, чайницы, терки для мускатного ореха, уксусницы, пеналы, ручки со стеклянными или фарфоровыми ручками, украшения для горшков, бусы, серьги, кольца (простые или с «камнями»), футляры с флаконами духов, куклы, игольницы, медали с Выставки и «рамки» (картины в рамках), часы, булавки для шалей, гасильники для свечей, трубы и другие игрушки, калейдоскопы, печати, гребни, медальоны, наперстки, костяные зубочистки, маленькие игральные карты, волчки, кольца для ключей, запонки или пуговицы для рубашек, крючки и петли, пуговицы для пальто, копилки, ложки, коробки с игрушками, глиняные кружки и стеклянные изделия, такие как солонки и флаконы для нюхательной соли. На одном лотке было 225 предметов.

Сзади и по бокам лотка со «свагом» обычно располагаются товары, которые лучше всего смотрятся в вертикальном положении. Это детские деревянные мечи, кнуты, лазающие обезьянки и акробаты, змеи на шарнирах, извивающиеся на ветру на верхушке палочки, воздушные змеи и такие вещи, как жестяные подставки для яиц.

Пожалуй, на очень немногих лотках или прилавках можно увидеть все перечисленные мною товары, но все они «в ходу», и если их нет в ассортименте у одного человека, их можно найти у его соседа. Вещи, пользующиеся лишь временным спросом, такие как гальванические кольца, «Отче наш» в объеме шестипенсовика, головы из гуттаперчи и т. д., также можно найти в ассортименте торговца всякой всячиной в период популярного спроса.

Каждый из перечисленных товаров продается в розницу по 1 пенни. «Всего пенни!» — таков крик, — «выбирайте где угодно; что вам по вкусу; всего пенни, пенни, пенни!» Но на нескольких других лотках, вперемешку с «пенсовыми» товарами, есть товары по более высокой цене, такие как ножи и вилки, горчичницы, фальшивые пивные бокалы (бокалы, которые кажутся наполненными пивом с пеной до краев), более дорогие ювелирные изделия, скакалки, барабаны, фарфоровые украшения и т. д. На этих лотках цены варьируются от 1 пенни до 1 шиллинга.

Практика продажи по комиссионным, такая же, как та, что, по моим наблюдениям, преобладает среди костермонгеров, существует и среди торговцев всякой всячиной, о которых я веду речь и которых среди уличного люда называют «торговцами с лотков» или, в популярном сокращении, «пенсовыми свагами»; слово «сваг», как я уже показывал ранее, означает коллекцию — партию товара.

«Свагменов» часто путают с «продавцами лотов», поэтому я перехожу к тому, чтобы показать разницу.

Собственно «продавцы лотов» — это те, кто продает множество мелких предметов, или «лот», все за 1 пенни. «Лот» часто состоит из листка с песнями, китайской головоломки, 5-фунтовой банкноты (Банк Элегантности), выставочной табакерки (содержащей 6 ложек), пол-джека (полсоверена), золотого кольца, серебряного кольца и чеканного кольца-хранителя с розой, чертополохом и трилистником на нем. Лоты разнообразятся колодами из нескольких карт, маленькими оловянными украшениями, коробками с маленькими деревянными игрушками, пуговицами для рубашек, детскими наперстками, бусами, крошечными флаконами для духов и тому подобным.

Торговля «по пенни за штуку», или «сваг», в отличие от «пенсовых лотов», продаваемых продавцами лотов, была начата человеком, который около 19 лет назад продавал разнообразные безделушки с чайного подноса на Петтикоут-лейн. Мой информатор слышал, как он говорил — ибо первоначальный торговец «по пенни за штуку» умер четыре года назад, — что он делал это, чтобы избавиться от остатков своего товара. Система, однако, сразу же обрела популярность, и удачливый уличный торговец преуспел и «умер, имея деньги». В тот период пенсовые товары (за исключением таких вещей, как сладости, выпечка и т. д.) были гораздо менее многочисленны на улицах, и все же я никогда не встречал старого уличного торговца (утверждение, полностью подтвержденное старыми и умными механиками), который не заявлял бы, что лишние пенни были гораздо более обильны в те дни среди бедных и даже средних классов. Более того, уличных торговцев было гораздо меньше, так что этот новый способ ведения бизнеса имел все шансы на процветание.

Происхождение «продажи лотов», или продажи «пенсовых лотов» вместо пенсовых товаров, было более любопытным. Она была начата изобретательным швейцарцем (?) (примерно через год после торговли «по пенни за штуку»), известным в уличных кругах как «Швед». Он был беженцем, католиком и горячим политиком. Он хорошо говорил и понимал по-английски, но не сочувствовал либеральным партиям в этой стране. «Он был республиканцем», — говорил он, — «а чартисты были лишь разбавленными водой». Когда он основал свою торговлю лотами, он имел обыкновение подносить к губам инструмент, который был описан мне как «похожий на сложенную вдвое карту», и играть на нем очень изящно. Это привлекало толпу, и тогда он обращался к ним на хорошем английском, но с легким иностранным акцентом: «Мои друзья; подходите ко мне, и я покажу вам мои музыкальные инструменты, которые будут играть итальянские, швейцарские, французские, шотландские, ирландские или любые мелодии. А здесь вы видите прекрасные дешевые лоты полезных вещей и элегантных вещей. Пенни за лот, пенни за лот!» Расположение «лотов» было таким же, как и в настоящее время, но компоненты пенсового набора были гораздо менее многочисленны. Этот человек вел хорошую торговлю в Лондоне в течение двух или трех лет, а затем применил свое трудолюбие к сельской, а не городской карьере. Он умер около пяти или шести лет назад в своем жилище на Фэшн-стрит, Спиталфилдс, «имея деньги». Во время своей кончины он был владельцем двух ночлежек; одна в Спиталфилдсе, другая в Бирмингеме, обе, как мне сказали, хорошо управлялись; плата составляла 4 пенни за ночь. Он не жил ни в одной из них, а нанимал «заместителей». Я могу заметить, что он продавал свои «музыкальные инструменты» также по 1 пенни за штуку, но продажи были незначительными. «Только он сам, казалось, был мастером их», — сказал один человек; «у других людей они были не лучше, чем варган».

В Лондоне насчитывается около 300 уличных торговцев «по пенни за штуку»; 250 имеют лотки, а 50 — прилавки или торговые места на земле. Некоторые даже продают «по полпенни за штуку», но в основном чтобы избавиться от некачественных товаров или когда они «разорились» и не могут «разжиться» лучшим товаром. Лотки имеют размеры 7 на 3 фута; они, как правило, хорошо построены и стоят по 50 шиллингов каждый. Эти лотки, когда они полностью загружены, очень тяжелые (около 4 центнеров), так что требуется сильный человек, чтобы толкать один из них на какое-либо расстояние, и хотя иногда жена торговца выступает в роли продавщицы, с бизнесом всегда связан мужчина. В своем описании запаса пенсовых товаров я упоминал, что там было 225 предметов; они были подсчитаны на лотке на улице возле Брилла, но, вероятно, в другом случае (когда появлялся лучший шанс продажи) их могло быть 500 предметов, так как такие вещи, как кольца и тому подобное, допускают размещение сотнями в очень малом объеме. Однако большой показ бывает только по случаю праздников или «когда человек начинает и хочет ошеломить вас показом». На днях на ярмарке в Мейдстоне лондонский уличный торговец, довольно преуспевающий, продал весь свой запас пенсовых товаров владельцу магазина в городе, и при подсчете их оказалось ровно пятнадцать дюжин, или 2160 «штук», как их иногда называют. Они, проданные по 1 пенни за штуку, принесли бы ровно 9 фунтов, а стоили бы оптом около 6 фунтов, или за наличные деньги в магазинах «сваг», где их можно купить на 10–20 шиллингов дешевле, в зависимости от умения покупателя торговаться. Причиной продажи человека было то, что ярмарка была «никудышной»; то есть у фермеров не было денег, а их рабочие получали только 7 шиллингов в неделю, так что спроса не было; поэтому торговец «свагом», чтобы не нести хлопот и расходов по перевозке своих товаров обратно в Лондон, продал их с убытком владельцу магазина в Мейдстоне, которому нужен был запас.

Торговцы с лотков, продающие по комиссионным, получают 3 шиллинга с каждых 20 шиллингов стоимости проданных ими товаров. Комиссионные могут составлять в среднем от 9 до 12 шиллингов в неделю в сносную погоду, но так как в плохую, и особенно в туманную погоду, торговлю вообще нельзя вести, 7 шиллингов 6 пенсов могут быть самым высоким средним показателем, или 10 шиллингов в течение года.

Характер пенсовых «свагменов» больше относится к характеру костермонгеров, чем к любому другому классу уличного люда. Многие из них пьют так свободно, как позволяют их средства. Мне рассказали о соревновании между трезвенником и любителем пива, около девяти лет назад. Это было на 5 шиллингов с каждой стороны, и за «Чемпионат». Каждый человек начал с равным запасом, одинаковым во всех отношениях, но мой информатор забыл точное количество предметов. Они зазывали, находясь в двадцати пяти ярдах друг от друга, три часа на Джеймс-стрит, Ковент-Гарден; три часа на Блэкфрайарс-роуд; и три часа в Дептфорде. Трезвенник был «распродан» за семь с половиной часов; в то время как его противник — и состязание, кажется, велось очень добродушно — к концу девятого часа имел четыре дюжины оставшихся предметов и был довольно истощен, или, как мне описали, «выдохся». Результат, однако, не рассматривался, как меня уверяли, как что-то очень решающее относительно относительных достоинств пива или воды как источника силы или вдохновения для «зазыва». Трезвенник был более ловким, хотя и не казался более сильным человеком; он отказался от чемпионата и перешел в другую торговлю четыре года назад. Зазывание «свагменов» не имеет ничего от юмора газетчиков; оно лишь декларативно, что обширный запас, предложенный на таких либеральных условиях публике, снабдил бы оптовый магазин; что такая другая возможность для дешевых пенсовых покупок никогда не могла бы повториться, и что это был долг всех, кто слышал зазывалу, купить немедленно.

Люди, имеющие свои собственные лотки или прилавки (но торговля с прилавков невелика), покупают свои товары, когда находят, что их запас нуждается в пополнении, в магазинах «сваг». «Сначала это была хорошая торговля, сэр», — сказал один человек, — «и в том, что сейчас это не хорошая торговля, мы можем отчасти винить друг друга. Среди нас было снижение торговли. Черные серьги покупались по 14 пенсов за дюжину и продавались с убытком по 1 пенни за штуку. Так же было с детскими битами для игры в ловушку и обезьянками на палках, но сейчас они по 9 пенсов за дюжину. Иногда, сэр, как я знаю, хозяин лотка со «свагом» получает свое. Видите ли, человек может однажды иметь хороший день и взять до 2 фунтов. Ну, на следующий день он использует часть этих денег и пойдет как пенсовый «сваг» за свой собственный счет; или же он купит вещи, которые у него распроданы, и будет работать ими за свой собственный счет на лотке своего хозяина. Все в порядке, сэр; его хозяин делает его удобством для своего собственного кармана, и поэтому его хозяин может быть сделан удобством для человека. Когда он возвращает лоток в конце недели, если он немного поработал по своей собственной схеме, вот запас, и вот деньги. Это все в порядке между богатым человеком и бедным человеком таким образом; очередь за очередью — честная игра».

Продавцов лотов, когда весь корпус находится в Лондоне, около 200 человек; но они в три раза чаще странствуют по стране, чем торговцы с более тяжелыми и малопортативными лотками со «свагом». Продавцы лотов почти все продают свои товары с лотков, подвешенных на плечах. Лучшие места для продавцов лотов — Рэтклифф-хайвей, Коммершиал-роуд, Уайтчепел, Минорис, Тауэр-хилл, Тули-стрит, Ньюингтон-козуэй, Уолворт, Блэкфрайарс и Вестминстер-роуд, Лонг-Эйкр, Холборн и Оксфорд-стрит. К этому списку можно добавить Брилл, Тоттенхэм-корт-роуд и другие уличные рынки по субботним вечерам, когда некоторые из этих мест почти непроходимы. Лучшие места для торговли с лотков со «свагом» — это также те, которые я указал. Их клиенты, как для полезных, так и для модных товаров, — это рабочий класс, и основная продажа приходится на субботы и понедельники. Один «свагмен» сказал мне, что он думал, что мог бы продавать лучше, если бы у него был менее переполненный лоток, но его хозяин был так жаден до денег, что он заставлял его пробовать все. Это делало продажу более утомительной, сказал он, ибо бедная пара, у которой был пенни или два, чтобы потратить, останавливалась на половине вещей, которые они видели, и меняла их на другие, прежде чем они расставались со своими деньгами.

У продавцов «по пенни за штуку», торгующих за свой собственный счет, выручка может быть меньше, чем у людей, которые работают с огромными лотками со «свагом» на комиссионных, но их прибыль больше. Подсчитывая, что 100 из этих торговцев находятся круглый год в Лондоне (некоторые отсутствуют все лето на сельских ярмарках и при любой благоприятной возможности, в то время как ряд торговцев с лотков со «свагом» оставляют эту работу ради костермонгерства за свой собственный счет) и что каждый берет 2 фунта еженедельно, мы находим не менее 10 400 фунтов, таким образом потраченных на улицах Лондона за год.

Продавцы лотов также широко прибегают к сельской местности и часто пробуют другие занятия, такие как продажа фруктов, медалей и т. д. Некоторые также продают лоты только по субботним и понедельничным вечерам. Принимая эти вычеты во внимание, можно оценить, что только пятьдесят человек (есть только одна женщина-продавец лотов за свой собственный счет) ведут торговлю, предполагая, что она распределена по шести дням недели. Каждый из них может брать 13 шиллингов еженедельно (с прибылью 7 шиллингов 6 пенсов), таким образом показывая, что уличные расходы составляют 1690 фунтов. «Лоты» покупаются в немецких и английских магазинах «сваг»; основной запас, однако, получается от Черного Тома в Клеркенвелле.

Об уличных продавцах коробок для рулетки.

В моем отчете об уличной торговле «фарфоровыми украшениями» у меня был случай упомянуть использование, которому предавалась коробка для рулетки, или портативный стол для рулетки. Мне нужно только повторить в этом месте, что коробка (обычно из красного дерева) содержит доску с пронумерованными перегородками, которая приводится во вращение с помощью центральной ручки на оси; крышка затем помещается на коробку, горошина проскальзывает через отверстие в крышке, и от номера перегородки, в которой горошина оказывается помещенной, когда движение прекратилось, зависит результат. Стол, или доска, таким образом приспособлен для определения того способа сбора денег, популярного среди костермонгеров и другого уличного люда, которые в своих самых благотворительных делах жаждут некоторого возбуждения; я имею в виду «лотерею»; или он может быть использован для игры, одним или несколькими лицами, причем самый высокий номер, «выпавший при вращении», определяет победителя. Эти проданные на улице столы могут все еще быть использованы для другого применения: в меньшем сорте, «не идущем выше четырнадцати», одно деление пустое. Таким образом, любой может играть против другого, или нескольких других, вращая по очереди, причем «пустое» является шансом в пользу «банкира». Некоторые из столов, однако, пронумерованы до 36, или, как описал их продавец, «одинарный и двойной ноль, бах; французская игра».

Эта любопытная уличная торговля велась в течение семи лет, но с частыми перерывами, одним человеком, который до этих нескольких недель был единственным торговцем этим товаром. Сейчас есть только два человека, продающих коробки для рулетки довольно регулярно. Давно установившийся продавец носит усы и имеет вид иностранца. За свой семилетний опыт он продал, по его расчетам, 12 000 коробок для рулетки, с прибылью от 175 до 200 фунтов. Цены (розничные) варьируются от 1 шиллинга до 2 фунтов, за которую высокую сумму мой информатор однажды распорядился «рулеткой» на улице. Он продал, однако, больше по 1 шиллингу, чем по всем другим ставкам вместе взятым. «Шиллинговая рулетка» имеет около трех дюймов в диаметре; другие пропорционально больше. Эти товары немецкого производства, куплены в магазине «сваг» и проданы в розницу с прибылью от 15 до 33 процентов. Они переносятся в корзине, одна из них держится для публичного осмотра в руке продавца.

«Мои лучшие клиенты», — сказал опытный человек в бизнесе, — «это биржевые маклеры, путешественники и священники; люди, у которых есть свободное время. О, я имею в виду под «путешественниками» джентльменов, едущих по железной дороге, которые проводят время за рулеткой. Время от времени обычный «шулер», когда он едет в Честер, Йорк или Донкастер, на скачки, может втянуть других пассажиров в игру и заработать мелочь, или не мелочь, на этом; или он будет играть с другими шулерами; но это обычно для развлечения, у меня есть основания полагать. Друзья, путешествующие вместе, играют на мелочь, чтобы скоротать время, или кто заплатит за завтраки для двоих, или тому подобное. Я снабдил один игорный дом большим столом для рулетки, сделанным из вещества, которое, если вы бросите его в воду — а там всегда есть ведро «теплой» наготове — растворится очень быстро. Когда он не используется, он вешается на стену и сделан так, что выглядит как картина маслом в раме. Он стоил им 10 фунтов. Я полагаю, у меня есть «стук» почти каждого игорного дома в Лондоне. Их все еще полно. Полиция может гонять таких, как я, по улицам или с улиц, чтобы голодать, но лорды, и джентльмены, и некоторые священники, я знаю, ходят в игорные дома, и когда один из них взламывается офицерами — это действительно смешно — Джон Смит, и Томас Джонс, и Уильям Браун подтягиваются, но так как никаких игорных инструментов не найдено, против них ничего нет. Некоторые из этих домов долгое время не замечаются. «Великий Ник» не был, ни «Маленький Ник». Я не знаю, почему они называются «Ники», эти двое; но так они есть. Возможно, в честь Старого Ника. В «Великом Нике», я смею сказать, часто зависит 1000 фунтов. Но «Маленький Ник» — это то, что мы называем только «бумажными людьми», низкие игроки — играющие на пенсы, и 1 шиллинг — это большой ход. Я удивлен, что полиция позволяет это».

Об уличных продавцах яда для крыс.

Число истребителей вредителей и крысоловов, которые занимаются своим делом в Лондоне, в последние годы значительно уменьшилось. Одной из причин, которую я слышал, было то, что многие разрушающиеся старые здания и старые улицы были удалены, и целые колонии крыс были тем самым истреблены. Другой было то, что раса крысоловов стала вызывать недоверие, и они либо искали другой способ существования, либо прибегали к другим полям для осуществления своих профессиональных трудов.

Одежда крысолова обычно представляет собой вельветовую куртку, прочные вельветовые брюки и шнурованные ботинки. Вокруг плеча он носит пояс из вощеной ткани, на котором нарисованы фигуры огромных крыс с яростными глазами и грозными усами. Его шляпа обычно глазурованная и иногда раскрашенная на манер его пояса. Иногда — и в сельской местности гораздо больше, чем в городе — он несет в руке железную клетку, в которой находятся хорьки, в то время как два или три короткоухих жесткошерстных терьера следуют за его шагами. Иногда прирученная крыса бегает по его плечам и рукам, или устраивается в его груди, или в больших карманах его пальто. Когда крысолов таким образом сопровождается, вокруг него обычно сильный ароматический запах, далеко не приятный; это происходит из-за того, что его одежда натерта маслом тимьяна и маслом аниса, смешанными вместе. Эта композиция, как говорят, настолько привлекательна для чувств крыс (когда используется человеком, который понимает ее должное распределение и правильное применение), что вредители покидали свои норы и ползли к мастеру мощного заклинания. Я слышал об одном человеке (не профессиональном крысолове), который таким образом приручил крысу настолько эффективно, что животное ело из его рта, ползало по его плечу, чтобы его покормили, а затем «пробиралось в его грудь» (слова моего информатора) «и спало там часами». У крысоловов много удивительных историй о сообразительности крысы, и хотя при пересказе своих собственных подвигов эти люди могут быть не самыми заслуживающими доверия рассказчиками, любая работа по естественной истории подтвердит, что крысы сообразительны, могут быть обучены быть очень послушными и являются естественно животными с большими ресурсами во всех затруднениях и трудностях.

Один большой источник занятости и заработка крысолова тридцать лет назад, или даже до более позднего периода, сейчас сравнительно ничтожен. В то время крысолов или убийца иногда получал ежегодную или ежеквартальную стипендию, чтобы держать лондонский амбар чистым от крыс. Мне рассказал человек, который в течение двадцати восьми лет был занят в лондонских амбарах, что он никогда не знал крысолова, занятого в одном из них, кроме как около двадцати или двадцати двух лет назад, и это было в амбаре у реки. Профессиональный человек, сказал он мне, конечно, отравил много крыс, «которые воняли так», — продолжал мой информатор, — но тогда все дурные запахи в старых зданиях приписываются мертвым крысам — «что этого было достаточно, чтобы заразить зерно. Он отравил двух прекрасных кошек тоже. Но я верю, что он был молодым работником и неумехой». Крысы, после того как эти меры были приняты, кажется, покинули место на три недели или месяц, когда они вернулись в таком же количестве, как всегда; и их опустошения и раздражения не были проверены, пока стоки не были изменены и перестроены. Именно в лучшем расположении стоков зернового магазина, я уверяю, достигается большая проверка на набеги этих «вредителей» — прочной каменной кладкой и такой серией и расположением решеток, которые бросают вызов даже настойчивости крысы. В противном случае орды, которые охотятся на мусор в общих сточных канавах, обязательно найдут свой путь в амбар вдоль стоков и каналов, сообщающихся с этими сточными канавами, и будут быстро увеличиваться, несмотря на меры крысолова.

Тот же человек сказал мне, что к нему пять или шесть раз обращались крысоловы, с щедрыми предложениями пива, чтобы позволить им попытаться поймать черных крыс в амбаре. Один из этих торговцев заявил, что он хотел их «для джентльмена, который был любопытен к этим интересным вредителям». Но из представлений других заявителей мой информатор был убежден, что они были нужны для крысиных охот, причем собака Билли была заложена на 100 фунтов, чтобы убить столько-то крыс за столько-то минут. «Видите ли, сэр», — продолжал человек торговца зерном, — «наше дело старое, и в нем есть черные крысы, большие крупные ребята; некоторые из них должны быть старыми, ибо они такие же белые вокруг морды, как герцог Веллингтон, и они имеют характер быть очень сильными и очень свирепыми. Один из ловцов спросил меня, знаю ли я, сколько будет весить ошеломляюще большая черная крыса, как будто я взвешивал крыс! Я всегда говорил им, что мне нет дела до крысиных охот и что я знал, что наши люди не хотели бы, чтобы их беспокоили; и они были джентльменами, которые не восхищались спортивными персонажами».

Черная крыса, я могу заметить, или английская крыса, сейчас сравнительно редка, в то время как коричневая, или ганноверская, крыса обильна. Эта коричневая крыса, кажется, стала широко обосновавшейся в Англии примерно в период установления Ганноверской династии; откуда ее название. «Ганноверская крыса» была термином упрека, применяемым якобитами к успешной партии.

Крысоловы также являются убийцами крыс. Они уничтожают животных иногда, давая им то, что называется в торговле «заманчивым ядом». Каждый профессиональный истребитель, или захватчик, крыс будет притворяться, что относительно яда у него есть свой собственный особый метод — свой секрет — свое открытие. Но нет сомнения, что мышьяк является основой всех их ядов. Его безвкусность и легкость сведения к мягкому мелкому порошку делает его наиболее приспособленным для смешивания с чем-либо, к чему крысы неравнодушны — поджаренным сыром, или беконом, или жареной печенью, или салом, или овсянкой. Как бы отравитель ни был способен искушать аппетит животного, он должен, и делает, действовать осторожно. Если приманка помещена в непривычном месте, она часто нетронута. Если она помещена там, где крысы привыкли находить свою пищу, она часто пожирается. Но даже тогда часто считается лучшим оставить приманку неотравленной на первую ночь; так что голодное животное может атаковать ее жадно на вторую. С овсянкой обычно смешивают на первую и даже вторую ночи порцию толченого белого сахара. Если это съедается, это приучает ревнивого вредителя к степени сладости, сообщаемой мышьяком. «Овсяный яд» является, мне говорят, наиболее эффективным; но даже когда смешан только с сахаром, он часто отвергается; так как «крысы часто лучше разбираются в уловках, чем христиане».

Другой способ убийства крыс — для профессионального истребителя подсунуть хорька в убежища крыс, где это возможно. Хорек вскоре выгоняет их, и когда они выходят для безопасности, они захватываются терьерами, которые, после наблюдения за норами часто долгое время, и очень терпеливо, и почти бездыханно, душат их молча, за исключением короткого писка, или полуписка, крысы, которая «хорошей собакой» захватывается безошибочно за часть спины, где хватка и встряхивание терьера — быстрая смерть; если крыса все еще движется, или показывает признаки жизни, хорошо обученная собака крысолова ломает череп вредителя между своими зубами.

Если крысы должны быть взяты живыми, они либо попадают в ловушку, чтобы не повредить их для крысиной охоты (иначе процедура в яме была бы сочтена «нечестной»), или если выгнаны из своих нор хорьками, они могут только бежать в какую-нибудь бочку или другое приспособление, где они могут быть обеспечены для целей «спортсмена». Хотя любое видимое повреждение тела крысы предотвратит ее прием в яму, зубы существ часто вырываются, и со всей жестокостью грубой неловкости, с помощью щипцов, так что они могут быть неспособны укусить щенков, обучаемых для ямы на крысах. Если вредитель не захвачен должным образом собакой, жертва повернется и нанесет огромный укус своему мучителю, обычно в губу. Это часто заставляет терьера бросить свою добычу с воплем, и если это щенок, он может не забыть урок от острого щипка крысы. Чтобы предотвратить это, крысоловы играют роль дантиста на своих несчастных пленниках.

Я слышал много рассказов об «уловках», практикуемых крысоловами или приписываемых им: что это было не очень необычной вещью — оставить здесь и там мертвую крысу, когда эти вредители должны были быть отравлены в каких-либо помещениях; тогда делается вывод, что хороший яд сделал свою хорошую работу, и мертвое животное поставляет наглядную демонстрацию профессионального мастерства. Эти люди, также, я информирован, выпускают живых крыс в зданиях, приспособленных для этой цели, а затем обращаются за работой, чтобы уничтожить их.

Я информирован, что основной сценой трудов крысолова в Лондоне являются конюшни, и в частных конюшнях, каретных сараях и надворных постройках. Вероятно, что слуги джентльменов, связанные с такими местами, любят возбуждение крысиной охоты и поэтому поощряют профессию, которая снабжает их этим удовлетворением. В этих местах такие труды часто необходимы, а также популярны; ибо я был информирован кучером, тогда жившим со своей семьей в конюшнях Вест-Энда и давно знакомым с конюшнями в разных частях города, что дренаж часто был очень дефектным, а санитарные правила — за исключением, возможно, того, что касалось лошадей — мало заботили. Отсюда крысы изобиловали и с трудом вытеснялись из своих безопасных убежищ в плохо построенных стоках и псарнях.

Большая продажа крысоловов идет в магазины, снабжающие «частные вечеринки» крысами для развлечения видеть их убитыми собаками. С некоторыми «быстрыми» людьми, один из этих владельцев магазинов сказал мне, это было любимым времяпрепровождением в их собственных комнатах по воскресным утрам. Это, однако, несколько дорого, если проводится широко, так как розничная плата из магазинов составляет 6 пенсов за крысу. Цена от ловца к дилеру составляет от 2 шиллингов 6 пенсов до 7 шиллингов за дюжину. Крысы, по-видимому, иногда редки, и тогда владелец магазина должен покупать, «чтобы поддержать свою связь», по повышенной стоимости. Один крупный продавец птиц, который продавал также обычных и модных крыс, белых мышей и живых ежей, сказал мне, что он, прошлой зимой, был вынужден дать 7 шиллингов за дюжину за своих вредителей и продавать их по 6 пенсов за штуку.

Великое потребление крыс, однако, находится в Банхилл-роу, в пабе, который держит кулачный боец. Продавец крыс сказал мне, что от 200 до 500 крыс убивались там еженедельно, еженедельное среднее число было, однако, только первым числом; в то время как на Пасху и другие праздники нередко можно увидеть расклеенные объявления, объявляющие об уничтожении 500 крыс в тот же день и в данное время, вход 6 пенсов. Собаки состязаются в этих и подобных местах, относительно того, кто убивает наибольшее число этих животных в кратчайшее время. Мне говорят, что в Лондоне сорок таких мест, но в некоторых празднуются только праздничные времена в этой маленькой имитации звериных боев древних. Есть, тоже, частый отказ от торговли вследствие ее «неокупаемости», и, возможно, может быть справедливо оценить, что среднее потребление этой вредительской игры не превышает, в каждом из этих мест, 20 в неделю, или 1040 в год; давая совокупность — сверх тех, что потребляются в частном спорте — 52 000 крыс в год, или 1000 в неделю только в общественном развлечении.

Чтобы показать природу спорта крысиной охоты, я печатаю следующее объявление, из которого я получил две копии. Слова и шрифт точно такие же в каждом, но одно объявление напечатано на хорошей, а другое на очень посредственной бумаге, как будто для распространения среди отдельных классов. Заключительное объявление, относительно точного момента, в который начнется убийство, читается чрезвычайно по-деловому:—

КРЫСИНАЯ ОХОТА ДЛЯ МИЛЛИОНОВ! Спортивный Джентльмен, Который является Верным Сторонником уничтожения этих Вредителей ДАСТ ЗОЛОТЫЕ ЧАСЫ-РЕПЕТИТОР, ЧТОБЫ БЫЛИ УБИТЫ СОБАКАМИ Весом до 13¾ фунтов. ПО 15 КРЫС КАЖДАЯ! СОСТОИТСЯ У ДЖЕММИ МАССИ, КОРОЛЕВСКАЯ ГОЛОВА, КОМПТОН-СТ., СОХО, Во вторник, 20 мая 1851 года.

☞ Убивать в Большой Проволочной Яме. Меловой Круг должен быть нарисован в центре для Секунданта.—Любой Человек, касающийся Собаки или Крыс, или действующий каким-либо образом нечестно, его собака будет дисквалифицирована.

Взвешивание в Половине восьмого Убийство Начнется В Половине девятого Точно.

Дилер живыми животными сказал мне, что было несколько человек, которые привозили несколько дюжин крыс, или даже одну дюжину, из деревни; людей, которые не были профессиональными крысоловами, но работали в садах, или на фермах, и в свой досуг ловили крыс. Даже некоторые из лондонских профессиональных крысоловов работают иногда как сельские рабочие, и их бизнес гораздо больше, в простом крысоловстве или убийстве, в деревне, чем в городе. Из лучшей информации, которой я мог располагать, насчитывается не менее 2000 крыс, убиваемых для спорта, в Лондоне еженедельно, или 104 000 в год, включая частный и общественный спорт, ибо частный спорт в этом преследовании идет непрерывно; общественное наслаждение в нем лишь периодическое.

Этот расчет, конечно, исключает число крыс, убитых профессией, «на месте», когда эти люди наняты, чтобы «очистить помещение от вредителей».

Есть, мне говорят, 100 крысоловов, прибегающих, с интервалами, к Лондону, но только четверть этого числа может быть оценена как ведущая свои труды регулярно в городе, и их средний заработок, я уверяю, не превышает 15 шиллингов в неделю; составляя 975 фунтов в год только для Лондона.

Эти люди имеют вокруг себя много притворной тайны людей, которые заняты на скачках. У них есть свои «секреты», они делают или притворяются, что «делают свои книги» на крысиных боях и других спортивных событиях; не питают отвращения к выпивке и ведут в целом беспорядочную жизнь. Они обычно в близких отношениях с уличными продавцами собак (которые во многом того же класса). Многие из крысоловов были воспитаны в конюшнях, и среди них мало образования. Когда в Лондоне, они главным образом находятся в Уайтчепеле, Вестминстере и Кент-стрит, Боро; более установившиеся имеют свои собственные комнаты; другие живут в дешевых ночлежках. Никто из них не остается в Лондоне весь год.

Эти люди также продают яд для крыс (печеную муку или овсянку иногда) в лепешках, причем мышьяк является ингредиентом. Плата составляет от 2 пенсов до 1 шиллинга, «в зависимости от обстоятельств клиента». Подобным образом плата за «очистку дома от вредителей» варьируется от 2 шиллингов до 1 фунта: очень частая плата составляет 2 шиллинга 6 пенсов.

Об уличных продавцах ревеня и специй.

От уличного продавца, чей портрет уже был дан, я получил следующую историю. Он казался очень правдивым и доброжелательным стариком:—

«Я уроженец Могадора в Марокко. Я араб. Я покинул свою страну, когда мне было шестнадцать или восемнадцать лет. Я забыл, сэр. Я не знаю, какой, около восемнадцати, я думаю, это было. Мой отец был как рыночный человек, заставлял людей платить пошлину — он арендовал весь рынок, вы видите, у правительства, и заставлял людей платить столько-то за их места. Я не могу сказать вам, как они называют их там. Я не мог вспомнить, что мой отец платил за рынок; но я знаю, некоторые из людей платили ему пенни, некоторые полпенни, за места. Там все дешево, не то что они здесь в Англии. Они могут оставаться весь день за пошлину или уйти, когда рынок окончен. Мой отец был не очень богат — не очень беден — он содержал семью. У нас был хлеб, мясо, курица, яблоки, виноград, все хорошие вещи, чтобы есть, не как здесь — это самая дешевая страна в мире. У моего отца две жены, не сразу вы знаете, он похоронил первую и женился на другой. Я был от второй жены. У него семь детей от нее, четыре сына и три дочери. От первой я думаю было пять, два сына и три дочери. Благослови вас, к тому времени, как я родился, многие из них были женаты и ушли в мир. Я не знаю, где они сейчас. Только один брат у меня жив, насколько я знаю, мертвы ли другие или где они, я не могу сказать. Тот брат, о котором я говорю, сейчас в Алжире; он там дилер. Что заставило меня уйти, вы говорите? Как многие, я был молод и глуп; как все остальные молодые люди, я любил видеть иностранные страны, но вы видите в моей стране правительство не любит, чтобы люди уходили, не без того, чтобы вы платили столько-то, так что Гибралтар был единственным портом, куда я мог пойти, это было всего двадцать миль через воду — близко к нам. Вы видите, вы идете в Гибралтар как контрабандой — вы контрабандируете себя — вы говорите с Капитаном, и он делает это для вас.

УЛИЧНЫЙ ПРОДАВЕЦ РЕВЕНЯ И СПЕЦИЙ.

[С дагеротипа Бирда.]

«Мой отец был мертв годами и годами до того, как я ушел, я полагаю, мне было около десяти лет, когда он умер. Я был в школе до времени, когда я вырос, и после этого я был сапожником. Я делал тапочки. О да! моя мать была жива тогда — она была мертва, когда я был здесь в Англии. Я получал около одного пенни за пару за тапочки в моей стране; пенни там так же хорош, как шиллинг здесь почти. Я мог сделать три, четыре, пять пар в один день. Я мог жить на свои заработки тогда лучше, чем то, что я мог сделать здесь с двенадцатью разами столько — то время я мог. Я не знаю, что это сейчас. Да, моя мать дала мне разрешение идти, куда я хочу. Она никогда не видела меня с тех пор» (вздыхая). «О да, я любил ее очень сильно. Я старый человек сейчас, но я никогда не забывал ее еще;» здесь старик разразился слезами и спрятал лицо в свой носовой платок на несколько минут. «Нет, нет! она не знает, когда я ушел, что она никогда не увидит меня снова, ни я тоже. Я сказал, я иду в Гибралтар, а затем я сказал ей, я иду в Лиссабон, чтобы увидеть моего брата, который был спиртным торговцем там. Я не сказал ничего, совсем ничего о возвращении к ней, но я думал, я вернусь скоро. Если бы я думал, я никогда не увижу больше, не все золото в мире взяло бы меня от нее. Она была хорошей матерью для меня. Я был младшим, кроме одного. Мои братья содержали мою мать, вы видите. Откуда я пришел, это не как здесь, если только один в семье хорошо обеспечен, другие никогда не нуждаются ни в чем. В моей стране, вы видите, закон есть, вы должны содержать своего отца и мать, прежде чем вы содержите свою собственную семью. Вы должны держать их в доме». Здесь он повторил закон на иврите. «Люди были магометанами в Могадоре, но мы были евреями, прямо как здесь, вы видите. Первое, что евреи учат детей, это их долг перед их отцами и их матерями. И они любят друг друга больше, чем золото; но они любят золото больше, чем большинство людей, ибо вы видите золото — это больше для них. В моей стране правительство относится к евреям очень плохо, так что деньги все евреи должны помочь им. Часто правительство в моей стране забирает все их деньги у евреев, и убивает их после, так что евреи все держат свои деньги в секретных местах, кладут золото в банки и закапывают их в землю, и люди, стоящие сотни, ходят без лучших одежд, чем мои.

«Ну, вы видите, я оставляю свою бедную мать, мы поцеловали друг друга, и плакали полчаса, и ушли в Гибралтар. Когда я попал туда, мой брат пришел из Лиссабона в Гибралтар; то время это было военное время, и французы шли в Лиссабон, так что все бежали. Когда я ушел из Могадора, у меня было около ста долларов — некоторые моя мать дала мне, и некоторые я сэкономил. Когда я попал в Гибралтар, я начал иметь маленькое место на улице с шелковыми платками, хлопковыми платками, магазинными товарами, вы знаете. Я делал очень хорошо с этим, так что после я получил лицензию торговать в городе, и после этого я держал магазин. Всего, я остановился в Гибралтаре около шести лет. У меня было тогда около пяти или шестисот долларов. Я жил очень хорошо все время, я там. Я был с моим братом все время. После того, как я шесть лет в Гибралтаре, я начал думать, я сделаю лучше в Англии. Я думаю, как многие люди, если я пойду в другую часть, которая богаче — это самая богатая страна в мире — я сделаю лучше еще. Так что я стартую, и попадаю сюда, я думаю, в 1811, когда трехшиллинговые монеты впервые вышли. У меня было около ста тридцати фунтов в то время. Я остановился в Лондоне хороший кусок, и ел свои деньги; это было почти сделано, прежде чем я начал искать свою жизнь. Я пытаюсь смотреть, что я мог сделать, но я был совсем чужим, вы видите. Я около четырнадцати или пятнадцати месяцев, прежде чем я начал делать что-либо. Я иду в театр; я никогда не видел таких вещей, как я вижу здесь, прежде чем я пришел. Когда я пришел сюда, я думаю, я в раю совсем — Бог всемогущий прости меня — такие магазины и такие красивые вещи. Я жил в приходе Мэри-Экс, когда я впервые пришел; тот же приход, где я живу сейчас. Ну, вы видите, некоторые из моих соотечественников тогда получали хороший заработок, продавая ревень и специи на улице. Я узнаю их всех; и то время, вы видите, было хорошим временем, деньги были в изобилии, как грязь здесь. То время было около шести или семи аравийцев на улице, продающих ревень и специи, пять из них были из Могадора, и два из недалеко; и есть около пяти еще, идущих через страну. Они все продают те же вещи, просто ревень и специи, то время; до того было хорошо для тех вещей — после того они получают шелка и вещи кроме. Я не могу сказать, что впервые заставило их продавать ревень и специи; но я думаю, это потому, что люди любят покупать турецкий ревень у людей в тюрбанах. Когда я был маленьким ребенком, я слышал разговоры в Могадоре о людях моей страны, продающих ревень на улицах Лондона, и делающих много денег на этом.

«Когда я только приехал, на улицах был один очень старый араб; его звали Соул; он сорок лет занимался одним и тем же делом. Он носил длинную бороду и турецкую одежду. Он обычно стоял у церкви Боу, на Чипсайде. Все на улице знали его. Он был старожилом. Он умер, дай-ка подумать — сколько же лет назад он умер — о, лет двадцать шесть или двадцать семь назад. Он умер в Гибралтаре, очень бедным и очень старым — ему было почти девяносто лет. Все продавцы ревеня были евреями. Был еще один, по имени Бен Афориат, и два брата; и еще один, его звали Азули. Один из братьев Афориата обычно стоял на церковном дворе собора Святого Павла. Его очень хорошо знали; все остальные разносили товар по городу, как и я сам. Теперь они все умерли, и нас в Англии осталось всего четверо; все они в Лондоне, и ни одного в провинции. Двое из нас живут на Мэри-Экс, другой живет, как это называется — в Спиталфилдсе, а еще один — на Петтикоут-лейн. Тот, что живет в Спиталфилдсе, старик, я бы сказал, ему под 70. Тот, что на Петтикоут-лейн, не намного старше 30. Мне самому чуть больше 73, а тому, что живет на Мэри-Экс, около 40. Я дольше всех на улицах, около тридцати восьми или тридцати девяти лет. Все, кто был здесь, когда я приехал, умерли в Лондоне, кроме того старика Соула, о котором я вам рассказывал, который умер в Гибралтаре. Человек тринадцать или четырнадцать умерли с тех пор, как я приехал в Англию; некоторые умерли в Еврейской больнице в Майл-Энде; некоторые умерли дома — никто из них не оставил после себя ни гроша. Шестеро из них были очень старыми людьми, от 60 до 70 лет; были и тридцатилетние, и сорокалетние. Некоторые умирали по частям. Был один статный парень, ростом шесть футов два дюйма, сильный мужчина, он слег и так исхудал; в конце концов, через его ладонь можно было смотреть; он был не более чем скелет; другие умирали от того, что вы называете желтухой; у некоторых была лихорадка, но их время пришло; смерть — это то, что должно быть».

«Когда я только приехал в эту страну, я делал много денег, продавая ревень на улице. Лет двадцать пять назад я иногда зарабатывал по фунту в день. Если взять одну неделю за другой, я бы сказал, что после всех расходов на жизнь у меня оставалось тридцать шиллингов; а теперь, упаси меня Боже, я не зарабатываю и двенадцати шиллингов в неделю, и из этого еще нужно платить за еду. В среднем, когда я выхожу торговать, у меня выходит около двенадцати шиллингов. Все сейчас такое дешевое, и так много лавок, что у людей нет денег, чтобы что-то покупать. Я мог жить лучше, когда все было дорого. Я мог лучше питаться, получать больше денег и больше на них купить. У меня была лучшая еда, лучшее жилье и лучшая одежда. Я не знаю, в чем причина, как вы говорите. Я знаю только, что мне стало хуже, и всем стало хуже; это все, что я знаю. Хлеб дешевле, но когда буханка стоила один шиллинг и девять пенсов, у меня было достаточно денег, чтобы купить ее, а теперь она стоит пять пенсов, и я не могу найти эти пять пенсов, чтобы ее купить. Если корова на рынке стоит пенни, какой в этом толк, если у тебя нет этого пенни, чтобы ее купить? После того как я два года продавал свой ревень, когда я только приехал сюда, я скопил около ста пятидесяти фунтов, и тогда, видите ли, я договорился с тремя другими моими соотечественниками снять лавку в Эксетере. Те трое тоже были продавцами ревеня, как и я, и тоже скопили немало денег. У одного было семьсот фунтов; но он привез с собой в эту страну три или четыре сотни фунтов. У другого из троих было около двухсот, а у третьего около ста; все они скопили свои деньги на ревене. Мы держали свою лавку, понимаете, около пяти лет, а потом все развалилось. Мы начали давать в долг и потеряли все свои деньги. Остальные никогда раньше не держали лавку, и никто из нас не был ученым человеком; нам пришлось нанять человека, и так мы потеряли все свои деньги, поэтому нам пришлось разойтись, и каждый пошел искать свое. Потом мы все снова пошли продавать ревень по стране и в Лондоне; и с тех пор я не могу поднять головы. Когда я вернулся к ревеню, времена стали плохими, и я больше не мог копить деньги. Все, что у меня есть в мире, это то, что лежит в моем ящике, и в общей сложности это не больше десяти шиллингов. На прошлой неделе у меня в доме не было ни фунта мяса, и я был вынужден заложить свой жилет и носовой платок, чтобы купить товар. Легко их заложить, но очень трудно выкупить».

«У меня было две жены. Через два или три года после того, как я приехал, я женился на первой. У меня было двое детей от первой, но оба умерли совсем маленькими; одному было около пяти лет, а другому около трех. Когда я путешествовал по стране, моя первая жена везде ездила со мной. Я был во всех частях — в Шотландии, в Уэльсе, но не в Ирландии. Я достаточно видел этих ирландцев в этой стране, я не хочу больше видеть их там. Никто из моих соотечественников, я думаю, никогда не был в Ирландии, и только один, кроме меня, был в Шотландии; но от этого нет толку, шотландцы не знают, что такое специи. Все то время, что я был в Шотландии, я не мог достать хлеба, только ячменную и гороховую муку, и та кислая, как уксус — и я не мог достать никакой муки, чтобы сделать нормальный хлеб — поэтому я начал говорить: клянусь Богом, я приехал не в ту страну. Когда я ездил по Англии, я никогда не жил в ночлежках — всегда в трактирах — потому что, видите ли, я там вел дела; хозяйка, может быть, покупала у меня мои специи. Я однажды остановился в Тонтоне, в доме, где женщина держала ночлежку для евреев, которые ходят с золотыми вещами — ювелирными изделиями. В других городах я останавливался в трактирах, потому что там есть компания, и я продаю свои вещи».

«Я покупаю свой ревень и специи на большом оптовом складе лекарств; иногда я покупаю их у своих соотечественников. Мы все знаем хорошие специи от плохих. Смотрите! Я покажу вам, как отличить хороший мускатный орех от плохого. Вот несколько штук в скорлупе: видите, я втыкаю крепкую булавку в один, и масло вытекает; это потому, что их не вымачивали в спирте, чтобы извлечь масло для производства экстракта. А вот в плохом мускатном орехе все масло уже извлечено спиртом, и тогда нет никакого аромата, как у тех, что вы покупаете в дешевых лавках. Я продаю ревень, ост-индский и турецкий, гвоздику, корицу, мускатный цвет, кайенский перец, белый перец — понемногу всего, когда есть деньги, чтобы купить. Я даю торжественную клятву, что никогда не обманываю на весах и гирях; потому что закон гласит: «бери вес и давай вес», это и есть суд и справедливость. Нет никакой удачи в нечестном весе — никакой удачи вообще. Никогда в жизни я ничего не подмешивал в свои товары. Я говорю вам правду, я перемалываю свой белый перец собственными руками, но имбирь я покупаю уже молотым, и я знаю, что он смешан. Я думаю, они добавляют туда гороховую муку, в ней нет запаха, но цвет тот же — двух унций имбиря хватит, чтобы придать запах фунту гороховой муки. Трактиры хотят дешевый имбирь, и его я покупаю. Я говорю вам правду. Как мне знать, что со мной будет. Это дело Всевышнего» (здесь он указал на небо). «Евреи очень добры к своим старикам. Если бы не моя старуха, я был бы сейчас как джентльмен в больнице в Майл-Энде; но видите ли, я женился на христианке, а это против наших правил — и я никогда не брошу ее — нет, ни за все блага в мире для себя. Если я беден, то не я один. В праздничные дни я подаю прошение, и, может быть, мне дадут пять шиллингов из больницы. В Еврейской больнице всего десять — тех, кого вы называете португальскими евреями. У нас есть своя собственная больница. Там старики — им всем за шестьдесят — живут как вельможи, в хорошей одежде, еды вдоволь, ходи куда хочешь, и трубка табака, когда захочешь. Но я не пойду ни в какую больницу, подальше от своей старухи. Я буду добывать для нее кусок хлеба, пока могу стоять на ногах — но сейчас я едва могу это делать. У каждого есть свои чувства, и я буду заботиться о ней, пока жив. Когда стоит такая погода, у меня ревматизм — о! очень сильный — иногда я едва могу стоять или ходить. Мне семьдесят три, и сейчас для меня печальное время. Хотя иногда я бываю весел. Все зависит от кармана. Когда карман весел, тогда и я весел. Иногда я прихожу домой с одним шиллингом, и тогда я думаю, что все становится хуже и хуже, и что со мной будет, говорю я — но это дело Всевышнего, и я уповаю на него. Могу ли я уповать на кого-то лучше? Иногда я говорю, что хотел бы вернуться в свою страну — и я думаю о своей бедной матери, которая теперь умерла, и тогда мне очень грустно. О да, благослови вас Бог, очень грустно, правда!»

Старик, по-видимому, продает отличные товары и является очень правдивым, честным человеком.

О разносной торговле чаем.

«Лица, торгующие чаем вразнос без лицензии» (см. издание Читти «Правосудие Берна», том II, стр. 1113) «подлежат штрафу согласно 50 Geo. III., cap. 41.; и даже если бы у них была лицензия, они подлежали бы штрафу за продажу чая в незарегистрированном месте». Штраф по этому акту составляет 10 фунтов стерлингов, но упомянутый запрет уже давно повсеместно, если не очень прямо, обходится.

Разносную торговлю чаем в Лондоне нельзя считать непосредственно уличной торговлей, но в некоторых отношениях она смешивается с уличными профессиями и уличным движением, поэтому необходимо краткое описание.

Сначала я дам краткую историю того, что является или являлось более тесно связанной частью уличной торговли.

Примерно до восьми или десяти лет назад чай широко продавался вразнос — почти от дома к дому — «в рассрочку» (tally). Система рассрочки заключается в том, что «еженедельные платежи» принимаются в счет погашения стоимости купленного товара, и эта торговля воплощает в себе много зла и много обмана. В настоящее время в Лондоне очень много продавцов в рассрочку, и в этой торговле сейчас насчитывается не менее 1000 разносчиков или коммивояжеров чая; но они ведут свой бизнес в основном в пригородах. Когда я перейду к рассмотрению класса, который я назвал «дистрибьюторами», я посвящу специальное исследование торговле в рассрочку, включая, конечно, торговлю чаем. Г-н Мак-Каллох упоминает, что «маршрут» шотландца — а большинство продавцов в рассрочку являются шотландцами — стоит на 15 процентов больше, чем у англичанина.

Отрасль чайной торговли, тесно связанная с уличным бизнесом, — это торговля чайными листьями. Использованные чайные листья покупаются у слуг или бедных женщин, и из них делают «новый» чай. Один джентльмен — которому я обязан выразить признательность за информацию и за ту тщательность, с которой он проверял точность каждого своего утверждения, — сказал мне, что было бы справедливо считать, что в Лондоне еженедельно 1500 фунтов чайных листьев превращаются в новый чай, или 78 000 фунтов в год! Известно, что одна фирма очень широко и прибыльно занимается этой торговлей, или, скорее, производством, и когда я спросил джентльмена, предоставившего мне информацию, считается ли эта фирма (он назвал мне ее имя) респектабельной среди своих сограждан, ответ был мгновенным: «Весьма респектабельной».

Старые чайные листья, которые должны быть превращены в новые, помещаются производителями на горячие плиты, где их повторно сушат и подкрашивают. Для придания «зеленого» оттенка используется препарат меди. Для «черного» чая в большинстве случаев краситель не требуется. Этот чайный суррогат продается владельцам «дешевых» или «бросовых» лавок, как в городе, так и в сельской местности, и особенно для разносной торговли в провинции, и почти всегда продается уже смешанным.

Примесь листьев терновника и т. д., которые раньше собирали для фальсификации чая, теперь неизвестна и была неизвестна с тех пор, как чай стал дешевле, но торговля старыми чайными листьями, как меня уверяют, ведется так тихо и умело, что самые бдительные акцизные чиновники остаются в полном неведении; однако в прошлом году один мелкий «производитель чая» был оштрафован за переработку чайных листьев.

В этот любопытный вопрос о том, для каких целей старые чайные листья теперь покупаются лицами на улице, я вникну досконально, когда буду рассматривать уличных скупщиков. Информация, которую я уже получил, представляет большой интерес и важность, и я не буду скрывать имена тех нечестных торговцев, которые покупают старые сухие чайные листья как средство обмана своих клиентов.

В статистику этой странной торговли я сейчас вдаваться не буду, но мне сообщили, что из провинции в Лондон отправляются огромные количества чайных листьев. Возможно, из 1500 фунтов, производимых еженедельно, три четверти собираются в столице.

Я могу добавить здесь, что основная масса чая, который сейчас продается вразнос по всей столице, поставляется с красивых повозок или фургонов известных бакалейщиков и торговцев чаем. Их — как мне подсчитали — в любой день не менее 100 на улицах Лондона и его прилегающих и более отдаленных пригородов, таких как Вулвич и даже Барнет. У одного торговца есть шесть таких повозок. Чай расфасован в мешки по 7, 14 и 21 фунту, должным образом разделенные на четверти, половины и целые фунты; четверть фунта — это наименьшее количество, продаваемое таким образом. Фургон и его содержимое затем доверяются водителю, у которого есть свой постоянный маршрут и очень часто постоянные клиенты. Клиенты покупают чай, веря в респектабельность фирмы — обычно хорошо известной благодаря широкой рекламе. Чай поставляется фирмой, которая, как заявлено, его поставляет; ибо торговец является капиталистом в этом деле, его возчик — наемным работником, а фирма несет ответственность за качество товара. Когда необходимо наладить новые связи или расширить «старые связи», рассылаются циркуляры (подлинные), а затем заезжает возчик: и, «в некоторых благородных улицах», как мне сказали, «заезжает достаточно часто в каждый дом, а во многих районах — в каждый прилично выглядящий дом на каждой улице». Таким образом, даже эту часть торговли можно считать уличной. Вознаграждение уличного коммивояжера или разносчика чая обычно составляет 1 пенни за фунт на сортах подешевле, 2 пенни на более дорогих (но чаще 1 пенни) и, очень редко, 3 пенни на самых дорогих. Эта торговля характерна для больших городов — и, как меня уверяют, особенно для Лондона — ибо торговец не знает даже имени своего клиента; как, возможно, и возчик, а знает его лишь как «Номер такой-то». Поставка осуществляется за наличные, или, если предоставляется кредит, то на риск возчика, который имеет еженедельную зарплату в дополнение к своим чаевым. Каждый вечер, когда транспортное средство возвращается в помещение владельца, «проводится инвентаризация», и деньги, полученные возчиком — за вычетом того, что можно назвать «комиссионными», — передаются надлежащему лицу.

Человек, который водил, или, как он выразился, «управлял» одним из таких фургонов, сказал мне, что зарабатывал таким образом от 2 до 2 шиллингов 6 пенсов в день; «но», добавил он, «если вы делаете на этом хорошие деньги, то получаете гораздо меньший оклад». Эти возчики — люди с хорошей репутацией и приятными манерами, и были описаны мне джентльменом, знакомым с этой торговлей, как «лучший класс носильщиков».

Поскольку этот передвижной бизнес стал неотъемлемой частью общей торговли чаем, мне не нужно больше останавливаться на нем, а лучше отложить его до тех пор, пока я не перейду к рассмотрению приказчиков бакалейщиков и торговцев чаем, а оттуда — к торговле чаем в целом. Я могу добавить, однако, что чай, продаваемый таким образом, — что касается, возможно, трех четвертей проданного количества, — известен как «смешанный» и продается по 4 шиллинга за фунт, при этом его стоимость у чайного брокера составляет от 2 шиллингов 11 пенсов до 3 шиллингов 3 пенсов. Объявляется, что по своему основному составу это «конго», но в действительности это чай, известный как «поушонг». Некоторые пожилые дамы, как мне сказали, все еще жаждут чашки хорошего крепкого «бохи»; и хотя «бохи» неизвестен в чайной торговле с момента истечения срока действия хартии Ост-Индской компании в 1834 году, услужливый уличный коммивояжер возьмется поставить подлинный лист, к которому так давно привыкла пожилая дама. Зеленые чаи, продаваемые таким образом (а их не более пятидесятой части от остальных), — это обычные «тванкай» и обычные «молодые гисоны», ни один из которых — я могу заявить это с отличного авторитета — не считается в торговле «настоящим чаем», а, как и в случае с некоторыми другими зелеными чаями, «кантонского производства». «Зеленый» чай продается с фургонов обычно по 4 шиллинга 6 пенсов; иногда, но редко, до 5 шиллингов 6 пенсов. То, что продается по 4 шиллинга 6 пенсов, может стоить в среднем 3 шиллинга 5 пенсов. Я могу также добавить, что когда поставляется хороший товар, такие прибыли в чайной торговле не считаются чрезмерными.

Но более обычный способ разносной торговли чаем — это странствующие торговцы, которые имеют менее прямую связь с лавкой, где они закупают свои товары. К этому способу заработка на жизнь разносчиков приглашают всеми силами рекламного красноречия: «Лицам, нуждающимся в благородной и прибыльной работе» — «Джентльменам с хорошими манерами и деловыми навыками» и т. д. Благородная и прибыльная работа заключается в том, чтобы продавать чай вразнос под эгидой той или иной «компании». Суть этого бизнеса и уличной торговли чаем в целом показана в следующем заявлении: «Около двенадцати лет назад я приехал в Лондон в ожидании места приливного инспектора; однако мне не повезло, и, не имея возможности получить другую работу и слишком долго полагаясь на обещания джентльменов-членов парламента, мои средства истощились, и в конце концов я был вынужден заняться чайным бизнесом. На это меня уговорили несколько друзей, которые дали мне немного денег, посчитав, что это мне хорошо подойдет, в то время как мои друзья постараются наладить мне связи, то есть найти клиентов. Я соответственно отправился в известную чайную компанию в Сити, фирму с громким именем. Их реклама выдвигала необычайные заявления о том, что многие люди обеспечили себе независимость, продавая их чаи, причем за очень короткие сроки. Я был весьма доволен перспективой, представленной мне в таких радужных тонах, и, немало полагаясь на собственное трудолюбие и упорство, я ухватился за эту возможность и немедленно представился Компании. Они посоветовали мне в первую очередь получить лицензию на продажу чая, чтобы обезопасить себя от любого риска штрафов или конфискаций. Стоимость лицензии, после уплаты 2 шиллингов 11,5 пенсов предварительных расходов, составляет 11 шиллингов в год, которые должны выплачиваться ежеквартально, по мере наступления срока, и они оплачиваются Компанией за своих агентов. Лицензия выдается на место жительства «путешествующего торговца» и строго запрещает ему продавать или выставлять свои товары для продажи в местах, отличных от такого места жительства, но он может, конечно, снабжать своих клиентов, где захочет, и обслуживать их по месту их жительства соответственно. Все таким образом подготовив, я начал операции, но вскоре обнаружил, что эта торговля чаем не так выгодна, как я ожидал. Я обнаружил, что комиссионные, предоставляемые Компанией на дешевые чаи, были очень низкими. За те, что обычно используются рабочими людьми, например, «чай по 4 шиллинга», или тот, что по 4 шиллинга за фунт, я должен был платить Компании 3 шиллинга 6 пенсов за фунт, таким образом, позволяя странствующему торговцу или агенту получать комиссионные только 6 пенсов с фунта, или 1,5 пенса с четверти. Теперь 80 или 100 клиентов считаются хорошей связью для торговца, и если позволить каждому клиенту брать в среднем по четверти фунта, то 80 хороших клиентов при таком расчете принесли бы ему 10 шиллингов, или 100 клиентов — 12 шиллингов 6 пенсов чистой прибыли в неделю. Но многим клиентам не требуется так много, как четверть фунта в неделю, в то время как другим требуется больше, так что мне кажется довольно неудобным делить его на порции, чтобы удовлетворить каждого клиента, поскольку наименьшее количество, производимое на складе, — это четверть фунта, и каждая четверть упакована в этикетированную обертку с указанной на ней ценой. Так что нарушение или повреждение упаковки каким-либо образом могло бы заставить некоторых клиентов заподозрить, что с ней нечестно обращались».

«Другим недостатком была работа с «Чайной компанией». Они не поставляют сахар, что делает его более неудобным для странствующего торговца, так как его клиентам трудно достать сахар, большинство розничных бакалейщиков возражают против продажи сахара тем, кто не является покупателями чая. Однако я не был ограничен работой только с этой Компанией, поэтому я попробовал другие места и нашел фирму в Сити, чьи условия были предпочтительнее. Здесь я мог получить чай по 3 шиллинга 3 пенса, такой же хороший, как тот, за который Компания брала 3 шиллинга 6 пенсов, кроме того, получая его упакованным по заказу в простую бумагу и в количествах, подходящих для любого разнообразия клиентов. Там также был сахар, который необходимо было иметь, чтобы удовлетворить клиентов, независимо от того, сколько хлопот или неудобств это доставляло торговцу; ибо его очень громоздко носить с собой, и он почти не приносит никакой прибыли».

«Торговля эта совсем не приятная, а клиенты часто требовательны. Они, кажется, воображают, однако дешево и хорошо бы их ни снабжали, что торговец чаем обязан им; что их заказы сделают его, и поэтому они ожидают какого-то комплимента взамен. Следствием этого является то, что очень часто, если он не хочет прослыть «скупердяем», торговец чаем обязан в субботу вечером угощать своих клиентов, чтобы обеспечить продолжение их заказов. Другие клиенты стараются отсутствовать в то время, когда он заходит. Те, кто стремится делать долги, возможно, намеренно избегают его в течение двух или более последовательных вечеров, когда торговец заходит, который, тем не менее, не может очень хорошо избежать обслуживания таких клиентов. Это еще одно зло, и если капитала торговца чаем недостаточно, чтобы позволить ему вести бизнес таким образом, предоставляя кредит (ибо это неизбежно), он очень скоро становится неплатежеспособным и вынужден бросить бизнес. Мне пришлось бросить его в конце концов, после того как я занимался им четыре года, оставив 8 или 9 фунтов долга мне, небольшими суммами, варьирующимися от 1 шиллинга до 10 шиллингов, один шиллинг из которых я никогда не надеюсь получить. Я не смог бы продолжать его так долго, ибо мои средства не позволили бы мне давать кредит; но получение частичной занятости в последней упомянутой фирме, где я торговал, позволило мне это сделать. Когда, однако, я получил постоянную работу, я устал от торговли чаем и бросил ее».

«По моему мнению, этот бизнес лучше всего подошел бы лицам, занятым случайно, таким как докеры и другие, у которых могло бы быть свободное время, чтобы ходить по делам; те также, кто получает другие комиссионные и продает вразнос другие товары, такие как галантерея, могли бы очень хорошо на этом заработать; в противном случае, в большинстве случаев, к этому прибегают только как к временной мере, когда никакой другой работы получить нельзя».

«Я не знаю, сколько человек занято в этой торговле. Однако я слышал утверждение, что в Лондоне от 4000 до 5000 человек заняты в этом бизнесе, которые, за редким исключением, являются шотландцами; они, больше всех остальных, умудряются лучше всего справляться в этой сфере».

«Человеку, чтобы заняться чайным бизнесом, требуется двойной капитал, потому что, во-первых, он должен купить чай, затем он должен дать кредит и быть в состоянии поддерживать себя до тех пор, пока он не сможет получить свои деньги. Некоторые торговцы чаем умудряются увеличить свои прибыли, смешивая чайные листья, которые были использованы, с подлинным товаром. Они рассыпают старые чайные листья на жестяные листы, которые у них есть для этой цели, и, подвергая их воздействию воздуха или тепла огня, листья становятся хрустящими, как будто они были такими до того, как их использовали, и их невозможно отличить от остальных. Я никогда не продавал такой товар, и это может быть одной из причин, почему я не смог преуспеть в этом бизнесе».

Я полагаю, что карьера, описанная таким образом, является обычной среди разносчиков чая, или, скорее, «путешествующих торговцев» в чайной торговле. Многие продают его в рассрочку.

О ЖЕНЩИНАХ-УЛИЧНЫХ ТОРГОВКАХ.

Поскольку том сейчас быстро подходит к концу, и был предоставлен конкретный отчет почти о каждом виде уличных торговцев (за исключением тех, кто является производителями товаров, которые они продают), я намерен дать более полную и общую историю и классификацию, чем я делал до сих пор, женской части торговцев на улицах.

Женщины, занятые в уличной торговле, всех возрастов и почти всех классов. Они, однако, в основном из двух стран, Англии и Ирландии. Есть (сравнительно) немного евреек, и очень немногие шотландки и валлийки, которые являются уличными торговками; и они таковы, как бы случайно, из-за своей связи, через брак или иным образом, с мужчинами-уличными торговцами. Из иностранцев есть немецкие торговки метлами и несколько итальянок с музыкальными инструментами.

Первый широкий и отличительный взгляд на женщин-уличных торговок — это рассмотрение их в национальном отношении, то есть либо английские, либо ирландские женщины — два класса, отделенные друг от друга определенными характеристиками.

Об ирландках — чтобы не обременять читателя избытком подразделений — я буду говорить в общем; то есть как об одном однородном классе, отсылая тех, кому требуется более конкретный отчет, к описанию, данному ранее об уличных торговцах.

Английские женщины, торгующие на улицах, по-видимому, допускают разделение на четыре отдельные группы, а именно:

1. Жены уличных торговцев.

2. Жены механиков или рабочих, которые выходят торговать на улицу (пока их мужья на работе) как средство помощи семейному доходу.

3. Вдовы бывших уличных торговцев.

4. Одинокие женщины.

Я не знаю ни одной уличной торговли, осуществляемой исключительно женщинами. Продажи, в которых они в основном участвуют, — это рыба (включая креветок и устриц), фрукты и овощи (вдовы, торгующие за свой собственный счет), каминные экраны и украшения, кружева, галантерея, искусственные цветы (но не в значительном большинстве по сравнению с мужчинами-торговцами), срезанные цветы, шнурки для ботинок и корсетов и мелкие товары, замша для мытья, полотенца, жженое полотно, гребни, чепцы, игольницы, чай и кофе, рисовое молоко, творог и сыворотка, овечьи ножки, а также одетые и неодетые куклы.

То, что можно назвать «более тяжелыми» профессиями, те, которые требуют переноски тяжелых грузов или толкания тяжело нагруженных тачек, находятся в руках мужчин; и так же, даже более исключительно, то, что можно классифицировать как более квалифицированные профессии улиц, а именно: продажа канцелярских товаров, книг, самых популярных съедобных и питьевых продуктов (за исключением кофейных киосков), и каждая отрасль, зависящая от использования уличного жаргона. В таких профессиях, как продажа корней, обмен глиняной посуды, продажа скатертей, ковриков, дичи и птицы, жена является помощницей своего мужа; если она торгует отдельно этими вещами, то это потому, что есть полный запас товара, который требует усилий двух человек, возможно, с некоторой наемной помощью просто для случая.

Разница в уличной торговле, осуществляемой англичанками и ирландками, достаточно заметна. Занятия ирландки — наименее квалифицированные и наименее оплачиваемые, но что касается простого труда, такого как переноска тяжелого груза, — безусловно, самые трудоемкие. Ирландка, хотя и не воспитанная для улиц, будет носить тяжелые корзины с апельсинами или яблоками, в основном когда эти фрукты дешевы, вдоль улиц, в то время как ее английская коллега (если она не костермонгер) может продавать кружева, галантерею, искусственные цветы или другие товары «легкой» и, в некоторой степени, по уличным меркам, «благородной» торговли. Некоторые из менее трудоемких занятий, однако, такие как торговля замшей для мытья, находятся в основном в руках молодых и среднего возраста ирландок, в то время как торговля овечьими ножками, которая не влечет за собой тяжелого труда, находится в руках в основном пожилых ирландок. Продажа таких вещей, как люциферовы спички и водяной кресс, и любого «запаса» общего пользования, доступного за несколько пенсов, практикуется очень бедными людьми всех классов. Ирландка более охотно объединяет попрошайничество с торговлей, чем англичанка, и гораздо более бегла и даже красноречива; возможно, она придает меньше значения правде, но она, несомненно, придает большее значение целомудрию. Когда необразованная ирландка, однако, встала на путь распущенности, она, как я однажды слышал, самая «дико порочная» из всех.

После этих широких различий я перехожу к деталям.

1. Из лучшей информации, которой я располагаю, можно утверждать, что около половины женщин, занятых в различных профессиях улиц, являются женами или сожительницами (постоянно или временно) мужчин, которые ведут аналогичный образ жизни — мужчин-уличных торговцев. Я могу здесь заметить, что мне сообщил опытный полицейский — который судил по своим личным наблюдениям, без какого-либо официального или даже систематического расследования, — что женщины города, которые пережили свою молодость или средний возраст, не прибегали к продаже каких-либо товаров на улицах, а искали приюта в работном доме или умирали, он не мог сказать где или при каких обстоятельствах. В истинности этого утверждения я не сомневаюсь, так как уличная торговля влечет за собой некоторую степень трудолюбия или усилий, к которым жизнь этих несчастных женщин могла их полностью подготовить.

В ходе повествований и заявлений, которые я привел, показано, что некоторые жены занимаются одним (передвижным или стационарным) занятием, в то время как муж занимается другим. Профессии, в которых муж и жена (и я могу здесь заметить, что когда я говорю «жены», я включаю всех, так рассматриваемых в уличной жизни, независимо от того, законно они соединены или нет) — профессии, в которых женщина, более чем в любых других, буквально является помощницей мужчины, — это костермонгеры (включая продавцов цветов или корней) и люди, торгующие глиняной посудой. Костермонгеру часто необходима некоторая помощь, и помощь жены — самая дешевая и самая честная (не говоря уже о соображениях, связанных с домом), которую можно получить. Среди более процветающих костермонгеров также, особенно тех, кто торгует рыбой, жена следит за прилавком, пока муж совершает «обход», и таким образом совершается больший объем бизнеса. В торговле корнями и глиняной посудой помощь женщины необходима, когда происходит бартер вместо продажи, так как муж может не знать стоимости старой женской одежды, которую даже «высокопоставленные дамы», как их описали мне, любили обменивать на фуксию или герань; на стеклянный сливочник или фарфоровое украшение. Из замужних женщин, занятых в любой уличной торговле, я полагаю, девятнадцать двадцатых — это жены мужчин, также занимающихся каким-либо уличным занятием.

2. Существуют, однако, большие классы женщин-уличных торговок, которых можно рассматривать как исключения, жена торгует на улицах, пока муж занят каким-либо ручным трудом, но они лишь частично являются исключениями. В продаже замши для мытья, например, есть жены многих ирландских рабочих-каменщиков; женщина может быть постоянно занята продажей своих товаров на улицах или в пригородах, а мужчина — работать на каком-либо строительстве; но в случае лишения работы такой человек сразу становится уличным торговцем, и зимой многие крепкие ирландские рабочие продают немного орехов или «печеных картофелин», или несколько пар подтяжек, или какой-то предмет, который кажется мало подходящим для занятий людей с силой и мускулами. В ходе моего настоящего расследования я встречал лишь в очень редких случаях бедного ирландца, у которого не было причины, всегда готовой на языке, чтобы оправдать все, что он делал. Спросите рабочего-каменщика, почему в своей молодости и силе он продает орехи, и он сразу ответит: «Конечно, ваша честь, разве это не лучше, чем ничего не делать? Я должен попытаться заработать пенни, пока снова не буду в работе, и слава Богу, я надеюсь, это будет скоро».

Опытный человек, который знает всех уличных торговцев, торгующих в Уайтчепеле и его окрестностях, а также в Спиталфилдсе, сказал мне, что он мог бы насчитать 100 замужних женщин в различных отраслях торговли под открытым небом, и из них только у двух были мужья, которые работали регулярно в помещении. Муж одной женщины работает на портного, другой — токарь по бобинам; жена портного продает водяной кресс каждое утро и после обеда; жена токаря — «женщина, торгующая мелкими товарами». Портной, однако, сказал моему информатору, что его зрение подводит его, что его заработки становятся все меньше и меньше, что с ним обращаются как с грязью, и он сам скоро займется какой-нибудь уличной торговлей. Когда мужчина и его жена оба занимаются уличной торговлей, это происходит в трех случаях из четырех (исключая, конечно, костермонгеров, продавцов корней и занятия торговцев глиняной посудой), что пара занимается разными профессиями.

УЛИЧНЫЙ ПРОДАВЕЦ ГРЕБНЕЙ.

[С дагеротипа работы Бирда.]

В полных и конкретных отчетах, которые я дал о самой большой группе уличных торговцев, а именно костермонгерах, я показал, что сожительство среди людей всех возрастов было правилом, а брак — исключением. Было подсчитано, что, если взять массу костермонгеров, только одна пара из двадцати, живущих вместе, была в браке, за исключением Клеркенвелла, где костермонгеры очень многочисленны и где уважаемый настоятель в определенные времена года венчает бедных людей бесплатно; там одна пара из десяти была действительно мужем и женой.

С другими классами женщин-уличных торговок дело обстоит прямо противоположным образом; из тех, кто живет как муж и жена, одна пара из двадцати может быть не в браке. Умный информатор посчитал это среднее значение слишком высоким, и что это, скорее всего, один из шестнадцати. Но я склоняюсь к мнению об одном из двадцати, учитывая, сколько уличных торговцев «видели лучшие дни» и были женаты до того, как опасались быть вынужденными к уличной карьере. В этот перечень я включаю только уличных торговцев. Среди таких людей, как балладники, сожительство, хотя его неправильность понимается гораздо лучше, чем среди невежественных костермонгеров, практикуется даже более полно; и часто среди таких классов есть даже хуже, чем сожительство — зависимость, в большей или меньшей степени, от заработка женской проституции, и часто жестокое наказание несчастной женщине, если этот заработок греха скуден или отсутствует.

3. Вдовы в уличных профессиях — это очень часто вдовы уличных торговцев. Я полагаю, что очень немногие вдовы механиков, когда остаются без средств к существованию после смерти мужа, прибегают к уличной торговле. Если они были швеями до замужества, они снова ищут работу по шитью; если они были служанками, они становятся прачками или уборщицами, или снова пытаются получить средства к существованию в домашней прислуге.

Есть некоторые, для кого эти ресурсы — лишь голод, или шаг от голода, или они терпят полную неудачу, и тогда они «должны попробовать улицы», как они это опишут. Если они молоды и безрассудны, они становятся проститутками; если в более зрелые годы, или с хорошими принципами, они становятся уличными торговками; но это только тогда, когда нужда сильно давит.

4. Одинокие женщины в уличных профессиях — это обычно дочери уличных торговцев, но их число не составляет и двадцатой части от остальных, за исключением случаев, когда они дочери ирландских родителей. Дочери костермонгеров либо помогают своим родителям, с которыми они живут, либо занимаются какой-то подобной торговлей; либо они вскоре вступают в связи с другим полом и легко разрывают родительскую связь, которая, очень вероятно, была слишком слабой или слишком суровой. Я сделал много запросов, но я не слышал ни об одной незамужней молодой женщине, не связанной с уличными людьми по рождению или воспитанию, такой как служанка, — пытающейся поддержать себя, когда она без работы или места, уличным занятием. Такой человек будет голодать на дешевой галантерее или дешевом пошиве рубашек; или, в равной или большей степени от отчаяния, чем от порочности, пойдет на панель. С ирландскими девушками дело обстоит иначе: воспитанные для уличной жизни, привыкшие ныть и льстить, они вырастают в женщину в уличной торговле, и так как они редко вступают в нечистые связи, и так как никто не может быть склонен предложить им брак, их жизнь часто является жизнью уличного безбрачия. Молодая ирландка, к которой меня направили в ходе моего расследования среди продавцов фруктов, приехала в Лондон в надежде встретить своего брата, с которым она должна была эмигрировать; но она не могла ничего узнать о нем и, решив, что он умер, стала продавщицей яблок. Она сидела, когда я видел ее, в холодные зимние дни на углу улицы на Коммершиал-роуд, казалось, такая же мертвая, как живая, и спала с тетей, также одинокой женщиной, которая была в несколько похожих обстоятельствах; и таким образом эти две женщины жили примерно на 6 пенсов в день каждая. Их общая кровать стоила 1 шиллинг в неделю, и они умудрялись существовать на то, что оставалось, когда этот шиллинг был уплачен. Племянница направила меня, не без чувства гордости, к своему священнику, относительно соблюдения ею своих религиозных обязанностей, и заявила, что там, где она жила, не было никого, кроме женщин-квартиранток, и тех, главным образом, ее собственных соотечественниц. Я полагаю, такие случаи не редкость. Немногие, кто получил образование леди (как в случае с продавщицей конвертов, чье заявление я привел), вынуждены заниматься уличной торговлей, но это как отчаянная попытка ухватиться за что-то, чтобы обеспечить менее горький хлеб, как бы мало его ни было, чем тот, что поставляется в работном доме. Я много раз слышал, как бедные женщины говорили: «Бог знает, сэр, я жила бы гораздо лучше, и была бы лучше устроена и лучше обеспечена в доме (они редко называют его работным домом), но я лучше буду жить на 2 пенса в день». В вопрос о вне- и внутридомовой помощи мне сейчас не нужно вдаваться, но преобладающее чувство, которое я указал, — это чувство, весьма почетное для английских бедняков. Я слышал утверждение, что полное отвращение к существованию в работном доме стало слабее, чем раньше среди бедных, но я не встречал ничего, что могло бы поддержать такое мнение.

Таковы несколько классов женщин-уличных торговок. Теперь я перейду к рассказу о привычках и характерах этой своеобразной части уличных людей.

Что касается религии женщин в уличных профессиях, то описать ее несложно. Ирландки — римские католики. Возможно, я вправе утверждать, что они все этой веры. Истинность этого утверждения доказана, более того, с такой полнотой, с какой это может быть доказано без фактического подсчета, тем фактом, что подавляющее большинство ирландок на улицах — из католических провинций Коннахт, Ленстер и Манстер; очень мало из Ольстера, и не одна двадцатая часть от общего числа из любой другой провинции. Возможно, опять же, не будет преувеличением оценить, что три четверти женщин и девушек с сестринского острова, торгующих сейчас вещами на улицах, были, когда находились в своей собственной стране, связаны через своих мужей или родителей с обработкой земли. Не так легко сказать, чем были остальные четверть, прежде чем они стали иммигрантами. Некоторые были женами механиков, которые, когда их мужья, не сумев получить работу в Лондоне, стали уличными торговцами, приняли те же занятия. Я встретил одного умного человека с прилавком очень отличных фруктов на Баттл-бридж, который был мастером по изготовлению брог (ирландских башмаков). Он занимался бизнесом за свой собственный счет в Трали, но поправлял посредственные прибыли от изготовления брог небольшой торговлей «сухими товарами». Это, сказал он мне с осторожным взглядом вокруг себя и полушепотом, хотя прошло двадцать восемь лет с тех пор, как он покинул свою страну, означало контрабандный табак. Он счел целесообразным, из-за того, что его «искали» налоговые чиновники, покинуть Трали в большой спешке. Он прибыл в Лондон, получил работу в качестве рабочего-каменщика и послал за своей женой, чтобы она присоединилась к нему. Она сделала это, и с момента своего первого прибытия продавала фрукты на улицах. Через два или три года работа мужа среди строителей стала вялой, и он тогда занялся улицами. Другой человек, сапожник, который приехал из Дублина, чтобы получить работу в Лондоне, так как его считали «хорошим мастером», не смог ее получить, но стал уличным торговцем, и его жена, до него самого, прибегла к уличной торговле фруктами. Он стал вдовцом и женился, как «на своей второй», на дочери ирландского плотника, который был разочарован в эмиграции из Лондона, и вся семья которого стала продавцами фруктов. Третий человек, который работал по своей профессии портного в Корке, Уотерфорде, Уиклоу и Дублине (он «прошагал» от Корка до Дублина), приехал в Лондон и был много лет уличным торговцем в разных качествах. Его жена и дочь теперь помогают ему или торгуют независимо, продавая «корни». «Скорее», сказал этот человек, «чем мириться с зарплатой и обращением (сказано очень выразительно) этих хозяев-эксплуататоров на Ист-Энде, я бы продал себя в рабство. Улицы не унижают человека, как эти воры мира». Этот человек знал лично десять ирландских механиков, которые были уличными торговцами в Лондоне, как и их жены и семьи, включая около двадцати пяти женщин.

Я привожу эти и последующие подробности довольно детально, поскольку они позволяют увидеть, каким классом ирландских иммигрантов заполнены улицы имперской столицы, где они составляют столь значительную часть уличных торговцев.

Существует также другая категория женщин, которые, как мне сообщили из достоверных источников, иногда становятся уличными торговками, хотя сам я с подобными случаями не сталкивался. Дети-сироты бедных ирландских родителей после смерти отца и матери иногда попадают в работный дом, откуда их устраивают прислугой. Точно так же, как и дочерей ирландских рабочих, их устраивают друзья или благотворители. Поскольку жалованье у этих девушек небольшое, а порой и чисто символическое, работа, как правило, тяжелая, а в немалом числе случаев питание скудное, а обращение суровое, домашняя служба становится им противна, и они предпочитают уличную жизнь «на нескольких апельсинах и лимонах». Более того, у некоторых из них есть еще одна причина, которая почти вынуждает молодую ирландку заняться уличной торговлей. Сварливая хозяйка, которой из-за большой семьи необходима служанка, но чьи средства ограничены или ненадежны, начинает горько сетовать на неловкость или глупость своей ирландской прислуги; то, что девушка каждое воскресное утро уходит или «просится уйти» к мессе, раздражает ее, и девушку часто увольняют или она сама уходит «в сердцах». Хозяйка, возможно, проявляя мелкую тиранию, свойственную вульгарным натурам, отказывается дать служанке рекомендацию или, давая ее, умалчивает о достоинствах и преувеличивает недостатки, такие как дерзость, лень, лживость и неряшливость. Таким образом, девушка не может найти другое место и поневоле становится уличной торговкой.

Готовность, с которой молодые ирландцы приспосабливаются ко всем превратностям и тяготам уличной жизни, вызывает меньше удивления, если учесть, что ирландцы в этой стране живут вместе или, по крайней мере, общаются друг с другом, сохраняя свои родные вкусы, привычки и манеру речи. Среди их вкусов и привычек нет неприязни к уличной жизни, какая существует у английских девушек.

Бедные ирландки в Лондоне по большей части исправно посещают мессу, и это постоянное общение в своих часовнях — одна из тех связей, которые так сильно отличают уличных ирландок от уличных англичанок. По словам одного из наиболее образованных представителей этой среды, по дороге в католические часовни и обратно эти люди ведут разговоры о семейных и мирских делах — о том, что апельсины сейчас слишком дороги, чтобы выручать полные 6 пенсов в день при цене два за пенни, и о том, когда, «даст Бог, они подешевеют», появятся вишни. В этих беседах нет вмешательства со стороны английских уличных торговцев, в них царит единство разговоров и интересов, свойственное именно ирландцам. Именно так религиозные узы, действуя заодно с другими причинами, удерживают ирландцев на лондонских улицах в рамках их собственного уклада, и, вероятно, будут удерживать их и впредь, возможно, даже увеличивая их число.

Необходимо было довольно подробно написать о столь многочисленной категории женщин, которые исповедуют религию, но о других можно сказать кратко; ибо для подавляющего большинства из них религия — почти ничто. В оправдание отсутствия религиозных обрядов женщины-уличные торговки приводят множество, и, должен признаться, порой весьма веских доводов. Они говорят, что должны работать в воскресенье утром, иначе им нечего будет есть; или же уверяют, что так устают за неделю беготни, что должны отдыхать в воскресенье; или же им не в чем пойти в церковь, и они не собираются туда, чтобы на них смотрели свысока и сажали в какой-нибудь дальний угол, как будто у них лихорадка, а дамы подбирали бы свои роскошные платья, проходя к своим роскошным скамьям. Кроме того, некоторые утверждают, что не привыкли так долго сидеть на месте и поэтому засыпают. Я слышал все эти доводы в качестве причин непосещения церкви или часовни.

Тем не менее, некоторые женщины-уличные торговки посещают воскресные службы Церкви Англии. Одна продавщица кружев сказала мне, что делает это, потому что обязана миссис ———, которая была ее лучшим другом и покупателем и которая всегда смотрела со своей скамьи на хорах, кто сидит на местах для бедных. Несколько других, примерно столько же, посещают молитвенные дома различных диссентерских деноминаций, причем более половины приходится на методистские часовни. Если я рискну сделать расчет, основанный на результатах моих расспросов и информации других лиц, интересовавшихся этим вопросом, то скажу, что на каждые сто женщин, посещающих католические часовни, приходится около пяти, посещающих протестантские молитвенные дома.

Места проживания женщин-уличных торговок — это (как правило) те самые районы, которые мне часто приходилось называть обиталищами бедняков. Однако в основном они селятся по соседству с каким-нибудь уличным рынком. Множество дворов на Рей-стрит, Тернмилл-стрит, Коу-кросс и в других частях Клеркенвелла полны уличных торговцев, особенно костермонгеров, некоторые из которых также являются погонщиками скота. Их торговые места находятся на Клеркенвелл-Грин, Эйлсбери-стрит и Сент-Джон-стрит. Другие проживают на Вайн-стрит (бывшая Маттон-Хилл), Сафрон-Хилл, Портпул-Лейн, Болдуинс-Гарденс и на множестве улиц или переулков, тянущихся от Литер-Лейн до Грейс-Инн-Лейн, а некоторые, из числа получше, — на Кромер-стрит. Их главный рынок — Литер-Лейн, ныне один из самых людных рынков Лондона. Те многие, кто использует Брилл в качестве своего места уличной торговли, живут на Брилл-Роу, Оссулстон-стрит, Уилстед-стрит, Чапел-стрит и во множестве небольших пересекающихся переулков и дворов, связанных с этими улицами, а также в других частях Сомерс-Тауна. Торговки на уличных рынках Крипплгейта, таких как Уайткросс-стрит, Фор-стрит, Голден-Лейн и т. д., живут в Плейхаус-Ярд и в густом скоплении дворов и переулков, примыкающих к Олдерсгейт-стрит, Фор-стрит, Банхилл-Роу, Чизвелл-стрит, Барбикану и т. д. Продвигаясь на восток, женщины-уличные торговки в Шордиче (включая районы Бишопсгейт-стрит-Уизин и Уаут, Нортон-Фолгейт и Холивелл-стрит) живут в районе Артиллери-Лейн, Хаф-Мун-стрит и множества узких «расщелин» (как они названы в одном из эссе Ли Ханта), тянущихся по правую руку, если идти по Бишопсгейт-стрит от ее пересечения с Корнхиллом; «расщелин», которые во время моих многочисленных посещений казались мне одними из самых грязных мест в Лондоне. По левую сторону, если двигаться в том же направлении, уличные торговцы живут в Лонг-Элли и множестве дворов, связанных с этим, пожалуй, самым узким по отношению к своей длине пешеходным проходом в Лондоне. Замечу, что вместе с бедными уличными торговцами в районе Лонг-Элли проживает масса портных и сапожников, нанятых восточнолондонскими хозяевами дешевых мастерских; это в основном ирландские рабочие, которые трудятся по несколько человек в одной комнате, чтобы сэкономить на аренде, в то время как некоторые из их жен занимаются уличной торговлей.

Уличные торговцы в Спиталфилдсе и Бетнал-Грин по месту своего жительства настолько перемешаны с крайне низкооплачиваемыми краснодеревщиками, снабжающими «живодерни», с портными и сапожниками, работающими на хозяев (в отношении сапожников — с классом, известным как «чердачные мастера» или посредники между рабочим и оптовым складом), токарями по дереву, швеями, модистками и т. д., что я мог бы утомительно перечислять почти каждую из множества улиц, известных, и весьма выразительно, как «бедные улицы». Эти бедные улицы очень многочисленны, они тянутся на восток от Шордича до Кембридж-роуд и на юг от Бетнал-Грин-роуд до Уайтчепела и Майл-Энд-роуд. Женщины-уличные торговки в Уайтчепеле живут на Вентворт-стрит, Тролл-стрит, Осборн-стрит, Джордж-Ярд и в нескольких их переплетениях с дворами и узкими улочками. Уличные торговцы Петтикоут-Лейн — это, как правило, евреи, живущие в более бедных еврейских кварталах, на Петтикоут-Лейн и в ее дворах, а также на улицах, ведущих оттуда к Хаундсдитчу. На Розмари-Лейн много уличных торговцев, но они находят себе жилье в самом переулке и его многочисленных дворах и тупиках. К западу от центра города один из крупнейших уличных рынков находится на Тоттенхэм-Корт-Роуд; во дворах между Фитцрой-Маркет и Тоттенхэм-Корт-Роуд находятся комнаты женщин, торгующих своим уличным товаром. Те, кто занимает Хэмпстед-Роуд со своими прилавками — что является лишь продолжением рынка Тоттенхэм-Корт-Роуд, — живут в тех же кварталах. На так называемом рынке Сент-Джордж, под которым подразумеваются прилавки на западной оконечности Оксфорд-стрит, женщины, владеющие этими прилавками, живут на Томас-стрит, в Том-Корт и в тех жалких местах — о существовании которых, возможно, даже не подозревает их аристократическое соседство — вокруг Гросвенор-сквер; некоторые из них — прискорбно жалкие места. Было бы утомительно продолжать это перечисление. Достаточно заметить, что в густонаселенных частях Саутуарка, Ламбета и Ньюингтона, везде, где есть уличный рынок, поблизости находятся небольшие или старые улицы, населенные уличными торговцами. От обелиска на пересечении или примерном пересечении Вестминстер-роуд, Ватерлоо-роуд, Блэкфрайарс-роуд, Боро-роуд и Лондон-роуд, практически в любом направлении к берегам Темзы, находится масса улиц, выглядящих как частные — поскольку отсутствие магазинов составляет приватность улицы — старых и полуразрушенных или современных и опрятных, на каждой из которых, возможно, можно найти уличных торговцев, а на некоторых из них — карманников, воров и проституток.

Разумеется, следует понимать, что в этих указанных местах проживают как мужчины, так и женщины — уличные торговцы, как взрослые, так и дети.

Долю женщин — уличных торговок, проживающих в ночлежках, можно оценить в одну десятую от общего числа. Это может показаться небольшой долей, но следует помнить, что женщины-костермонгеры не живут в ночлежках — что исключает самую многочисленную категорию уличного люда из расчета численности проживающих таким образом — и что ирландцы, которые сколько-нибудь регулярно занимаются уличной торговлей, обычно предпочитают жить, пусть даже по две-три семьи в комнате, в собственном жилье. Женщины — уличные торговки, ночующие в ночлежках и иногда питающиеся там, обычно являются странствующими; женщины, имеющие постоянное занятие, особенно «торговое место», предпочитают жить в «своем собственном месте». Из числа проживающих в ночлежках половина может быть постоянными постояльцами, некоторые имеют часть отдельной комнаты для себя; остальные — случайные жильцы, меняющие ночлег по мере необходимости.

Женщин — уличных торговок, проживающих в домах терпимости, немного; пожалуй, не более 100. Мне сказал один джентльмен, чья связь с приходскими делами позволила ему составить мнение, что в районе Уайткросс-стрит и некоторых подобных улиц возле Корнуолл-роуд, тянущихся к Блэкфрайарс-роуд и Боро-роуд — (местность, которая, пожалуй, больше всех в Лондоне кишит проституцией и сопутствующими ей пороками) — может быть 600 таких несчастных женщин всех возрастов, от 15 до 40 с лишним лет; и что среди них, как он полагал, едва ли найдется два десятка тех, кто занимается уличной торговлей. Среди женщин, и особенно девушек — уличных торговок, таких как цветочницы, тех, кто ведет аморальный образ жизни, гораздо больше 100, но они часто живут не в печально известных домах терпимости, а в своих собственных комнатах (и слишком часто вместе с родителями) или в дешевых ночлежках. Для женщин, которые являются уличными торговками и не занимаются проституцией, жить в доме терпимости было бы безрассудной тратой денег; так как мне сказали, что на такой жалкой улице, как Уайт-Хорс-стрит, аренда передней кухни составляет 4 шиллинга 6 пенсов в неделю; задней кухни — 3 шиллинга 6 пенсов; передней гостиной — 6 шиллингов; а задней гостиной — 4 шиллинга 6 пенсов; все они скудно обставлены и очень малы. Это также считается одной из самых дешевых улиц такого рода. Аренда немеблированной комнаты уличного торговца обычно составляет 1 шиллинг 6 пенсов или даже 1 шиллинг в неделю; меблированная комната — 3 или 2 шиллинга 6 пенсов.

Уровень образования среди женщин — уличных торговок очень низкий. Пожалуй, можно сказать, что среди английских костермонгеров не одна из двадцати женщин умеет читать, и не одна из сорока — писать. Но они любят слушать любого, кто читает газету или какую-нибудь захватывающую историю. Среди ирландских уличных торговок образование также очень слабое. Что касается взрослых, которые были в зрелом возрасте до того, как покинули Ирландию, то знание чтения и письма может быть таким же редким, как и среди английских костермонгерок; но у тех, кто приехал в эту страну достаточно молодым или родился здесь, образование распространено гораздо шире, чем среди зачастую более благополучных английских уличных детей. Это связано с тем, что в последние годы было открыто много католических школ с платой, доступной для бедных, а иногда и бесплатных, и ирландские родители воспользовались (вероятно, по рекомендации священника) такими возможностями для обучения своих дочерей, чего английские костермонгеры не сделали, имея равные шансы. О других категориях, которые я указал как уличных торговцев, я полагаю, можно сказать, что образование женщин находится примерно на уровне «служанок на все руки», выросших в борьбе и нищете; они умеют читать, но мало понимают прочитанное, а потому не имеют тяги к книгам, и часто у них мало свободного времени, даже если есть тяга. Что касается письма, одна женщина сказала мне, что в свое время, когда она была «в услужении» и вела еженедельные счета, хозяйка хвалила ее за аккуратный почерк, но что она и ее муж (человек сомнительной репутации) были уличными торговцами семь или восемь лет, и за все это время она лишь однажды держала перо в руке; это было несколько недель назад, при подписании петиции — что-то насчет воскресений, сказала она — она написала свое имя с большим трудом и опасалась, что даже написала его с ошибками! Я могу здесь повторить, что обнаружил, что необразованные всегда готовы приписать свои неудачи в жизни отсутствию образования; в то время как столь же бедные уличные торговцы, которые были «учеными», склонны говорить: «От этого мне не было никакой пользы». Во всех этих вопросах я могу говорить лишь в общих чертах. Мужчины — уличные торговцы, знавшие лучшие времена, конечно, были лучше образованы, но самые умные из уличного класса — это паттереры, и женщины среди них не представлены.

Рацион класса, который я описываю, что касается его беднейших членов, — это чай с хлебом или хлеб с жиром; еда, состоящая только из этого, — их обычный рацион два или три раза в день. Иногда добавляется сельдь или камбала, когда камбала стоит два пенни за штуку, но потребление дешевой рыбы с несколькими картофелинами более распространено среди бедных ирландок, чем среди бедных английских женщин — уличных торговок. «Действительно, сэр, — сказала пожилая женщина, торговавшая ваксой и мелкими товарами, — я могла бы пообедать рыбой с картошкой дешевле, чем чаем с хлебом и маслом, хотя я не пью чай с молоком — я привыкла пить его без молока, мне так больше нравится, — но если вы долго на ногах на улице и добираетесь до своего жилья ради чашки чая, вам хочется немного отдохнуть, а если нужно готовить рыбу, это такая морока. О, нет, действительно, в это время года нет нужды разжигать огонь ради чая — а чай бодрит гораздо больше, чем сельдь — потому что всегда найдется соседка, которая даст бедной женщине кувшин кипятка». Замужние женщины, которые могут вести торговлю, отличную от торговли мужей, живут настолько хорошо, насколько позволяют их заработки и средства пары: то, что они считают хорошей едой, — это ежедневный обед из «хороших обрезков с колоды» (небольшие кусочки мяса, обесцвеченные и грязные, но не испорченные, обычно выставляемые на продажу на мясницкой колоде), рубца, коровьих копыт, говяжьих сосисок или супа из дешевой закусочной «по 2 пенса за пинту». К этому обычно прилагается пиво, которое во всех густонаселенных районах стоит «3 пенса за пот (кварту) в свою посуду». Из того, что мне удалось узнать, мне кажется, что чрезмерное или экстравагантное потакание вкусу при любых обстоятельствах гораздо менее распространено среди женщин — уличных торговок, чем среди мужчин.

Летом и в погожие месяцы весны и осени, как меня уверяют, треть лондонских уличных торговцев — мужчин и женщин — «бродяжничают» по стране. На днях на ярмарке в Мейдстоне, как рассказал мне один смышленый странствующий торговец, было 300 женщин, лица всех которых, как он полагал, он видел когда-то в Лондоне. Ирландцы, однако, очень мало бродяжничают по стране с целью торговли, но они в большом количестве путешествуют с места на место с целью попрошайничества; или, если у них есть желание эмигрировать, они добираются из Лондона в Ливерпуль, буквально выпрашивая подаяние по пути, независимо от того, есть у них деньги или нет. Таким образом, женщины — уличные торговцы представляют собой изменчивую массу.

Попрошайки среди женщин, которые называют себя уличными торговками, — это в основном ирландки, некоторые из которых, хотя в остальном ведут себя прилично, трезвы и целомудренны, просят подаяние бесстыдно и с любыми лживыми выдумками. Довольно примечательно и то, что многие из ирландок, которые так просят, если их нанять на какую-нибудь сельскохозяйственную работу или на более грубую домашнюю работу, такую как мытье полов или стирка, будут работать чрезвычайно усердно. Однако к любому чувству собственного достоинства или самостоятельности они кажутся глухи; их главная добродетель — целомудрие, их главный позор — ложь и попрошайничество.

Женщины — уличные торговки — это опять же изменчивая масса, как и в летние и осенние месяцы. Большая часть уходит работать в рыночные сады на сбор гороха, бобов и различных фруктов; на прополку, сенокос, уборку зерновых (когда они стараются получить разрешение на сбор колосьев, если не могут найти более выгодную работу), а затем на сбор хмеля. Женщины, ищущие смены работы, — это более грубые уличные торговки, те, кто просто покупает апельсины по 4 пенса, чтобы продать по 6 пенсов, и не занимается никаким делом, требующим навыка в выборе или умения рекомендовать товар. Из этого полубродячего класса многие обычно не являются уличными торговками, а наполовину проститутки и наполовину воровки, нередко пропивающие весь свой заработок, в то время как среди постоянных женщин — уличных торговок, я не думаю, что пьянство сейчас является очень распространенным пороком. Их заработки невелики, и если они привыкают к пьянству, их средства быстро растрачиваются; в этом случае они не могут получить деньги на товар и перестают быть уличными торговками.

Если я рискну сделать оценку, то скажу, что число женщин, занятых уличной торговлей — жен, вдов и одиноких, — составляет от 25 000 до 30 000, а их средний заработок колеблется от 2 шиллингов 6 пенсов до 4 шиллингов в неделю.

Теперь я перейду к изложению историй отдельных лиц, принадлежащих к каждой из вышеупомянутых категорий женщин — уличных торговок, с целью проиллюстрировать то, что было сказано о них в целом.

Об одинокой женщине — уличной торговке.

У меня возникли некоторые трудности, по причинам, которые я изложил, с поиском одинокой женщины, которая своим собственным трудом содержала бы себя продажей уличных товаров. Было много одиноких молодых женщин, занятых этим, но они жили или снимали жилье вместе с родителями или одним из родителей, или же имели некоторую поддержку, пусть даже самую ничтожную, из какого-либо источника. Среди уличных ирландок я мог бы получить показания от многих одиноких женщин, которые зависели от своей ежедневной продажи ради ежедневного хлеба, но я уже приводил примеры их уличной жизни. Одна ирландка, старая дева лет 50, ибо у меня был с ней разговор во время предыдущего исследования, много лет содержала себя в одиночку уличной торговлей. Она сидела, буквально упакованная в своего рода корзину-короб, на углу Чарльз-стрит, Литер-Лейн. Она, казалось, приспосабливалась, скрестив ноги, как турок или портной на своем рабочем столе, в своей корзине; ее фруктовый прилавок был рядом с ней, и там она, казалось, дремала изо дня в день — ибо обычно она выглядела погруженной в сон. Однако если кто-то приближался к ее прилавку, она, казалось, просыпалась, как будто механически. В последнее время я не видел эту бедную женщину, и полагаю, что она упаковывала себя таким образом, только когда стояла холодная погода.

Женщина лет 26 или 27 — я могу снова заметить, что постоянные уличные торговцы редко знают свой возраст — сделала следующее заявление. Она была худощавой и болезненной на вид, но сказала, что ее здоровье вполне хорошее.

«Я присматривала за прилавком матери, — заявила она, — когда была девочкой, когда мать неважно себя чувствовала или имела немного работы по лущению гороха или тому подобное. Она продавала сладости. Нет, она их не делала, а покупала. Я никогда их не любила, и когда была совсем маленькой, продавала сладости, которые никогда не пробовала. У меня никогда не было отца. Я не умею читать или писать, но люблю слушать, как люди читают. Я хожу в часовню Сион иногда в воскресенье вечером, там так хорошо поют. Я не знаю, как называется эта религия, но это часовня Сион. Мать умерла... ну, не знаю сколько лет назад, но это было давно. С тех пор я живу одна, содержу себя, и у меня полкомнаты с другой молодой женщиной, которая живет тем, что делает маленькие коробочки. Не знаю, какие коробочки. Для таблеток? Очень может быть, сэр, но не могу сказать, что когда-либо их видела. Она ходит работать в мастерскую другого коробочника. Ей не лучше, чем мне. Мы платим 1 шиллинг 6 пенсов в неделю на двоих; это моя кровать, а остальное барахло — ее. Мы ладим хорошо. Я уже давно не продавала сладости. Я продавала мелкие товары на улицах, и искусственные цветы, и кружева, и куколки за пенни, и коробочки за пенни (с игрушками). Нет, я никогда не слышала ничего непристойного от молодых людей. Мальчишки иногда говорили, когда я продавала сладости: «Не смотри на них так пристально, а то они скиснут». Я никогда не обращала внимания на такую чепуху. У меня очень мало развлечений. Я хожу раз или два в месяц, или около того, на галерку в «Уик» (театр «Виктория»), потому что живу рядом. Там прекрасно. О, это действительно грандиозно. Я не знаю, как называется то, что играют, потому что не могу прочитать афиши.

«Я слышу, как они называются, но забываю. Я знаю мисс Винсент и Джона Герберта, когда они выходят на сцену. Они мне больше всего нравятся. Я собираюсь уйти с улиц. У меня есть тетя-прачка, потому что она была сестрой матери, и я всегда помогала ей, и она научила меня гладить. Я работаю на нее три, а иногда и четыре дня в неделю сейчас, потому что она потеряла дочь Энн, а я известна как хорошая гладильщица. Другая прачка наймет меня на следующей неделе, так что я бросаю улицы, так как могу устроиться гораздо лучше. Я вряд ли выйду замуж, да и не хочу».

О жене механика — уличной торговке.

Женщина средних лет, производящая впечатление того, что лучше всего можно понять как приличность внешнего вида, ибо в ее лице или одежде не было ничего примечательного, дала мне следующий отчет о своем опыте уличной торговли и о своих чувствах, когда она впервые стала ею:

«Я пошла в услужение очень молодой в деревне, — сказала она, — но хозяйка привезла меня в Лондон с собой, где хозяин получил место: дети были так ко мне привязаны. Я скопила немного денег там и в других местах, как часто делают девушки, и кажется, что они копят их не столько для себя, сколько для других. Отец получил первые деньги, которые я скопила, иначе его бы арестовали за неуплату аренды — он был просто рабочим (сельскохозяйственным рабочим) — и все остальное, что я наскребла, ушло до того, как я была замужем две недели, ибо я вышла замуж, когда мне было 24. О нет, действительно, я не имею в виду, что мои деньги были потрачены мужем. Все до последнего фартинга было вложено в дом, кроме того, что было у него, ибо мы сняли небольшой дом на маленькой улице возле Коммершиал-роуд и сдавали меблированные комнаты. Сначала у нас было все хорошо с жильцами, но жильцы были матросами с судов или людьми с реки и доков, и они постоянно приходили и уходили, и комнаты часто пустовали, а некоторые уезжали в долгах. Мой муж — кузнец, и долгое время был при средней работе. Потом он получил работу поехать с лошадьми во Францию, ибо он умеет ухаживать за лошадью так же хорошо, как и подковывать ее, и он долго отсутствовал, три или четыре месяца, ибо его отправили в другую страну, когда он добрался до Франции, но я не понимаю подробностей этого. Комнаты пустовали, и последний жилец ушел, не заплатив, а у меня не было ничего, чтобы покрыть квартальную арендную плату, и домовладелец, почти внезапно, прислал оценщиков, ибо он сказал, что мой муж никогда не вернется, и, возможно, я продам мебель и уеду к нему, ибо он сказал мне, что это все было спланировано, он знал. И так мебель была продана почти за бесценок, и 1 фунт 6 шиллингов были отданы мне после продажи; я полагаю, это осталось, когда все было оплачено, но я была вынуждена расстаться с некоторым бельем и вещами, чтобы жить и платить налоги, которые были очень тяжелыми. Мой муж вернулся в пустой дом через три дня, и ему не повезло, ибо он привез домой только 4 фунта вместо 10 фунтов, по крайней мере, как он ожидал, но его обманул человек, с которым он поехал в другую страну. Да, человек, который его обманул, был англичанином, и мой бедный Джон попал в большую беду и расходы, и был в чужом месте, не зная ни слова по-языку. Но иностранцы были очень добры к нему, сказал он, и не смеялись над ним, когда он пытался объясниться, как я видела, люди делают здесь много раз. Домовладелец дал нам 1 фунт, чтобы мы освободили дом, так как у него было хорошее предложение на него, и так нам пришлось начинать все сначала в мире».

«Наши деньги почти все ушли, прежде чем Джон получил постоянную работу, хотя у него были случайные заработки, а потом он много месяцев присматривал за лошадью и телегой для торговца в Сити. Вскоре после этого он слег на неделю с раздавленной ногой, но его хозяин не стал ждать его неделю, поэтому нанял другого: «Я ничего не имею против Джона, — говорит он, когда я рассказала его хозяину о несчастном случае, — и мне жаль, очень жаль, но мой бизнес не может быть задержан ожиданием, пока люди поправятся после несчастных случаев». Джон получил работу по своей специальности следом, но всегда была какая-то заминка. Он болел, или я болела, и если в доме было 10 шиллингов, то они уходили и их не хватало. И так мы жили много лет, не знаю сколько. Джон продолжал работать с лошадьми и телегами, или по своей специальности, но, я полагаю, из-за путешествий за границу и тому подобного, ему больше всего понравилось быть на улицах, и так он лучше всего себя чувствует». (Муж, очевидно, был поражен беспокойством племени.) «Около семи лет назад мы были в очень плохом положении — ни работы, ни денег, и никто из нас не был здоров. Тогда я делала несколько женских простых ночных чепчиков и простых утренних чепчиков для служанок и продавала их лавочнику, но в последнее время я не могла продать их совсем или получить не больше, чем стоил материал, без какой-либо прибыли за труд. Так что, наконец — и это было в пятницу вечером, в самое неудачное время — мое золотое обручальное кольцо, которое стоило 8 шиллингов 6 пенсов и которое я хранила все это время, пришлось заложить за 4 шиллинга 6 пенсов ради аренды и хлеба. Это было шокирующее время, сэр. Мы сидели в темноте вечером, ибо не могли достать ни угля, ни свечи, так как были немного в долгах, и Джон сказал, что это, возможно, благословение, что у нас нет семьи, ибо он часто, и в шутку, и всерьез, желал детей, но не было Божьей воли, видите ли, чтобы они у нас были. Однажды утром, когда я проснулась очень рано, я обнаружила, что мой муж только что уходит, и когда я спросила его, что заставило его выйти так рано, он говорит: «Это не из-за чего-то плохого, так что не расстраивайся, старушка». В тот день он обошел весь Лондон и зашел ко всем хозяевам, которые нанимали его или знали его, и рассказал им, в каком положении он находится, и сказал, что если бы он мог одолжить 20 шиллингов, он мог бы немного сделать, он знал — мысль об этом пришла ему в голову внезапно — разъезжая с лошадью и телегой, которые он мог бы нанять, и продавать уголь бедным людям. Он собрал 8 шиллингов 6 пенсов, кажется, и начал с четверти тонны угля, а затем еще с четверти, когда первая была продана, и он занимался этим три или четыре недели. Но наем лошади и телеги забирал всю прибыль, а бедные люди хотели кредит, к тому же люди должны обманывать, чтобы процветать, продавая уголь на улице. Все это время я ничего не могла делать — хотя я пыталась стирать и прибирать, но я медленно стираю — только голодать дома и бояться, что каждый стук — это домовладелец. После этого Джона наняли носить очень тяжелую доску на плече, так чтобы ее можно было прочитать с обеих сторон. Это было про закусочную, и я ходила с ним, чтобы раздавать маленькие листовки об этом всем, кого мы встречали, ибо это было все, что человек мог сделать, чтобы нести доску. У него был 1 шиллинг в день, а у меня 6 пенсов. Это был мой первый раз на улицах, и мне было так стыдно дойти до этого. Я думала, если я встречу кого-то, кого я знала в Эссексе, или кого-то из моих старых хозяек, что они подумают. Потом нам пришлось терпеть всякие шутки. Мы оба выглядели изможденными, и молодые джентльмены говорили: «Вы сами там обедаете?», а мальчишки — о, из всех мучений! — они кричали: «Отличная закусочная», что было на доске, сэр, «и два веселых образца стиля жратвы!» Я могла бы стукнуть их наглые головы вместе. Мы отдыхали в тени однажды — и мы стремились сделать все возможное, ибо 1 шиллинг 6 пенсов в день были тогда большими деньгами — и подошел старый джентльмен и сказал, что рад уйти с солнца. Он выглядел как священник, но был шутливым человеком, и он выпил немного вина, я думаю, он пах им. Он начал разговаривать с нами и задавать нам вопросы, такие как вы, сэр, и мы рассказали ему, в каком положении мы находимся. «Бог благословит вас, — говорит он, — ибо я думаю, что вы честные люди. Люди, которые лгут, не говорят так, как вы; вот немного серебра, которое у меня есть», и он дал Джону 5 шиллингов 6 пенсов и ушел. Мы едва могли поверить, что это реально; это казалось такой кучей денег как раз тогда, чтобы получить все сразу. Я никогда не видела его с тех пор, и никогда не видела его, насколько я знаю, раньше, но пусть Бог Всемогущий благословит его, где бы он ни был, ибо я думаю, что те 5 шиллингов 6 пенсов вдохнули в нас новую жизнь и принесли благословение. Родственник Джона приехал в Лондон вскоре после этого и дал ему соверен и прислал ему немного старой одежды, и очень хорошей, когда он вернулся. Тогда Джон нанял тачку — она теперь его собственная — и начал как костермонгер. Сосед наш рассказал ему, как это делать, и с тех пор он делает это очень хорошо».

«Ну, вы знаете, сэр, я не могла бы оставаться дома одна, ничего не делая, и я не могла найти работу по уборке; к тому же Джон говорит: «Почему, ты не можешь что-нибудь продать?» Так что я сделала несколько простых женских чепчиков, и так как мы жили на Эннс-плейс, Ватерлоо-роуд, тогда, я пошла в Нью-Кат с ними в субботу вечером. Но там была такая давка, толкотня и крики, что меня прижали, и я продала только один чепчик. Я очень нервничала перед тем, как пойти, и думала снова — это было очень глупо, я знаю — «если я увижу кого-нибудь из Эссекса», ибо деревенские люди, кажется, думают, что все их друзья в Лондоне делают состояния! Перед тем как я пошла, моя домовладелица угостила меня маленькой капелькой джина, чтобы придать мне духа, и «на удачу», но я думаю, это сделало меня еще более нервной. Я очень редко пробую что-либо. И Джон очень хорош в этом отношении. Он выпивает свою пинту или две время от времени, но я знаю, где он бывает, и если становится поздно, я иду за ним, и он приходит домой. В следующий раз, когда я пошла продавать в Кат, я стала смелой, ибо знала, что не делаю ничего, кроме того, что честно; я продавала чепчики, и галантерею, и кружева, и искусственные цветы, и тому подобное с тех пор. Мы скопили немного денег сейчас, которые в банке, слава Богу, но это сделано не костермонгерингом или моей торговлей. Но мой муж покупает пони время от времени, и ухаживает, и откармливает его хорошо, и делает его совсем другим делом, и так выручает фунт или два; однажды он выручил 3 фунта 15 шиллингов на нем. Мы не ходим в церковь или часовню в воскресенье, мы так устаем после работы за неделю. Но Джон читает брошюру, которую оставляет молодая леди, пока не засыпает над ней».

Об ирландке — уличной торговке.

Мне уже приходилось отмечать склонность бедных ирландцев на улицах Лондона не столько ко лжи, что может быть слишком резким словом, если учитывать мотивы и идиосинкразию, сколько к преувеличению, искажению и раскрашиванию фактов таким образом, что истина становится лишь эпизодом в повествовании, вместо того чтобы быть движущим принципом во всем. Я говорю здесь не о каком-либо прямом вопросе или ответе по одному конкретному пункту, а о связном изложении. Предположим, что бедная ирландка, например, скопила несколько шиллингов, очень вероятно, для какой-то похвальной цели, и спрятала их при себе, и ее спросили, есть ли у нее хоть фартинг в мире, она ответила бы с видом самой стоической невинности: «Сорра а фардин, сэр» (Ни фартинга, сэр). Это, конечно, ничем не смягченная ложь. Затем спросите ее, почему она так бедна и каковы ее надежды на будущее, и очень тонкого субстрата истины будет достаточно для составления очень изобретательной истории, если она посчитает, что случай того требует.

То же самое происходит, когда этих бедных людей спрашивают об их прежней жизни. Они слышали об обществах по содействию эмиграции, и если они воображают, что какие-либо расспросы ведутся с целью эмиграции, они изобретательно сформулируют свои ответы так, чтобы способствовать или отвлечь от этой цели, в соответствии со своими желаниями. Если они думают, что расспросы ведутся с какой-то благотворительной целью, их рассказ о горе и голоде душераздирающий. Вероятно, они страдали много, долго и мужественно, но они все равно будут преувеличивать. В одном, однако, я обнаружил, что они преуменьшают факт, и это, я полагаю, главным образом или полностью, когда они ранее привыкли к самым жалким ирландским лачугам. Я имею в виду их комнаты. «Где вы живете?» — могут спросить. «Уилл, тин, ин Паракер-стрит (Паркер-стрит) Дерври-лейн?» «У вас приличная комната?» «Шур, тин, энд ит из дасинт фор э пуэр вуман» (Конечно, она приличная для бедной женщины). При посещении, возможно, комната окажется задымленной, грязной, полуразрушенной и жалкой во всех отношениях. Я полагаю, однако, что если бы этих бедных людей можно было заставить понять мотивы, которые вызвали их расспросы для целей этой работы, прояснение истины — мотивы, которые они не могут понять, — они говорили бы с гораздо большим уважением к правдивости. Но они будут подозревать скрытую цель, включающую какой-то замысел со стороны спрашивающего, и будут говорить соответственно. К каким причинам, социальным или политическим, национальным, глубоко укоренившимся или иным, может быть отнесен этот дух, не входит в мои обязанности сейчас исследовать.

В начале моих расспросов среди бедных ирландцев, чья вежливость и часто врожденная учтивость, там, где есть лучшая степень интеллекта, делают почти невозможным злиться на них, даже когда вы слушаете историю, в которой вы не верите ни на одну шестую — в начале моих расспросов, говорю я, мне сказал один ирландский джентльмен, что я обязательно услышу правду, если у меня есть полномочия использовать имя их священника. Я легко получил согласие преподобных джентльменов использовать их имена и для любых целей расспросов, любезность, которую я с благодарностью признаю. Я упоминаю об этом особенно для того, чтобы не подумали, что в моем предыдущем или в следующем изложении, где рассказчиками являются ирландцы, было преувеличение. Я почти не сомневаюсь в их правдивости.

Может быть уместно заметить, чтобы один класс бедных людей не был чрезмерно принижен, в то время как другой класс, возможно, чрезмерно оценен, что бедный ирландец гораздо более изобретателен, более остроумен и гораздо более готов к речи, чем англичанин соответствующего уровня; и если бы необразованный англичанин был одинаково одарен в этих отношениях, кто поручится, что его уважение к истине было бы гораздо более строгим?

О причинах, которые побудили симпатичную ирландку стать уличной торговкой, я получил следующий отчет, который привожу в его любопытных деталях:

«’Дид тин, сэр, прошло более 20 долгих лет с тех пор, как я приехала из Дублина в Ливерпуль вид май фазер энд мазер (с отцом и матерью), и братом Уильямом, который умер и ушел, покой его душе. Он умер, когда ему было четырнадцать. Они были каменщиками в Ирландии. Были ли и отец, и мать каменщиками, сэр? Ну, тогда, в любой спокойной работе мать помогала отцу, ибо она была сильной женщиной. Они уехали внезапно. Они были в какой-то траббл (беде), но я никогда не знала в какой, ибо они не хотели говорить со мной об этом. Мы трэвеллед (путешествовали) из Ливерпуля в Лондон, ибо не было воррук (работы) в Ливерпуле; и он получил воррук на зданиях в Лондоне, и имел 18 шиллингов в неделю; и мать убирала и воррукед (работала) на зеленщика, как они называли его — он продавал уголь больше, чем что-либо другое — где мы жили, и это было немного, что она получала, но она эирнед (зарабатывала) то, что является такой траббл для бедных людей, рент (аренду). Мы были хорошо обеспечены, и я была отправлена в школу; и мы были бы лучше обеспечены, но отец взял слишком много к зе дроп (к капле), Бог спаси его. Он упал онсте (однажды) и сломал ногу; и хотя госпиталь гинтльмены (джентльмены), Бог благослови их за добрых христиан, вылечили его, он получил мало воррук, когда вышел снова, и умер менее чем через год. Мать была недолго афтер (после) него; и на смертном одре она сказала, так тихо, что я едва могла слышать ее: «Мэри, май дарлинт (моя дорогая), если ты старруве (будешь голодать), будь вартуоус (добродетельной). Римимбер (помни) похороны бедной Иллен». Когда я была совсем ребенком, сэр, я ходила вид (с) матерью на похороны — она была родственницей — и это была молодая женщина, которая умерла после того, как ее ребенок был боррун (рожден) две недели назад, и она не была замужем; это была Иллен. Ее тело принесли из родильного госпиталя — я часто слышала спэйк (разговоры) об этом с тех пор — и было на церковном дворе, чтобы быть похороненным; и ее брат, который не видел ее долгое время, пришел и хотел увидеть ее в гробу, и они сняли крышку, и тогда он куррусед (проклинал) ее в гробу перед ним; она была такой злой. Но он не был хорошим человеком сам, и был в дхринк (выпивке) тоже; все же никто ничего не сказал, и он ушел. Это сделало меня больной видеть Иллен в ее гробу, и слышать его куррусе, и я римимберед (помнила) это с тех пор».

«Я была тин (тогда) пятнадцати, я полагаю, и не имела никаких друзей, которые имели бы какую-либо связь со мной. Я была лоун (одинока), сэр. Но нибурс (соседи) сказали: «Бедная вещь, она осталась он зе шукрон (бездомной)»; и они помогли мне, и я получила место. Мистресс (хозяйка) была очень добра сначала, это моя первая хозяйка была, и я имела заботу о ребенке трех лет; у них был только один, потому что хозяйка была занята деланием жилетов. Мастер (хозяин) был шляпником, и уходил весь день, и они были хорошо обеспечены. Но некоторые женщины зашли к хозяйке однажды, и у них было много толкин (разговоров), и блэдхерин (болтовни), и лахин (смеха), и я не знаю, как часто меня посылали за квартернами джина. Потом они все вышли вместе; и хозяйка пришла домой совсем типси (пьяная) как раз перед хозяином, и пошла наверх, и имела как раз время лечь в постель; она сказала мне сказать хозяину, что у нее одна из ее больных головных болей, и она была вынуждена лечь в постель; она продолжала так три или четыре дня, и хозяин и она привыкли ссориться ночью, ибо я могла слышать их. Однажды ночью он пришел домой раньше, чем обычно, и он был выпивши, или, возможно, это могла быть траббл, и он послал меня в постель вид (с) ребенком; и когда-то ночью, я не знаю, в какое время, но я могла видеть только от газовой лампы, которая светила в комнату, он вошел, ибо не было фастенин (застежки) внутри двери, это было только как шкаф, и он начал спрашивать меня о хозяйке. Когда он ларнед (узнал), что она пила вид (с) другими женщинами, он использовал ужасный язык, и вытащил меня из постели, и ударил меня палкой, которую он схватил, он мог видеть ее в газовом свете, это была лошадка маленького Фрэнка, и ругался на меня за то, что не сказала ему раньше. Он только ударил меня онсте (однажды), но я кричала много раз, я была так напугана. Я оделась, и легла в своей одежде, и встала, как только рассвело — это было летнее время — и подумала, что я уйду и пожалуюсь кому-нибудь. Я спрошу нибурс, кому жаловаться. Когда я выходила, там был хозяин, ходящий по кухне. Он никогда не был в постели, и он говорит, говорит он: «Мэри, куда ты идешь?» Так что я сказала ему, и он просил моего прощения, и сказал, что он стыдится того, что сделал, но он был наполовину сумасшедшим; потом он начал плакать, и так я плакала, и хозяйка пришла домой как раз тогда, и когда она увидела нас обоих плачущих вместе, ши (она) кричала, и сказала, что она не нужна, так как мы были муж и жена уже. Хозяин просто дал ей толчок, и она упала, и он выбежал. Она казалась такой плохой, и ребенок начал кричать, что я не могла лаве (оставить) тин (тогда); и хозяин пришел домой пьяным той ночью, но он не был сердитым, ибо он выяснил, что хозяйка пила с некоторыми нибурс, и добралась до дома своей матери, и что она была такой типси, что заснула, они позволили ей остаться до утра, и потом какая-то женщина отправила ее домой, но она была там всю ночь. Они помирились наконец, но я не осталась. Они были очень добры ко мне, когда я ушла, и заплатили мне все, что было причитается, и дали мне хорошую пару обуви тоже; ибо они были хорошо обеспечены».

«У меня было много мест за семь лет; после этого, когда я оставалась без работы, я жила у одной вдовы — очень приличная была женщина, у нее была дочь, работавшая у переплетчика, а сама старушка держала хорошую точку с фруктами. На некоторых местах мне приходилось очень тяжело, но, конечно, встречались и очень добрые хозяева. С одного места я ушла, потому что они все время заставляли меня ходить в методистскую часовню, постоянно поносили мою веру и делали все, чтобы помешать мне ходить на мессу. Когда я уходила, они едва заплатили мне, потому что, по их словам, я не хотела их слушать — язычники! — хотя они якобы хотели спасти мою душу. Спасти мою душу, ишь чего! Подумаешь, нашлись! Да, правда, бывали у меня и дурные предложения, и от хозяев, которые должны были знать лучше. Я не водилась с молодыми людьми. Одна хозяйка отказалась дать мне рекомендацию, сказав, что я такая нерасторопная, но потом передумала. Наконец, я слегла с лихорадкой, и долгое время не было надежды, что я выживу; когда я начала поправляться, все ушло на то, чтобы прокормить меня. То, что не годилось для ломбарда, шло в долли-шоп (обычно лавка старьевщика или скупщика тряпья и бутылок). Когда я смогла встать на ноги, я была такая оборванная, одежда на мне висела, что в лавках, куда я обращалась, говорили: “Очень жаль, но мы не можем вас никуда рекомендовать”, а хозяйки смотрели на меня с подозрением, и я не знала, что делать, и была в отчаянии. Мне бывало плохо на службе, я часто плакала и думала о том, как я одинока, но такой беды, как тогда, я еще не знала. Наконец, старушка, у которой я жила — о да, она была ирландкой, — посоветовала мне торговать фруктами на улице, и я начала с клубники, заняв для этого 2 шиллинга 6 пенсов. Здоровье мое тогда стало лучше, чем когда-либо; а после того, как я два года торговала всякими фруктами, я вышла замуж. У моего мужа тогда была тележка с картошкой. Я знала его, потому что он жил по соседству, и я видела, как он ходит туда-сюда и ходит на мессу. Потом он устроился носильщиком и бросил свою тележку, он и сейчас подрабатывает носильщиком, когда есть случай, а еще немного шьет мешки для торговцев зерном. Когда он дома за своими мешками, как сейчас, он может присмотреть за детьми — у нас их двое, — а я продаю немного апельсинов, чтобы заработать хоть гроши. Когда ему больше нечего делать, он сам торгует фруктами на улице, а тогда я сижу дома. Живем помаленьку, слава Богу».

Нет сомнений, что моя собеседница была скромной и, по-своему, достойной женщиной. Но можно усомниться, что какая-либо английская девушка после семи лет домашней службы так же легко приспособилась бы к уличной торговле. Если бы английская девушка жила среди женщин, которые содержали себя уличным трудом, и привыкла к их обществу, ее отвращение к такой жизни, возможно, было бы меньше; но даже тогда я сомневаюсь, что та, у которой хватило добродетели противостоять предложениям, о которых рассказывала моя ирландская собеседница, смогла бы решиться жить продажей фруктов. Я не хочу сказать, что она предпочла бы встать на путь порока, нежели честно жить продажей клубники, но она бы скорее боролась и стремилась найти любую домашнюю работу, чем занялась уличным промыслом.

О вдове, уличной торговке.

Женщина, на вид лет пятидесяти, крепкого телосложения, с красным лицом, говорившая громким голосом и, как принято считать в ее кругу, с «сердечными» манерами, рассказала мне следующее. Я могу легко сократить ее рассказ, ибо в ее уличной карьере не было ничего необычного. Она была дочерью костермонгера и вышла замуж за костермонгера, не достигнув двадцати лет. На мой намек о том, что брачная церемония не всегда считается обязательной, добрая женщина рассмеялась и сказала: «В браке или так, все едино — но мы были в браке». Брак не был безоблачным, супруги часто ссорились, а иногда и дрались. Об этом она рассказала со смехом и в полном благодушии, ибо вдове, по-видимому, было интересно иметь слушателя. Я уверен, что она не преувеличивала достоинства покойного, как, впрочем, и его недостатки. Он лучше всех разбирался в рыбе на улице, говорила она, и был самым ловким в том, чтобы разделать ее или выгодно показать; он был «неплохой малый» и очень любил своих детей. Когда он был трезв и при деле, он был тихим парнем, от которого все утро не услышишь ни одного грубого слова, но когда он напивался, что случалось слишком часто (если только не напивался до беспамятства, тогда он становился глупым), он ходил и буянил, ругаясь «как оглашенный». Но если он видел, что жена выпила хоть стаканчик-другой для пользы дела, он начинал бесноваться, как будто сам никогда не притрагивался к спиртному. Он никогда не заглядывался на других женщин — если бы это случилось, она бы выцарапала глаза им, да и ему тоже, — в этом отношении он был так же хорош, как любой дворянин, да и собой он был хорош; а по воскресеньям, когда он наряжался, он был просто красавец. Он за всю жизнь ни разу не был в церкви и не утруждал себя подобными вещами; это было не его дело.

Может показаться, что я отнесся к этому делу слишком легкомысленно, но вышеизложенное — это действительно суть, и, безусловно, тон рассказа вдовы, который она изливала свободно, не выражая удивления, почему кому-то, совершенно постороннему человеку, интересно слушать такую историю. Ей нужно было лишь несколько намеков и наводящих вопросов, чтобы она продолжала говорить. И это не редкое качество даже среди тех слоев общества, которые были бы шокированы, если бы их в каком-либо отношении приравняли к овдовевшей уличной торговке. Их собственная карьера, их собственные слова и дела, надежды и разочарования — вот что интересует массы людей, и с той простотой, которая нередко граничит с эгоизмом, они охотно говорят обо всем, что интересует их самих, как будто это обязательно должно интересовать других. В целом, хотя покойного костермонгера глубоко оплакивали вдова и семья, они прекрасно справились без него и продолжают дело по сей день. Он умер четыре или пять лет назад.

Я не сомневаюсь, что эта вдова — весьма проницательная торговка. Я слышал, как она кричала: «Скумбрия, живая скумбрия, восемь за шиллинг, скумбрия!», а в другое время: «Восемь за боб, отличная скумбрия, скумбрия, восемь за боб, восемь за боб!». На мой вопрос о причине этой разницы в ее выкриках торговка рыбой рассмеялась и сказала: «Я кричу “восемь за боб”, когда вижу людей, которые, как мне кажется, любят уличный жаргон; другим я кричу “восемь за шиллинг”, что, несомненно, является правильным способом разговора».

О детях — уличных торговцах Лондона.

Когда мы рассматриваем дух соперничества, подражания, бравады, оппозиции, справедливого или праздного негодования среди мальчиков в зависимости от их воспитания, окружения, природного склада и, прежде всего, обращения в семье, кажется крайне важным установить, как эти чувства и наклонности поощряются или стимулируются примерами свободной уличной жизни других подростков, которых можно видеть повсюду. Нет сомнений, что для большой группы мальчиков, чьи родители не бедствуют, юный уличный хулиган является героем.

Если это исследование важно, а оно, несомненно, таково, в отношении мальчиков, то насколько же оно важнее, когда оно включает детей женского пола, живущих на улице; когда оно касается пола, который во всех отношениях жизни и во всех слоях общества является подлинным хранителем добродетели народа.

Исследование становится еще более интересным и важным, когда оно включает тех детей, которые не знали никакого руководства со стороны родителей, хозяев или родственников, а были выброшены на улицу из-за небрежности, порочности или как изгои из-за крайней нищеты. Вперемешку с детьми, которые действительно торгуют на улицах, есть класс тех, кто притворяется, что торгует, чтобы иметь больше шансов украсть или легче просить милостыню.

Прежде чем я классифицирую причины, которые, на мой взгляд, толкают детей на путь уличной жизни со всеми ее ожесточающими последствиями, я могу отметить, что вину нельзя возлагать на них в начале их жизненного пути. Они были либо необучены, либо плохо обучены, либо с ними плохо обращались, ими пренебрегали, их целенаправленно приучали к пороку или просто выставляли на улицу, чтобы они сами заботились о себе. Таким образом, порицание должно быть обращено к родителям или тем, кто должен занимать место родителей — государству или обществу. Исключения из этой вины родителей можно найти в тех случаях, когда костермонгер использует своих детей для помощи в своем торговом занятии, которое родители в своем невежестве или предрассудках могут считать таким же хорошим, как и любое другое, и подростки таким образом становятся, возможно, непригодными ни для чего, кроме суетливой уличной жизни. Второе исключение может быть в тех случаях, когда дети в бедной семье (как постоянно случается среди ирландцев в Лондоне) вынуждены торговать на улицах, чтобы иметь возможность хоть где-то поесть.

В следующих подробностях я буду считать детьми всех, кому еще не исполнилось пятнадцати лет. Именно после этого возраста (или возраста полового созревания), как показывают наша тюремная статистика и другие отчеты, развиваются преступные наклонности, «своеволие» становится более властным и упрямым, проявляется та разрушительная склонность или вкус, который мы называем господствующей страстью или характером личности, и судьба человека, особенно когда он лишен формирующей и направляющей заботы родителей или друзей, определяется, возможно, на всю жизнь.

Причины, которые наполняют наши улицы детьми, проявляющими либо острую и порой плутовскую склонность преждевременного торговца, либо дерзость и ловкость вора, либо тупое безразличие простого ленивого бродяги, довольного, если он может только поесть и поспать, я считаю следующими:

1. Поведение родителей, хозяев и хозяек.

2. Товарищество и связи, сформированные в нежном возрасте.

3. Использование детей костермонгерами и другими лицами, живущими уличной торговлей, и приучение детей костермонгеров к уличной жизни.

4. Сиротство, отсутствие друзей и крайняя нищета.

5. Бродяжнические наклонности и вкусы детей, которые заставляют их убегать из дома.

После этого я рассмотрю: (a) занятия детей, торгующих на улице; (b) их заработки; (c) причины или влияния, побудившие детей выбрать ту или иную отрасль уличной жизни; (d) их уровень образования; (e) их мораль, религию, взгляды и поведение; (f) места и характер жилищ; (g) питание; (h) развлечения; (i) одежду; (j) склонности.

Что касается причины 1, а именно «поведения родителей, хозяев и хозяек», мне было бы что сказать, если бы я рассматривал малолетних преступников, а не уличных торговцев. Зверская тирания родителей, проявляющаяся в вымещении на детях любых досады или разочарований, которые они могли пережить, в яростных побоях и проклятиях в адрес детей по пустяковым причинам или вовсе без них, является одним из худших симптомов развращенной натуры. Такое поведение может быть наиболее распространенным среди бедняков, ибо среди них меньше условных ограничений; но оно существует и среди других классов, разлагая их. Некоторые родители проявляют эту тиранию только в приступах пьянства и делают это своим оправданием; но их наклонности в такие моменты лишь более неприкрыто развиваются, и они были бы столь же несправедливы или тираничны в трезвом состоянии, если бы не эгоистичный страх, который их сдерживает. Мальчик, возможно, терпит этот курс тирании некоторое время, а затем, обнаружив, что она усиливается, чувствует, что терпеть ее дальше невыносимо, и убегает. Если у него нет друзей, у которых он мог бы надеяться найти приют, для него открыты только улицы. Он вскоре встречает товарищей, некоторые из которых, возможно, были в таком же положении, как он, и, если он не склонен к лени и порочным удовольствиям, проходит через курс держания лошадей, беганья с поручениями, ношения посылок и тому подобного, и так становится, если он склонен к честному или благоразумному труду, уличным торговцем, начиная с фузеев, орехов или какого-либо недорогого товара. Где купить и как продать — его научат в ночлежках, где он должен спать, когда может заплатить за койку.

Когда я собирал информацию о продаже подтяжек, я встретил шестнадцатилетнего юношу, который примерно за два года до этого убежал из Бирмингема и добрался до Лондона с 2 шиллингами 6 пенсами. Хотя он еженедельно что-то зарабатывал, мачеха так его притесняла и била (отец редко бывал дома, кроме воскресенья), что жизнь его была невыносима. Это продолжалось почти год, пока мальчик не начал сопротивляться, и однажды в субботу вечером, когда его, как обычно, избили, он ударил в ответ, пустив кровь из лица мачехи. Отец пришел домой до того, как драка закончилась; выслушал версию жены и не захотел слушать мальчика, а в свою очередь безжалостно выпорол подростка. Через пять минут мальчик с ноющими костями и горечью в душе покинул отцовский дом и отправился в Лондон, где теперь торговал дешевыми подтяжками. Этот юноша не умел ни читать, ни писать и, казалось, не обладал никакой сообразительностью или интеллектом. Единственное, о чем он хотел говорить, — это обращение с ним мачехи; все остальное было для него пустотой по сравнению с этим; это было одно жгучее воспоминание.

Я могу здесь заметить, что слышал о нескольких случаях, когда дети убегали из дома и начинали уличную жизнь из-за насилия со стороны мачех гораздо чаще, чем отчимов.

Я привожу этот пример, так как карьера мальчика была в точности такой, как я описал; но читатель вспомнит, сколько раз в собранных мною многочисленных и любопытных рассказах взрослый уличный торговец начинал такую жизнь, сбежав от домашней тирании. Если бы этот бирмингемский мальчик был менее честным или, возможно, менее тупым, ему было бы гораздо легче стать вором, чем уличным торговцем. Для банд юных воров новый мальчик, которого не знает полиция, часто (как описал мне один ловкий юный карманник, известный тогда как «Кокспэрроу») — «настоящий дар Божий».

Мои читатели вспомнят, что в собранных заявлениях уличного люда есть несколько рассказов о беглецах, но они, как правило, были старше установленного мною возраста, и было необходимо привести рассказ о том, кто подпадает под мою классификацию ребенка.

Я не слышал о девочках, которые убежали бы из дома и стали только уличными торговками. Они чаще встают на путь проституции или иногда могут быть показными уличными торговками как средством заигрывания с мужчинами и, возможно, как привлекательным предлогом для развратников, что они — бедные, невинные девушки, пытающиеся заработать честную копейку. Если они прибегают к дешевым ночлежкам, где полы живут вперемешку, их гибель кажется неизбежной.

То, что товарищество и связи, сформированные в нежном возрасте, приводят многих детей к уличной жизни, настолько очевидно, что я могу быть краток на эту тему. Мало кто из тех, кто привык замечать, что можно увидеть среди бедных детей на улицах и в более тихих местах, не видел маленьких мальчиков, играющих в шарики или играющих на полпенни, фартинги или пуговицы с другими подростками, которые отложили свои корзины с орехами или апельсинами, чтобы принять участие в игре. У юного уличного торговца, вероятно, больше полпенни в распоряжении или, по крайней мере, в наличии, чем у его неторгующих товарищей по играм; он также обладает несомненным запасом вещей, к которым у бедных мальчиков обычно есть тяга и вкус. Таким образом, маленькому странствующему торговцу завидуют и ему подражают.

Эта тяга к уличной карьере, как я выяснил, очень сильна среди запущенных детей бедняков, когда родители отсутствуют на работе. В субботу утром, некоторое время назад, я был в вымощенном дворе недалеко от Друри-лейн, жалком месте, полном детей всех возрастов. Родители, я полагаю, почти все были тогда на работе или «в поисках работы» в качестве носильщиков на рынке Ковент-Гарден, а дети играли во дворе до их возвращения. В одном углу была группа из четырех или пяти маленьких мальчиков, играющих в азартные игры и ссорящихся из-за орехов, одним из продавцов которых был один из них. Остроглазый подросток завистливо смотрел на них, и я попросил его проводить меня в комнату человека, которого хотел видеть. Он сделал это, и я дал ему пенни. Уходя со двора, я обнаружил, что этот мальчик — самый азартный из игроков, играющий на пенни, который я ему дал. У меня был повод вернуться туда через несколько часов, и тот же подросток прислонился к стене, засунув руки в карманы, как будто страдая от апатии. Ему не повезло с ореховым торговцем, сказал он мне, но он надеялся вскоре сам продавать орехи. Он не знал своего возраста, но на вид ему было около одиннадцати. Только на прошлой неделе я видел, как этот же подросток ходил с корзиной, очень посредственно заполненной апельсинами. Он набрал шиллинг, сказал он, и «Ранняя пташка» (прозвище юного уличного торговца) подсказал ему, как его потратить. На мой вопрос, знает ли его отец (подмастерье мясника), что он делает, он ответил, что пока он не беспокоит отца, он может делать что угодно, и чем больше он будет держаться подальше от него (отца), тем больше его будут любить и лучше к нему относиться.

Общение бедных мальчиков и девочек с детьми костермонгеров и ирландских торговцев фруктами, которые занимаются странствующей торговлей, часто порождает сильную степень зависти со стороны безработных малышей, которые смотрят на возможность распоряжаться корзиной фруктов, которую нужно нести в любом направлении, как на своего рода независимость.

3. «Использование детей костермонгерами и другими лицами, живущими уличной торговлей; и приучение детей костермонгеров к уличной жизни — обычный способ увеличения числа уличного люда».

Дети костермонгеров неизбежно становятся, как я уже намекал, уличными торговцами, и, возможно, более невинно, чем любым другим способом, поскольку от них требуется, как только силы позволяют, помогать родителям в их работе или продавать мелочи в одиночку в пользу родителей. Ребенок лишь повинуется отцу, а отец лишь растит ребенка для того призвания, которым добывается их хлеб насущный. Это особенно касается ирландцев, у которых часто большие семьи, и они привозят их с собой в Лондон.

Более того, существует огромное количество мальчиков, «ничьих детей», как я слышал, как их называют, которых соблазняют и приучают заниматься торговлей под открытым небом, нанимая их костермонгеры или мелкие торговцы для продажи за комиссионные или, как это называется, за «банс». В любопытной и почти во всех отношениях новой информации, которую я предоставил публике относительно самой большой группы уличных торговцев — костермонгеров, это слово «банс» (вероятно, искаженное от bonus, bone — сленговое слово для обозначения хорошего) впервые появилось в печати. Способ таков: определенное количество продаваемых, а иногда и не очень продаваемых товаров дается мальчику, которого костермонгер знает и, возможно, нанимает, и договариваются, что юный комиссионный агент должен получить за них определенную сумму, которая должна быть выплачена костермонгеру; скажем, 3 шиллинга, что где-то около максимума. За эти товары подросток может просить и получить любую цену, какую сможет, и все, что он получает сверх оговоренных 3 шиллингов, является его собственной прибылью или «бансом». Вознаграждение, получаемое таким образом мальчиком-продавцом, конечно, очень существенно варьируется в зависимости от времени года, характера товара и района, в котором он продается. Многое также зависит от того, есть ли у мальчика постоянный рынок для своих товаров; есть ли у него определенные лица, которым он известен и к которым он может обратиться, чтобы привлечь покупателей; если есть, то, конечно, его возможности для сбыта своего товара гораздо больше, чем в случае того, у кого есть только шанс привлечь внимание и получить заказ, просто крича и вопя: «Пенни за штуку, цветная капуста», «Пять пучков за пенни, редиска» и тому подобное. Ирландские мальчики называют это «иметь спину» — старая ирландская фраза, ранее применявшаяся к совершенно другому предмету и цели.

Другая причина обилия уличных торговцев среди мальчишеской братии, чьи родители не могут или не хотят их содержать, заключается в том, что некоторые костеры держат подростка в качестве постоянного помощника, в чьи обязанности входит тянуть тележку своего хозяина по улицам и помогать ему «выкрикивать» свой товар. Иногда мужчина и мальчик кричат вместе, иногда по отдельности и по очереди, но в основном мальчик один должен выполнять эту часть работы, так как голос костера обычно грубый и хриплый, в то время как пронзительный звук голоса мальчика разносится по всей улице, по которой они медленно движутся, и гораздо скорее поражает слух и, следовательно, привлекает внимание, чем голос мужчины. Этот способ «тренировки голоса» является, однако, совершенно губительным для него, так как почти в каждом случае такого рода мы обнаруживаем, что естественный тон полностью уничтожается в очень раннем возрасте, и приобретается резкий, хриплый, гортанный, неприятный способ речи. В дополнение к костерам есть и другие, кто таким образом использует мальчиков на улицах: торговцы углем делают это неизменно, и молочники — особенно те, кто гонит коров или имеет тележку для перевозки бидонов с молоком. Оказавшись на улице и в окружении уличных товарищей, мальчик вскоре привыкает к такому образу жизни, и, когда он покидает своего первого хозяина, часто начинает заниматься какой-то отраслью костермонгеринга самостоятельно, не пытаясь найти другую постоянную работу.

Этот способ использования подростков, и в целом, возможно, они довольно справедливо используются костермонгерами и обычно встречают большую доброту со стороны жен или сожительниц костеров, является, я склонен думать, главной причиной обилия и даже роста числа уличных торговцев рыбой, фруктами и овощами.

«Сиротству, отсутствию друзей и крайней нищете» уличная торговля обязана значительной частью своих купцов. Ребенок оказывается сиротой; родители были ужасно бедны, он или она живет в месте, где полно уличного люда; это кажется единственной дорогой к еде и ночлегу, и сирота «начинает» с нескольких спичек, шнурков для ботинок, орехов или лука. То же самое происходит, когда ребенок, не будучи сиротой, брошен или заброшен родителями и, возможно, без каких-либо указаний за или против такого курса, предоставлен самому себе, чтобы продавать или воровать на улицах.

Бродяжнические наклонности и вкусы подростков, а также, возможно, время от времени некий безрассудный дух приключений, у которого в наши дни гораздо меньше полей деятельности, чем было когда-то, — еще одна причина, почему выбирается уличная жизнь. Известно, что подростки убегали даже из комфортабельных домов из-за простого духа беспокойства; и иногда они делали это, но, возможно, не в возрасте до пятнадцати лет, ради необузданного потакания распутным страстям. Поскольку этот класс беглецов, однако, обычно не оседает в качестве постоянных уличных торговцев, а становится карманниками или торгует только с целью скрыть свои замыслы кражи, мне не нужно далее упоминать о них в этой главе.

Теперь я перехожу ко второй части моей темы, занятиям и т. д. детей на уличных промыслах.

Как я показал в своем отчете об уличных торговках, нет такого занятия, которое монополизировала бы эта группа несовершеннолетних, нет такого, которым они были бы единственными обладателями; но некоторые из них в основном находятся в их руках, а есть и другие, к которым они редко склоняются.

Среди товаров, продаваемых мальчиками и девочками на улицах: кошельки, коробки со спичками, кожаные ремни, пояса, дрова (обычные, а также «патентные», то есть пропитанные воспламеняющимся составом), липкая бумага от мух, разнообразные фрукты, особенно орехи, апельсины и яблоки; лук, редис, водяной кресс, срезанные цветы и лаванда (в основном продаются девочками), шиповник, индийская резина, подвязки и другие мелкие предметы из того же материала, включая эластичные кольца для обертывания рулонов нотной бумаги, игрушки мелких видов, пирожные, стальные перья и держатели для перьев со стеклянными ручками, выставочные медали и карточки, желатиновые карточки, стеклянные и другие дешевые печати, латунные цепочки для часов, цепочки и кольца; мелкая оловянная посуда, терки для мускатного ореха и другие предметы аналогичного описания, такие как легко переносимые; железные шампуры, фузеи, пуговицы для рубашек, шнурки для ботинок и корсетов, булавки (и реже иглы), хлопчатобумажные катушки, рождественские украшения (падуб и другие вечнозеленые растения в рождественское время), майские цветы, запонки для пальто, игрушечная керамика, ежевика, сныть и мокрица, и прищепки для одежды.

Есть также другие вещи, которые дети продают временно, или, скорее, по сезону. В этом году я видел подростков, продающих гнезда диких птиц с их яйцами, такие как лесные завирушки, гольяны в маленьких стеклянных шарах, корни дикого раннего ятрышника (Orchis mascula) и тому подобные вещи, которые можно найти только за городом.

Независимо от продажи этих товаров, есть много других способов заработать пенни среди уличных мальчишек: среди них встречаются — акробаты, «грязевые ласточки» (собиратели мусора в иле), водоносы, «эфиопы» (уличные певцы), балладники, мальчики с волынками, разнообразные уличные музыканты (особенно итальянские мальчики с органами), мальчики из Биллингсгейта или юные «грубияны», мальчики из Ковент-Гардена, носильщики и чистильщики обуви (класс, недавно увеличенный бригадой «Ragged School»). Множество подростков также заняты раздачей карточек и плакатов рекламных и хвастливых торговцев, а вокруг театров есть дети обоих полов (вместе с несколькими пожилыми людьми), предлагающие театральные программки на продажу, но это занятие менее распространено, чем раньше, так как некоторые менеджеры продают свои собственные программки внутри дома и не позволяют никому передавать их из рук печатника в руки бывших продавцов. Опять же: среди занятий этого класса можно упомянуть — беготню по поручениям и ношение посылок для случайно встреченных людей; держание лошадей; подметание перекрестков (но лучшие перекрестки обычно находятся в руках взрослых); ношение багажа для любого железнодорожного путешественника до или от вокзала, и ношение его от омнибуса, когда пассажир не высаживается в пункте назначения. В морозные дни зимы и ранней весны некоторые из этих маленьких ребят бегали вдоль тротуара — Бейкер-стрит была излюбленным местом для этого представления — и не отставали от омнибусов, не просто энергично работая ногами, но время от времени бросаясь на руки и продвигаясь несколько шагов (так сказать) с ногами в воздухе. Это делалось для того, чтобы привлечь внимание и получить предпочтение, если намечалась работа; делалось также в надежде, что мальчишке дадут полпенни за его ловкость. Я посмотрел на руки одного из этих маленьких ребят, и мясистые части ладони были твердыми, как подошвенная кожа, твердыми, действительно, как подошвы ног ребенка, ибо он был бос. У дверей театров и общественных мест вообще мальчики всегда ждут, чтобы обеспечить кэб со стоянки, их лучший урожай — когда ночь «выдалась дождливой» после хорошего дня. Мальчики ждут той же цели, слоняясь всю ночь и до закрытия заведения, вокруг ночных заведений, казино, салонов и т. д., и иногда не получая ни пенни. Есть, опять же, очень много способов, которыми уличные мальчики нанимаются «помогать» другим людям, когда нужна временная помощь, например, когда кэбмен должен закончить чистку своего транспортного средства в спешке, или когда носильщик обнаруживает, что перегружен в своей тележке. Мальчики, более того, являются обычными хранителями ослов, на которых молодые леди совершают бодрящие упражнения в таких местах, как Хэмпстед-Хит и Блэкхит. На соревнованиях по стрельбе по голубям они наготове, чтобы подбирать мертвых птиц и обеспечивать бедных трепещущих существ, которые были «сильно ранены» предприимчивым спортсменом, не будучи убитыми. Они имеют свою долю, опять же, в сборе смородины и крыжовника, укладке клубники в корзинки, в прополке и т. д., и хотя младшие дети могут быть мало заняты на сенокосе или в более важных работах по уборке зерна, они имеют свои доли, как с компанией родителей, так и без нее, в «сборе хмеля». В конце концов, нет бизнеса, который велся бы в какой-либо степени на улицах или на открытом воздухе, но обнаружится, что мальчики имеют свою долю. Таким образом, они вступают в контакт со всеми классами; еще одно доказательство того, что я выдвинул относительно важности этого предмета.

Будет замечено, что в этой главе мне приходилось говорить гораздо чаще о мальчиках, чем о девочках, ибо мальчик гораздо больше дитя улиц, чем девочка. Ребенок женского пола может мало что делать, кроме как продавать (когда средства к существованию должны быть получены без прибегания к аморальности); мальчик может не только продавать, но и работать.

Многие разветвления детской жизни и детского труда на наших переполненных улицах, которые я только что перечислил, затрудняют приход к очень точной оценке заработков уличных мальчиков и девочек. Доходы этой недели не обязательно являются доходами следующей; есть влияние погоды; может быть большее или меньшее количество рук, «берущихся» за какое-либо конкретное занятие на этой неделе, чем в предыдущей; и, прежде всего, есть то стечение обстоятельств, которое уличные торговцы включают в одно выразительное слово — «удача». Я имею в виду возможности заработать несколько пенсов, которые в одних случаях представляются свободно, а в других не возникают вовсе. Такая «удача», однако, больше ощущается держателями лошадей и классом ожидающих возможности (так сказать), чем теми, кто зависит от торговли.

Я считаю, однако, как в результате того, что я наблюдал, так и по единодушным свидетельствам лиц, знакомых с детской жизнью лондонских улиц, что заработки детей, когда они здоровы и активны, примерно одинаковы в различных способностях, которые они проявляют. Ожидающий возможности, подросток «в поисках работы» может ждать и высматривать весь день безрезультатно, но вечером какой-то счастливый случай может принести ему «целый таннер (шестипенсовик) сразу». Точно так же девочка, продающая водяной кресс, может трудиться с раннего утра до тех пор, пока «кресс» не понадобится к чаю, и, имея «связи» и довольно регулярный спрос, заработать не больше, чем мальчишеские 6 пенсов, а вероятно, и меньше.

Одним из самых прибыльных занятий уличного ребенка является продажа рождественских украшений, но это только на очень короткий сезон; самые регулярные доходы в детской торговле — это продажа таких вещей, как водяной кресс или любой недорогой товар повседневного потребления, где бы юный продавец ни был известен.

Я нахожу необходимым поставить заработки уличных детей выше, чем у пожилых и немощных. Дети более активны, более настойчивы и, возможно, более наглы. Их меньше останавливает погода, и они могут вынести больше усталости при ходьбе на большие расстояния, чем пожилые люди. Это, однако, относится к мальчикам более особенно, некоторые из которых — очень крепкие ребята.

Апельсины, которые уличные дети сейчас продают по два за пенни, оставляют им прибыль в 4 пенса с шиллинга. Взять 1 шиллинг 6 пенсов с прибылью в 6 пенсов — это честный дневной труд; взять 1 шиллинг с прибылью в 4 пенса — это плохой дневной труд. Дюжина пучков срезанных цветов, которые девочка продаст в средний день по 1 пенни за пучок, стоят ей 6 пенсов, эта сумма также является ее прибылью. Эти вещи дают, я думаю, справедливый критерий. Прибыль детей может составлять 6 пенсов в день, и, включая воскресную торговлю, 3 шиллинга 6 пенсов в неделю; но с учетом минусов плохой погоды их нельзя оценить более чем в 2 шиллинга 6 пенсов в неделю в течение года. Мальчики могут зарабатывать в среднем на 2 или 3 пенса в неделю больше, чем девочки, за исключением таких вещей (которые я укажу в следующем разделе), которые кажутся более подходящими для женской торговли.

О причинах, которые влияют на детей следовать тому или иному курсу бизнеса, когда уличная карьера была их выбором или их судьбой, я мало что могу сказать. Это кажется делом случая, даже там, где может существовать предпочтение. Убежавший подросток встречает товарища, который, возможно, продает фузеи, и он соответственно начинает с фузеев. Один юноша, о котором я дал отчет (но он был не детского возраста), начал свою уличную карьеру с липкой бумаги от мух. Когда детей посылают на улицы продавать от имени родителей, они, конечно, продают то, что им предоставили родители. Если «на свой страх и риск», они обычно начинают свою уличную карьеру с того, что легче всего купить и легче всего продать; несколько орехов или апельсинов, купленных в Дьюкс-Плейс, коробки со спичками или мелкие товары. По мере накопления опыта они могут стать общими уличными торговцами. Более тупые продолжат заниматься торговлей, которой может заниматься любой с обычными легкими и мышцами. «Все, что нужно знать парню, чтобы продавать картофель», — сказал мне мастер уличной торговли, — «это знать, сколько таннеров составляют боб, и сколько йенапов — таннер». [Сколько шестипенсовиков составляют шиллинг, и сколько пенсов — шестипенсовик.] Более умные и смелые подростки созревают в паттереров, или уличных исполнителей, или впадают в воровство. Для класса предприимчивых беглецов жизнь паттерера, или, скорее, бумажного паттерера, с ее чередованием города и деревни, ярмарок и казней, суеты скачек и тишины деревни, имеет большое притяжение. К паттерингу и пению, более того, есть стимул той любви к одобрению и восхищению, столь же сильной среди часто безденежных профессионалов улиц, как и на подмостках оперного театра.

Возможно, нет ребенка любого пола, сейчас уличного торговца, который не бросил бы завтра свои корзины с апельсинами и не продавал бы огарки свечей, или старые кости, или что угодно, если бы они подумали, что могут заработать на этом на пенни или два в день больше. В уличной карьере, и особенно когда она соединена с существованием в ночлежке, нет никакой привередливости чувств и никакого упражнения вкусов: вопрос не в том, «Что мне больше нравится продавать?», а «Что, скорее всего, принесет мне больше денег?». Этому нельзя удивляться; ибо если ребенок зарабатывает всего 5 пенсов в день на яблоках и может сделать 6 пенсов на луке, его доход увеличивается на 20 процентов.

Торговля, которую я указал как находящуюся в руках уличных детей, ведется обоими полами. Я не знаю, что даже товар, который больше всего требует силы, является больше занятием мальчика, чем девочки. Корзина апельсинов или яблок — одна из самых тяжелых среди всех товаров, которыми торгуют дети; и в этих занятиях, безусловно, столько же, или даже больше, девочек, чем мальчиков. Такие предметы, как липкая бумага от мух, кошельки, жестянки, фузеи и рождественские украшения, — это в основном продажа мальчиков; срезанные цветы, лаванда, водяной кресс и мелкие товары — больше в торговле девочек.

Занятия, в которые дети не вмешиваются, — это те, которые требуют «паттера». Некоторые из мальчиков очень бойко объявляют свои товары и могут быть щедры время от времени на похвалы их качества, дешевизны и превосходства, но требуется более долгий опыт, чтобы паттерить в соответствии с оценкой, возможно, критической уличной аудитории. Ни один ребенок, например, не решается на продажу составов для удаления жира, мази от мозолей или «Суда и казни Томаса Дрори» с «Трогательной копией стихов».

Один джентльмен заметил мне, что довольно любопытно, что детские игрушки, такие как шарики и волчки, не продавались уличными подростками, которые могли бы очень хорошо уметь их рекомендовать. Я не помню, чтобы видел такие вещи, продаваемые детьми.

Образование, насколько я смог установить, более широко распространено среди уличных детей, чем двенадцать или пятнадцать лет назад. Трудность в приходе к какому-либо выводу по такому предмету объясняется невозможностью найти кого-либо, кто знал или мог бы даже составить довольно точное суждение о том, каково было состояние образования среди этих несовершеннолетних даже двенадцать лет назад.

Возможно, будет достаточно правильно сказать, что среди определенного числа уличных детей, где дюжину лет назад вы встречали двадцать тех, кто умел читать, сейчас вы встретите более тридцати. Из шестнадцати детей, никто из которых, по-видимому, не достиг пятнадцати лет, которых я опрашивал на эту тему, девять признались, что не умеют читать; остальные семь заявили, что умеют, но трое добавили к признанию уточняющие слова — «немного». Десять были мальчиками и шесть девочками, и я говорил с ними без разбора, как встречал их на улице. Двое были ирландскими подростками, которые «работали» апельсинами вместе, и старший ответил: «Конечно, тогда, мы умеем читать, ваша честь, сэр». У меня мало сомнений, что они умели, но по всей вероятности, если бы кто-либо из этих мальчишек подумал, что он будет на пенни богаче от этого, он заявил бы совершенно постороннему человеку, что обладает знаниями алгебры. «Да, сэр, я умею, тогда», — был бы очень вероятно его ответ на любой такой вопрос; и когда ему сказали бы, что он никак не может ничего знать об этом, он ответил бы: «Ах, тогда, но я не понял вашу честь».

Ragged Schools (школам для бедных), по всей вероятности, обязано это расширение способности читать. Оказывается, посещаемость уличными детьми Ragged School самая неопределенная; как, действительно, и должно быть в случае, когда все время подростка посвящено получению средств к существованию. Из лучшей информации, которую я могу собрать, оказывается, что средняя посещаемость этими мальчиками этих школ не превышает двух часов в неделю, так что количество образования, полученного таким образом, если это можно назвать образованием, должно быть крайне скудным; и часто забывается, как только выучивается.

У многих из этих маленьких торговцев природная проницательность в некоторой степени компенсирует недостаток образования и позволяет им вести свое разнообразие торгов с готовностью и ловкостью, а иногда и с точностью. Один мальчик, с которым у меня был разговор, сказал мне, что он никогда не ошибался с «медью», хотя, как я впоследствии обнаружил, у него не было никакого представления об арифметике, кроме способности считать, сколько у него монет и сколько медных денег требуется, чтобы составить «таннер» или «боб». Этот мальчик продавал запонки для пальто: у него также были металлические ошейники для собак, или, как он сказал, «для кошек тоже». Эти предметы он покупал в той же лавке в Хаундсдитч, где «было много других вещей, которые можно было достать, только некоторые из них стоили больше денег».

Говоря о деньгах, уличные подростки постоянно используют сленговые фразы; так, шестипенсовик — это «таннер», шиллинг — «боб» или «хог»; крона — «булл»; полкроны — «полбулла» и т. д. Мало, как заметил современный писатель, люди, использующие эти фразы, знают об их отдаленном и несколько классическом происхождении, которое может, действительно, быть прослежено до периода, предшествующего тому, когда монархи монополизировали поверхность чеканных денег своими собственными изображениями и надписями. Они идентичны самому названию денег у ранних римлян, которое было pecunia, от pecus, стадо. Коллекции торговцев монетами в достаточной мере показывают, что фигура свиньи (hog) была в древности помещена на маленькой серебряной монете, а фигура быка (bull) украшала более крупные того же металла: эти монеты часто были глубоко перекрещены на реверсе: это было для удобства легкого разламывания их на две или более частей, если сделка, для которой они использовались, требовала этого, а у сторон, заключающих ее, не было под рукой более мелкой сдачи, чтобы завершить транзакцию. Таким образом, мы находим, что «полбулла» странствующего уличного торговца или «путешественника», далеко не фраза современного изобретения, как обычно полагают, на самом деле относится к чрезвычайно отдаленной эре. Многочисленные другие примеры могли бы быть приведены классического происхождения многих флэш- или сленговых слов, используемых этими людьми.

Теперь я привожу ответы, которые получил от двух мальчиков. Первый, сказала мне его мать, был лучшим учеником в своей школе, когда он там был, и до того, как ему пришлось помогать ей в уличной продаже. Он был бледным и совсем не бойким мальчиком тринадцати или четырнадцати лет и, казалось, не очень восхищался тем, что его расспрашивают. Он не ходил в Ragged School, а в «академию», которую держал старик. Он не знал, какова была еженедельная плата, но когда отец был жив (он умер прошлой осенью), школьный учитель обычно брал ее овощами. Отец был костермонгером; мать заботилась обо всем, что касалось его обучения, и учитель часто говорил, что она вела себя с ним как леди. «Бог», — сказал мне этот ребенок, — «был нашим Небесным Отцом и создателем всех вещей; он знал все и всех; он знал мысли людей и каждый грех, который они совершали, если никто другой не знал его. Его было царство, и сила, и слава, во веки веков, Аминь. Иисус Христос был нашим Господом и Спасителем; он был сыном Божьим и был распят за наши грехи. Он сам был Богом». [Ребенок почти ничего не понимал в доктрине Троицы, и я не стал настаивать.] «Священные Писания, которые были Библией и Заветом, были Словом Божьим и содержали только то, что было добрым и истинным. Если мальчик лгал, или крал, или совершал грехи», — сказал он, — «он будет наказан в следующем мире, который длился во веки веков, Аминь. Только после смерти, когда было слишком поздно каяться, люди отправлялись в следующий мир. Он посещал часовню, иногда».

Что касается мирских дел, мальчик сказал мне, что Виктория — королева Великобритании и Ирландии. Она родилась 24 мая 1819 года и взошла на престол после кончины его покойного Величества, короля Вильгельма IV, 20 июля 1837 года. Она была замужем за его Королевским Высочеством принцем Альбертом и т. д., и т. д. Франция — это другая страна, не такая, как эта: он слышал, что там нет ни короля, ни королевы, но не понимал, как это. Во Францию нельзя попасть по суше, так же как и в Ирландию. Ничего не знал о старых временах из истории; ему не рассказывали. Слышал о битве при Ватерлоо; англичане победили. Слышал о битве при Трафальгаре и о лорде Нельсоне; знал о нем немного; но на Чаринг-Кросс стоит его колонна, как раз рядом с «подсвечниками» (фонтанами). Когда я заговорил об астрономии, мальчик сразу сказал, что ничего об этом не знает. Он слышал, что Земля вращается вокруг Солнца, но, судя по его наблюдениям, не подумал бы так. Он не думал, что Солнце вращается вокруг Земли, оно, казалось, движется скорее боком. Он хотел бы больше читать, если бы было время, но у него было всего несколько книг, а ведь есть сотни людей, которым живется не так хорошо, как ему.

Я далек от того, чтобы недооценивать знания этого мальчика, и, более того, я не стал бы даже пытаться насмехаться над их объемом. Многие люди, кичащиеся туго набитыми кошельками и приписывающие свой жизненный успех полноте своих знаний, знают о природе, человеке и Боге не больше, чем этот бедный уличный ребенок.

Другой мальчик, возможно, на несколько месяцев старше, поделился со мной своими представлениями о людях и вещах. Это был коренастый, краснощекий паренек; отвечал очень охотно, и иногда, когда я не мог удержаться от смеха над его ответами, он сам громко смеялся, словно понимал шутку.

Да, он слышал о Боге, который создал мир. Не мог точно припомнить, когда слышал о Нем, но слышал, это уж точно. Не знал, когда был создан мир или как кто-то мог это сделать. На это, должно быть, ушло много времени. Это было до его времени, «или вашего тоже, сэр». Знал, что есть книга под названием Библия; не знал, о чем она; не хотел знать; знал о такой книге наверняка, потому что одна молодая женщина понесла ее в заклад (в ломбард) для старухи, которая была в загуле — совсем новенькую, — но скупщик не взял ее, и старуха сказала, что он может идти к черту. Никогда не слышал о потопе; о том, что мир был затоплен; этого не могло быть, потому что не было столько воды, чтобы это сделать. Он не собирался расстраиваться из-за таких вещей. Не знал, что происходит с людьми после смерти, только то, что их хоронят. Видел покойника, лежащего в гробу; сначала было немного страшно; бедный Дик выглядел так иначе, а когда дотрагиваешься до его лица, оно такое холодное! О, такое холодное! Слышал о другом мире; не возражал бы, если бы сам оказался там, если бы мог устроиться получше, потому что здесь дела часто идут странно. Слышал об этом от портного — такого умного парня, просто потрясающего, — который уехал в Австралию, и слышал, как он говорил, что отправляется в другой мир. Никогда не слышал о Франции, но слышал о французах; их было не больше четверти от числа итальянцев с их серьгами, как у девиц легкого поведения. Иностранцев не недолюбливал, потому что никогда их не видел. Кто они такие? Слышал об Ирландии. Не знал, где она, но она не могла быть очень далеко, иначе столько народу не приезжало бы оттуда в Лондон. Должно быть, они добирались пешком, да, весь путь, потому что он видел, как они приходили, все покрытые пылью. Слышал о людях, которые ходят в море, и видел корабли на реке, но ничего об этом не знал, потому что очень редко бывал в тех краях. Солнце сделано из огня, иначе от него не было бы так тепло. Звезды — это тоже огонь, иначе они бы не светили. Они не греют, они слишком маленькие. Не знал, какая от них польза. Не знал, как далеко они находятся; некоторые из них гораздо выше газовых фонарей. Никогда не был в церкви; слышал, что там поклоняются Богу; не знал, как это делается; слышал пение и музыку внутри, когда проходил мимо; никогда там не был, потому что у него не было подходящей одежды, чтобы войти, и его бы не пустили среди таких франтов, которых он видел выходящими оттуда. Был невежественным парнем, потому что никогда не ходил в школу, но знал много всяких штучек и жил неплохо. Мать говорила, что он еще сделает свое состояние.

Слышал о герцоге Веллингтоне; это был Старый Носатый; не думал, что когда-либо видел его, но видел его статую. Не слышал о битве при Ватерлоо и о том, между кем она была; однажды жил на Уэббер-роу, на Ватерлоо-роуд. Думал, что слышал о Бонапарте; не знал, кто он такой; думал, что слышал о Шекспире, но не знал, жив он или мертв, и ему было все равно. Человек с похожим именем держал лавку старьевщика и делал потрясающие дела; но он был таким жестким типом, что если бы он умер, это не имело бы значения. Видел королеву, но не мог вспомнить ее имя в ту же минуту; о! да, Виктория и Альберт. Не имел понятия, что должна делать королева. Думал, что у нее нет такой власти [ему сначала пришлось спросить меня, что такое «власть»], как у лорд-мэра или как у мистера Нортона, который был мировым судьей в Ламбете и, возможно, остается им до сих пор. Никогда не был перед судьей и не хотел. Ненавидел полицейских; какое им дело до него, если он просто ставит свою корзину на улице? Был однажды в «Вике» и однажды в «Бауэре»: больше любил акробатов; он собирался немного повеселиться, когда поспеет горох.

Знания и невежество этих двух подростков отражают состояние уличных детей в целом. Те, кто, возможно, сбежал из хорошей школы или из дома, который можно назвать «лучшим» с точки зрения достатка, конечно, составляют исключение. То же самое касается и совершенно бестолковых.

Мораль, религия и взгляды уличных детей — следующая тема. Их деловая мораль была обозначена в ходе моих предыдущих заявлений, а также в общем тоне замечаний и разговоров уличных торговцев.

Как торговцы, они могут быть достаточно неразборчивы в морали. Они недовешивают и недомеривают; они выжимают сок из апельсинов и подкрашивают старый инжир, чтобы выдать его за свежий. Их шелковые подтяжки — хлопчатобумажные, их подтяжки из оленьей кожи — из замши, их губки часто гнилые, а их мази и лекарства — шарлатанство.

Поговорите на эту тему с любым из более сообразительных уличных торговцев, и, хотя он, возможно, не сможет отрицать, что его собратья по торговле виновны в этих недостатках, он оправдает их всех примером лавочников. Один человек, в частности, с которым я не раз беседовал на эту тему, прямо утверждает, что в целом на улицах дела ведутся честнее, чем в лавках. «Это не мы, — таков смысл его замечаний, — делаем кофе из поддельного цикория; это не мы делаем сигары из листьев ревеня; мы не делаем поддельные носовые платки и не ткем хлопчатобумажные вещи, называя их шелковыми. Если мы немного и шарлатаним, разве мы делаем на этом состояния, как лавочники на своих мазях и пилюлях? Если мы используем неправильные гири, сколько богатых лавочников оштрафовано за это? А сколько таких, кого никогда не поймали? И когда одного из них штрафуют, он подсчитывает, сколько он положил в карман, вычитая штраф из того, что заработал на обмане, и продолжает в том же духе. Он не знал, что в его лавке когда-либо недовешивали: нет, конечно! Точно так же и мы на наших лотках или тележках! Кто фальсифицирует пиво? Кто делает из старых чайных листьев новые? Кто подмешивает рис в перец? А что касается контрабанды — никто не считает, что есть какой-то вред в покупке контрабандных товаров. То, что делаем мы, — это как тот карандаш, которым вы пишете, по сравнению с огромным деревом, если смотреть на то, что делают богатые люди. О, не говорите мне, сэр, джентльмен вроде вас, который видит так много того, что происходит, должен знать, что мы лучше, чем лавочники».

На подобные замечания мне нечего ответить. Было бы бессмысленно указывать таким софистам, что совершение одного зла никогда не может оправдать другое. Невежественные люди переворачивают доктрину права и живут не по правилам, а по примеру. Я безжалостно разоблачал мошенничества и плутни уличных торговцев, и будет справедливо, если один из них будет выслушан в качестве объяснения, если не оправдания. Торговая этика взрослых уличных торговцев — это также этика подростков, поэтому на этой теме мне больше останавливаться не нужно.

То, что я сказал о религии женщин-уличных торговок, с равной долей истины относится и к детям. Их религиозные чувства обычно формируются родителями, особенно матерями. Если дети не получают такого руководства, то у них нет никакой религии. Я не стал расспрашивать ранее процитированного уличного торговца об отсутствии христианского духа среди его братии, старой или молодой, иначе он сразу же спросил бы меня, по сути, в каком классе общества можно найти настоящий христианский дух?

Что касается взглядов уличных детей, я могу сказать немногое. По большей части у них не сформировалось никаких мнений ни о чем, кроме того, что влияет на их ежедневную борьбу за хлеб. О политике такие дети ничего знать не могут. Если они и придерживаются каких-то взглядов, то по чувствам они чартисты и в целом искренне ненавидят полицию и большинство установленных властей, которых они часто путают с полицейскими. Что касается их взглядов на требования дружбы и долг помогать друг другу, я считаю, что эти дети ничего не чувствуют и не понимают в таких вопросах. Тяжелая борьба за жизнь и то малое сочувствие, которое они встречают, делают их эгоистичными. Между ними может быть товарищество, но нет дружбы, и это, я думаю, в равной степени относится как к мальчикам, так и к девочкам. Мнение мальчика о девочке, по-видимому, сводится к тому, что она создана, чтобы помогать ему или удовлетворять его страсти.

Есть еще один сложный вопрос — о взглядах, которые формируются у молодых девушек, выросших в уличной среде. Боюсь, что эти взгляды не могут быть сильно направлены в пользу целомудрия, особенно если уличная девчонка достаточно сообразительна, чтобы заметить, что брак не очень почитается среди самой многочисленной группы уличных торговцев. Если у нее нет сообразительности, чтобы понять это, то ее невежество само по себе наиболее опасно для ее добродетели. Она может также услышать мнение, что «ходить в церковь, чтобы венчаться» — это лишь способ положить деньги в карман священника, или, как говорят эти люди, «пастора». Без бдительной заботы матери бедная девушка может вступить в незаконную связь, почти или совсем не зная, что поступает неправильно; и, возможно, добрая и снисходительная мать сама может быть лишь сожительницей, не испытывающей особого уважения к церемонии, которой она не побоялась пренебречь. Однако в отношении таких взглядов ирландцы составляют исключение.

Места проживания уличных детей находятся в тех же районах, которые я указал в отношении женщин. Те, кто живет с родителями или нанимателями, обычно спят в одной комнате с ними, а иногда и в одной постели. Почти все те, однако, кто содержит себя уличной торговлей, живут, или, скорее, спят в ночлежных домах. То же самое касается тех, кто живет уличным бродяжничеством, попрошайничеством или уличными кражами; и для этого ленивого или нечестного класса детей ночлежные дома худшего типа обладают наибольшей привлекательностью, так как они постоянно встречают там «бродяг» из сельской местности и поддерживают постоянный поток интриг и возбуждения.

Кажется несколько странным, что, учитывая грязь и зловоние некоторых из этих ночлежных домов, дети, которые там живут, страдают лишь в средней степени от болезней и смертности, обычных для районов, переполненных бедняками. Возможно, это можно объяснить тем обстоятельством, что они рано встают и весь день находятся на свежем воздухе, так что к концу дня они утомлены, и их сон глубок и непрерывен. Меня заверил один хорошо образованный человек, вынужденный прибегать к таким местам, что он видел, как дети спали самым глубоким сном в ночлежном доме во время громкого и долгого беспорядка. Многие уличные дети, которые либо «одиноки в этом мире», либо боятся вернуться домой после неудачного дня торговли, спят на рынках или под сухими арками.

Есть много других подростков, которые, будучи не в состоянии заплатить 1, 2 или 3 пенса, требуемые владельцами ночлежных домов в качестве предоплаты, проводят ночь на улицах, где только можно найти укрытие. Число беспризорных мальчиков и девочек, которые каждую ночь спят на рынке Ковент-Гарден и в его окрестностях, особенно в летние месяцы, оценивалось по-разному, и, несомненно, меняется в зависимости от обстоятельств; но те, с кем я говорил на эту тему и кто лучше всех может знать, считают, что в среднем их число превышает 200.

Питание уличных детей в некоторых случаях представляет собой чередование обжорства и голодания, особенно у подростка, который «предоставлен самому себе». Если деньги получены неожиданно, мальчик будет объедаться любимыми лакомствами; если он не заработал денег, он будет терпеливо голодать весь день, возможно, обильно запивая голод водой. Продавец пирожных сказал мне, что незадолго до того, как я его увидел, мальчик лет двенадцати съел пирожных и выпечки на шиллинг, так как заработал шиллинг «халтурой»; не стоит понимать это как занятие музыкой, ибо «халтура» среди посвященных означает присмотр за лошадьми или выполнение любой случайной работы.

Эту выпечку и пирожные — пирожные по цене от двух до двенадцати за пенни, а выпечку, тарталетки и «Ковентри» (треугольные тарталетки) по две за пенни — уличные мальчишки очень любят. Мне они не показались привлекательными ни для обоняния, ни для вкуса. «Сильный» вкус этих изделий, по всей вероятности, так же приятен нёбу странствующего юноши, как изысканный вкус рябчика или вальдшнепа — модному гурману. В этом отношении, как и в других, которые я отметил, «крайности» общества «сходятся».

Эти замечания относятся в гораздо большей степени к мальчикам, чем к девочкам. Некоторые уличные мальчишки, когда у них есть деньги, проходят значительное расстояние, чтобы купить выпечку у мальчиков-евреев в Миноризе, Хаундсдитче и Уайтчепеле; эти проницательные торговцы по праву считаются поставщиками самой лучшей выпечки.

Более основной продукт питания, который, тем не менее, имеет характер лакомства, пользуется большим спросом у класса, о котором я пишу, — пудинг. Полпенни или пенни за печеный сливовый, вареный сливовый (или сливовое тесто), смородиновый или сливовый пудинг на тесте (пудинг на тесте, усыпанный изюмом) часто является обедом. Этот пудинг почти всегда покупают в лавках; действительно, в уличных приспособлениях вряд ли можно было бы распределить необходимый жар по всей поверхности; и, как я уже говорил о том, что ради покупки выпечки у мальчиков-евреев преодолевается расстояние, так же оно преодолевается и ради покупки пудинга в лучших лавках. Владелец одной из таких лавок, к которому я зашел, чтобы навести справки, сказал мне, что продает около 300 порций пудинга по пенни в день. Две трети этого количества он продал подросткам моложе пятнадцати лет; но он не замечал этого специально, поэтому мог только догадываться. Этот человек, когда понял цель моего запроса, настоял на том, чтобы я попробовал его «тесто», которое действительно было очень хорошим и на вкус — не знаю, как иначе описать — честным. Его прибыль была невелика, сказал он, и, судя по размеру и качеству его продолговатых порций пудинга на тесте по полпенни и пенни, я не сомневаюсь, что он сказал правду. «Есть много бедных мужчин и женщин, — сказал он, — да, сэр, и таких, о которых вы бы подумали, глядя на их вид, что они могли бы обедать в закусочной, которые питаются моим пудингом, так же как и уличные дети. Мальчики часто бывают утомительны: «Хозяин, — говорят они, — не можешь ли ты дать нам кусочек с большим количеством слив, чем этот?» или «Он только что готов? Я люблю его горячим, совсем горячим».

«Печеный картофель» из уличной тележки, чаще, чем из лавок, — еще одна приятная часть рациона уличного ребенка. О продаже детям маринованных трубачей, тушеных угрей, устриц, вареных мясных пудингов и других предметов уличной торговли я говорил в соответствующих разделах.

Ирландские дети, живущие с родителями, питаются так же, как и родители. Если они очень бедны или если настроены экономить ради какой-то цели, их рацион — чай с хлебом и маслом или хлеб без масла. Если не такие уж бедные, то все равно чай и т. д., но иногда с небольшим количеством рыбы, а иногда с кусочком мяса по воскресеньям; но воскресное мясо чаще встречается у бедных английских уличных торговцев, чем у бедных ирландских; действительно, английские уличные торговцы в целом «живут лучше», чем ирландские. Мальчики-костермонгеры часто питаются хорошо и обильно.

Дети, живущие в ночлежных домах, как мне сообщили, в основном питаются только тем, что могут добыть вне дома. Иногда по ночам они могут отведать дешевой говядины или баранины, добытой кем-то из постояльцев, кто «подрезал мясо» (украл мясо) или «свинину» (бекон). Овощи, за исключением печеного картофеля, они пробуют редко. Из мясной пищи они, пожалуй, больше едят бекон и любят его больше всего.

Пьянство, насколько я могу судить, не распространено среди уличных мальчишек. Воры — обычно трезвые ребята, а у других, когда им «везет», полпинты пива, чтобы сдобрить хлеб и колбаску на обед, и пенни на джин, «чтобы согреться», — это часто предел их возлияний. Исключения встречаются среди невежественных мальчиков-костермонгеров, которые, когда им сопутствует удача в их «заработке», пьют и подражают порокам взрослых. Девочки, как мне говорят, обычно больше любят джин, чем мальчики. Бузина и имбирное пиво менее популярны среди детей, чем раньше. Многие из подростков курят.

Развлечения уличных детей такие же, как я описал в своем отчете о костермонгерах, но в умеренной степени, так как те, кто с наибольшим удовольствием участвует в таких развлечениях, как «Пенни-Гафф» (дешевый театр) и «Двухпенсовые танцы», уже старше. Многие «Пенни-Гаффы», однако, с тех пор как я писал об этом в последний раз, были закрыты, а «Двухпенсовые танцы» проводятся не в пример реже, чем пять или шесть лет назад. Уличные мальчики-евреи играют в шашки или домино в кофейнях, которые они посещают; в одной из них на Лондон-роуд, куда мне довелось зайти, восемь таких мальчишек были заняты этим; и они играют на деньги или их эквивалент, но эти сидячие игры мало распространены среди других, более беспокойных уличных подростков. Я полагаю, что и половины из них не «знают карт», но они любят азартные игры в «орлянку» на полпенни или фартинги.

Одежда уличных детей, как бы она ни варьировалась по фактуре, фасону и цвету, имеет одну общую черту — она никогда не шьется для тех, кто ее носит. Исключения из этого правила, по-видимому, составляют те случаи, когда ребенок сбежал и сохранил, благодаря удаче или природной проницательности, ту одежду, которую носил до того, как сделал выбор — если у него был выбор — в пользу уличной жизни; и когда гордость матери, чей муж-костермонгер «преуспевает», одевает маленького Джека или Билла в новый воскресный костюм. Даже в этом случае костюм скорее будет куплен готовым, чем «сшит по мерке», и его не носят в рабочие часы, пока не сойдет блеск новизны.

Мальчики и девочки носят самую разнообразную одежду; ее часто выпрашивают, но если покупают, то из затхлых запасов старой одежды на Петтикоут-лейн и Розмари-лейн. Эти лохмотья дети носят до тех пор, пока они держатся, или пока их можно связать или сколоть вместе, а когда они спадают от постоянной носки, от грязи и от нашествия паразитов, ребенок ломает голову, как добыть новые. Один способ получения свежего запаса стал гораздо менее доступен, чем три или четыре года назад. Он заключался в том, что подростки снимали с себя лохмотья и, разрывая их в отделении для временного пребывания работного дома, как бы принуждали приходских чиновников обеспечить их новой одеждой.

Этот способ может быть успешным в некоторых частях страны до сих пор, но в городе это не так, или в очень ограниченной степени. Самое большое, и считавшееся бродягами самым либеральным из всех отделений для временного пребывания в столичных работных домах, отделение в Мэрилебоне, было закрыто более двух лет назад. Желающих попасть туда было так много, и работный дом в Мэрилебоне был так популярен среди бродяг, что там началась лихорадка, поразившая это большое учреждение. Нередко ирландцам, которые добирались пешком из Ливерпуля, какой-нибудь лондонский бродяга, встреченный ими, советовал, как только они прибудут в столицу, идти прямо в работный дом Мэрилебона, и чтобы ирландец не забыл название, которое было для него новым, его дружелюбный советчик записывал его для него, и отряд бедных несчастных ирландских детей с такими же несчастными родителями шел в работный дом Мэрилебона и по своему невежеству или простоте предъявлял адрес, который им дали, как если бы это был официальный ордер на прием! Мальчики иногда совершали правонарушения, чтобы попасть в тюрьму, и так как они ухитрялись сделать свою одежду непригодной для приличия, или, возможно, их лохмотья становились непригодными для носки, их нельзя было снова отправить голыми на улицу, и поэтому им давали одежду. Рубашку один из этих несчастных мальчишек будет носить, не стирая, пока она не развалится, а у многих рубашек нет вовсе. Девочки в целом менее оборваны, чем мальчики, самые отвратительные части их внешности или одежды — я говорю здесь больше о бродяжничающей или смешанной бродяжничающей и торгующей девушке (часто ребенке-проститутке), чем о постоянной уличной торговке — худшая деталь внешности этих девушек, повторяю, это их грязные и спутанные волосы, которые, кажется, не поддаются губке, расческе и щетке, чтобы их очистить, и порванные и грязные ботинки и чулки, которые они, кажется, никогда не застегивают и не подвязывают.

Склонности уличных детей — последний раздел моего исследования, и здесь открывается обширное поле, вызывающее в равной степени удивление, отвращение, жалость, надежду и сожаление.

Пожалуй, самая примечательная черта этих несчастных детей — их необычайная распущенность. Ничто не может сравниться с крайней животной тягой к противоположному полу, которая преобладает среди них; некоторые довольно своеобразные обстоятельства, связанные с этой темой, стали мне известны, и из этих фактов следует, что возраст полового созревания, или что-то очень близкое к нему, может быть достигнут в гораздо меньшем количестве лет, чем тот, который большинство авторов, писавших о человеческом роде, до сих пор устанавливали. Вероятно, такие обстоятельства, как беспорядочное совместное спанье обоих полов, пример старших, предающихся грубейшей безнравственности в присутствии молодых, и использование непристойных выражений, могут способствовать возникновению или форсированию неестественной скороспелости, скороспелости, которая неизбежно подрывает здоровье и сокращает жизнь. Ревность — еще одна черта этих детей, и, пожалуй, меньше среди девочек, чем среди мальчиков. За малейшую провинность в этом отношении или по подозрению в ней «парни» жестоко и дико избивают своих «девиц». Это, по-видимому, очень распространенный случай.

Подробности грязи и всякой нечистоплотности, которые я привел в недавнем номере как само собой разумеющееся в некоторых ночлежных домах, делают излишним дольше останавливаться на этой теме, и это то, от чего я охотно перехожу к другим вопросам.

В дополнение к распущенности, очень поразительны бродяжнические наклонности этого класса. Как только начинается теплая погода, мальчики и девочки, но особенно мальчики, покидают город целыми толпами, путешествуя по стране во всех направлениях; некоторые снабжены пустяковыми товарами (такими, которые я уже перечислил) для продажи, а другие — для попрошайничества, выслеживания или воровства. Не столько уличные торговцы прибегают к бродяжничеству, сколько те, кто лишен самых элементарных понятий о честности; качество, которое эти юные бродяги иногда уважают, когда боятся тюрьмы и тяжелой работы, с которой такое место ассоциируется в их сознании — и к которой, с присущей кочевому племени идиосинкразией, они питают непреодолимое отвращение.

Я встречал мальчиков и девочек, однако, для которых тюрьма не имела ужасов, и для которых, когда они были в тюрьме, был только один страх, и то общий среди невежественных, независимо от того, есть ли у них чувство религии или нет, — суеверие. «Я лежу в тюрьме ночью, сэр, — сказал мальчик, который обычно был среди самых бойких в своем классе, — и думаю, что увижу всякое». «Всякое» представляет собой смутные страхи, которые многие, не будучи глупыми от природы, но необученные или плохо обученные люди, испытывают в темноте. Девочка, настоящая фурия в разбивании окон и подобных правонарушениях, рассказала мне нечто подобное. Она хорошо отзывалась об обращении, которое испытала в тюрьме, и, казалось, питала симпатию к надзирательнице и чиновникам; ее поведение там было тихим и уважительным. Я полагаю, что она не была склонна к выпивке.

Многие девочки, как и мальчики, конечно, торгуют, пока «бродяжничают». Они часто продают, как в деревне, так и в городе, маленькие ожерелья, состоящие из красных ягод, нанизанных на толстую нить, для кукол и детей: но хотя я спрашивал многих из них, я еще ни разу не нашел ни одной, которая сама собирала бы ягоды и делала ожерелья; также я не встречал ни одного случая, когда девушки-продавцы знали бы название ягод, используемых таким образом, или даже то, что это ягоды. Неизменным ответом на мои вопросы по этому поводу было то, что «их называют ожерельями»; что «они такие, как нам их продают»; что они «не знают, сделаны они или растут»; и в большинстве случаев, что они «получают их в Лондоне, возле Шордича»; хотя в одном случае маленькая смуглая девочка с ярко сверкающими глазами сказала, что «она получила их от цыган». Сначала мне показалось, судя по виду этого ребенка, что она несколько превосходит интеллектом большинство своего класса; но вскоре я обнаружил, что она ни на йоту не выше других, если, конечно, не считать обладания качеством хитрости.

Некоторые мальчики во время своих загородных поездок торгуют домино. Они носят с собой множество коробок, каждая из которых отличается по размеру и, соответственно, варьируется по цене: самые дешевые коробки стоят в основном 6 пенсов каждая (иногда 4 пенса или даже 3 пенса), самые дорогие — 1 шиллинг. Информатор сказал мне, что эти коробки обходятся ему на 20–25 процентов дешевле; но если бы, как это часто бывает, он мог взять сразу несколько штук, он получил бы их еще дешевле. Они сделаны очень грубо и быстро разваливаются, если с ними не обращаться с предельной осторожностью. Большинство мальчиков, которые продают этот товар, сами играют в эту игру и с некоторым мастерством; но в каждом случае, я полагаю, есть готовность обмануть или воспользоваться преимуществом, что едва ли скрывается; один мальчик откровенно сказал мне, что те, кто зарабатывает больше всего денег, считаются самыми умными, будь то продажей или обманом, или и тем, и другим в игре; и нельзя сказать, что эта оценка ума присуща только этим детям.

В это время года огромное количество уличных детей посещает скачки в разных частях страны, особенно в тех, что находятся вблизи большого города. Ипподром в Вулверхэмптоне, например, обычно переполнен ими во время соревнований. Совершая эти странствия, они иногда спят в дешевых ночлежных домах, которыми изобилуют большинство наших провинциальных городов: часто «ночуют под открытым небом», когда погода хорошая и теплая, а иногда в сараях или хозяйственных постройках при фермах и коттеджах. Иногда они путешествуют парами — мальчик и девочка, или два мальчика, или две девочки; но последнее случается не так часто, как любое из первых. Редко можно встретить более двух человек в компании друг с другом, за исключением, конечно, ночного времени, и тогда они обычно сбиваются в кучу. Мальчики, которые носят домино, иногда также имеют на продажу лист бумаги, на котором грубо напечатано изображение шашечной доски и шашек — последние бывают двух цветов (черные и белые) и их можно вырезать ножницами; таким образом, формируется готовое средство для игры, столь популярной в сельской местности. Эти листы бумаги продаются (если больше за них получить нельзя) по пенни за штуку. Мальчик, который показал их мне, сказал, что отдавал за них полпенни за штуку, или 6 пенсов за пятнадцать. Он сказал, что всегда покупал их в Лондоне и что не знает никакого другого места, где их можно достать, и «никогда не слышал разговоров о том, чтобы их покупали где-то еще».

Необычайная распущенность этого класса, о которой я уже упоминал, по-видимому, продолжает характеризовать их поведение во время их бродяжнической карьеры в сельской местности так же полно, как и в городе; действительно, информатор, на которого, я думаю, могу положиться, говорит, что ночные сцены юношеского или даже детского разврата в дешевых ночлежных домах небольших провинциальных городов вполне равны — если не превосходят — тем, которые можно наблюдать в самой столице. С приближением зимы эти дети (как и бродяги постарше) продвигаются к Лондону; некоторые остаются в более крупных городах, таких как Ливерпуль, Манчестер, Бирмингем, Шеффилд и т. д., но большая часть, по-видимому, возвращается в столицу, где они возобновляют жизнь, которую вели ранее, ничуть не улучшив свое образование, мораль, манеры или социальное положение в целом за время своей летней поездки.

Язык, на котором говорит этот бродячий класс, своеобразен по своей структуре: он состоит из странной смеси лондонского просторечия, грубых провинциализмов и большой доли жаргона, обычно используемого цыганами и другими «путешественниками» при передаче своих идей тем, у кого они хотят купить товары.

Среди склонностей уличных мальчишек я не думаю, что драчливость, или любовь, или даже большая готовность к драке является преобладающим элементом. Азартные игры и воровство могут быть широко распространены среди класса этих бедных несчастных; и может нередко случаться, что сила используется одним мальчиком, который больше другого, чтобы отобрать полпенни, которые, как известно, есть у ребенка поменьше. Таким образом, ссоры между ними очень часты, но они редко приводят к драке. Даже в полном разгаре и ярости своей ревности не похоже, чтобы эти мальчики нападали на объект своих подозрений, а предпочитают менее опасный путь наказания провинившейся или несправедливо заподозренной девушки. Девочки в дешевых ночлежных домах, как мне сказали некоторое время назад женщина, которая часто их посещала, иногда, не часто, царапали друг друга до тех пор, пока у обеих не были окровавлены лица; и они пытались кусать друг друга время от времени, но редко дрались. Что было представлением этой бедной женщины о драке между двумя девушками, может быть не очень легко понять.

Число детей, ежедневно находящихся на улицах Лондона, занятых в различных занятиях, которые я назвал, вместе с другими, которые, возможно, были упущены из виду — включая тех, кто просит милостыню, не предлагая ничего на продажу — тех, кто работает легкими носильщиками, посыльными и тому подобное для случайных прохожих, было рассчитано по-разному; вероятно, на какую-либо точность нельзя надеяться, тем более ожидать ее в таком предположении, ибо когда правительственная перепись так часто оказывалась неточной в деталях, представляется крайне маловероятным, что число тех, кто так неопределенен в своих местах пребывания и так миграционен в своих привычках, может быть установлено с какой-либо определенной степенью уверенности частным лицом. Принимая во внимание данные о размещении, предоставляемом этим детям в отделениях для временного пребывания работных домов, приютах для обездоленных и бездомных бедняков; данные обществ нищенства и других обществ подобного рода, а также данные наших больниц и тюрем — а только на эти источники информации по данному вопросу можно уверенно полагаться, — а затем принимая в расчет дополнительное число тех, кто проводит ночь самыми разными способами, которые я уже перечислил, я думаю, будет обнаружено, что число мальчиков и девочек, торгующих на улицах этого города и часто зависящих от собственных усилий в получении самых необходимых средств к жизни, можно оценить в несколько тысяч, но ближе к 10 000, чем к 20 000.

Внимание, которое я уделил этой части моего предмета, было значительным, но все же, по моему собственному мнению, не соразмерным важности его природы. Безусловно, должны быть предприняты шаги для смягчения зол и страданий, на которые я указал, даже если позитивное средство действительно невозможно.

Каждый год число уличных детей значительно увеличивается, и точный характер их положения можно кратко описать так: те немногие знания, которые они получают, исходят от худшего класса — от мошенников, бродяг и негодяев; те немногие развлечения, которым они предаются, проистекают из самых ядовитых источников — самых губительных для счастья и благополучия; то немногое, что они знают о доме, неизбежно связано со многим, что является низким и подлым; сами их средства к существованию, какими бы неопределенными и ненадежными они ни были, в значительной степени отождествляются с мелким мошенничеством, которое быстро передается от одного к другому; в то время как их физические страдания от холода, голода, воздействия погоды и других причин подобного рода постоянны, а временами крайне суровы. Таким образом, каждое средство, с помощью которого надлежащие сведения могут быть переданы их умам, либо закрыто, либо, по крайней мере, испорчено, в то время как каждый канал, по которому может быть внедрен плохой вид знаний, усердно культивируется и расширяется. Родительское наставление; комфорт дома, каким бы скромным он ни был; великие моральные истины, на которых зиждется само общество; влияние надлежащего примера; сила образования; эффект полезного развлечения — все это им отказано или доходит до них в таком сильно искаженном виде, что они скорее способствуют увеличению, чем подавлению тех самых зол, которые они должны были исправить.

Костермонгеры неизменно говорят, что лицам моложе пятнадцати лет закон не должен позволять торговать на улицах; причина, которую они приводят для этого, заключается в том, что дети до этого возраста, имея меньше потребностей и требуя меньше денег для жизни, чем те, кто старше, будут продавать с меньшей прибылью, чем справедливо ожидать от продаваемых товаров, и таким образом, они кратко заключают: «они мешают другим жить и губят самих себя».

В этом замечании, вероятно, есть доля истины, и я должен признаться, что ради самих детей я не возражал бы против того, чтобы это предложение было реализовано; и все же немедленно возникает простой, но поразительный вопрос — в таком случае, что станет с детьми?

Теперь я привожу истории уличных подростков, принадлежащих к нескольким вышеуказанным классам, в качестве иллюстраций правдивости утверждений, выдвинутых относительно детей-уличных торговцев в целом.

О детях, отправляемых родителями торговать на улицу.

О мальчиках и девочках, которых отправляют торговать на улицу родители, сами являющиеся уличными торговцами, мне нужно сказать немногое в этом разделе. Я говорил о них и приводил некоторые их заявления в других разделах этой работы (см. отчеты о мальчиках и девочках-костермонгерах). Когда, как это бывает со многими костермонгерами и с ирландскими торговцами фруктами, родители и дети следуют одному и тому же призванию, они образуют одно домохозяйство и работают, так сказать, «на руку друг другу». Отец может купить большее и, следовательно, более дешевое количество, когда он может воспользоваться разделением труда, столь же недорогим, как труд его собственной семьи — которую он должен содержать, независимо от того, заняты они или нет, — чтобы продать такое дополнительное количество. Я уже отмечал, что в некоторых семьях (как это принято у грубых племен) костермонгеринг кажется наследственным занятием, и частое и постоянное использование детей в уличной торговле является одной из причин, почему это наследственное занятие увековечивается, ибо уличная торговля таким образом с очень раннего возраста становится частью и долей существования юного костермонгера, и он, весьма вероятно, приобретает отвращение к любому другому занятию, которое может повлечь за собой больше ограничений и утомительности. Очень редко костермонгер отдает своего сына в ученики к какому-либо ремесленному делу, хотя дочь иногда может быть устроена в домашнюю прислугу. Ребенка обычно «отправляют торговать».

Существует еще один класс детей, которых «отправляют торговать», как и детей костермонгеров, и иногда с теми же дешевыми и легкодоступными товарами — апельсинами и лимонами, орехами, каштанами, луком, соленой (или свежей) сельдью, трубачами или креветками, и, реже, с водяным крессом или срезанными цветами. Иногда юные торговцы предлагают мелкие товары — кожаные шнурки для ботинок, запонки для пальто, стальные перья или тому подобное. Это часто дети не уличных торговцев, а лиц, в некоторой степени связанных с уличной жизнью или каким-либо занятием на открытом воздухе; дети извозчиков, лишенных лицензий, или прихлебателей извозчиков; «статистов» театров, у которых нерегулярная или отсутствует работа, или, как они бы назвали это, «ангажемент», с печальным последствием нерегулярной или отсутствующей «зарплаты»: дети, опять же, уличных артистов, или «эфиопов», или уличных музыкантов, «отправляются торговать», так же как и дети более бедного класса рабочих, связанных с рекой — грузчиков балласта, портовых рабочих и т. д.; (ирландских) подсобных рабочих каменщиков и помощников мостильщиков; рыночных носильщиков и докеров; безработных угольщиков и помощников на угольных складах, и на других складах; «грубиянов» из Биллингсгейта; и многих классов рабочих, скорее, чем ремесленных бедняков, чьи заработки неопределенны, или недостаточны, или вовсе иссякли.

С такими классами, как эти (и особенно с ирландцами), как только Пэт или Бидди достаточно велики, чтобы нести корзину, и обладают достаточно развитым интеллектом, чтобы понимать относительную стоимость монет, от фартинга до шиллинга, он или она должны сделать что-то, «чтобы помочь», и это что-то обычно — торговать на улицах. Одна бедная женщина, которая зарабатывала скудное пропитание работой на мешках для зерна — ее немощи иногда мешали ей работать вовсе — отправляла троих детей, вместе или по отдельности, продавать люциферовы спички или мелкие товары. «Им это нравится, — сказала она, — и они всегда хотят убежать на улицу; и когда мой муж (рабочий) был болен в больнице, те несколько пенсов, которые они приносили, были очень полезны; но теперь он здоров и снова работает, и мы хотим отправить старшую — ей девять — в школу; но они все хотят идти торговать, если могут достать хоть какой-то товар. Я бы никогда не отправила их, если бы могла этого избежать, но если они зарабатывали 6 пенсов в день на троих, возможно, это спасло им жизни, когда дела были совсем плохи». Если бедная женщина, как в этом случае, сама не привыкла к уличной торговле, всегда найдется сосед, который посоветует ей, что купить для уличной торговли ее детей, и научит, где.

От одной маленькой девочки я получил следующий отчет. Она тогда продавала шнурки для ботинок и предлагала их очень настойчиво. Ей было девять лет, сказала она, и она продавала вещи на улицах последние два года, но не регулярно. Отец зарабатывал на жизнь на улицах «игрой»; она, казалось, неохотно говорила о его занятии, но я обнаружил, что он иногда был уличным музыкантом или уличным артистом, а иногда пел или выступал в пабах, и, «видев лучшие дни», по-видимому, передал дочери некоторое чувство неприязни к своим нынешним занятиям, так что я прекратил любые намеки на эту тему. Мать зарабатывала 2 шиллинга или 2 шиллинга 6 пенсов в неделю на обшивке обуви, когда у нее была работа, что было три недели из четырех, а сын тринадцати лет зарабатывал то, что было достаточно, чтобы содержать его как (случайного) помощника в оптовой гончарной мастерской, или, скорее, в лавке посуды.

«Зимой, сэр, нам приходится куда хуже. Отец тогда почти ничего не зарабатывает — впрочем, я точно не знаю, сколько он получает в любое другое время, — и хотя у матери работы зимой больше, нужно платить за дрова и свечи. Прошлой зимой мы жили очень бедно, а позапрошлой, мне кажется, еще хуже. Бывало, отец возвращался домой ни с чем, и если у матери не было работы, мы ложились спать, чтобы сэкономить на дровах и свечах, как бы рано это ни было. Отец скорее бы умер, чем позволил матери взять хоть буханку хлеба у прихода. Сначала меня отправили продавать орехи: “Если заработаешь хотя бы пенни, — сказала мать, — это уже хороший кусок хлеба”. Я не возражала против того, чтобы меня отправили. Я знала детей, которые торговали на улице. Пожалуй, мне это нравилось больше, чем сидеть дома без огня и без дела, а когда я выходила, то видела других детей, занятых делом. Нет, я ни капельки не испугалась, когда впервые вышла, ни капельки. Некоторые дети — но они были совсем маленькие — говорили: “О, Лиз, хотела бы я быть тобой”. У меня было двенадцать порций по полпенни, и я все их продала. Не знаю, сколько это вышло; скорее всего, два пенни. Сама я ни одного орешка не съела. Раньше я их любила, а теперь они мне не нравятся. Я могла бы заработать больше, если бы заходила в трактиры, но мне разрешают ходить только к мистеру Смиту, потому что он знает отца, а миссис Смит и он сами рекомендуют меня и не позволяют никому меня обижать. Никто никогда и не пытался. Я слышу, как люди там иногда ругаются, но не на меня. Я продаю орехи детям на улице, а шнурки — молодым женщинам. Я продавала орехи и апельсины солдатам. Они никогда не говорят мне ничего грубого, никогда. Однажды я попала в большую толпу, меня начали давить, а рядом был очень высокий солдат, он поднял меня вместе с корзиной прямо на плечо и вынес из толпы. У него на рукаве были полоски. “Не хотел бы я, чтобы ты занималась таким делом, — сказал он, — если бы ты была моей дочерью”. Он не сказал, почему не хотел бы. Может, потому, что начинался дождь. Да, сейчас нам гораздо лучше. Отец зарабатывает деньги. Летом я не выхожу в плохую погоду, а вот зимой приходится. Не знаю, сколько я зарабатываю. Не знаю, кем я стану, когда вырасту. Я немного умею читать. В церкви я была пять или шесть раз в жизни. Я бы ходила чаще, и мать тоже, если бы у нас была одежда».

У меня нет оснований полагать, что в данном случае отец был невоздержанным человеком, хотя некоторые родители, которые вот так отправляют своих детей на улицу, действительно невоздержанны и, любя предаваться праздности, к которой их склоняет пьянство, вынуждены жить за счет труда своих жен и детей.

О «заброшенном» ребенке, уличном торговце.

Об этой категории, пожалуй, можно сказать меньше, чем о других. Пьющие родители позволяют своим детям бегать по улицам и часто самим заботиться о себе. Если у таких родителей и осталось какое-то чувство стыда, не угасшее от постоянного пьянства, они могут почувствовать облегчение от того, что дети не мозолят им глаза, ибо сам их вид — это упрек, и каждая лохмотья на таких беспомощных существах должна быть обвинением для разума, еще не ставшего совершенно бесчувственным.

Среди таких детей, возможно, нет того крайнего давления нищеты или лишений, которое испытывают сироты или совершенно брошенные дети. Если «заброшенному ребенку» приходится полностью или частично заботиться о себе, то, возможно, у него есть преимущество в виде крова; ибо даже пустая комната пьяницы в какой-то степени является укрытием или крышей. Нет еженощной нужды в двух пенни на ночлег или альтернативы в виде ночевки под арками Адельфи бесплатно.

Я встретил одну маленькую девочку десяти или одиннадцати лет, которую некоторые уличные торговцы описывали мне как ребенка, время от времени ищущего работу. У нее были мелкие черты лица, темные глаза, и она казалась смышленой. Ее лицо и руки были коричневыми, словно от воздействия непогоды и отсутствия мыла, но платье не было грязным. Своего отца она описала как строителя, вероятно, подсобного рабочего каменщика, но он мог, по ее словам, работать на прокладке сточных канав или чем-то подобном. «Мать давно умерла, — продолжала девочка, — и отец привел в дом другую женщину и велел мне называть ее матерью, но она вскоре ушла. Я работаю на улицах, но только когда дома нечего есть. Отец иногда напивается, но, думаю, не так часто, как раньше, и тогда он лежит в постели. Нет, сэр, не весь день, но он встает, уходит, выпивает еще, возвращается и снова ложится. Он никогда меня не обижает. Когда он пьет и у него есть деньги, он иногда дает мне немного, чтобы я купила хлеба с маслом или пудинг за полпенни; он никогда ничего не ест дома, когда пьет, и он очень тихий человек. Иногда он лежит в постели по два-три дня и ночи подряд. Я хожу в школу, когда у отца есть деньги. Тогда мы живем очень хорошо. Я сама себя содержала целую неделю. Я присматриваю за прилавками людей, если они куда-то отходят, и бегаю для них, если нужно; и выполняю поручения. Я носила домой цветочные горшки для одной леди. Я получала полпенни в день, и пенни, и, может быть, немного хлеба, и на это жила. Я бы очень хотела иметь свое собственное торговое место. Думаю, мне бы это понравилось больше, чем быть у кого-то на побегушках. Но у меня есть сестра, у которой есть место в деревне; она намного старше меня, и, может быть, я тоже получу такое. Но отец сейчас работает, и он говорит, что даст зарок не пить. Пять или шесть раз я продавала апельсины, а также лук, и относила деньги миссис ——, которая отдавала мне все, что я выручала сверх четырех пенни, себе на карман».

Никого не удивило бы, если бы ребенок, настолько заброшенный, настолько привык к уличной жизни, что не смог бы приспособиться ни к какой другой. Я слышал о других детях, так или иначе заброшенных, но мальчиках гораздо чаще, чем девочках, которые регулярно торговали яблоками, апельсинами и т. д. на свой страх и риск. Некоторые стали постоянными уличными торговцами и даже в детстве бросали свои дома и обеспечивали себя сами.

О наемном мальчике-костермонгере.

Один торговец моллюсками, который много лет знал уличную торговлю и уличный люд, полагал, хотя и высказывал лишь мнение, что среди молодых костермонгеров стало меньше пьянства и меньше сквернословия, чем он наблюдал в предыдущем поколении.

Молодой мальчик-костермонгер, живущий с родителями, у которых был хороший бизнес, сказал мне, что никогда не будет никем, кроме «разноторговца» (что среди некоторых из этих людей является «благородным» обозначением костермонгера), пока жив, если, конечно, не дорастет до угольного склада и лошади с телегой; достижение, к которому, возможно, с добавлением торговли овощами, жареной рыбой и имбирным пивом, нередко приходят более благоразумные костермонгеры. Этот мальчик не умел ни читать, ни писать; его отправляли в школу и пороли за прогулы (он ухмылялся, рассказывая мне об этом) его мать, которая говорила, что отца не так часто «обводили вокруг пальца» знатные господа, когда он продавал «траву» (спаржу) и прочие вещи, стоящие денег, если бы он умел вести счет. Но отец только смеялся и ничего не говорил, когда мальчик «смывался» из школы, что он делал так постоянно, что школьный учитель в конце концов отказался от дальнейшего образования юного костермонгера. Этот подросток, которому было около четырнадцати, казался очень гордым парой хороших ботинок, которые купила ему мать, и которыми он постоянно любовался, поглядывая на свои ноги. Его родители, по его словам, были снисходительны, и когда получали сдачу фартингами или еще как-то, откладывали их для него; и так он получал угощения и нарядные вещи время от времени. «Мы рассчитываем преуспеть, — говорил он, ибо использовал «мы», когда говорил о бизнесе своих родителей, — когда пойдет горох и молодой картофель, достаточно дешевые, чтобы кричать о них. Моя уловка — кричать. Я знаю человека, который говорит: “Майский месяц должен стыдиться самого себя, иначе все было бы раньше”. На прошлой неделе я распевал — это была уловка того же человека, он меня надоумил: “Вот ваша скумбрия с Великой выставки”. Люди смеялись, но толку было мало. Я бывал в «пенни-гаффах», но давненько не заходил. Мне больше нравится пение, где есть оглушительный припев. В последнее время среди разноторговцев было много безденежья. Думаю, дела налаживаются, и должны наладиться. Иначе никак нельзя. Бесполезно спрашивать меня, что я думаю о королеве или подобных людях, ибо я ничего о них не знаю и никогда среди них не бываю».

Наемные мальчики, работающие у костермонгеров, будь то нанятые на день или на более долгий срок, почти всегда принадлежат к тем классам, о которых я говорил. Когда Нью-Кат в Ламбете был большим уличным рынком, каждое утро, в разгар овощного и фруктового сезона, мальчишки собирались на Хупер-стрит, Шорт-стрит, Йорк-стрит и, собственно, на всех маленьких улочках или дворах, которые отходят направо и налево от «двух Катов». Когда костермонгер отправлялся оттуда, возможно, «на рассвете», на рынок, эти мальчики подбегали к его тележке с постоянной просьбой: «Я вам нужен, Джек?» или «Нужен мальчик, Билл?». То же самое происходит и сейчас в тех местах, где живут костермонгеры или где они держат своих пони, ослов и тележки, и откуда они выезжают на рынок. Так же обстоит дело в Биллингсгейте и на других рынках, где эти торговцы делают свои оптовые закупки. Мальчики ждут возле этих рынков, чтобы «наняться», или, как они могут выразиться, «посмотреть, не нужны ли они». При найме редко оговаривается какая-либо «зарплата», мальчики, кажется, всегда готовы положиться на щедрость костермонгера, и, несомненно, часто с прицелом на возможность получить «чаевые». Бойкий паренек, нанятый таким образом, который может проявить себя к удовлетворению костермонгера, возможно, продолжает некоторое время работать у того же человека. Я могу заметить, что в этом собрании и в такой цели есть сходство с простыми обычаями старых времен, когда вокруг рыночного креста ближайшего города собиралось население, искавшее работу, будь то сельскохозяйственный или домашний труд. В некоторых частях севера Англии эти собрания до сих пор проводятся в два полугодовых срока: в Первомай и Мартин-день.

Подросток лет тринадцати или четырнадцати, который не выглядел очень сильным, рассказал мне следующее: «Я помогаю, видите ли, сэр, где могу, потому что мать (которая продает бараньи ножки) сильно зависит от своих ножек, но для старухи это не великий заработок, а еще есть я и Недди. Отец за границей, он солдат. Откуда я знаю? Мать так говорит, сэр. Я высматриваю каждое утро, когда костермонгеры отправляются на рынки и им нужны мальчики для тележек. Последний раз я кричал про коренья: “Вот ваши мускусные цветы, по полпенни штука. Вот все растут и все цветут”. Я получил еду и три пенни. Деньги я несу домой. Если остается капуста или две, мне их отдают. Мне эта работа нравится больше, чем школа. Еще бы. Видишь жизнь. Ну, не знаю, что именно видишь; но это то, что люди называют жизнью. Я был в школе целую неделю однажды. Иногда я играю в орлянку, когда есть лишняя медяшка. У меня пока не было никакой постоянной работы. Может, будет, когда наступит настоящее лето». [Сказано 24 мая.] «Сегодня день рождения королевы, да, сэр? Очень может быть, но мне до нее дела нет. Я не умею читать, конечно, после недели обучения. Да, я люблю представления. Панч — это потрясающе, но они могли бы сделать больше с собакой. Я бы сделал, если бы был Панчем. О, я пью чай, ем хлеб с маслом с матерью и получаю еду, когда подрабатываю. Я не торгуюсь. Если парень скупой, мы узнаем об этом. Надеюсь, когда-нибудь у меня будет своя тележка, а может, и осел. Справлюсь ли я с ослом? Конечно, а он не требует никакого ухода. Тогда я поеду в Эпсом; я там еще не был, но был на Гринвичских ярмарках. Не знаю, как мне достать тележку и осла, но, может, повезет».

Об мальчике-сироте, уличном торговце.

От одного из этой категории я получил следующий рассказ. Можно заметить, что в заявлении мальчика мало событий или новизны, но это характерно для многих из его класса. О многих из них, действительно, можно сказать: «день ото дня одно и то же». Это часто одна и та же история труда и нищеты, день за днем, так что само однообразие делает юношу полузабывчивым о прошлом; месяцы, а может, и годы кажутся одинаковыми.

Этот мальчик выглядел здоровым, был одет в костюм из корда, явно не сшитый для него, и, хотя старый, был лишь немного заштопан; он был в хорошем настроении.

«Думаю, мне от пятнадцати до шестнадцати, — сказал он, — а мать умерла больше двух лет назад, может, ближе к трем. Отец умер задолго до этого; я его не помню». [Я склонен думать, что эту историю о смерти отца мать незаконнорожденного ребенка часто рассказывает своему потомству из-за естественного отвращения раскрыть свой позор ребенку. Не знаю, однако, был ли это случай в данном примере.] «Я не помню похорон матери, потому что сам в то время болел. Она работала иголкой; иногда на портниху, над «юбками», а иногда на портного, над фланелью. Она иногда работала всю ночь, но мы жили очень бедно — очень. У нее был только я. Когда мать умерла, у меня ничего не осталось, но была одна добрая женщина — она была прачкой и держала каток — и она сказала: “Ну, вот старая корзина и несколько разных вещей; отдай пацану корзину, преврати старый хлам в деньги, и пусть начинает с маффинов, а потом пусть сам крутится”. Так она отвела меня в лавку, и я начал торговать маффинами. Я неплохо справлялся, но маффины — это только зимняя торговля. Потом я продавал кресс-салат — нет, не кресс-салат, вишню; да, это был кресс-салат, а потом вишня, потому что я помню, что Хангерфорд был первым рынком, на котором я когда-либо был; это так. С тех пор я продавал яблоки, апельсины, орехи и каштаны — но они были дорогими в последний раз, когда я их брал — и весенние подвязки по пенни за пару, и стеклянные ручки; да, и другие вещи. Я хожу на рынок, в основном в Ковент-Гарден, и там есть человек, который покупает там корзинами, и он позволяет мне взять любую маленькую партию по разумной цене; он такой. Есть еще один, который тоже позволяет, но он не так добр к бедному пацану. Ну, я не знаю, что одна торговля лучше другой; думаю, я зарабатывал столько же в одной, сколько в другой. Но в последнее время дела идут лучше; я продал больше апельсинов, и у меня было немного ревеня. Думаю, времена меняются к лучшему, но другие говорят, что это просто мне везет. Я сплю с мальчиком, который моложе меня, и плачу девять пенни в неделю. Отец и мать Тома — он угольщик, но иногда остается без работы — спят в той же комнате, но у нас хорошая кровать на двоих. Отец Тома знал мою мать. Нас всего четверо. Отец Тома говорит иногда, что если его ревматизм не пройдет, ему и всем им придется идти в работный дом. Скорее всего, я тогда пойду в ночлежку. Не знаю, что некоторые из них — плохие места. Я слышал, там весело. У меня нет развлечений. В прошлом году я помогал одному человеку один день, и он так хорошо заработал на фруктах, так хорошо, потому что начал так рано и так дешево, что дал мне три пенни сверху, чтобы я сходил в театр. Я не пошел. Я лучше лягу спать в семь каждый вечер, чем куда-то еще. Я люблю поспать. Я никогда не просыпаюсь всю ночь. Мне снятся сны время от времени, но я никогда не помню снов. Я не умею читать или писать; хотел бы уметь, если бы это помогло мне. Сейчас я зарабатываю три шиллинга шесть пенни в неделю, думаю. В некоторые недели зимой я не зарабатывал и двух шиллингов».

Этот мальчик, хотя и стал сиротой в нежном возрасте, все же получил помощь для начала бизнеса от друга. Я встретил другого подростка, который остался в несколько похожих обстоятельствах. Люди в доме, где умерла его мать, собирались отвести его к приходским чиновникам, и, казалось, не было другого пути, чтобы спасти ребенка, которому тогда было почти двенадцать, от голодной смерти. Подросток знал это и убежал. Это было летом, около трех лет назад, и маленький беглец спал под открытым небом, где только мог найти тихое место. Нужда заставила его просить милостыню, и несколько дней он жил на один пенни, который выпросил. Однажды он не нашел никого, кто дал бы ему хотя бы полпенни, и к вечеру второго дня он стал смелым или даже отчаянным от голода. Словно под внезапным порывом, он подошел к старому джентльмену, медленно прогуливавшемуся в Гайд-парке, и сказал ему: «Сэр, я три недели жил попрошайничеством, и сейчас голодаю; дайте мне шесть пенни, или я пойду и украду». Джентльмен остановился и посмотрел на мальчика, в чьем голосе должна была быть правдивость, а на лице, несомненно, голод, ибо, не произнеся ни слова, он дал юному просителю шиллинг. Мальчик начал жизнь уличного торговца со спичек. Мне довелось видеть его по другому делу некоторое время назад, и в ходе разговора он рассказал мне о своем начале на улицах. Я не сомневаюсь, что он сказал правду, и я бы дал более подробный отчет о нем, но когда я навел о нем справки, я обнаружил, что он уехал на Эпсомские скачки продавать карточки и не вернулся, вероятно, отправившись из Лондона в турне по стране. Если бы не щедрость старого джентльмена, он бы что-нибудь украл, заявил он, хотя бы ради крова в тюрьме.

О жизни девочки-сироты, уличной торговки.

«Отец был слесарем, — сказала она, — а мать ходила стирать и убирать, а мы с сестрой (но она теперь умерла) ничего не делали; нас обеих отправляли в дневную школу. Мы жили очень комфортно; у нас было две комнаты и своя мебель; мы ни в чем не нуждались, когда отец был жив; он очень любил нас обеих и был добрым человеком ко всем. Он заболел, когда я была еще совсем маленькой — у него был туберкулез, и он болел много лет, около пяти лет, кажется, прежде чем умер. Когда его не стало, мать содержала нас обеих; у нее было много работы; она не могла вынести мысли о том, чтобы мы шли на улицу ради заработка, а мы обе были слишком малы, чтобы получить место где-либо, поэтому мы оставались дома и ходили в школу, как и при жизни отца. Моя сестра умерла около двух с половиной лет назад; она ужасно болела скарлатиной, пролежала семь недель. Мы обе очень любили ее, я и мать. Я часто жалею, что она не выжила, я не была бы одна на свете, как сейчас. Мы могли бы идти по жизни вместе, но ужасно быть совсем одной, и я часто думаю сейчас, как хорошо мы могли бы устроиться, если бы она была жива».

«Мать умерла ровно год назад в этом месяце; она простудилась во время стирки, и простуда перешла на грудь; она болела всего две недели; она испытывала сильную боль и, бедняжка, ужасно переживала, лежа больная, обо мне, потому что знала, что собирается оставить меня. Она планировала, как я буду жить, когда ее не станет. Она заставила меня пообещать попытаться найти место и держаться подальше от улиц, если смогу, потому что она, казалось, так их боялась. Когда ее не стало, я осталась в мире без единого друга. Я совсем одна, у меня нет ни одного родственника, ни души, принадлежащей мне. Три месяца я ходила в поисках места, пока хватало денег, потому что мать велела мне продать нашу мебель, чтобы прокормиться и купить одежду. Я могла бы получить место, но никто не хотел брать меня без рекомендации, а я никого не знала, кто мог бы ее дать. Я очень старалась получить ее, правда, старалась; потому что думала обо всем, что мать говорила мне о выходе на улицу. Наконец, когда деньги были почти на исходе, я встретила молодую женщину на улице и попросила ее подсказать, где я могу найти ночлег. Она велела мне пойти с ней, она покажет мне приличный ночлежный дом для женщин и девушек. Я пошла и с тех пор живу там. Женщины в доме посоветовали мне заняться продажей цветов, так как другой работы я найти не могла. Одна из молодых женщин взяла меня с собой на рынок и показала, как торговаться с продавцом за цветы. Сначала, когда я выходила продавать, мне было так стыдно, что я не могла попросить никого купить у меня; и много раз возвращалась вечером со всем своим товаром, не продав ни одного пучка. Женщина в ночлежном доме очень добра ко мне; и когда у меня плохой день, она позволяет мне не платить за ночлег, пока я не смогу. Она всегда дает мне обед, и хороший обед, по воскресеньям; и часто дает завтрак, когда знает, что у меня нет денег купить его. Она действительно очень добра, потому что знает, что я одна. Я очень благодарна ей, я уверена, за всю ее доброту ко мне. В летние месяцы я выручаю один шиллинг шесть пенни в день, что составляет шесть пенни прибыли. Но я могу продавать свои цветы только пять дней в неделю — по понедельникам на рынке нет цветов: и из шести пенни в день я плачу три пенни за ночлег. Я покупаю чая на полпенни; сахара на полпенни; фунт хлеба, полтора пенни; масло, полпенни. Я никогда не пробую мяса, кроме как в воскресенье. Что я буду делать зимой, не знаю. В холодную погоду в прошлом году, когда я не могла достать цветов, я была вынуждена жить на свои вещи, у меня не осталось ничего, кроме того, что на мне. Что я буду делать, не знаю — не могу даже думать об этом».

О двух сбежавших уличных мальчишках.

Я пытался найти мальчика или девочку, которые принадлежали бы к хорошо образованным классам, сбежали из дома и теперь были уличными торговцами. Я слышал о мальчиках этого класса — один человек думал, что знает пятерых, и был уверен в четверых, — которые теперь жили уличной торговлей, мой информатор верил, что без всякого прибегания к воровству, но все эти мальчики отсутствовали; они не вернулись из Эпсома, или не вернулись в свои обычные места, или же отправились в свое летнее путешествие по стране. Многие уличные торговцы становятся такими же уставшими от города после зимы, как член парламента, который отсиживает очень долгую сессию; и как только погода становится теплой и «кажется установившейся», они отправляются в деревню. В этой смене обстановки есть чувство независимости, свободы; они не «привязаны к своей работе»; и это чувство, возможно, имеет даже большее очарование для ребенка, чем для взрослого.

Количество подростков из хорошо образованного класса, которые обеспечивают себя уличной торговлей, невелико. Я говорю о тех, кого я классифицировал как детей до пятнадцати лет. Если мальчик убегает, напуганный и устрашенный насилием родителя или доведенный до безумия постоянной и иногда чрезмерной строгостью, родитель часто чувствует угрызения совести, и я слышал о людях, которых посылали в каждую ночлежку в Лондоне и велели обыскать каждую сухую арку, чтобы вернуть беглеца. В этих случаях уличные торговцы охотно оказывают свою помощь; я даже слышал о женщинах, чье падение было самым низким, которые прилагали усилия для возвращения сбежавшего ребенка, причем часто непрошеные и так же часто невознагражденные.

Дети, которые являются прогульщиками из-за своих собственных порочных или безрассудных наклонностей или из-за подстрекательства старших, гораздо чаще становятся ворами или бездельниками, а не уличными торговцами. Что касается сбежавших девочек из хорошо образованного класса в возрасте до пятнадцати лет, я не слышал ни об одной, кто был бы уличным торговцем.

Теперь я приведу примеры двух сбежавших подростков, которые были нечестными и честными.

Один из них, когда рассказывал мне свою историю, был стройным и довольно высоким молодым человеком 23 или 24 лет, с видом, речью и манерами, далекими от вульгарности. Он был сыном богатого ювелира в городе на западе Англии и сбежал из дома со взрослым сотрудником заведения своего отца, который первым предложил такой путь, прихватив с собой деньги и ценности. Они приехали в Лондон, и старший вор, оставив себе все украденное имущество, сразу же бросил ребенка, которому тогда было всего десять лет, и который выглядел маленьким и молодым для своего возраста. Он попал в руки некоторых членов «свэлл-моб» (банды элегантных воров) и стал чрезвычайно полезен им. Он был одет как сын джентльмена, выглядел невинным и был красив. Его внешность, когда я видел его, показывала, что так оно и должно было быть в отношении его вида. Он жил с некоторыми из членов банды — тогда более процветающими людьми, чем сейчас — в хорошем доме на Саутуарк-Бридж-роуд. Женщины, жившие с бандитами, были особенно добры к нему. Он был хорошо накормлен, хорошо устроен, хорошо одет и избалован во всем. Его называли «кид» (малыш), обычное сленговое название для ребенка, но он был тем самым «кидом». Он «работал» на Риджент-стрит или везде, где было больше всего дам, и его внешность обезоруживала подозрения. Он был, кроме того, весьма успешен в практике в церквях и часовнях. В конце концов его «заметили». Полиция узнала его, и он был арестован, судим и осужден. Он был, однако — он верил, благодаря интересу своих друзей, о чьих расспросах о нем он слышал, но об этом я ничего не знаю — отправлен в Филантропический приют, тогда находившийся на Сент-Джордж-роуд. Здесь он оставался обычное время, затем покинул место хорошо одетым и с суммой денег и попытался получить какую-то постоянную работу. В этой попытке он потерпел неудачу. Старался ли он изо всех сил или нет, я не могу сказать, но он сказал мне, что само обстоятельство того, что он был «в Филантропическом», стало фатальным для его успеха. Его «характеристика» и «рекомендации» неизбежно показывали, откуда он пришел, и молодой человек, каким он тогда был, стал нищим. Его главной практикой было «скривинг», или писание на тротуаре. Возможно, некоторые из моих читателей могут помнить, как замечали жалкого вида юношу, который склонялся над словами «Я ГОЛОДАЮ», начертанными мелом на тротуаре на суррейской стороне моста Ватерлоо. Он лежал, свернувшись в кучу, и казался полумертвым от холода и нужды, его безрубашечная шея и плечи были видны через прорехи в его тонкой джинсовой куртке; обуви или чулок он не носил. Это был сын богатого ювелира. Пока он сам не рассказал мне об этом — а он, казалось, делал это с некоторым чувством стыда — я не мог поверить, что хорошо говорящий и хорошо выглядящий юноша передо мной был тем жалким объектом, который я наблюдал у моста. Что он делает сейчас, я не могу сказать.

Другой мальчик, который думал, что ему еще нет пятнадцати, хотя выглядел старше, рассказал мне следующее. Он был невысоким, но казался сильным, и его карьера до сих пор примечательна главным образом его упорством, проявляемым, возможно, в такой же степени от бесчувственности, как и от любого другого качества. Он был достаточно глуп. Если у него и были живые родители, сказал он, он ничего о них не знает; он жил и спал со старухой, которая говорила, что она его бабушка, и ему говорили, что она ему не родственница; он не утруждал себя этим. Она продавала спичечные коробки или любую мелочь на улицах и имела пособие в два шиллинга в неделю, но из какого источника, он не знал. Около четырех лет назад его сбил кэб, и его отвезли в работный дом или больницу; он полагал, что это был Клеркенвеллский работный дом, но не был уверен. Когда он поправился и был выписан, он обнаружил, что старуха умерла, и сосед пошел с ним к приходским чиновникам, которыми — насколько я мог его понять — он был отправлен в работный дом после некоторого расследования. Вскоре его перевели в Норвуд. На мой вопрос, имел ли он в виду Норвуд, он ответил: «нет, Норуд», и там он был с рядом других детей у мистера Хорбина. Он не знал, как долго он там был, и не знал, чтобы у него было на что жаловаться, но он убежал. Он убежал, потому что захотел; и он верил, что сможет получить работу по оклейке обоев. Он пробрался в Смитфилд, недалеко от которого была большая обойная фабрика, но не смог получить никакой работы, и ему пригрозили отправить обратно, так как по его одежде знали, что он сбежал. Он спал в Смитфилдских дворах и переулках, пристраиваясь в любой крытый угол, который мог найти. Бедные женщины вокруг были добры к нему и давали куски хлеба; некоторые знали, что он сбежал из работного дома, и были еще добрее. «Первые медяшки, которые я когда-либо заработал, — сказал он, — были от погонщика скота. Он собирался в деревню встретить скот и должен был нести посылки для кого-то там. Они были не тяжелые, но их было неудобно держать. Его старуха искала молодого парня помочь ее старику и увидела меня первой, так что она позвала меня, и я получил работу. Я доставил величайшее удовлетворение и получил шесть пенни, потому что Джим (погонщик) был хорошо оплачен, так как это были ценные посылки, и он сказал, что позаботился о них наилучшим образом и нанял бедного паренька помочь ему». По возвращении ребенок спал в кровати, в доме недалеко от Грейс-Инн-Лейн, впервые с тех пор, как сбежал, он полагал, около двух недель. Он упорно искал случайные заработки, никогда не воруя, хотя встречал мальчиков, которые говорили ему, что он дурак, что не ворует. «Я обычно носил его чай от его старухи, — продолжал он, — к одному старику, у которого была потрясающая точка с фруктами на Сити-роуд. Но моим лучшим другом был Стампи; у него был прекрасный переход (как у чистильщика), тогда, но он сейчас умер и похоронен тоже. Я обычно разговаривал с ним и свистел — я умею свистеть» [здесь он свистнул громко и пронзительно, чтобы убедить меня в своем совершенстве в этом уличном искусстве] «— и танцевать ему «дабл-шаффл» [он порадовал меня образцом этого танца], «и он сказал, что я его заинтересовал. Ну, он имел в виду, что ему это нравится, я полагаю. Когда он шел отдохнуть, ибо быстро уставал, за своей кружкой пива к еде, я занимал его переход и его метлу бесплатно. Один мальчик обычно говорил Стампи: “Я дам тебе пенни за твой переход, пока ты ешь”. Но я получал его бесплатно и имел все, что зарабатывал; иногда пенни, иногда два, но только однажды три с половиной пенни. Я помогал Старому Биллу с его летней капустой и цветами (цветной капустой), а теперь он торгует живыми угрями. Я могу выкрикивать их первоклассно, но вы меня слышали. Я ем свою еду с ним и получаю несколько медяшек, и Старый Билл и Молодой Билл тоже говорят, что у меня будет работа получше, но я не могу до гороха. Я сплю на чердаке с корзинами, которые принадлежат Старому Биллу; потрясающе хорошая кровать. Я кричал для других костермонгеров и помогал им. Стампи посылал меня к ним. Думаю, он сам был одним из них, но я всегда был начеку. Скоро я пойду за чаевыми. Не знаю, что я буду делать в будущем, я никогда не думаю об этом. Я умел читать средне, и могу немного сейчас, но я вышел из практики».

Я привел высказывание этого мальчугана довольно подробно, поскольку считаю его типичным представителем той многочисленной категории беспризорников, которые, так сказать, «созревают» до костермонгеров, предварительно «помогая» этой обширной группе уличных торговцев.

Я слышал об одном мальчике, которого выпустили из Брикстона и дали 6 пенсов на обзаведение хозяйством, так как это было его первое правонарушение; по пути обратно в Лондон, едва добравшись до Нью-Кат (тогда крупнейшего из всех уличных рынков), он был внезапно позван на помощь одним костермонгером. Это дало мальчику старт, и с тех пор он жил честно.

О КАПИТАЛЕ И ДОХОДАХ УЛИЧНЫХ ТОРГОВЦЕВ ПРОМЫШЛЕННЫМИ ТОВАРАМИ.

Прежде чем представить сводные данные о капитале и доходах вышеупомянутой категории, я попытаюсь составить некоторое представление о численности лиц, принадлежащих к этому разряду лондонских уличных торговцев.

Насколько мне удалось выяснить, следующую оценку можно считать приближенной к истине. В столице насчитывается 100 продавцов скобяных изделий, 6 «дешевых Джонов», 30 продавцов столовых приборов, 6 продавцов портновских игл, 20 продавцов металлических ложек, 500 продавцов ювелирных изделий, 2 продавца жетонов для карточных игр, 15 продавцов медалей, 6 продавцов колец и соверенов для пари, 25 продавцов детских позолоченных часов, 100 продавцов жестяной посуды, 100 разносчиков с тележками (сваг-барроуменов), 12 продавцов ошейников для собак и т. д., 40 продавцов инструментов, 380 продавцов фаянсовой и стеклянной посуды, 12 продавцов украшений из шпата, 30 продавцов фарфоровых украшений, 6 продавцов искусственных фруктов из камня, 120 коробейников и разносчиков галантерейных товаров, 500 продавцов тесьмы, ниток и т. д., 100 продавцов кружев, 15 продавцов лакированных скатертей, 500 продавцов подтяжек и ремней, 50 продавцов чулочно-носочных изделий, 3 продавца жилетов, 230 продавцов ваксы, 125 продавцов графита, 5 продавцов французской политуры, 7 продавцов состава для выведения пятен, 4 продавца шариков для гальванизации, 8 продавцов мази от мозолей, 4 продавца цемента для фарфора и стекла, 6 продавцов пасты для бритв, 55 продавцов хлопушек и петард, 200 продавцов спичек «Люцифер», 100 продавцов сигарных зажигалок, 30 продавцов головок из гуттаперчи, 50 продавцов липкой бумаги от мух и пластин от жуков, 25 продавцов яда для крыс, 35 продавцов тростей, 30 продавцов кнутов, 4 продавца глиняных и пенковых трубок, 15 продавцов табакерок, нюхательных табакерок и портсигаров, 100 продавцов сигар, 50 продавцов губок, 200 продавцов замши для мытья, 35 продавцов очков и лорнетов, 50 продавцов кукол, 50 продавцов лотерейных билетов, 2 продавца рулеточных столов, 4 продавца ревеня, 100 крысоловов, 50 продавцов гребней, 50 продавцов кошельков, 70 продавцов запонок; что в общей сложности составляет 4272 человека.

Некоторые из вышеперечисленных занятий, однако, носят лишь временный характер; например, те, кто занимается уличной продажей хлопушек и петард — ноябрь и рождественская неделя являются единственными регулярными периодами для торговли этими товарами, за исключением ярмарок и скачек. Липкая бумага от мух и пластины от жуков — другие примеры того же рода, поскольку лето — единственный сезон, когда существует спрос на такие вещи. Поэтому, сделав должную поправку на временный характер некоторых профессий, а также на странствующий и неустойчивый образ жизни других профессий или торговцев, мы, я полагаю, можем с уверенностью предположить, что число уличных торговцев, относящихся к этому классу, составляет около 4000 человек.

Что касается объема капитала, вложенного в эту отрасль уличной торговли, а также дохода, получаемого от нее, то нижеприведенные таблицы представлены как нечто близкое к истине.

Metal.
Street-Sellers of Hardware.
£s.d.
Stock-money for 100 vendors at 10s. each5000
Cheap Johns.
6 carts 30l. each, and stock-money for the same, 50l. each48000
Street-Sellers of Cutlery.
Stock-money for 30 vendors at 1s. 6d. each250
Blind Street-Sellers of Tailors’ Needles.
6 boxes at 1s. 6d. each; stock-money for 6 vendors at 2s. each110
Street-Sellers of Metal Spoons, &c., at Public-Houses.
Stock-money for 20 vendors at 2s. 6d. each2100
Street-Sellers of Jewellery.
500 boxes at 3s. 6d. each; stock-money for 500 vendors at 15s. each462100
Street-Sellers of Card-Counters, Medals, &c.
17 boxes at 3s. each; stock-money for 17 vendors at 2s. 6d. each4136
Street-Sellers of Rings and Sovereigns for Wagers.
Stock-money for 6 vendors at 2s. 6d. each0150
Street-Sellers of Children’s Gilt Watches.
Stock-money for 25 vendors at 5s. each650
Street-Sellers of Tin-Ware.
50 stalls, at 3s. each; stock-money for 100 vendors, averaging 6s. each37100
Street Swag-barrowmen.
100 barrows, at 1l. each; stock-money for 150 swag-barrowmen, at 10s. each17500
Street-Sellers of Dog-collars, Key-rings, &c.
6 stalls, at 3s. each; stock-money for 12 vendors, at 5s. each3180
Street-Sellers of Tools.
6 stalls, at 3s. each; stock-money for 40 vendors, at 10s. each20180
Crockery and Glass.
Street-Sellers of Crockery and Glass-Wares.
100 barrows, at 1l. each; 280 baskets, at 2s. 6d. each; 280 linen bags, at 1s. 6d. each; stock-money for 380 vendors, at 10s. each34600
Street-Sellers of Spar and China-Ornaments, and Stone-Fruit.
16 barrows, at 1l. each; stock-money for 12 vendors of spar-ornaments, at 15s. each; 16 baskets, at 2s. 6d. each; 16 stalls, at 3s. each; stock-money for 6 vendors of stone-fruit, at 10s. each; and 20 roulette tables, at 2s. 6d. each; stock-money for 30 sellers of China-ornaments, at 5s. each4280
Textile.
Packmen and Duffers, or Hawkers of Soft Wares.
120 wrappers, at 2s. each; stock-money for 120 hawkers, at 5l. each61200
Street-Sellers of Small Ware, or Tapes, Cottons, &c.
500 boxes, at 1s. 6d. each; stock-money for 500 vendors, at 1s. each62100
Street-Sellers of Lace.
20 baskets, at 2s. 6d. each; 20 boxes, at 3s. each; 60 stalls, at 3s. each; stock-money for 100 vendors, averaging 2s. 6d. each2700
Street-Sellers of Japan Table-Covers.
Stock-money for 15 sellers, at 10s. each7100
Street-Sellers of Braces and Belts, Hose, Trowser-straps, and Waistcoats.
100 stalls, at 4s. each; 300 rods, with hooks to hang the braces upon, at 3d. each; stock-money for 500 brace-sellers, at 5s. each148150
Street-Sellers of Hose.
Stock-money for 50 vendors, at 10s. each2500
Street-Sellers of Waistcoats.
Stock-money for 3 vendors, at 15s. each250
Chemicals.
Street-Sellers of Blacking.
200 boxes, at 6d. each; 30 bags, at 1s. each; stock-money for 230 vendors, averaging 2s. each29100
Street-Sellers of Black-Lead.
Stock-money for 125 vendors, at 1s. each650
Street-Sellers of French Polish.
5 boxes, at 1s. 6d. each; stock-money for 5 vendors, at 2s. 6d. each100
Street-Sellers of Grease-removing Composition.
7 boxes, at 1s. 6d. each; stock-money for 7 vendors, at 1s. 6d. each110
Street-Sellers of Plating-Balls.
4 boxes, at 1s. 6d. each; stock-money for 4 vendors, at 1s. each0100
Street-Sellers of Corn-Salve.
8 boxes, at 1s. 6d. each; stock-money for 8 vendors, at 6d. each0160
Street-Sellers of Glass and China-Cement.
4 boxes, at 1s. 6d. each; stock-money for 4 vendors, at 6d. each080
Street-Sellers of Razor-Paste.
6 trays, at 2s. each; stock-money for 6 vendors, at 1s. each0180
Street-Sellers of Crackers and Detonating-Balls.
55 trays, at 2s. each; stock-money for 55 vendors, at 1s. 6d. each9126
Street-Sellers of Lucifer Matches.
200 boxes, at 6d. each; stock-money for 200 vendors, at 6d. each1000
Street-Sellers of Cigar-Lights.
Stock-money for 100 vendors, at 6d. each2100
Street-Sellers of Gutta-Percha Heads.
30 boxes, at 1s. 6d. each; stock-money for 30 vendors, at 1s. each3150
Street-Sellers of Fly-Papers and Beetle-Wafers.
Stock-money for 50 vendors, at 1s. each2100
Street-Sellers of Poison for Rats.
Stock-money for 25 vendors, at 2s. 6d. each326
Miscellaneous.
Street-Sellers of Walking-sticks.
Stock-money for 35 vendors, at 5s. each8150
Street-Sellers of Whips.
Stock-money for 30 vendors, at 15s. each22100
Street-Sellers of Pipes (Tobacco).
Stock-money for 4 vendors, at 5s. each100
Street-Sellers of Snuff-Boxes, Tobacco-Boxes, &c.
15 stalls, at 4s. each; stock-money for 15 vendors, at 10s. each10100
Street-Sellers of Cigars.
Stock-money for 100 vendors, at 10s. each5000
Street-Sellers of Sponge.
50 baskets, at 1s. each; stock-money for 50 vendors, at 5s. each1500
Street-Sellers of Wash-Leathers.
Stock-money for 200 vendors, at 2s. 6d. each2500
Street-Sellers of Spectacles and Eye-Glasses.
Stock-money for 35 vendors, at 5s. each8150
Street-Sellers of Dolls.
20 stalls, at 4s. each; 30 baskets, at 3s. 6d. each; stock-money for 50 vendors, at 10s. each3450
Street Lot-Sellers.
50 boxes, at 1s. 6d. each; stock-money for 50 sellers, at 2s. 6d. each1000
Street-Sellers of Roulette Boxes.
2 baskets, at 3s. 6d.; stock-money for 2 vendors, at 1l. each270
Street-Sellers of Rhubarb and Spice.
4 boxes, at 6s. each; stock-money for 4 vendors, at 10s. each340
Rat-Catchers.
20 belts, at 3s. 6d. each; 25 cages, at 1s. each; 25 pair of ferrets, at 2s. 6d. per pair; keep for 25 pair of ferrets, at 4d. per pair weekly8510
Street-Sellers of Combs.
50 stalls, at 3s. each; 50 boxes, at 3s. 6d. each; stock-money for 50 vendors, at 2s. 6d. each22100
Street-Sellers of Money-Bags.
Stock-money for 50 vendors, at 2s. each500
Street-Sellers of Coat-Studs.
70 boxes, at 1s. 6d. each, stock-money for 70 vendors, at 2s. 6d. each1400
Total amount of capital2,833134

Доход уличных торговцев промышленными товарами.

Metal.
Street-Sellers of Hardware.
There are at present 100 hardware sellers, trading in London, &c.; half of them, I am assured, may be said to take on an average from 20s. to 25s., weekly the year through; a quarter take 15s., and the remaining quarter from 7s. 6d. to 10s. Calculating an average receipt of 15s. each per week, throughout the entire class, men, women, and children, we find there is annually expended in street-sold hardwares3,90000
Cheap Johns.
If we calculate that there are 6 “Cheap Johns” in London throughout the year, and that they each take 4l. per day for nine months in the year, or 24l. per week; this amounts to about 5,000l. in nine months. Say that during the winter or the remaining 13 weeks of the year, their receipts are 15l. each per week, this amounts to upwards of 1000l. additional, thus making a gross annual outlay with these dealers of6,00000
Street-Sellers of Cutlery.
Reckoning there are 30 men who are engaged regularly in the sale of cutlery, and that the average takings of each are about 15s. weekly, this gives a yearly expenditure in the street-trade of cutlery1,17000
Blind Street-Sellers of Tailors’ Needles.
There are now 6 men engaged in selling needles at the several tailors’ shops, and calculating their average daily receipts to be 2s. 6d. or 15s. a week each, we find that the annual takings of the whole are23400
Street-Sellers of Metal-Spoons in Publichouses.
From the best information I can arrive at, the number of metal-spoon hawkers is 20, each of whom take upon an average 16s. weekly, thus showing a yearly expenditure in the street-sale of spoons of83200
Street-Sellers of Jewellery.
I am informed that there are at present 500 persons engaged in the street sale of jewellery, and calculating a weekly profit of 10s. 6d., and a receipt of 18s. per individual, we find expended in the street-trade23,400
Street-Sellers of Card-Counters.
If there be, on the year’s average, only two street-sellers disposing of “Jacks” and earning 9s. a week,—to earn which the receipts will be about 20s.,—we find expended in the streets on these trifles annually10400
Street-Sellers of Medals.
An intelligent man, familiar with the trade, and who was in the habit of clubbing his stock-money with two others, so that they might buy a gross of medals at a time, calculated that 15 medal-sellers were engaged in the traffic the year through, and earned, upon medals alone, 6d. a day each, to clear which they must take 6s. 6d. weekly, giving a yearly outlay of253100
Street-Sellers of Rings and Sovereigns for a Wager.
One of this class, who is “up to all the dodges of the trade,” informed me that there were only 6 men working the rings and sovereigns now in the streets, and that the average takings of each might be about 12s. weekly, thus showing a yearly expenditure of18740
Street-Sellers of Children’s Gilt Watches.
Calculating that 25 persons now vend watches for twelve weeks in the year and that each clears 8s. weekly, taking 24s., we find yearly expended in London streets on these toy watches36000
Street-Sellers of Tin-Ware.
If we calculate an average receipt, per individual, of 10s. weekly: we find, reckoning 100 sellers, a yearly expenditure on tins, bought in the street, of2,60000
Swag-Barrowmen.
Calculating that 100 of these traders are, the year round, in London (some are absent all the summer at country fairs, and on any favourable opportunity), and that each takes 2l. weekly, we find thus expended in the streets of London, in a year, no less than10,40000
Sellers of Dog-Collars, Key-Rings, &c.
Reckoning 12s. weekly taken by 12 men, there is expended yearly in the streets upon dog-collars37400
Street-Sellers of Tools.
There are at present 40 men engaged in selling tools throughout the metropolis and they each average about 15s. weekly. This gives a yearly outlay of1,56000
Street-Sellers of Crockery and Glass-Wares.
According to the best calculation there are 380 vendors of crockery and glass-wares, and the average takings of each may be said to amount to 10s. weekly, so giving an annual expenditure in the streets of9,88000
Street-Sellers of Spar-Ornaments.
In this trade I am informed that there are now 12 men, 9 of whom are assisted by their wives, and that in the summer months there are 18. Their profits are about 15s. per week on an average of the whole year. What amount of money may be expended by the public in the street-purchase of “spars” I am unable definitely to state, so much being done in the way of barter; but assuming that there are 14 sellers throughout the year, and that their profits are cent. per cent., there would appear to be laid out in the streets every year on these articles, about1,00000
Street-Sellers of China-Ornaments.
There are, I am informed, about 30 persons in this trade. If we calculate the receipts at 10s. weekly (a low average considering the success of some of the raffles), we find yearly expended in the streets in these ornamental productions78000
Street-Sellers of Stone-Fruit.
Supposing that there are 6 persons selling stone-fruit in the streets through the year, and that each earns 9s. weekly (one man said 7s. 6d. was the limit of his weekly profits), we find 140l. received as profit on these articles, and calculating the gains at 33 per cent., an outlay of42000
Textile.
Packmen and Duffers, or Hawkers of Soft Wares.
I am told by a London hawker of soft goods that the number of his craft, hawking London and its vicinity, as far as he can judge, is about 120. In this number are included the Irish linen hawkers. I am also informed that the fair trader’s profits amount to about 20 per cent., while those of the not over-particular trader range from 80 to 200 per cent. In a fair way of business it is said the hawker’s takings will amount, upon an average, to 7l. or 8l. per week; whereas the receipts of the “duffer,” or unfair hawker, will sometimes reach to 50l. per week; at 7l. per week each, the gross takings will amount to43,68000
Street-Sellers of Small Ware, or Tapes, Cottons, Laces, &c.
From the best data at my command, I believe there are not fewer than 500 individuals selling these wares in London. Their weekly receipts do not appear to average more than 6s. each, hence the expenditure on these articles will amount to7,80000
Street-Sellers of Lace.
100 persons in this trade may be said each to take 10s. 6d. weekly, the profit being about cent. per cent.; hence the annual sum expended in the streets in lace and similar commodities is2,73000
Street-Sellers of Japanned Table-Covers.
Calculating that 15 street-sellers each take 25s. weekly the year round—one-half being the profit, including their advantages in bartering and raffling—we find there is expended yearly upon japanned table-covers, bought in the streets97500
Street-Sellers of Braces and Belts.
500 brace-sellers are said to clear 5s. a week each on those articles alone, and estimating the profit at 33 per cent., it shows a street expenditure of 26,196l., and calculating one-eighth less for belts, we find that the annual outlay in the streets on braces and belts is29,47000
Street-Sellers of Hose.
A few pairs of women’s stockings are hawked by women, and sold to servant-maids; but the trade in these goods, I am informed, including all classes of sellers—of whom there may be fifty—does not exceed (notwithstanding the universality of the wear) the receipt of 6s. weekly per individual, with a profit of from 1s. 4d. to 2s.; thus there is an aggregate expenditure yearly of80000
Street-Sellers of Waistcoats.
There are sometimes no waistcoat-sellers at all; but generally two, and not unfrequently three. The profits of these men are 1s. on a bad, and 2s. 6d. on a good day. As, at intervals, the street-sellers dispose of a sleeve-waistcoat (waistcoat with sleeves) at from 4s. 6d. to 6s., we may estimate the average earnings in the trade at 5s. per market day, or 10s. in the week; assuming their profits to be 33 per cent., this shows an annual outlay of31200
Chemical.
Street-Sellers of Blacking.
There are at present 230 vendors of blacking in the London streets. 210 of these sell cake and liquid blacking, each taking 6s. weekly, while the 20 others “work” the Mews with a superior kind of blacking, taking 15s. each; thus there is a yearly expenditure in the sale of blacking in the streets of4,05600
Street-Sellers of Black-Lead.
There are, I am informed, 100 to 150 persons selling and hawking black-lead in the streets; it may be estimated that they take 4s. each weekly (the adults selling other small articles with the black-lead); thus we find—averaging the number of sellers at 125—that there is expended yearly in the street-sale of this article1,30000
Street-Sellers of French Polish.
The French-polish-Sellers, I am assured by a man familiar with the business, take 2s. a day each; the 2s. leaves a profit of 10d. The street expenditure is, therefore (reckoning five regular sellers) annually15600
Street-Sellers of Grease-removing Composition.
Calculating that 7 grease-removers carry on the sale of the article 3 days each week, and clear 1s. 6d. per day, we find a yearly expenditure on this commodity equal to81180
Street-Sellers of Plating-Balls.
Reckoning that 4 men are engaged in selling plating-balls 3 days in each week, and that each take 2s. a day, we find there is an annual outlay on the sale of this article of6280
Street-Sellers of Corn Salve.
Calculating that 8 of these traders take 10s. weekly, we find there is expended in the streets on this salve20800
Street-Sellers of Glass and China-Cement.
There are at present 4 men vending this article in the streets of London, and if each seller take 5s. weekly (of which 4s. may be profit), we find there is expended yearly by street customers in this cement5200
Street-Sellers of Razor Paste.
Calculating that 6 men “work” the metropolis daily, taking 2s. each per day (with 1s. 2d. profit), we find the amount of the street outlay to be upwards of18700
Street-Sellers of Crackers and Detonating-Balls.
I am assured that for a few days last November, from 50 to 60 men and women were selling crackers in the streets. The most intelligent man that I met with, acquainted, as he called it, “with all the ins and outs of the trade,” calculated that during the month of November and at Christmas, 100l. at least was expended in the streets in these combustibles, and another 100l. at other times of the year, thus giving altogether a yearly outlay of20000
Street-Sellers of Lucifer-Matches.
Supposing that each of the 200 traders take, on lucifers alone, but 4s. weekly, selling nine dozen (with a profit to the seller of from 1s. 9d. to 2s. 6d.), we find on lucifer-matches bought in the streets an annual outlay of2,08000
Street-Sellers of Cigar-Lights or Fuzees.
It will, I believe, be accurate to state that in the streets there are generally 100 persons subsisting, or endeavouring to subsist, on the sale of fuzees alone. It may be estimated also that each of these traders averages a receipt of 10d. a day (with a profit exceeding 6d.), so that the sum yearly laid out in the streets in this way amounts to1,30000
Street-Sellers of Gutta-Percha Heads, &c.
There are at present, I am informed, 30 persons selling gutta-percha heads in the streets, some of them confining their business solely to those articles. Their average receipts, I am assured, do not exceed 5s. a week each, for, though some may take 15s. a week, others, and generally the stationary head-sellers, do not take 1s. The profit to the street retailer is one-third of his receipts. From this calculation it appears, that if the present rate of sale continue, the sum spent yearly in these street toys is39000
Street-Sellers of Fly-Papers and Beetle-Wafers.
Last summer, I was informed, there were 50 or 60 persons selling fly-papers and beetle-wafers in the streets; some of them boys, and all of them of the general class of street-sellers, who “take” to any trade for which 1s. suffices as capital. Their average earnings may be estimated at 2s. 6d. a day, about one-half being profit. This gives a street outlay, for a “season” of ten weeks, of37500
Street-Sellers of Poison for Rats.
Calculating 25 sellers of rat-poison, and each taking on an average 1s. daily for the sale of their article, we find that the sum annually expended upon this commodity amounts to39000
Miscellaneous.
Street-Sellers of Walking-Sticks.
For 12 weeks of the year there are, I am told, every day 35 stick-sellers, each taking, on an average, 30s. a week (with a profit, individually, of about 12s.); we find thus that the sum expended yearly in walking-sticks in the streets is63000
Street-Sellers of Whips, &c.
Averaging that 30 whip-sellers take 25s. each weekly (with profits of from 5s. to 10s.) in London alone, we find that the yearly sum expended in the streets in whips amounts to1,95000
Street-Sellers of Pipes (Tobacco).
If we calculate that 4 persons sell pipes daily the year through, taking each 25s. (and clearing 10s.), we find the yearly sum expended upon the hawkers’ pipes amounts to26000
Street-Sellers of Snuff-Boxes, Tobacco-Boxes, &c.
Reckoning that 15 persons trading on snuff and tobacco and cigar-boxes take 18s. weekly (clearing 7s. or 8s.), we find the sum thus expended annually amounts to70200
Street-Sellers of Cigars.
Reckoning the number of vendors of cigars at 100, and the average takings of each to be 20s. weekly, we have a yearly outlay of5,20000
Street-Sellers of Sponge.
Calculating, then, that only 50 persons (and so allowing for irregularities in the trade) vend sponge daily, and that each takes 15s. weekly,—some taking 25s., and others but 5s.—with about half profit on the whole (the common sponge is often from 200 to 300 per cent. profit), we find the outlay to be1,95000
Street-Sellers of Wash-Leather.
There are, I am assured, 100 individuals selling little or nothing else but wash-leather in London (for these traders are found in all the suburbs), and that they respectively take 10s. weekly, with a profit of from 4s. to 5s. There are, also, 100 other persons selling them occasionally, along with other goods, and as they vend the higher-priced articles, they probably receive nearly an equal amount. Hence it would appear that there is annually expended in the streets in this purchase, upwards of5,00000
Street-Sellers of Spectacles and Eye-glasses.
It may be estimated, I am assured that there are 35 men who vend these articles daily, taking 15s. a week (with a profit of 10s.), the yearly expenditure being thus1,36500
Street-Sellers of Dolls.
There are, at least, at this time of year, when the fairs are coming on, 50 doll-hawkers, who vend nothing else. Say that each of these sell one dozen dolls per day, and that their average price is 4d. each; that is just 10l. a day, and 60l. per week. In the winter time so many are not sold; but I have no doubt that 50l.’s worth of dolls are sold each week throughout the year by London hawkers alone, hence the annual outlay on street-dolls would be close upon3,00000
Street Lot-sellers.
It may be estimated that 50 men carry on this trade. Each of these may take 13s. weekly (with a profit of 7s. 6d.), so showing the annual street outlay to be1,69000
Street-Sellers of Roulette Tables.
Calculating the 2 sellers of Roulette tables take 30s. each weekly, we find the annual outlay amounts to15600
Street-Sellers of Rhubarb.
Reckoning 4 street-sellers of rhubarb and spice each taking 18s. weekly, we find the sum annually spent in the sale of these articles to be upwards of18700
Rat-Catchers.
There are, I am told, 100 rat-catchers resorting, at intervals, to London, but only a fourth of that number can be estimated as carrying on their labours regularly in town; their average earnings, I am assured, do not exceed 15s. a week; thus there is a yearly expenditure of97500
Street-Sellers of Combs.
From the best information I have gained, there are 50 persons who sell nothing but combs, the average takings of each are 9s. a week, showing the yearly outlay in the streets on these articles to be1,17000
Street-Sellers of Money-Bags.
There are at present 50 persons consisting of men, women, and children vending money-bags in the streets of London, each taking on an average 1s. 6d. daily, or 9s. per week, and so giving a yearly expenditure of1,17000
Street-Sellers of Coat-Studs.
There are, I am informed, no less than 70 persons, consisting of men, women, and children. These, I am told, take upon an average 15s. a week each, their usual profits being cent. per cent.; thus we find a yearly outlay on studs bought in the streets of2,73000
Total amount of income£188,18900

ОПЕЧАТКИ.

Страница 5, строка 45, второй столбец: вместо 9350 читать 8850. 6, строка 39, первый столбец: вместо 34 209 читать 28 506. Строка 43: вместо «от тридцати до сорока тысяч» читать «от двадцати пяти до тридцати тысяч». 11, количество рынков на стороне Суррея: вместо 664 читать 764. Количество рынков на стороне Мидлсекса: вместо 3137 читать 3147. Первая строка, второй столбец: вместо 3801 читать 3911, и вместо 102 читать 105. 26, строка 50, первый столбец: вместо 75 ф. ст. читать 67 ф. ст. 10 с.; строка 53: вместо 525 ф. ст. читать 405 ф. ст.; строка 57: вместо 6300 ф. ст. читать 4860 ф. ст. 30, строка 25: вместо «по 2 ф. ст. каждый» читать «2 ф. ст.». 56, строка 27: вместо 24 135 ф. ст. читать 23 775 ф. ст.; строка 28: вместо «свыше» читать «почти»; строка 50: вместо 14 000 ф. ст. читать 9750 ф. ст.; строка 54: вместо 6500 ф. ст. читать 130 ф. ст.; строка 58: вместо 22 550 ф. ст. читать 17 400 ф. ст.; строка 36, второй столбец: вместо «от 1 250 000 ф. ст. до 1 500 000 ф. ст.» читать «1 040 000 ф. ст.». 63, строка 13: вместо 5 040 000 фунтов читать 4 940 000 фунтов; строка 27: вместо 147 000 000 читать 49 750 000; строка 36: вместо 24 300 читать 22 067; строка 38: вместо 32 400 читать 33 696. 69, строка 38: вместо 263 281 000 читать 263 261 000. 80, строка 11: вместо 16 450 читать 37 650; строка 14: вместо 171 000 читать 175 000; строка 15: вместо 108 000 читать 112 000; строка 16: вместо 24 000 читать 26 800; строка 28: вместо 16 817 000 читать 18 017 000; строка 31: вместо 221 100 читать 221 200; строка 39: вместо 94 000 читать 104 400; строка 41: вместо 32 900 читать 37 900. 95, строка 37, первый столбец: вместо 6270 читать 6240; строка 43, первый столбец: вместо 1960 читать 1950; строка 48, первый столбец: вместо 15 300 читать 15 200; строка 16, второй столбец: вместо 333 420 читать 332 400. 96, строка 3, первый столбец: вместо 333 420 читать 332 400; строка 5, первый столбец: вместо 292 000 читать 292 240; строка 6, первый столбец: вместо 626 420 читать 625 640; строка 6, второй столбец: вместо 2 087 270 читать 2 086 490. 122, таблица, средний столбец, строка 12: вместо 524 000 читать 525 000; таблица, средний столбец, строка 21: вместо 524 000 читать 525 000; таблица, средний столбец, строка 22: вместо 1 464 000 читать 1 465 000. 130, строка 4, второй столбец: вместо 160 читать 166. 139, строка 12, второй столбец: вместо 123 360 читать 129 360. 142, строка 46, второй столбец: вместо 575 читать 525. 144, строка 7, первый столбец: вместо 150 000 читать 150 768; строка 33, первый столбец: вместо 50 читать 60; последняя строка, первый столбец: вместо 2867 ф. ст. читать 2877 ф. ст.; строка 9, второй столбец: вместо 1183 ф. ст. читать 1883 ф. ст.; строка 11, второй столбец: вместо 2774 ф. ст. читать 2474 ф. ст.; строка 32, второй столбец: вместо 210 читать 160; строка 33, второй столбец: вместо 1667 ф. ст. читать 1617 ф. ст. 158, строка 17, второй столбец: вместо 13 949 ф. ст. читать 13 950 ф. ст.; строка 20, второй столбец: вместо 520 читать 572; строка 21, второй столбец: вместо 28 504 читать 28 557. 163, строка 4, второй столбец: вместо 19 448 читать 21 910; строка 24, второй столбец: вместо 12 102 читать 14 586. 171, строка 13, второй столбец: вместо 3031 ф. ст. 11 с. читать 3033 ф. ст. 6 с. 8 п. 195, строка 39, первый столбец: вместо 1452 ф. ст. читать 780 ф. ст. 197, строка 13, первый столбец: вместо 3000 ф. ст. читать 1040 ф. ст. 203, строка 12, первый столбец: вместо 300 читать 100. 218, строка 61, первый столбец: вместо «потому что» читать «хотя»; строка 63, первый столбец: вместо «нет» читать «полное отсутствие»; строка 51, второй столбец: вместо «flummut» читать «flummuxed». 325, строка 48, второй столбец: вместо 780 ф. ст. читать 3900 ф. ст. 329, строка 43, второй столбец: вместо 3500 читать 13 500; строка 45, второй столбец: вместо 700 читать 2700; строка 46, второй столбец: вместо 25 000 читать 20 700; строка 47, второй столбец: вместо 250 читать 207. 340, строка 57, второй столбец: вместо «vicapicated» читать «incapacitated». 347, строка 41, второй столбец: вместо 23 410 читать 23 400. 370, строка 15, второй столбец: вместо «store» читать «stone». 377, в таблице коробейников и разносчиков для Англии, Уэльса и Шотландии итоговая сумма для Уэльса помещена под островами Британских морей, но должна стоять над ними. 388, строка 43, первый столбец: вместо 2600 читать 2730. 392, последняя строка, второй столбец: вместо 384 400 читать 1 872 000. 393, строка 2, первый столбец: вместо 3120 читать 3900; строка 5, первый столбец: вместо 4680 читать 3900. 427, строка 9, первый столбец: вместо 1250 читать 1300. 440, строка 9, первый столбец: вместо 2340 читать 1950. 441, строка 55, первый столбец: вместо 692 читать 702. 443, строка 39, второй столбец: вместо 1850 читать 1950. 449, строка 58, первый столбец: вместо 1190 читать 1690.

УКАЗАТЕЛЬ.

Arts (fine), street-sellers of, 301;

capital and income of, 306

Art (street), 301

Author and poet (street), experience of, 279

Ballad minstrelsy in the streets, ancient and modern, 273

Ballads (street) on a subject, 275

Back numbers, street sale of, 289

Beggar street-sellers, 363

Beggar street-seller, statement of a, 414

Beetle wafers, street-sellers of, 435

Billingsgate, description of, 64

Billingsgate market, quantity and weight of fish sold in, 63

Blacking and black-lead, street-sellers of, 425

Blind street-seller of boot-laces, 395

Blind female street-seller of small wares, 393

Blind street seller of tailors’ needles, 340

Blind boot-lace seller, life of, 405

Book auctioneers (street), 296

Booksellers (street), 292

Booksellers (street), experience of, 294

Books sold in the streets, character of, 293

Books (memorandum) and almanacks, street sale of, 271

Books (pocket) and diaries, street sale of, 271

Books (song), street sale of, 298

Books (children’s), street sale of, 298

Books (guide), street sale of, 299

Books (account), street sale of, 299

Boot and stay-laces, street-sellers of, 391

Мальчики-костермонгеры и их «bunse» (доля), 33

Braces, belts, hose, trowser-straps, and waistcoats, street-sellers of, 389

Bread, street sale of, 178

Broadsheets, street sellers of, 280

Buns (hot-cross and Chelsea), street-sellers of, 201

Butter, cheese, and eggs, 129

Cake, street-sellers of, 199

Cakes and tarts, street-sellers of, 198

Cards (engraved), street-sellers of, 266

Cards (gelatine), street-sellers of, 266

Cards (playing), street-sellers of, 266

Cards (race) and lists of races, street-sellers of, 265

Cards (short-hand), street-sellers of, 261

Card-counters, medals, &c., street-sellers of, 349

Cats’ and dogs’-meat, street-sellers of, 181

Cement for glass and china, street-sellers of, 429

Chaunters, experience of, 226

Cheap John, or street hansellers, 326

Cheap John, life of a, 336

Chemical articles of manufacture, street-sellers of, 425

Chickweed and groundsell, street-sellers of, 153

Children in low lodging-houses, 257

Children, causes which influence them to take to a street career, 472

Children as street-sellers sent out by parents, 479

Christmasing, laurel, ivy, holly, and mistletoe, street-sellers of, 141

Cigar lights or fuzees, street-sellers of, 433

Cigars, street-sellers of, 441

“Cocks,” &c., 238

Coffee-stall keepers, 183

Comic exhibitions, magical delusions, &c., street-sellers of, 286

Conundrums, street-sellers of, 285

Conveyances of costermongers and other street-folk, 26

Corn-salve, street-sellers of, 428

Costermongers, ancient calling of, 7

Costermongers and other street-folk, number of, 4

Costermongers, capital of, 29

Costermongers, capital and income of, 55

Costermongers, children, education of, 24

Costermongers, cries, rounds, and days of, 52

Costermongers, diet and drink of, 52

Costermongers, donkeys of, 29

Costermongers, dress of, 51

Costermongers, earnings of, 54

Costermongers, education of, 35

Costermongers, gambling of, 16

Costermongers, habits and amusements of, 11

Costermongers, homes of, 47

Costermongers, honesty of, 26

Costermongers, juvenile trading of, 35

Costermongers, language of, 23

Costermongers, literature of, 25

Costermongers, markets and trade rights of, 58

Costermongers, marriage and concubinage of, 20

Costermongers, nicknames of, 24

Costermongers, obsolete cries of, 8

Costermongers, politics of, 20

Costermongers, providence and improvidence of, 56

Costermongers, raffles of, 58

Costermongers, religion of, 21

Costermongers, removal from streets of, 59

Costermongers, tricks of, 61

Costermongers, uneducated state of, 22

Costermongering mechanics, 7

Costermongers and thieves, 46

Costermongers and thieves in bad weather and during the cholera, 57

Costermongers and thieves on their country rounds, 53

Costermongers and thieves, the more provident, 46

Costermongers and thieves, economically considered, 8

Coster boy, hired, 481

Coster girls, 43

Coster girl, life of a, 45

Coster lad, life of a, 39

Coster lad, education of, 35

Cough-drops and medical confectionery, street-sellers of, 205

Country lodging-houses, 423

Crackers and detonating balls, street-sellers of, 430

Crippled seller of nutmeg-graters, 329

Crockery and glass-ware, street-sellers of, 365

Covent-garden market, 81

Curds and whey, street sale of, 192

Cutlery, street-sellers of, 338

Death and fire hunters, 228

Dog collars, street-sellers of, 358

Dog-collar seller, life of a, 359

Dolls, street-sellers of, 445

Drinkables, street sale of, 183

Duffers, or hawkers of pretended smuggled goods, 383

Eatables and drinkables, street-sellers of, 258

Eatables and drinkables, capital and income of, street-sellers of, 208

Eatables and drinkables, sums spent yearly upon, 212

Elder wine (hot), street-sellers of, 189

Engravings in umbrellas, street-sellers of, 362

Female street-sellers, localities in which they reside, 461

Female street-sellers, education, state of, 462

Female street-sellers, diet of, 462

Fish, kind and quality of sold in London, 61

Fish season of the costermongers, 63

Fish, annually sold in the streets of London, gross value of, 77

Fish (“dry”) selling in the street, 77

Fish, fruit, and vegetables, stationary street-sellers of, 96

Fish, street-sellers of, 61

Flower-girls (London), 134

Flower-girls, life of, 136

Flower-girls, two orphan, 135

Flower roots, shrubs, and trees, quantity sold in the streets, 130

Flowers, buyers of those sold in the streets, 130

Flowers (cut and in pots), trees, shrubs, roots, seeds, and branches, street-sellers of, 130

Flowers in pots, roots, street-sale of, 137

Flowers, “cut,” quantity of sold in streets, 137

Flowers, trees, shrubs, table showing quantity of sold wholesale at markets and retail in the streets, 131

Fly-papers, street-sellers of, 435

Forestalling markets and Billingsgate bummarees, 67

French polish, sellers of, 427

Fried fish, sellers of, 165

Fried fish, preparation of, 165

Fried fish seller, experience and customers of, 169

Fruit (green) selling in the streets, 83

Fruit stall-keepers, 99

Fruit and vegetable season of costermongers, 81

Fruit and vegetables sold annually in London streets, gross value of, 95

Fruit, street-sellers of, 79

Fruit, kind and quantity of sold in the London streets, 79

Fruit (home-grown), quantity sold in metropolitan markets, and proportion sold retail in streets, 80

Fruit, foreign, 81

Фрукты, «сухие», 81

“Gallows” literature of the streets, 280

Game, rabbits, and poultry, sold in the streets, 121

Game hawker, experience of, 124

Ginger-beer seller, experience of, 189

Ginger-beer, sherbet, and lemonade, street-sale of, 186

Ginger-bread nuts, street-sellers of, 199

Grease-removing compositions, street-sellers of, 427

Green stuff, street-sellers of, 145

Gutta-percha heads, street-sellers of, 434

Haberdashery swag-shops, 373

Ham-sandwich seller, experience of, 177

Ham-sandwich, street-sellers of, 177

Hawkers, pedlars, and petty chapmen, 374

Hawking butcher, experience of, 176

Hot eels and pea-soup man, experience of, 162

Hot eels and green-pea seller, experience of, 180

Hot eels and green-peas, street-sellers of, 180

“House of Lords,” a street-sellers’ defunct club, 364

Ices and ice-creams, street-sellers of, 206

Indecent (sham) street-trade, 240

Irish, causes which made them turn costermongers, 105

Irish, lodging-houses for immigrants, 111

Irish “refuse” sellers, 117

Irish, street diet, drink, and expense of living among, 113

Irish, education, literature, amusements, and politics of, 108

Irish, how they displanted the street Jews in the orange trade, 106

Irish, houses of, 109

Irish, history of some of the sellers, 115

Irish, religion of, 107

Irish, resources of as regards stock, money, sickness, burials, &c., 114

Irish, (street), 104

Irishwoman street-seller, an, 465

Jewellery street-sellers, 346

Lace, street-sellers of, 386

Lace-maker’s appeal, 364

Lavender, street sale of, 137

Literature, street-sellers of, 306

Literature, street-sellers of, capital and income of, 306

London, children street-sellers of, 468

Lot sellers, 447

Low lodging-houses of London, 251, 407

Low lodging-houses of the country, 258

Low lodging-houses, filth, dishonesty, and immorality of, 254

Lucifer matches, street-sellers of, 431

Manufactured articles, street-sellers of, 323

Manufactured articles, capital and income of, 485

Manufactured articles in metal, street-sellers of, 324

Manuscript and other music, 305

Markets (the London street) on a Saturday night, 9

Markets (the London street) on a Sunday morning, 10

May, palm, &c., street sale of, 143

Mechanic’s wife, a street-seller, 464

Milk selling in St. James’s-park, 191

Milk, street sale of, 192

Miscellaneous manufactured articles, street-sellers of, 436

Muffin and crumpet selling in the streets, 202

Newspapers, books, &c., sale of at railway stations, 291

Nut selling in streets, 89

Orphan girl, life of, 483

Orphan boy street-seller, 482

Onion selling in the streets, 93

Orange and lemon selling in the streets, 87

Orange and nut market, 86

Oyster selling in the streets, 75

Packman, statement of a, 379

Packmen or hawkers of soft wares, 377

Pastry and confectionary, street-sellers of, 195

Patterers, abodes, tricks, marriage, and characteristics of the different grades of, 243

Patterers, benefit society of, 242

Patterers, former and present state of, 215

Patterers, habits, opinions, morals, and religion of, 217

Patterers (running), 221

Patterers (running), experience of, 222

Patterers (running), recent experience of, 224

Patterers (standing), 232

Patterers (standing), experience of, 234

Pattering class, epitome of, 309

Pea-soup and hot eels, street-sellers of, 160

Pedlar jeweller, 347

«Пенни-гэф» (дешевый театр), 40

Peppermint water, street sale of, 191

Periodicals, pamphlets, tracts, books, &c., street-sellers of, 289

Periodicals on the steamboats and steamboat piers, sale of, 290

Periwinkle selling in the streets, 76

Pickpocket, statement of a young, 410

Pictures in frames, street selling of, 304

Pieman, street, 195

“Pinners up,” or wall song sellers, 272

Pipes, street-sellers of, 440

Plantain sellers, 158

Play-bills, street sellers of, 287

Plum “duff” or dough, street-sellers of, 197

Poets and authors, street, 278

Poison for rats, 450

Political litanies, dialogues, &c., 236

Pot-herbs and celery, 94

Potatoes (baked), street-trade in, 173

Poultry and game, street purchasers of, 123

Poultry hawkers, statement of two, 125

Poultry (live and dead), game, rabbits, butter, cheese, and eggs, street-sellers of, 120

Poultry, live, and game, street sale of, 126

Prostitute, statement of a, 412

Public-house hawkers of metal spoons, 344

Publishers and authors of street literature, 220

Puddings (boiled), street-seller of, 197

Rabbit-selling in the streets, 129

Razor-paste, street-sellers of, 429

Reduced gentlewoman and a reduced tradesman, as street-sellers of stationery, 269

Religious tract-sellers, 241

Rhubarb and spice, street-sellers of, 452

Rice milk, street-sellers of, 193

Rings and sovereigns for wagers, street-sellers of, 351

Roasted chestnuts and apples, 90

Roulette-boxes, street-sellers of, 449

Runaway street-boys, two, 483

“Screevers,” or writers of begging letters and petitions, 311

Second editions, sellers of, 230

Seeds, sale of, 139

Sheeps’-trotter seller, statement of a, 171

Sheeps’-trotters, street-sellers of, 170

Sheeps’-trotters, preparation of, and quantity sold, 170

Shell-fish sellers in the streets, 69

Shrimp selling, 72

Single woman street-seller, a, 463

“Slang” weights and measures, 32

Small ware, street sellers of, 385

Smithfield races, 27

Snuff-boxes, street-sellers of, 440

Song sellers (long), 221

Songs, street-sellers of, 272

Spar, china ornaments, and stone fruit, street-sellers of, 370

Spectacle and eye-glasses, street-sellers of, 444

Sponge, street-sellers of, 442

Sprat selling in the streets, 69

Stationery, literature, and fine arts, street-seller of, 213

Stationery, street-sellers of, 267, 306

Stationers (street), and street card sellers, 261

Stationers (street), experience of, 267

Stationers (street), capital and income of, 306

Stalls (street), character of, 99

Stalls (street), number of, 96

Sticks (walking), street-sellers of, 437

«Strawing» (продажа газет с сенсациями), 239

Street children, amusements of, 476

Street children, clothing of, 476

Street children, diet of, 475

Street children, dwelling-places of, 475

Street children, education of, 472

Street children, morals, religion, opinions of, 474

Street children, propensities of, 477

Street-folk in general and costermongers in particular, varieties of, 6

Street-seller, “neglected” child, 480

Street-sellers, public meeting of, 102

Swag-barrowmen, 447

Swag-shops of the metropolis, 333

Sweet-stuff, street-sellers and customers of, 204

Sweet-stuff, street sale of, 203

Table-covers (japanned), street-sellers of, 388

Tally packmen, 380

Tea, hawking of, 455

Textile fabrics, street-sellers of, 372

Thieves, meeting of, 418

Tinware, street-sellers of, 354

Tinware, seller, life of, 355

Tobacco-boxes, street-sellers of, 440

Tools, street-sellers of, 361

Trees and shrubs, street sale of, 133

Trotting or hawking butchers, 175

Turf cutting and selling, 155

Turf cutter, experience and customers of, 157

Vegetables, street sale of, 91

Vegetables, aristocratic sale of, 92

“Vic” gallery, 18

Wandering tribes of this country, 2

Wandering tribes in general, 1

Wash-leathers, street-sellers of, 443

Waste newspapers at Billingsgate, sale of, 290

Watches (children’s gilt), street-sellers of, 353

Water-carriers, 194

Water-cress selling in Farringdon-market, 145

Water-cresses, table showing the quantity sold wholesale at “green markets,” and retail in the streets, 152

Water-cresses, street-sellers of, 149

Water-cress girl, 151

Whelks (pickled), street-sellers of, 163

Whelks (pickled), purchasers of, 165

Whips, street-sellers of, 438

Widow, street-seller, a, 467

Women street-sellers, 457

СНОСКИ

[1] Костермонгеры сушат кильку сами.

[2] Мера в полбушеля на Биллингсгейте составляет двойное количество — или, точнее, бушель.

[3] Вышеупомянутые фрукты не все выращены в стране. Смородина, как мне сообщили, на одну пятнадцатую часть иностранная. Поскольку иностранные «нежные» фрукты отправляются на рынки, невозможно получить отдельные отчеты.

[4] Обычная продажа клубники на рынках идет «раундами» (корзинами). Однако я привел количество, проданное таким образом, менее технически и в мерах, наиболее привычных широкой публике.

[5] Капуста, репа и т. д. доставляются возами на крупные оптовые рынки, причем воз варьируется от 150 до 200 дюжин, но чаще бывает ближе к 200, а нередко и полностью достигает этого количества. Чтобы не запутывать читателя слишком большим количеством цифр в табличном расположении, я привел количество отдельных предметов в возе, не уточняя его. На меньшем рынке (овощном) Портман капуста и т. д. перевозятся не в фургонах, как на другие рынки, а в телегах, содержащих обычно шестьдесят дюжин.

[6] Приведенные здесь цифры не включают кустарники, корни и т. д., купленные разносчиками в питомниках.

[7] Эти итоги включают поставки, отправленные на другие рынки.

[8] Я поинтересовался, что означает оскорбительное прозвище «horrid horn» (ужасный рог), и мой осведомитель заявил, что, «насколько он расслышал», именно эти слова и использовались; но, несомненно, это было слово «omad-haun», означающее на ирландском языке полуумного человека. Мой осведомитель часто продавал фрукты тому же парню и сказал, что у того почти не было акцента или «старых ирландских слов», если только «он не выходил из себя, и тогда они вырывались мощно».

[9] Поскольку торговля горячими угрями совмещена с торговлей гороховым супом, один и тот же прилавок, свечи, полотенца, нарукавники и фартуки подходят для обоих.

[10] Всего на улицах 500 продавцов лимонада, но 300 из них продают также имбирное пиво и, следовательно, не имеют отдельных прилавков и т. д.

[11] Уличные торговцы рисовым молоком включены в число уличных торговцев творогом и сывороткой; следовательно, прилавки, кастрюли, чашки и т. д. у этих двух классов одинаковые.

[12] Могу здесь заметить, что я редко слышал, чтобы торговцев, продающих те же товары, что и уличные торговцы, последние называли иначе, чем «лавочниками».

[13] Это, очевидно, грубая копия картины Лоуренса, изображающей Георга IV.

[14] Первоначально это была иллюстрация к «Барабанщику Трампу» в одном из песенников Фэрберна.

Примечание транскрибатора

Перепечатано с издания 1967 года, являющегося репринтом издания 1865 года.

Опечатки, напечатанные перед указателем, были внесены в текст.

В мобильной версии этого файла таблица на стр. 80 была адаптирована для экранов меньшего размера.

Были исправлены следующие дополнительные очевидные ошибки:

стр. i «466» изменено на «468»

стр. ii «Potatoe» изменено на «Potato»

стр. 2 «Srange» изменено на «Strange»

стр. 6 «the the metropolis» изменено на «the metropolis»

стр. 17 «among the the» изменено на «among the»

стр. 24 «singularly» изменено на «singularity»

стр. 24 «dirtywomen» изменено на «dirty women»

стр. 25 «them.’”» изменено на «them.”»

стр. 25 «read» изменено на «‘read»

стр. 26 «‘Noblesse!’» изменено на «‘Noblesse!»

стр. 27 «ounce» изменено на «ounce.»

стр. 28 «other n» изменено на «other on»

стр. 44 «life» изменено на «life.»

стр. 47 «drawing-room»)» изменено на «drawing-room”»

стр. 54 «buy» изменено на «buy.»

стр. 54 «round,» изменено на «round.»

стр. 55 «cent» изменено на «cent.»

стр. 56 «cent» изменено на «cent.»

стр. 64 «marke opens» изменено на «market opens»

стр. 68 «“My customers» изменено на «My customers»

стр. 71 «fool» изменено на «fool.»

стр. 71 «acccounts» изменено на «accounts»

стр. 72 «them. to» изменено на «them to»

стр. 79 «thoroughfares,» изменено на «thoroughfares.»

стр. 80 «junks,» изменено на «junks»

стр. 80 (примечание) «multiciplicity» изменено на «multiplicity»

стр. 81 «the the streets» изменено на «the streets»

стр. 85 «cherry-stones.’”» изменено на «cherry-stones.’”»

стр. 85 «Soldiers» изменено на «Soldiers,»

стр. 88 «however.» изменено на «however,»

стр. 91 «general dealer.”» изменено на «“general dealer.”»

стр. 93 «nothing» изменено на «nothing.»

стр. 96 «total:» изменено на «total.»

стр. 99 «potatoe» изменено на «potato»

стр. 100 «continued to» изменено на «continued, to»

стр. 103 «the moral» изменено на «the "moral"

стр. 103 «a "street"» изменено на «a street»

стр. 106 «priest.)" We» изменено на «priest.) "We»

стр. 108 «Iv’e» изменено на «I’ve»

стр. 108 «of she» изменено на «of the»

стр. 110 «proferring» изменено на «proffering»

стр. 112 «Jan» изменено на «Jan.»

стр. 118 «cent» изменено на «cent.»

стр. 122 «in ihe» изменено на «in the»

стр. 122 «Londen» изменено на «London»

стр. 122 «1s.» изменено на «1 с.»

стр. 131 « One sixth» изменено на « One-sixth»

стр. 132 «backwarks» изменено на «backwards»

стр. 137 «cent» изменено на «cent.»

стр. 144 «Cut Fowers» изменено на «Cut Flowers»

стр. 152 «Receipts» изменено на «Receipts.»

стр. 158 «he shops» изменено на «the shops»

стр. 158 «660;000» изменено на «660,000»

стр. 158 «were, more» изменено на «were more»

стр. 160 «mnsical» изменено на «musical»

стр. 165 «give.» изменено на «give.”»

стр. 170 «beautiful’» изменено на «beautiful.’»

стр. 174 «money.» изменено на «money,»

стр. 175 «trade as,» изменено на «trade, as»

стр. 176 «6 d. ”» изменено на «6 d. ’”»

стр. 176 «tflat» изменено на «flat»

стр. 176 «Giblets’» изменено на «‘Giblets’»

стр. 178 «comfort» изменено на «comfort.»

стр. 188 «‘ I » изменено на «“ I »

стр. 188 «ginger beer» изменено на «ginger-beer»

стр. 192 «5 s » изменено на «5 s.»

стр. 194 «1 s. .» изменено на «1 s.»

стр. 195 «One» изменено на «“One»

стр. 203 «sarcely» изменено на «scarcely»

стр. 204 «possesed» изменено на «possessed»

стр. 204 «everything,» изменено на «everything,’»

стр. 206 «13 s » изменено на «13 s.»

стр. 206 «splntter» изменено на «splutter»

стр. 207 (примечание) «powerful.’» изменено на «powerful.”»

стр. 214 «apochryphal» изменено на «apocryphal»

стр. 216 «maketh.”» изменено на «maketh.’»

стр. 216 «offer.”» изменено на «offer.»

стр. 217 «shilling» изменено на «shilling.»

стр. 221 «The gay» изменено на «‘The gay»

стр. 226 «most» изменено на «most.»

стр. 228 «“Haynau.» изменено на «“Haynau.”»

стр. 229 «fellows,» изменено на «fellows.»

стр. 229 «last.» изменено на «last.’»

стр. 230 «“I was» изменено на «I was»

стр. 233 «ascertaind» изменено на «ascertained»

стр. 236 «of of» изменено на «of»

стр. 237 «Queed» изменено на «Queen»

стр. 237 «to to» изменено на «to»

стр. 237 «’em!»» изменено на «’em!’»

стр. 238 «know nof» изменено на «known of»

стр. 247 «&c..» изменено на «&c.,»

стр. 248 «life.’”» изменено на «life.”’»

стр. 248 «past,’» изменено на «past,»

стр. 248 «scran» изменено на «scran’»

стр. 250 « a foreigner» изменено на «a foreigner»

стр. 258 «unprincipled.» изменено на «unprincipled.”»

стр. 258 «backer’)» изменено на «backer’»

стр. 262 «guage» изменено на «gauge»

стр. 265 «town,» изменено на «town.»

стр. 266 «earnig» изменено на «earning»

стр. 268 «or them» изменено на «for them»

стр. 275 «Gramachree.”» изменено на «“Gramachree.”»

стр. 276 «‘Lummy» изменено на «‘Lummy’»

стр. 277 «born» изменено на «borne»

стр. 277 «him.» изменено на «him.”»

стр. 281 «conerned» изменено на «concerned»

стр. 282 «by brother» изменено на «my brother»

стр. 283 «while» изменено на «which»

стр. 283 «which» изменено на «while»

стр. 284 «death.”» изменено на «death.’”»

стр. 287 «‘Procession» изменено на «“Procession»

стр. 287 «ridiculously, small» изменено на «ridiculously small,»

стр. 288 «familar» изменено на «familiar»

стр. 293 «Rasellas» изменено на «Rasselas»

стр. 293 «‘Tom Jones,» изменено на «‘Tom Jones,’»

стр. 294 «Companion» изменено на «Companion,»

стр. 299 «stastioner» изменено на «stationer»

стр. 308 «&c.» изменено на «&c.)»

стр. 309 «Chidren’s» изменено на «Children’s»

стр. 309 «CandleShades» изменено на «Candle Shades»

стр. 312 «‘ God save the Queen. ’» изменено на «‘ God save the Queen. »

стр. 315 «Physician» изменено на «Physician’»

стр. 315 « good weight ,» изменено на « good weight .»

стр. 316 «expected» изменено на «expected.»

стр. 330 «foot» изменено на «foot.»

стр. 330 «lipe» изменено на «lip»

стр. 339 « else,» изменено на « else,’»

стр. 340 «can’t get» изменено на «can get»

стр. 349 «them» изменено на «them)»

стр. 350 «tolerably» изменено на «tolerable»

стр. 355 «6 d. » изменено на «6 d»

стр. 356 «Charing cross» изменено на «Charing-cross»

стр. 359 «tho,’» изменено на «tho’,»

стр. 364 «patry» изменено на «party»

стр. 364 «Nottingham.”» изменено на «Nottingham.’»

стр. 364 «‘unworkmanlike» изменено на «‘unworkmanlike’»

стр. 376 «many has» изменено на «many as»

стр. 377 «Blanff» изменено на «Banff»

стр. 378 «profit;» изменено на «profit;’»

стр. 381 «“but» изменено на «but»

стр. 384 «taxed’» изменено на «taxed»

стр. 389 «to to» изменено на «to»

стр. 391 «waiscoat» изменено на «waistcoat»

стр. 392 «drag, on» изменено на «drag on»

стр. 399 «of me,» изменено на «of me.»

стр. 400 «I think» изменено на «“I think»

стр. 402 «blind?”» изменено на «blind?’»

стр. 415 «out-and out» изменено на «out-and-out»

стр. 418 «cards» изменено на « cards »

стр. 418 «‘cant» изменено на «‘cant’»

стр. 424 «the’re» изменено на «they’re»

стр. 426 « Day and Martin ”» изменено на «“ Day and Martin ”»

стр. 430 «Street-Seller» изменено на «Street-Sellers»

стр. 431 «I saw» изменено на «“I saw»

стр. 433 «offers,”» изменено на «offers,»

стр. 433 «sir?» изменено на «sir?”»

стр. 435 «gutta percha» изменено на «gutta-percha»

стр. 435 «invividual» изменено на «individual»

стр. 436 «½ d » изменено на «½ d.»

стр. 436 «highter» изменено на «higher»

стр. 437 «neigbourhood» изменено на «neighbourhood»

стр. 438 «15 s. » изменено на « 15 s. ”»

стр. 443 «empted» изменено на «emptied»

стр. 444 «that it» изменено на «than it»

стр. 450 «warmint;» изменено на «warmint.»

стр. 456 «2 s » изменено на «2 s.»

стр. 464 «of of us» изменено на «of us»

стр. 467 «there there was» изменено на «there was»

стр. 473 «hog;”» изменено на «“hog;”»

стр. 490 «amount,» изменено на «amount.»

стр. 491 «5,25» изменено на «525»

стр. 491 «18,017,000» изменено на «18,017,000.»

стр. 493 «parents» изменено на «parents,»

стр. 494 «111.» изменено на «111»

стр. 494 «clothing of.» изменено на «clothing of.»

стр. 494 «country, 1» изменено на «country, 2»

стр. 494 «general, 2» изменено на «general, 1»

Записи в указателе «Flower-girls, two orphan» (Цветочницы, две сироты) и «Water-carriers» (Водоносы) были перепутаны и перемещены.

В остальном непоследовательное или архаичное написание, использование заглавных букв и пунктуация сохранены в том виде, в каком они были напечатаны.

 London Labour and the London Poor (Vol. 1 of 4), by Henry Mayhew—The Project Gutenberg eBook

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back