Электронная версия подготовлена Элом Хейнсом

 

 

«Ред Спиннер»

ЛЕСКА В ПРИЯТНЫХ МЕСТАХ

БУДУЧИ

ПОСЛЕСЛОВИЕМ СТАРОГО РЫБОЛОВА

автор:

Уильям Сениор

(«Ред Спиннер»)

Simpkin, Marshall, Hamilton, Kent & Co. Ltd.,

4 Stationers' Hall Court

London, E.C. 4

Авторское право. Впервые опубликовано в 1920 году

ВВЕДЕНИЕ

Полдесятка или около того книг о рыболовстве, которые вышли под моим именем, открывались «Зарисовками у воды», и эта книга — действительно и по правде продолжение, если не завершение, серии. Они были вдохновлены моим старым другом Ричардом Гоуингом из клуба «Уайтфрайарс», почетным секретарем которого он долгие годы был и чью добрую память мы храним, и в котором я до сих пор с благодарной гордостью имею право называться старейшиной.

Гоуинг стал редактором «Джентльменского журнала» в 1874 году, и в своих решительных попытках вдохнуть в него новую жизнь он присматривался к молодым людям, которые могли бы ему пригодиться. В результате он предложил мне попробовать свои силы. Он читал мои «Знаменитые кораблекрушения», которые в то время выпускал издательский дом «Касселл», и сказал, что их автор, известный публике только как «Дядюшка Харди», должен быть способен предложить какую-нибудь идею.

Водохранилища в Сток-Ньюингтоне в то время дарили мне отличную рыбалку на щуку, крупного окуня, голавля и линя, и я давно был рыболовом-энтузиастом. Я высказался от всей души. Я сказал ему, что рыбалка — моя любимая тема; что если он примет серию очерков, прямой целью которых было сделать статьи о рыболовстве такими же интересными для нерыболовов, как и для самих рыболовов, то я — его человек.

Поистине, я не удивлюсь, если, показывая, как ботанику, сельское хозяйство и жизнь на свежем воздухе в целом можно вплести в канву повествования, я стал красноречив; ибо, как я уже сказал, уста глаголют от избытка сердца. Так и было решено, и некоторое время статьи «Ред Спиннера» украшали страницы журнала, а затем были переизданы в «Зарисовках у воды». Впоследствии они открыли мне путь в «Беллс Лайф» и «Филд», и принесли имя, по крайней мере среди братьев по удочке, о чем я не должен распространяться, но которое очень дорого воспоминаниям старика на закате дней. Сколько я обязан «Ред Спиннеру», я никогда не узнаю. Это имя следовало за мной, и мои братья из «Хайбери Энглерс» приняли его, но в прошлом году — в честь их всегда верного, но, я уверен, уже бесполезного президента. Меня очень позабавило, как оно последовало за мной даже в Квинсленд. Во время одних из парламентских каникул я отправился в глубинку, гостем одного скваттера, который позже вошел в министерство, и он представил меня другому скваттеру, члену парламента, по моей фамилии как должностному лицу парламента. Ни имя, ни должность ему ни о чем не говорили. Но когда мы курили на веранде, и мой друг вскользь упомянул, что я — «Ред Спиннер», гость вскочил на ноги, схватил меня обеими руками и прокричал приветствие шотландского лососятника, повернувшись к моему хозяину и яростно требуя: «Почему, черт возьми, ты не сказал мне об этом сразу?»

Во время другого визита в Буш офицер конной полиции показал мне среди своих диковинок экземпляр «Зарисовок у воды», наполовину съеденный динго и найденный среди обрывков, разбросанных вокруг скелета бедного путника, оставленного у подножия эвкалипта. Для нахлыстовиков название, конечно, имело понятную историю, и оно озадачивало тех нерыболовов, для которых я всегда старался писать. Десятки раз, когда меня спрашивали «Что означает «Ред Спиннер»?» как дамы, так и джентльмены, я понимал, как хорошо я сдержал обещание, данное доброму Ричарду Гоуингу, когда эти статьи были задуманы.

Журналистика как таковая с этого момента и навсегда завладела мной. Она стала моей профессией, по сути; но именно рыбалка всегда заставляла мой тоскующий взгляд обращаться к воде. Какое-то время вода была повсюду вокруг меня, но у меня не было средств изучить искусство в то время, ни практиковать его. Почему-то мне всегда напоминали, что рыболовная удочка должна будет взять верх со временем, но мне пришлось долго ждать возможности. Сначала я был в том, что можно назвать хорошим рыболовным краем, но, казалось, у меня не было права голоса. У меня не было удочки; ни одно рыболовное место не было открыто. Действительно, именно журналистика захватила меня, и в те ранние дни я очень внимательно следовал ее мастерству, ибо было так многому учиться, как я надеюсь, смогу объяснить, когда любые воспоминания, которые я смогу написать, потребуют этого. Эта тоска должна была тем временем оставаться открытой еще на несколько лет.

Теперь, однако, пришло время, когда, как я всегда считал, началась моя настоящая жизнь. Мне было суждено стать представителем «Лимингтон Кроникл» в 1858 году, когда я был должным образом назначен в ее офис в этом городе, нанят следить за местными новостями, рекламой, тиражом; и особенно моей обязанностью было следить за тем, чтобы ни один абзац не отсутствовал в подборке, которую я исправно отправлял в головной офис в Пуле в конце каждой недели. Но все еще не было рыбалки, кроме как в реке, где окуни иногда попадались на мой крючок в приливных зонах; и один шестифунтовый окунь запомнился мне как лучший, что попался мне на ручную леску. Были разговоры однажды о визите, который я должен был нанести на форелевую реку в Брокенхерсте; но практически ничего из этого не вышло, как и из случайного шанса, который лорд Палмерстон дал мне в Бродлендсе, что было слишком далеко от моего маршрута и совсем не по плечу в плане лососевых ходов. Что касается окуня, на которого я рыбачил в детстве, то в округе о нем не было слышно.

В свое время меня перевели из Лимингтона в Саутгемптон, где я помню, как ловил корюшку, и неплохие корзинки ее, с пирса в конце Хай-стрит. Затем я отправился в Манчестер, где такой рыбалки, какая мне была нужна, было меньше, чем раньше; и в ежедневной газете, такой как «Гардиан», журналистика вскоре оказалась настоящим делом, требующим моего внимания, и оставила меня без тех небольших возможностей, которые я находил даже в «Лимингтон Кроникл» или «Хэнтс Индепендент». В свое время удача, как я думал, улыбнулась мне, когда я получил назначение в лондонскую «Дейли Ньюс», которая тогда была в расцвете. Здесь я начал понимать, что значит рыбалка, ибо очень рано, благодаря доброте Моя Томаса и его друга Майлза, издателя, который был одним из директоров, я получил билет на знаменитые водохранилища Нью-Ривер. Я был здесь представлен многим членам рыболовного клуба — местным жителям — и стал членом «Стэнли Энглерс», где выиграл несколько призов, и довольно известного и довольно высококлассного общества «Истинных Уолтонианцев», которое собиралось в Сток-Ньюингтоне. Общим результатом этого было то, что везде, где можно было получить рыбалку, я ее получал, и редко оставался без возможности обратить тот тоскующий взгляд, о котором я говорил ранее, к воде. Я делал довольно быстрые успехи, ибо стал хорошо известным щукарем в Сток-Ньюингтоне, ловил крупного голавля и много окуня, и в целом получал различные степени в рыболовном искусстве.

Лучше всего то, что благодаря моему членству в «Истинных Уолтонианцах» у меня был доступ к водам Рикмансворта. Именно здесь я научился нахлысту, вплоть до поимки своей первой форели, и здесь я прошел курс практики на крупном ельце, который тогда водился в Колне; и они очень охотно, весом в полфунта или около того, брали сухую мушку, чего в более поздние годы не делали. Будучи очень активным разъездным членом штата специальных корреспондентов «Дейли Ньюс», я ездил туда-сюда по разным поручениям и вскоре стал известен тем, что никогда не путешествовал без удочки и рыболовной корзины. Затем знакомство с моим старым другом Гоуингом из «Джентльменского журнала», как я уже описал, сделало меня таким же жаждущим писать, как и ловить рыбу; и, одним словом, так был создан «Ред Спиннер».

Теперь я объяснил, как я стал пишущим о рыболовстве практиком, и полдюжины или около того книг, которые я обрушил на своих братьев по удочке, постепенно появились на свет. Необходимо упомянуть об этом, чтобы объяснить тот факт, что большинство того, что я пишу, появлялось перед публикой из года в год. Действительно, я не позволял траве расти под своими ногами. Мое путешествие в Квинсленд дало мне книгу, а серия глав для «Джентльменского журнала» дала мне другую; и так продолжалось время от времени, по мере возможности, в журналах и газетах, находя то, что я могу назвать даже готовым рынком для всего, что я решал опубликовать. Читатель поймет, поэтому, что после этих полдюжины книг, если какая-либо из них числится за мной, не осталось многого для сбора; и это оправдание для этого тома, который я рискнул назвать «Послесловием Ред Спиннера». Действительно, как раз перед началом войны я согласился предоставить книгу моему старому другу мистеру Шейлору, которая должна была быть опубликована «Симпкин, Маршалл и Ко». Она должна была содержать только то, что осталось от «Беллс Лайф», «Филд» и различных журналов, и это я описал как «Послесловие». Поэтому я публикую ее, и делаю это, если позволите, просто как снисхождение старика. Будет ли читатель так добр, чтобы позволить этому остаться так, и примут ли мои старые друзья скромную просьбу об этом снисхождении? Я делаю ее очень искренне и с благодарным сердцем за долгие годы братства и доброго товарищества.

Есть обязательства, которые, однако, должны быть четко и быстро признаны с самыми сердечными благодарностями: владельцам «Филд» (ныне «Филд Пресс, Лимитед»), «Бэйлис Мэгэзин», «Виндзор Мэгэзин» и многим другим, кто любезно дал разрешение выбрать то, что требовалось для моей цели. Я настоящим благодарю их всех, с извинениями перед другими, не упомянутыми по недосмотру.

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО УИЛЬЯМУ СЕНИОРУ

МОЙ ДОРОГОЙ РЕД СПИННЕР,

Только на днях я нашел в каталоге букиниста ваши «Зарисовки у воды» со словом «редкость» напротив. У меня уже есть три экземпляра, один — подарок автора, но я чуть было не написал, чтобы заказать четвертый, потому что хорошего много не бывает. Что меня действительно остановило, так это честный альтруизм. «Постой», — сказал я себе, — «должен быть какой-то достойный человек, у которого вообще нет экземпляра. Дай ему шанс». Ибо это печальный факт, что книги Ред Спиннера уже невообразимо долго не переиздаются, их можно достать только на рынке подержанных книг, и даже там с трудом.

Я не удивлен этому (при отсутствии новых изданий через довольно частые промежутки времени), но как друг человека, и особенно человека-рыболова, мне жаль. Я верю, что прочитал почти все, что было написано на тему рыбалки, что входит в обычный круг, и некоторое количество того, что выходит за рамки этого круга, и я накопил рыболовных книг в количестве нескольких сотен. Однако сравнительно мало из всей этой значительной литературы я держу на специальной полке для чтения и перечитывания, может быть, пару дюжин томов — и четверть из них книги Ред Спиннера. Понимая, какое удовольствие и освежение доставляют мне эти книги и как часто та или иная из них сопровождает вечерний табак, я могу лучше оценить потерю, причиненную другим рыболовам их постепенным удалением из списков доступного.

Но не так давно я услышал хорошую новость, что у вас в работе еще один том, и я почувствовал, что ситуация улучшается. И теперь я имел честь прочитать этот том в корректурных листах и могу сообщить радостную весть на благо моих братьев по удочке. Наконец-то они смогут приобрести одну из ваших книг простым способом — зайдя в книжный магазин и спросив ее. Я не собираюсь здесь много говорить о новом томе, кроме того, что он, безусловно, встанет рядом с «Зарисовками у воды» на той специальной полке и будет по очереди с другими в регулярной последовательности перечитывания. Это настоящая вещь, то, что я могу назвать «подлинным Ред Спиннером», с клеймом и всем остальным. Я должен выразить свое удовлетворение тем, что вы дали в нем некоторые дальнейшие записи о рыбалке в других странах, которыми вы наслаждались в своем многопутешествующем опыте. Антиподы, Канада, Соединенные Штаты, Норвегия, Бельгия до трагедии — вы делаете все это таким же ярким для нас, как те холодные весенние дни на катящемся Тее, сияющее время сирени и поденки или безмятежные вечера, когда поплавок на плотву сладко ныряет при каждой проводке. Каким бы ни было настроение, лосось или пескарь, спиннинговая приманка или черная мушка, Мидлсекс или Миссисипи, на ваших страницах найдется что-то подходящее.

С тех пор как я впервые встретил вас, сентябрьским вечером в Ньюбери почти двадцать лет назад, вы неизменно давали мне все больше причин для благодарности. Будь то как опытный журналист и редактор «Филд», как писатель и автор книг, как человек с гением дружбы, если я могу процитировать эту фразу, или как эксперт с удочкой и леской — в каком бы обличье вы ни предстали, у меня были причины благодарить вас за то, что вы позволили мне «называть вас Мастером». То, что я могу сделать это сейчас так публично, означает, что одна из моих амбиций, по крайней мере, была реализована. И я позволю себе подписаться со всей привязанностью, «Ваш ученик», Г. Т. ШЕРИНГЕМ.

CONTENTS

 
INTRODUCTION

 
AN OPEN LETTER

CHAPTER
 

I.  

ANGLING AS A REAL FIELD SPORT

II.  

MANFORD AND SERTON'S COSY NEST

III.  

MAYFLY DAYS AND DIALOGUES

IV.  

MY FIRST TWEED SALMON

V.  

MUSINGS OF A BUSH RIDE

VI.  

WITH VERDANT ALDERS CROWN'D

VII.  

A FIRST SPRINGER AND SOME OTHERS

VIII.  

ANGLING COUSINS AT THE VICARAGE

IX.  

A CONTRAST IN THAMES ANGLING

X.  

TWO RED LETTER SALMON

XI.  

A SERMON ON VEXATIONS AND CONSOLATIONS

XII.  

THE SALMON AND THE KODAK

XIII.  

HALFORD AND HIS CONTEMPORARIES

XIV.  

CASUAL VISITS TO NORWAY

XV.  

CASTING FROM ROCKS AND BOATS

XVI.  

SOME CONTRARIES OF WEATHER AND SPORT

XVII.  

LAST DAYS WITH NORWAY AND ITS SEA TROUT

XVIII.  

GLIMPSES OF CANADA, ETC.

XIX.  

HASTY VISITS TO AMERICA

XX.  

A DEVASTATED ARCADIA

ЛЕСКА В ПРИЯТНЫХ МЕСТАХ

ГЛАВА I

РЫБОЛОВСТВО КАК НАСТОЯЩИЙ ПОЛЕВОЙ СПОРТ

Одно из самых распространенных заблуждений о рыболовстве заключается в том, что это просто времяпрепровождение для бездельника. «Ленивый молодой бродяга ни о чем не заботится, кроме рыбалки!» — восклицает отчаявшаяся мать своей сочувствующей соседке из следующего коттеджа, слушающей семейные беды. Даже те, кто должен знать лучше, легкомысленно относятся к этому спорту, как будто, право слово, в его преследовании есть что-то от женственности.

Не так много лет назад пара форелятников была приглашена щедрым сельским джентльменом, который пригласил их попробовать его ручей, обязательно прийти на обед. Они пытались оправдаться тем, что не могут позволить себе оставить воду под таким пустяковым предлогом, но они пошли на компромисс, пообещав проработать водные луга к послеобеденному чаю под темным кедром на ярко-изумрудной лужайке. Когда они медленно поднимались через кустарники, горячие и уставшие, дамы насмехались над их пустыми корзинами, и это было справедливо; но городской член компании гостей пустил наугад стрелу, которую они сочли жестокой:

«Вам следовало присоединиться к нам за обедом, капитан Ванделер», — сказала она. «Я не могу представить, какое развлечение вы можете найти в том, чтобы сидеть весь день, наблюдая за поплавком».

Для людей, чьи плечи и руки болели после пяти часов упражнений с гринхартовым удилищем на больших дистанциях и которые гордились тем, что стоят выше любой формы рыбалки, кроме спиннинга, поистине сокрушительный характер этого удара могут представить только те, кто понимает предмет. Капитан, который считается одним из худших людей в полку, с которыми можно рискнуть в плане остроумия, был так поражен невежеством девицы, что не ответил ни слова, оставив некоторых ее подруг в муслине на садовых стульях вокруг объяснять разницу между рыбалкой с поплавком и без него — обязанность, которую они, казалось, выполняли с истинно женским удовольствием в качестве компенсации за предыдущий счет дерзкой девицы из Мейфэр, которая довольно сильно давила на них с высоты лондонского сезона.

Позвольте мне порекомендовать рыболовство как мужское упражнение, физически такое же тяжелое в некоторых своих аспектах, как и любой другой полевой спорт. За время жизни тех из нас, кто больше не увидит среднего возраста, это развлечение стало действительно популярным, и принято считать, что стократное увеличение числа рыболовов с удочкой за одно поколение объясняется более дешевыми и легкими способами передвижения, увеличением дешевой литературы, относящейся к спорту, и созданием периодической печати, посвященной ему среди других форм национального отдыха. Эти причины, несомненно, допустимы. Тем не менее, я осмелюсь добавить еще одну, а именно, великое и благотворное движение, которое открыло глаза мужчинам и женщинам на важность физических упражнений.

Когда молодых людей, которых в детстве учили рассматривать почти любую форму отдыха как грех, которого нужно остерегаться и в котором нужно каяться, учили другой доктрине, новый импульс был дан крикету, футболу и всякого рода атлетике, и рыболовство было быстро обнаружено многими как предлагающее упражнения в разнообразии и несущее с собой свои собственные прелести. Сегодня оно поэтому так популярно, что рыболовы должны защищать себя друг от друга, если хотят предотвратить истощение озер и рек, а лососевые и форелевые ручьи котируются как высокодоходные инвестиции.

Давайте посмотрим, однако, где находятся упражнения, достойные этого названия — запрос в то же время укажет на природу увлечений, которые для немалого числа хороших людей совершенно непостижимы, если, конечно, они не являются мягкой формой безумия. Мы можем принять как должное древность спорта, хотя, вероятно, первые рыболовы не имели в виду ничего более благородного, чем котелок. Рыболовство никогда не стоило того, чтобы следовать ему как индустрии, ибо один из первых уроков, усвоенных рыболовом с удочкой, заключается в том, что существуют превосходные устройства для наполнения корзины, если это единственная цель. «Потому что мне это нравится» — самый беспроблемный ответ тому, кто спрашивает вас, почему вы идете на рыбалку. Счастлив тот, кто может пойти немного дальше и заявить: «Потому что я нахожу это самым захватывающим из видов спорта». И с таким же здравым смыслом могут настаивать старые и молодые: «Потому что это великолепное упражнение».

Рыболовство, по правде говоря, часто делают гораздо более суровым, чем оно должно быть. Американские рыболовы, в своем инстинктивном поиске идей, давно обнаружили, что удилища, которые они скопировали у нас, были слишком длинными и тяжелыми, а необходимая снасть — слишком громоздкой. Они редко используют удилище для лосося длиннее 15 футов и часто убивают крупную форель своих озер и рек деликатным оружием в 8 и 9 футов.

В Шотландии и Ирландии, где находится лучшая наша лососевая рыбалка, вы все еще можете встретить рыболовов, которые не признают удилище короче 18 или 20 футов. Только большие сильные люди, привыкшие к этому, могут владеть инструментом такого калибра в течение тяжелого дня заброса без крайней усталости. У них есть веское оправдание для своего выбора на таких реках, как Твид, Ди и Спей, где пулы имеют большой размер и вытягивание длинной лески является необходимостью. Они не на такой твердой почве, когда настаивают, что тяжелого лосося можно вытащить только удилищем максимальных размеров. Я видел, как друг прошлой осенью достал 15-футовое гринхартовое удилище на Твидсайде. Гиды-проводники недоверчиво покачали головами на это новшество, но честно разучились тому, что всегда считали непогрешимой догмой, когда он убил свою двадцатитрехфунтовую рыбу так же быстро и безопасно, как если бы причиной было 18-футовое удилище, которое они умоляли его заменить на его самый неортодоксальный предмет. Это правда, что есть «уловы», которые можно покрыть только длинными удилищами, с их несомненными преимуществами в отправке мушки, снятии лески с воды и урегулировании рыбы с самой быстрой скоростью.

Молодой лососятник должен научиться обращаться с удилищем, которое достаточно для его роста и силы и не более того. Для обычных целей 17 футов гринхарта или расщепленного тростника вполне достаточно, и современный лососевый рыболов стал смотреть даже на это — что наши предки высмеяли бы как просто удилище для грилса — как на чрезмерное. Секрет комфортной и успешной рыбалки, как упражнения не меньше, чем как спорта, заключается в выборе удилища. Некоторые люди, кажется, не способны сделать правильный выбор; им, кажется, не хватает правильного чувства касания и баланса. Другие страдают от любви к переменам; неверные старому другу, который подходил их руке в самый раз, они отбрасывают его ради мимолетных привлекательностей какого-то недавно рекламируемого образца.

Тяжело наблюдать за усилиями правильного человека с неправильным удилищем, или наоборот. С человеком и удилищем в гармонии последнее делает настоящую работу; не приспособленные друг к другу, сила человека и удилища одинаково в худшем состоянии. К сожалению, этот вопрос — один из тех, в котором рыболов должен быть своим собственным учителем; но проблемы рыболова, в большинстве случаев, возникают из фатальной склонности к удилищу тяжелее, чем владелец может законно вынести, или из использования лески слишком тонкой или слишком грубой для удилища. Упражнение тогда становится переупражнением, вредным и не полезным для тела или темперамента.

Ловля лосося с лодки некоторыми считается нежелательной, потому что она не требует усилий со стороны рыболова. Это ошибочный вывод, хотя, несомненно, метод приводит определенные мышцы в действие в неравной степени. В то же время, рыбалка с берега, как это называется для удобства, хотя рыболов никогда не стоит на одном, является самым приятным из всех методов. Есть восторг в потоке, как и в бездорожных лесах.

В вышеприведенных замечаниях о тяжелых удилищах я, возможно, имел в виду рыболова, чья жизнь не полностью посвящена открытому воздуху. Увеличение, о котором упоминалось, было главным образом за счет класса профессиональных людей, торговцев и других, у которых есть обязанности, позволяющие лишь случайный отдых, посвященный реке. Для таких надевание вейдерсов в первый раз в сезоне, вход в чистую бегущую воду, осторожное продвижение по янтарному гравию или твердой скале, водоворот стремительного потока вокруг колен, ощущение холода через гидроизоляцию, прибытие наконец в точку, где голова пула находится в пределах досягаемости — это острое наслаждение. Пульс снова учащается, когда чувствуется подсеченный лосось, и натягивающаяся леска изгибает удилище от кончика до руки. Упражнение, действительно! Полчаса битвы с борющимся лососем, включая гонку в ботинках на сто ярдов или более по гальке или валунам, когда рыба будет забагрена и положена на берег, заставит лучшего из людей хорошо отдышаться и не пожалеть сесть, пока его волнение не остынет и его нервы снова не станут устойчивыми.

Следующей по порядку, как форма здорового упражнения, идет ловля щуки, как практикуется спиннингистом с маленькой мертвой рыбой, искусственными имитациями их или бесконечными вариациями блесны, изобретенной, как утверждается, рыболовом в Соединенных Штатах. Ловля на живца в реке с поплавком требует достаточной энергии, чтобы идти с той же скоростью, с какой течет течение; у стоячей воды или в лодке рыболов, конечно, довольно хорошо понимает леди, которая была представлена на другой странице. Он наблюдает и ждет, и чем ближе он имитирует цаплю в своем неподвижном терпении, тем лучше для его шансов. Троллингист старых времен был, во всяком случае, всегда в движении, и лучшего упражнения для зимнего дня, чем троллинг четырех или пяти миль реки, нельзя было прописать. Но крючок для заглатывания вышел из моды и не одобряется.

Спиннинг — это для щуки то же, что искусственная мушка для лосося, самый научный метод, и если следовать ему настойчиво, это настоящая тяжелая работа, приводящая, как и использование лососевого удилища, все мышцы тела в действие. Степень упражнения зависит от принятого стиля. Заброс непосредственно с ноттингемской катушки менее утомителен, чем обычный и более знакомый обычай работы с входящей леской, брошенной на траву или пол лодки, или собранной в левой руке в кольца на манер темзских рыболовов. Мало рыболовов являются мастерами ноттингемского стиля, который имеет много явных рекомендаций, таких как свобода от запутываний в подлеске и неровной почве.

Восстановление спиннинговой приманки регулярными оборотами катушки не всегда является выигрышем, поскольку, при всей своей акулоподобной прожорливости, щука имеет свои маленькие капризы и иногда подозревает приманку, которая движется равномерно по прямой линии через воду. Приманка, вращаемая домой левой рукой, манипулирующей леской, в то время как правая придает правильное движение кончику удилища, считается лучшей для щуки, если не для лосося. Один из хороших моментов в спиннинге на щуку заключается в том, что это рекреационное упражнение, которому нужно следовать после того, как нахлыстовое удилище отложено после осени. Ноябрь, декабрь и январь — это действительно месяцы, которые следует предпочесть всем остальным, и когда щука выходит из сезона, лососевые и форелевые реки снова открыты.

Ловля форели — это спорт многих среди нахлыстовиков, и упражнение, требующееся в методах, которые признаны вполне ортодоксальными, вероятно, является счастливой серединой, приносящей удовольствие с наименьшим наказанием трудом. Члены самой последней школы форелятников являются верующими в плавающую мушку, но неправильно предполагать, что в этом вопросе есть какой-то жгучий вопрос. Лучший рыболов — это человек, который является мастером всех законных устройств для заманивания рыбы в свой подсачек, и я сейчас не обеспокоен никакими спорными аспектами вопроса сухой мушки. Зрелище рыболова на меловом ручье, где этот стиль во всех намерениях и целях является выбором Хобсона, совсем не наводит на мысли о телесной активности, если он случайно «ждет подъема». Форель будет обращать внимание только на искусственную мушку, которая брошена перед ними с торчащими крыльями, и по форме тела и придатков, как и по манере ее прогресса на поверхности потока, это поддельное представление должно строго имитировать маленьких ephemeridae, которые вылупляются в русле и плывут вниз по поверхности потока. Поскольку форель не поднимается, пока не появится естественная мушка, а вылупления мушки капризны, часто бывают утомительные часы ожидания, когда рыболов должен быть поневоле неактивным. Его упражнение приходит в полной мере, когда час действия действительно наступает, и он найдет некоторое движение даже в бессобытийные интервалы, прогуливаясь вверх по реке в поисках оливковой поденки или черной мошки.

Хлестатель горных ручьев, или практик мокрой мушки, который ловит рыбу на реке, где форель не привередлива в своих вкусах, в плане упражнений самый удачливый из всех. Он постоянно переходит от пула к пулу, легко экипированный, меняя свои декорации каждый час, теперь хлеща в тени нависающих ветвей, теперь приседая за мшистым утесом, а теперь расчесывая осоку открытого участка потока. Широкий спокойный поток заменяется веселой рябью и сверкающими мелководьями, и за ними следуют сильные и концентрированные потоки, пенящиеся и кружащиеся вниз по скалистому ущелью. Форель то тут, то там время от времени падает в корзину, и это здоровый уставший рыболов, с грандиозным аппетитом и способностями к крепкому сну, который ночью будет приветствовать свои тапочки в гостинице.

Ловля морской форели для меня — самый лучший спорт, предлагаемый удочкой и леской. На одну степень более требовательный к рукам и ногам, чем более универсальное использование красивого 10-футового форелевого удилища с чисто пресноводными видами лососевых, он все еще не дотягивает до более тяжелых требований лососевого или щучьего удилища. Двуручное удилище, умеренно сильная леска и поводок, и мушки, которые являются компромиссом между мартовской коричневой или ольховой и Джоком Скоттом или Уилкинсоном, предлагают вам лососевую рыбалку в миниатюре. Морская форель — регулярные посетители рек, которые удостоены их периодических визитов, но они никогда не задерживаются так долго, как лосось в пулах, и должны быть взяты на их проходе без колебаний.

Хорошая морская форель на 14-футовом удилище, и в смелом потоке воды, раздраженном сопротивлением скрытых скал и упрямых выступающих валунов, — это дичь для короля. Изысканно сформированная серебряная модель — это лихой и галантный враг, достойный лучшей стали, закаленной в Кендале или Реддитче. Никакая другая рыба не прыгает так отчаянно из воды в своих попытках сбежать, или не выполняет так много хитрых уловок, заставляя рыболова с его изогнутым удилищем и чувствительной катушкой встречать хитрость хитростью, а решимость — твердостью, в которой мягкость является основой и утком. Пока это длится, и когда рыба в спортивном настроении, нет ничего более захватывающего, чем ловля морской форели. Возможно, для живости спорта стоит поставить в один ряд с ним карнавал поденки на нетидальных форелевых ручьях в обычно жаркие дни начала июня, когда английские луга во всей своей красе, и рыба на несколько дней отбрасывает застенчивость к зеленым и серым стрекозам и устраивает фатальный разгул в своем ежегодном обжорстве.

Величайшее счастье для величайшего числа в рыболовстве, я полагаю, должно быть приписано терпеливым ученикам Исаака Уолтона, которые занимаются своим спортом в свое удовольствие по краям, или на плаву на лоне, медленно текущих рек, которые подпадают под правила того, что известно как Закон Манделлы. Они в основном являются домом для грубой рыбы британских вод — щуки, окуня, плотвы, ельца, голавля, усача и остальных. Некоторые из них также содержат форель и одну или две лососевые в свой сезон. Они дают мало того вида спорта, который дает упражнение, которое я сделал своей темой в качестве оправдания для, и рекомендации, рыболовства. Но более скромные практики рыболовства со скромной снастью и домашними приманками уводят тысячи работающих людей в деревню, и если сидение на ящике или корзине, или в виндзорском стуле плоскодонки на Темзе или Ли не включает физическое усилие позитивного рода, это означает свежий воздух, сельские виды и звуки, и спокойный отдых, который в конце концов является лучшим праздником для повседневного труженика.

ГЛАВА II

УЮТНОЕ ГНЕЗДЫШКО МАНФОРДА И СЕРТОНА

Было бы интересно узнать, кто изобрел фразу «Кокни-спортсмен»; мы можем справедливо заключить, во всяком случае, что «Записки Пиквикского клуба», поддерживаемые настойчиво «Панчем», дали ей твердую заклепку. Она применялась, возможно, больше к человеку с ружьем, чем с удочкой, хотя самой показательной иллюстрацией был бессмертный Бриггс и его лающая щука. Термин презрения давно потерял свое жало, хотя он все еще держится легко. Рыболов такого рода пятьдесят лет назад, как я хорошо помню, несмотря на весь свой кокнизм, много работал для своего спорта и наслаждался изрядным его количеством. Когда, например, я рыбачил в Рикмансворте в середине шестидесятых, вы видели рыболовов, уходящих со своими удочками и корзинами со станции Уотфорд к различным водам в четырех или пяти милях. Сейчас больше железных дорог, но меньше доступной рыбалки, и рыболовы умножились в тысячу раз, сделав удивительное изменение условий.

Было много малоизвестных, отдаленных мест, где обычную рыбалку можно было получить по просьбе, и отличные мешки, сделанные компетентными. Манфорд и Сертон были двумя молодыми людьми, которые, я полагаю, были бы в категории Кокни-спортсменов, будучи работниками в городских складах, членами ни клуба, ни общества, свободными и независимыми любителями всякого рода занятий на открытом воздухе и деревенской жизни. Они оба были преданы всестороннему рыболовству, и Манфорд, в скромной степени, воображал себя с ружьем. Эти молодые люди здесь представлены читателю, потому что мимолетный очерк одной из их спортивных экскурсий в деревню укажет на тип и покажет, что они могли быть кокни, но также не были недостойны имени спортсменов.

Молодые люди строили свои планы в бильярдной «Головы Бутылки», недалеко от Истчипа, болтая неспешно на подушках в ожидании пары банковских машеров, чтобы закончить их, по-видимому, бесконечную игру. Тридцать или сорок лет назад молодые люди в Сити не думали так много об отпусках, как сейчас. Мы достигли стадии цивилизации, когда кажется абсолютно необходимым для нашего телесного и духовного благополучия, как бы комфортно мы ни были устроены в жизни, устремляться прочь за переменой так же регулярно, как наступают месяцы август и сентябрь. Манфорд заявил, что истощенная природа больше не выдержит, если он не сможет взять отпуск. Сертон предложил ему попытаться как-нибудь продержаться до октября, когда он мог бы поехать с ним в тихое маленькое местечко, где он восторженно уверял его, что есть великолепная рыбалка, где они могли бы жить почти даром, встретить приятных людей и быть в центре одной из самых красивых частей страны. Единственным условием было то, что, вероятно, им придется немного потерпеть неудобства. Все это были подлинные привлекательности для С., который согласился поехать, М. добавил, когда они встали, чтобы забрать кии, что кроме рыбалки будут шансы с кроликами.

Пружинная тележка и лошадиного вида человек ожидали путешественников снаружи маленькой придорожной железнодорожной станции в конце их пути, и они были уже радостны и бдительны. Они и их вещи были свалены в «ловушку» (сколько несоответствий покрывается этим словом!) и повезены через арочную аллею деревьев. М. мог извлечь что-то даже из осенней поблеклости живых изгородей, утверждая, что они для всего мира как театр, когда надеты голландские покрытия. С. воскликнул от удивления, когда белка перебежала через дорожку, говоря М., что это доказывает, как действительно они в деревне, белки редко видны, как ласки, пересекающие дорогу. Водитель, который был на самом деле егерем, нашел свою возможность в подъеме с поля двух сорок, болтающих приветствие. «Я думаю, у вас будет удача, джентльмены», — сказал он. «Всегда хороший знак видеть двух сорок сразу. Увидеть одну — это плохая удача; увидеть две — это веселье или хорошая удача; увидеть три — это свадьба; увидеть четыре — и прокляни меня, если это не смерть».

Деревенский коттедж, к которому подходили между сплошными изгородями тиса, был заказанным жильем, и М. и С. быстро вышли из тележки и бродили по саду среди фруктовых деревьев, осенних цветов и ульев. Оттуда их вызвали в маленькую переднюю комнату, дубовый подоконник которой был ярок фуксиями и геранями, стены украшены старыми восьмидневными часами, медной грелкой и антикварными подносами, в то время как над каминной полкой было маленькое охотничье ружье, годы назад сведенное с кремня на капсюль. На стропилах были половина стороны бекона, пучки сушеных сладких трав и традиционные связки лука. Картины состояли из четырех ярко раскрашенных гравюр знаменитых скаковых лошадей, давно похороненных и забытых. Именно в этом коттедже молодые люди оставались, и очень комфортно они были, ибо спальни были обставлены самыми странными кроватями с четырьмя столбиками, сделанными в прошлом веке, в то время как стены были покрыты гравюрами из различных иллюстрированных газет и освещенными текстами. Сертон уже останавливался в этом скромном жилище раньше и распространялся о его многочисленных достоинствах своему другу, который гордился тем, что практичен, и сказал, что это подойдет, но пятифунтовая банкнота, он полагал, купила бы все. «Без сомнения», — ответил С., — «но для меня это уютное гнездышко для рыболовов».

Рыбалка, однако, была первым соображением, и с чувством удовлетворения, вызванным хорошими кварталами, вышли рыболовы, через луга, по берегам реки. Было весело помогать шлюзовому смотрителю с его кастинговой сетью и наполнять банку с приманкой пескарями и гольянами, и отпускать шутки перед падающей и грохочущей плотиной, с ее глубоким, широким пулом, высокими берегами вокруг и нависающими кустами. Сертон, выбрав немного уолтонианской роскоши, сел в комфорте, промерил твердое дно в шести футах воды, поймал ельца при первой проводке и, со своими выведенными в кокни личинками, взял пять других подряд — три плотвы и уклейку, о которой он сообщил в городе, в «Голове Бутылки», как о самой большой из когда-либо виденных.

Тем временем М., который патерностерил с червем и гольяном, спустился, чтобы сообщить С., что он уже вытащил четырех окуней, и что косяк все еще не напуган. С рекомендацией своему другу сделать то же самое, он вернулся на свою станцию, и его корзинный окунь мог скоро процитировать: «Мастер, нас семеро». Там крик от С. заставил небо звенеть; он громко взывал о помощи, и М. спринтовал вовремя, чтобы спасти тонкую снасть, выловив большого голавля. Из веселого стиля начала, захватчик чувствовал уверенность в большей плотве, и теперь признался, что они и елец перестали клевать, хотя он использовал пасту и личинку попеременно. Затем он взялся за маленького красного червя и выудил блюдо жирного пескаря, которое привело бы в восторг рыболова Сены. Затем он потерял рыбу из-за поломки, и во время ремонта повреждений был арестован далеким призывом от своего компаньона, которого он обнаружил борющимся с чем-то — не окунем, однако — что достигло дальней стороны пула и теперь направлялось безжалостно к фартуку плотины, под которым оно запуталось и освободилось. Свидетели поражения были, вероятно, правы в своем выводе, что это была старая черная форель, которая стала легендой и считалась единственной форелью, оставшейся в тех краях.

В течение дня М. и С., в мирном братстве, сидели над пулом, использовали патерностер и плотвиную удочку, и рыбачили, пока поплавок нельзя было больше идентифицировать в сумерках. Они несли в коттедж по десять или двенадцать фунтов веса лишней рыбы, пойманной, но в своих воспоминаниях о прогулке домой С. должен был ошибиться в своей красноречивой ссылке на крик коростеля, хотя он мог быть прав насчет слабого, пищащего крика кружащихся летучих мышей и призрачного пролета порхающей совы, мышкующей низко над лугом. Эти одни, сказал он, нарушали тишину; в этом М. призвал его к ответу, сам услышав звон овечьих колокольчиков и лай пастушьей собаки.

На следующее утро рыболовы были несколько расстроены сначала необходимостью выполнения обязательства перед егерем, будучи напомненными об обещании появлением лохматого юноши в саду коттеджа, шатающегося под двумя мешками. М. был лучше сведущ в этих вещах, чем другой, и способен сообщить ему, что это означает охоту на кроликов; вот сети и хорьки, и он взял на себя обязательство стоять с одностволкой и следить за честной игрой. Ферретинг — это бизнес, обычно совершаемый без суеты, и егерь был известным медлителем. С этим знанием и присутствием под его глазом корзины, содержащей прикормку, замешанную в дровяном сарае, пока жарились завтрачные ломтики, С. полагал, что он может вырвать час или около того честного достижения в заводи, пока кроличьи люди готовились.

Мастер плотвы в конечном итоге пришел к месту встречи, действительно, с дюжиной и пятью той красиво градуированной плотвы, которая между тремя четвертями и половиной фунта, и которая, когда они «на кормежке», бежит удивительно ровно по размеру и качеству. М. теперь не беспокоился о плотве. Он больше не был уолтонианцем; его ум принял тон егеря. Вчера его душа была от рыбы, рыбная; сегодня она была полна дульнозарядных ружей, сетей и хорьков. Но он, тоже, имел свою награду, и С. заметил, что когда они плелись через пар, он смотрел остро и знающе на пернатую или четвероногую дичь, как если бы он был полковником Хоукером в лице, а не терпеливым патерностеристом с опущенным глазом. После того, как С. стал свидетелем его яркого глаза и стоячей смелости, когда он привел одностволку к плечу и уронил великолепно полированного вяхиря с дальнего выстрела, он зачал повышенное уважение к нему навсегда, и был наделен духом терпимости, чтобы наблюдать за предстоящими операциями, в которых он не принимал участия.

Сети были прибиты; было много разговоров о болтовых норах между егерем и деревенским лохматым парнем, работающим на разных сторонах берега, и М. и собака Паук имели видение и мысль ни о чем, кроме открытых нор, которые они охраняли. Выяснилось, что егерь хотел кроликов для торговли. Пар, которые быстро встретили судьбу в сетях, были недостаточны. Он требовал пятнадцать пар. М. перекатил белый хвост с очевидной аккуратностью и скоростью, и при переходе к другой живой изгороди он застрелил сойку и торжествовал в ее великолепии. Егерь, однако, смягчил любые тайные намерения, которые могли быть относительно оперения, одним предложением: «Это еще одна для книги вредителей. Я получаю шиллинг за это».

Коттедж егеря дал обед и отдых компании, и разговор был либо о хорьках, зайцах и кроликах, либо о двух грубо сколоченных ящиках, которые содержали хорошо установленные экземпляры чирка, кукушки, вертишейки, аномально отмеченной ласточки, пегой крысы, коростеля и хорька, каждый из которых был главой в истории жизни егеря.

Сказка о кроликах была неполной, М. вернулся к своему прежнему занятию, но С. рыбачил снова, постоянно находя спорт смешанного рода, такой как голавль с сырной пастой, окунь с росяным червем из выдержанного в молоке мха, плотвиная удочка с бегущей снастью и легерная снасть на спиннинговом удилище. С этим и большим червем на сильном крючке он имел сюрприз борьбы, которая дала ему немало беспокойства. Рыба сначала, казалось, собиралась уйти в землю, даже вбуриваясь в нее телесно. Затем она уступила панике и металась по пулу, как будто преследуемая водяным демоном. Вытянутая медленно, она погрузилась в берег, подумала лучше об этом и побежала вверх по течению. В этот кризис М. прибыл, реквизировал сеть и стоял вокруг, предлагая советы. Это был монстр-угорь, сказал он. Дай ему больше комля; будь осторожен; будь более энергичным; конечно, все в порядке. Последнее замечание было просто квитанцией в форме маленькой речи от С., который кратко приказал ему заниматься своим делом. Невидимая рыба внезапно сдалась. Был ли это коллапс? Медленно, медленно она следовала за вращением катушки, оба человека вглядывались в ожидании первого взгляда и оснований для идентификации вида. Первый взгляд, однако, должен был быть со стороны рыбы, которая ушла в испуге глубоко вниз с обновленной силой, и затем она сдалась, усач в 6 фунтов, несколько редкая рыба для реки, и только взятая, когда, как в этом случае, она забрела вверх в пул плотины.

Послав М. подальше с его делами без лишних церемоний, С. остался один, хотя и не совсем наедине со своей рыбалкой, поскольку усач, по сути, подвел черту под его уловом, если не считать пары сходов, которые, надо отдать ему должное, он как истинный рыболов считал вполне законными составляющими общего процесса. В своем увлечении ловлей усача он забыл, как того требует обычай, поинтересоваться успехами товарища и встретился с ним лишь тогда, когда они уже подходили к коттеджу. «Ну что, старина, как успехи с патерностером?» — весело спросил он. М. с лукавым блеском в глазах ответил, что кое-чего добился — три щуки. Стоит заметить, что оба молодых человека время от времени пытались поймать некую щуку-разбойницу, о которой им рассказал зашедший поболтать фермер, назвав ее свирепым истребителем утят. Он указал на поле и гравийный карьер, где его пастух видел, как щука утащила утенка, и приукрасил свой рассказ, поклявшись, что рыба пронеслась по реке наполовину над водой, а в ее челюстях торчал пучок перьев. Манфорд, по-видимому, отомстил за разоренных утят. Крупная щука лежала на дне его плетеной корзины под тремя щурятами и слоем камыша, и ее извлекли как главный трофей — золотистую рыбину весом 17 фунтов, пойманную на живца. Весь вечер в сторожке егеря, деревенском трактире, у шлюзов и у пятистворчатых ворот только и говорили, что об этом призе, а ликующий егерь, приписавший все заслуги себе, во всеуслышание заявлял, что это лучшая чертова щука, которую он видел «за семь лет, прошедших с последнего неурожая слив», что бы это ни значило.

ГЛАВА III

ДНИ ПОДЕНКИ И ДИАЛОГИ

[МЕСТО ДЕЙСТВИЯ: рыбацкая хижина с соломенной крышей, дверь и окна распахнуты. Стол завален остатками обеда, пол уставлен пустыми бутылками из-под минеральной воды и прочего. Снаружи в тени рыболовы лежат на траве, глядя на реку, которую нещадно палит солнце. Егерь и его помощники стоят на посту вдоль луга, получив приказ сообщать о первом появлении поденки. Жара невыносимая. Над водой снуют ласточки. Поля — сплошной ковер из желтых лютиков с едва заметными лиловыми полосками сердечника лугового по краям канав и водотоков. Ленивые спортсмены, развалившись в самых разных позах, то и дело зевают и хранят молчание; кепки сдвинуты с опаленных солнцем лиц, вейдерсы спущены до щиколоток.]

Р. О. (владелец прибрежной полосы и хозяин вечеринки): Полагаю, пора бы чему-то зашевелиться. Вчера в это время поденка уже летала, сегодня, естественно, будет немного позже.

САФФИЛД (известный адвокат, высокий и худой, саркастичный и первоклассный рыболов): Не верю, что мы увидим мушку раньше трех часов, а потом снова начнется старая песня — короткие поклевки и ругань по всей линии. Удилище Терлана способно разогнать всю рыбу и насекомых в округе.

ТЕРЛАН (веселый маленький сквайр, который относится к делам и развлечениям с невозмутимым спокойствием и всегда использует двуручное удилище для ловли на поденку): И тебе того же, старый синий чулок. Мое 14-футовое удилище даст фору твоему жалкому бамбуковому прутику.

ГЕНЕРАЛ (отставной офицер индийской службы, склонный к старым воспоминаниям и мрачным взглядам на жизнь): Да, и хвастаться тут нечем. Пара с половиной форелей на этой реке в неделю вылета поденки — жалкое зрелище. Когда я был мальчишкой, никто не возвращался с корзиной меньше чем в восемь пар. Даже форель, кажется, проклята этим так называемым новым веком.

САФФИЛД: Да, в старые добрые времена вы не только могли, но и ловили их без труда. Я видел, как старики на воде лорда Таммера рыбачили, сидя в креслах и на складных стульях. (Смех.) Честное слово, факт. Каждый занимал свое место, позади стоял лакей, и все они рыбачили в лайковых перчатках.

ГЕНЕРАЛ: Зато они ловили форель, и в достатке, и, пусть даже не напрягаясь, наполняли свои корзины.

ПАСТОР (наименее похожий на священника член компании, любимый всеми, как и положено настоящему пастору): Это старая песня. Мы обсуждали это вчера и договорились принимать современную форель такой, какая она есть, и извлекать из этого лучшее. Называйте это просвещением или как угодно, но форелевая рыбалка уже не та.

ГЕНЕРАЛ (ворчливо): И никогда не будет. Я говорю, все это из-за вашего чрезмерного зарыбления и возвращения подсеченной рыбы в воду. Вы все слишком привередливы и помешаны на новомодных штучках.

Р. О.: Если мы терпим неудачу, то, во всяком случае, не из-за отсутствия подготовки, мер предосторожности и теорий. Джорджи, вставай и вооружайся по всем правилам.

ДЖОРДЖИ (тучный пожилой биржевой маклер, который, как считается, похож на покойного Георга IV, встает со смехом и не спеша набивает трубку): Черт возьми! Чем мне мешает моя экипировка? Генерал и вы все, ей-богу, очень рады воспользоваться моими мелочами.

ГЕНЕРАЛ (презрительно): Когда я был молодым, мы редко утруждали себя даже подсачеком. А теперь вы нагружены снаряжением, как вьючные мулы. Посмотрите на Джорджи: у него на одной пуговице болтается колотушка, на другой — масленка, на третьей — весы.

Р. О.: Да, а еще коробочка для увлажнения поводков, булавка для прочистки ушка крючка, льняная ткань, чтобы заворачивать форель, экстрактор, наколенники и целые арсеналы мушек.

ПАСТОР: Точно! Я знаю, у Джорджи не меньше двадцати образцов, и пока он выясняет, какой из них самый уловистый, вылет уже заканчивается.

САФФИЛД: Эй! Видели?

ВСЕ: Что? Где?

САФФИЛД: Прошу прощения: это была всего лишь ласточка или крыса.

Р. О.: Нет, Харви подает сигнал у моста. Пора двигаться. Поденка пошла. Ни хвоста ни чешуи вам всем. [Рыболовы собирают удилища, подтягивают вейдерсы и расходятся в разные стороны.]

ДЖОРДЖИ (час спустя, сидя среди осоки у широкого участка реки, вытирая лоб, удилище отложено на траву позади: к нему подходит пастор с мелководья выше по течению): Жаркая была схватка, пастор. Как успехи?

ПАСТОР: Успехи? Никаких. Одно время рыба клевала повсюду, но, похоже, не брала натуральную мушку. Плескались рядом и пропускали.

ДЖОРДЖИ: Не хотел говорить при Р. О., но я уверен, что мы начинаем ловить на поденку слишком рано. Ни одно удилище не должно быть в воде, пока мушка не летает хотя бы пару дней, и ни одна леска не должна быть заброшена, пока рыба не начнет брать их свободно.

ПАСТОР: А ты что поймал?

ДЖОРДЖИ (указывая на свою корзину и осторожно подкрадываясь к берегу с опущенным удилищем): Всего пару, зато красавцы. Один из них набит поденкой до отвала; вон, одна прямо сейчас выползает у него из пасти.

ПАСТОР: Ого! Он еще одну взял.

ДЖОРДЖИ (выследив рыбу и подцепив ее, отходит от берега и подводит двухфунтовика к подсачеку, который держит пастор): Ну, свою пару с половиной я, по крайней мере, взял.

ПАСТОР (смеясь): По правде говоря, я пришел попросить немного парафина.

ДЖОРДЖИ: Я так и думал. Держи. (Пастор возвращается к деревянному мостику.) Смеются над моими причудами, а сами пользуются ими. (Снизу подходит генерал.) Есть удача, генерал?

ГЕНЕРАЛ (с отвращением): Да, чертовски не везет! Две рыбины сорвались одна за другой. Совсем не засекаются. Никогда такого не видел. Но дай мне один из тех поводков из своей коробочки. Надо будет и себе такую завести.

ДЖОРДЖИ (предоставляя требуемое): Увидишь, очень полезная вещь. Поводок всегда будет готов к работе. Ха! Дружок (обращаясь к форели, яростно кормящейся в двадцати ярдах), думаю, ты будешь четвертым. (Сказано — сделано. Достает пружинные весы; форель весом 2 фунта 1 унция взвешена на глазах у генерала.)

ГЕНЕРАЛ (направляясь к следующему лугу, где находится глубокий изгиб — излюбленное место крупной форели): Полагаю, я разучился, но поймать их не могу. У меня было шесть поклевок, и я упустил всех, кто взял. А вот и егерь. Что они делают у брода, Харви?

ХАРВИ: Хозяин поймал четырех, генерал, и просит вас подойти. На мелководье все кишит, берут хорошо. Вон там форель, сэр, у хвоста водорослей.

ГЕНЕРАЛ (делая заброс со слабиной): Опять промах, черт возьми! Почему, Харви?

ХАРВИ (слегка покашливая): Ну, генерал, если хотите знать, мне кажется, у вас было слишком много слабины на воде. На быстром течении ниже вам повезет больше. Позвольте мне нести ваше удилище, сэр. (Цепляет мушку за маленькое кольцо.) Неудивительно, генерал, что рыба сошла: у крючка нет бородки.

ГЕНЕРАЛ (шагая вниз по течению): Вот оно что? Никто не знает лучше меня, что после того, как рыба не засеклась, нужно проверить жало. Но сам я проповедую, а не практикую. Ах, мне! Не мой день.

Р. О. (приветливо здороваясь и выходя из воды): Идите сюда, генерал; они отлично берут, и мушка, и рыба; здесь вода, где они обычно настроены серьезно. Удачи! Вон там чуть выше отличная форель, смотрите. Берет каждую мушку, что проплывает мимо. Забросьте своего «Чемпиона» прямо ей под нос, и она ваша.

ГЕНЕРАЛ (воодушевленный, забрасывает с уверенностью и, веря в успех, добивается его): Попался, мой пятнистый враг (уверенно вываживает рыбу вниз по течению). Иди сюда, Харви, никакой пощады; заходи за те ирисы, и я выведу его, прежде чем он поймет, что к чему. Вот так: два с половиной фунта — ставлю дукат!

Р. О.: Отлично! За весами Джорджи не успеем, но готов поспорить, что в нем два и три четверти (генерал оглушает рыбу о каблук своего ботинка). Колотушка Джорджи здесь тоже пригодилась бы.

САФФИЛД (в верхней части участка, терпеливо стоя на коленях у края старой рощи, выкуривая трубку в полном умиротворении и рассуждая вслух): Пока не берут. Но время придет. Черт возьми, как же здесь хорошо! Да, хорошо здесь быть. Вот если бы тот паренек из «Прибрежных зарисовок» был здесь, интересно, как бы он это описал? Незабудки — чертовски хороши; камышевки, три штуки; зимородки, один; грачи поют; живописные коттеджи на холмах приютились — они всегда так пишут — приютились под буковой рощей; бальзамический воздух — ну, это слегка приукрашено; кукушка называет свое имя всем холмам — Теннисон, я знаю, так писал; сонные пчелы и яркие стрекозы — да, они тоже в списке; и все остальное — вот оно. А я вечно подкалывал своего друга в клубе за его восторженность и клялся богами, что рыболова волнует только общий вес пойманной рыбы. И все же, должно быть, я впитывал все это много раз, даже не осознавая того. Теперь потише. (Ловко делает короткий, легкий и точный заброс в угол вверх по течению, где поток огибает склонившийся к реке каштан. Вскакивает на ноги с бамбуковым удилищем, изогнутым дугой. Отходит вниз по течению, улыбаясь.) Нет уж! Я тебя знаю. Если вернешься в свое убежище, мне конец. А на открытой воде тебе конец. Спокойно, спокойно! Держи голову выше, иди сюда. Что? Еще лески? Ну-ну, еще один рывок напоследок. Спасибо, попался. (Вытряхивает короткую толстую двухфунтовую форель из подсачека в заросли диких гиацинтов в роще.)

ТЕРЛАН (заняв боковой рукав, который он выиграл в дружеской жеребьевке после завтрака): Фортуна сегодня улыбнулась мне. Смеются над моим большим удилищем, а я заставляю его работать на себя. У рыбы нет шансов. Вчера я видел, как пастор четыре раза запутывался в водорослях со своим десятифутовым удилищем из зеленого сердца. Моя рыба меня в водоросли не заводит; не может. Ха-ха! А теперь посмотрите на ту форель под самым дальним берегом, поглощающую жирную поденку с аппетитом, достойным олдермена. А я здесь, в ярдах от нее, на лугу; меня не видно. Удилище, кажется, знает, что я на него полагаюсь. Я не забрасываю, так сказать; просто даю удилищу волю, и готово. (Мушка опускается на противоположный берег, мягко падает с поднятыми крыльями; ее хватают с всплеском; форель уверенно и быстро проводят над ковром водорослей, не давая ей ни повернуть, ни дернуться, и сопровождающий мальчик подхватывает ее подсачеком с ухмылкой на пухлом лице.) Опусти подсачек чуть ниже, Томми; не надо нападать на рыбу, просто вынь ее. Сколько это? Восемь, говоришь? Тогда больше не надо.

[МЕСТО ДЕЙСТВИЯ: рыбацкая хижина с соломенной крышей, как и прежде. Рыболовы возвращаются вразнобой. Бутылки открываются без промедления. В воздухе танцуют черные поденки. На поверхности реки ни единого признака рыбы. Мусор и щепки дрейфуют вниз, скапливаясь в заводях. Стрижи и ласточки повсюду очень заняты. Солнце клонится к западным холмам. Прекрасные вечерние эффекты на полях и лесах, особенно на боярышниковой роще, в свете этого часа — белоснежной, тронутой золотым отблеском.]

Р. О. (передавая удилище егерю и принимая корзину от мальчика): Все кончено. Сегодня был короткий вылет. Завтра, скорее всего, будет утренний и вечерний. А теперь к трофеям. Где Джорджи? Нам нужны его безмены.

ДЖОРДЖИ: Я здесь. Вот моя корзина, а вот мой список улова на манжете рубашки — 1 1/2, 1 3/4, 2, 2 1/4, 1 1/4, 1 1/4, чертовски большой елец и черный хариус.

Р. О.: О, хариус 3 июня!

ДЖОРДЖИ: Ничего не мог поделать; мушка пролетела прямо в глотку. К тому же ты сам сказал, что хочешь выловить их всех из воды.

ПАСТОР (взвешивая свою рыбу): Мой результат скромнее. У меня было двадцать промахов на одну поклевку. И все же я доволен — 3 фунта, 2 1/4 фунта и фунтовая плотва.

ГЕНЕРАЛ (куря сигару в кресле, вынесенном из хижины): Мой список короткий — три рыбины, всего 4 фунта.

Р. О.: Харви меня посчитал. Пять рыб, весом 10 фунтов.

САФФИЛД (подходя и напевая «Работа жнеца завершена», оглядывая группы форелей, разложенные на траве по отдельности): Какое зрелище для уставшего рыболова. А, дай мне шенди-гафф. Сколько? Я, правда, не считал; но отлично провел время в лесу. (Харви вытряхивает корзину и взвешивает рыбу.) Всего семь — ну, в следующий раз будет лучше. 13 фунтов — средний результат, но я доволен. А вот и Терлан со своей мачтой.

ТЕРЛАН (улыбаясь): Да, снасть в порядке. Улов? Вполне приличный, но я не работал как каторжный, как некоторые из вас. Разложи все прилично, Томми, и не засыпай их травой в следующий раз.

Р. О.: Это лучший улов, господа. Четыре пары форели, а во главе ряда — рыба весом 3 3/4 фунта. Сделай из него чучело, Терлан; это самый статный экземпляр, что я видел в этой реке. Но я вижу, к мельнице подъезжает экипаж. Где доктор?

САФФИЛД: О, мы его скоро найдем. Он был у мельничных запруд и водотоков; то, что генерал назвал бы дозорной службой.

[МЕСТО ДЕЙСТВИЯ: Дорога перед мельницей. Музыка гудящего и капающего колеса. Летучие мыши кружат над головой. Мать в коттедже поет колыбельную ребенку. Вдали лают собаки. Груженный мешками фургон грохочет по мосту. Доктор сидит на бочке, курит и дергает за уши сеттера. Отблеск угасающего света на тихой, зеркальной воде. Рядом слышен коростель. В соседнем парке поют соловьи. Воздух тяжел от аромата цветущего боярышника.]

Р. О. (сидя на козлах экипажа с уставшими рыболовами позади): Ну, доктор, что поймали?

ДОКТОР (молодой и приятной наружности): Шесть пар.

ПАСТОР: Вы имеете в виду рыб, а не пар.

ДОКТОР (пожимая плечами): Во сколько вышла поденка? Около трех, да? Примерно в это время я пошел вздремнуть и с тех пор не рыбачил. Я же говорил вам не бездельничать в ожидании поденки. Вот моя форель, и каждую из них я поймал на мелкую мушку — «пуговицу валлийца» — до часу дня.

ГЕНЕРАЛ: Мелковаты.

ДОКТОР: Хм, возможно. У двух из них, кажется, еще и зубы плохие. Но я не жалуюсь. Ну что ж, спокойной ночи. (Экипаж грохочет по пыльной дороге.)

Р. О.: Хороший парень. Он всегда спит на мельнице; говорит, что колесо убаюкивает его. (Позже, на крыльце «Черного быка».) Завтра, скорее всего, будет большой вылет; но я действительно думаю, что в ловле на мелкую мушку что-то есть.

ТЕРЛАН: Не забывая про мою мачту.

ДЖОРДЖИ: И, раз уж на то пошло, про мои причуды и снасти.

ГЛАВА IV

МОЙ ПЕРВЫЙ ЛОСОСЬ НА ТВИДЕ

Надеюсь, мне простят, если, вспоминая всех лососей, которых я поймал за полвека попыток и надежд на ту 70-фунтовую рыбу, что вечно ждет в воображении рыболова, я снова поймаю своего первого лосося на Твиде. С тех пор много воды утекло под мостом в Келсо, ибо должен признаться, это было в октябре 1889 года. В тот год осенняя рыбалка во всей Шотландии на реках, остававшихся открытыми в течение месяца, была крайне капризной. Это была одна из тех экспедиций, когда мудро извлекать максимум из малейших возможностей для развлечения, и я начал вполне неплохо с попутчиком в поезде, одним из тех, кто, увидев ваши рыболовные снасти среди багажа, присваивает себе право засыпать вас градом вопросов и замечаний о рыбалке. Этот экземпляр сразу показал глубину своих познаний в предмете заявлением: «У меня никогда не хватает терпения рыбачить; так долго ждать поклевки». Он также намекнул на согласие с изречением, приписываемым Джонсону. В наши дни невежества в этом вопросе меньше, и большинство людей, я полагаю, теперь знают разницу между сидением перед крашеным поплавком и тяжелой работой и непрерывной активностью в течение дня с лососевым или форелевым удилищем.

На следующее утро в чистом, тихом Келсо я размышлял над навязчивыми мнениями джентльмена из поезда (которого я про себя окрестил добродушным коммивояжером) и, будучи заранее предупрежден лаконичным постскриптумом «Перспективы не радужные», вспомнил, что в рыболовстве нужно нечто большее, чем выносливость и энергия, и что когда вы изо дня в день ждете, пока вода придет в норму, требуется изрядное терпение. Впрочем, эта мысль не должна портить завтрак, и она не испортила. Затем я прочитал письма, просмотрел колонки «Scotsman», закурил первую трубку (поистине лучшую за день!) и вышел из двора «Cross Keys», освященного периодическим пребыванием выдающихся лососятников, таких как Альфред Денисон, который, как и многие другие знакомые спортсмены того времени, ушел в мир иной, оставив после себя приятные воспоминания.

Перед вами каменная площадь города; магазин Форреста находится по соседству, когда вы стоите в воротах старой гостиницы, и после взгляда на небо и флюгер на вершине рыночного здания вы заглядываете туда. Местный рыболов выходил, и в ответ на неизбежный вопрос о состоянии реки он сказал: «Weel, she's awa' again». Емко, характерно и информативно. Это был вердикт: можете рыбачить, но в этот день будете рыбачить впустую. Твид снова «ушел».

Мрачно вы идете вперед, откладывая визит в магазин снастей до более удобного случая; сейчас, во всяком случае, время не имеет значения. Мимо интересных руин аббатства Келсо вы проходите и вскоре, облокотившись на парапет моста Ренни с правой стороны, ваш взгляд сразу ищет «Твидометр», закрепленный на стене сада дома Эднам мистера Драммонда. Жирные черные цифры на выбеленном столбе отмечают 2 1/2 фута выше ортодоксального уровня. Два дня назад была достигнута отметка в 3 фута; затем Твид опустился до 2 футов; теперь «она» снова поднялась на 6 дюймов.

Никого не волнует, насколько высоко может подняться река, при условии, что она закончит с этим раз и навсегда и будет неуклонно спадать, чтобы покончить с переменами на разумное время. Самая худшая фаза — это та, что представлена периодическими подъемами и спадами в небольшом масштабе; ибо рыба следует примеру реки самым религиозным образом в одном отношении — когда она неспокойна, они тоже неспокойны. Подобный опыт, утро за утром, в течение многих дней, может стать отличным упражнением в завершающих штрихах ваших уроков терпения и, вероятно, достаточно занимателен для ваших друзей, которые не являются рыболовами. Для вас нет развлечения; только смирение. Смиритесь с этим, мой брат.

Должно быть, на западе, среди холмов, выпало немало осадков; небо даже сейчас свинцовое от дождевых облаков; воздух насыщен влагой. Выше живописного островка у слияния двух рек вода с грохотом несется через скалистый уступ, образующий омут в нижней части воды замка Флор, и если вы присмотритесь, то вскоре придете к выводу, что Тевиот несет чрезмерное количество шотландской почвы. Перейдите мост и посмотрите на глубокий омут под лесистым склоном, и заметьте, где свет падает на заводь, желтый оттенок; 18 дюймов выше обычного уровня — это внешний предел, который знатоки на Твиде дают вам как слабый шанс на рыбу, и очевидно, что даже если эти темные облака не исполнят своих угроз, этот шанс вряд ли представится завтра или, возможно, послезавтра. Посему, еще раз, пусть терпение совершит свое совершенное дело.

Рыболовы с наживкой, безусловно, заняты. Ваша крайность — их возможность. С червем они делают неплохие уловы форели в этой грязной воде. Публика на Твидсайде — поистине привилегированная раса. Почти вся река свободна для ловли форели, и форели в ней в изобилии. Жители Келсо должны быть полны благодарности герцогу Роксбургскому, ибо он дал им, как щедрое дополнение к их свободной ловле форели, мили Тевиота для ловли лосося. Им нужно было только записаться в члены местной ассоциации и заплатить номинальный взнос, чтобы получить право ловить лосося на Тевиоте определенное количество дней в неделю. Мистер Джеймс Тейт, клерк уполномоченных по Твиду (которого сотни рыболовов должны были благодарить за большую доброту к незнакомцам), сообщил мне, что когда вода была в норме, в Тевиоте ловили много лосося, особенно в конце сезона. Я думаю, хотя некоторые люди, конечно, никогда не бывают довольны, что это великое благо было по достоинству оценено жителями. Вы разговариваете с людьми на берегу реки о герцоге, чей прекрасный особняк венчает возвышенность, завершающую красивый пейзаж над мостом, и они любопытно играют на одной струне. Они ничего не говорят о ранге, богатстве, внешности или исторических ассоциациях его древнего дома. Они просто замечают: «Эх, но герцог — добрый человек».

Герцог однажды подошел к противоположному берегу и окликнул меня в моей лодке, сказал, что рад дать «Ред Спиннеру» день на своем участке, и поболтал четверть часа, воплощение человека и спортсмена. Покойный герцог Аберкорнский был точно таким же дворянином от природы, и, раз уж речь зашла о герцогах, я могу включить герцога Текского как того, с кем у меня было много дружеских бесед о рыбалке.

То, что при ужасной ловле на червя, которой подвергается Твид в эти осенние паводки, ловля форели остается такой хорошей, просто удивительно. Обильное снабжение подходящей пищей — одна из причин, почему Твид еще не был давно погублен для этого летнего спорта. Вылет мартовских коричневых мушек в начале сезона — зрелище, которое невозможно представить, если не увидеть. Все лето кишит жизнь насекомых, и я видел в середине октября вылеты оливковых поденок, которые удовлетворили бы даже хампширского рыболова на меловой реке, в то время как форель прекрасно брала их со всех сторон. В один из паводковых дней я прогуливался по Твидсайду, и из дюжины или около того рыболовов, которых я встретил, копаясь с червем, у большинства было около дюжины форелей в корзинах. В день, когда Тевиот очистился до цвета портера, я встретил молодого джентльмена, который ловил на мушек (на поводке были голубая поделка и Гринвелл) и наполнил свою корзину. Были рыбы по три четверти и полфунта, но в основном мельче. Эта форель была не в лучшем состоянии, ибо в этих краях они нерестятся рано, но они были не так плохи, как можно было предположить.

Но вернемся к нашему лососю. Пока вы пытаетесь играть в свою игру терпения, как философ, вы, естественно, поверхностно познакомитесь с такими частями реки, которые доступны путнику, и если вы не видели ее раньше, вы быстро поймете, почему «она» (на Твидсайде вы всегда слышите, как реку называют в женском роде) имеет так много поклонников, которые клянутся ей в пожизненной преданности. Это действительно привлекательная река, и пейзаж, никогда не скучный, во многих частях прекрасен. Где может быть более красивое место, чем парк сэра Ричарда Уолди-Гриффита в Хендерсайде, как он виден с другого берега реки? Осенние краски здесь опережают те, что дальше на юг, и буки светятся красноватым цветом издалека. Этот пограничный край восхитительно лесист, и долина Твида превосходит в этом отношении. Исторические ассоциации настолько многочисленны и интересны, что разум, если вы позволите ему разгуляться, станет ими перегружен. Что касается меня, чтобы помочь развитию зрелого плода терпения, я в основном предавался размышлениям, центром которых был Абботсфорд, и перечитывал Локхарта на месте, с которым этот увесистый том так тесно связан. Благодаря мистеру Дэвиду Тейту я получил одно из ранних изданий, где можно найти все ссылки на рыбалку и другие виды спорта, которые не включены в другие издания.

Волшебник Севера некоторое время жил в Роузбэнке, недалеко от Келсо, и старое дерево, я полагаю, все еще процветало, на котором он имел обыкновение сидеть и делать прицельные выстрелы по цаплям, когда они пролетали над Твидом, который катился под его лиственным насестом. Проезжая вниз к Кархэму, «Твидсайд», который был моим спутником, показал мне Роузбэнк через широкую реку, и, пока я напоминал ему об артиллерии Вальтера Скотта, мы увидели на соседнем вспаханном поле трех цапель, стоящих близко друг к другу, по-видимому, в скорбном созерцании. В этой поездке мы также пересекли ручей, который отделяет английскую землю от шотландской, и он бурлил в сердитом настроении. Десятки других ручьев с обеих сторон изливали свои нечистоты в разгневанную реку, каждый в точности так, как грациозно описано в строках:

Теперь бормоча хрипло, и часто видимый,
Сквозь куст и терновник, уже не зеленый,
Сердитый ручей, он сметает поляну,
Бурлит над скалой и диким каскадом.
И, пенясь коричневым с двойной скоростью,
Спешит своими водами к Твиду.

Утро, однако, приходит наконец, когда Джон, который был на станции с ранним поездом, встречает вас, когда вы спускаетесь в кофейню, со словами: «She'll fush the day». Но вы не забудете, что Твид был не в порядке двенадцать дней, поднимаясь и падая, никогда не успокаиваясь. Тем не менее, хотя шанс очень мал, его нужно использовать. День на любой воде, от Галашилса до последнего омута ниже Колдстрима, чрезвычайно ценен в это время года. Каждая лодка распределена для владельцев прибрежных участков и их друзей до самого конца сезона. Если, следовательно, вы получили любезное разрешение ловить рыбу на любой из этих знаменитых вод и не смогли из-за плохой погоды воспользоваться возможностями, я мог бы почти заплакать с вами или за вас; или, если вы считаете сильные выражения более мужественными, я бы попытался хоть раз встретить вас на этой почве. Я говорю, увы, по книге. Раны, нанесенные капризной Фортуной в этих отношениях, еще не зажили. Воспользуйтесь, тогда, своим очень малым шансом и будьте благодарны.

Правда в том, что вы никогда не знаете наверняка, что произойдет в ловле лосося. В ту проливную субботу, когда вы работали как каторжный, не подняв и не увидев рыбу на воде Нижнего Флора (где лорд Рэндольф Черчилль впоследствии убил своих четырех рыб), разве мистер Гилби не взял пять в Кархэме, а мистер Аркрайт четыре в Биргэме? В понедельник, когда вода была немного лучше, разве вы не обнаружили, что лосось ушел прямо с участка, на который вы были в тот день записаны? Это было несомненно так; и единственный спорт, полученный был молодым джентльменом, который держал удилище в первый раз в предыдущую пятницу, и который теперь наткнулся на 25-фунтовую рыбу, единственную убитую в тот день, за исключением фунтовой желтой форели, которая взяла вашу собственную мушку — «Silver Doctor» 1 1/2 дюйма длиной. Это, и пара ложных поклевок от лосося, составили вашу единственную удачу. Тем не менее, лосось и грильды были во всех потоках, плескаясь в медленном маслянистом потоке, который полз под лесом вон там.

Было утешением в ту ночь обнаружить, что мало что было сделано где-либо. Сплетник в магазине мистера Форреста слышал, что герцог Роксбургский убил пару, а герцогиня, которая ловит честно с хорошим лососевым удилищем и забрасывает мушку в мастерском стиле, также пару. Мистер Драммонд, наверху в точке встречи Тевиота и Твида, сделал что-то тоже. В ту ночь, тоже, доблестный генерал прибыл с Тейсайда, чтобы заставить вас пускать слюни, когда он, будучи допрошенным о спорте, разработал запись, которая появилась в субботнем «Field». Если есть какая-либо морщинка в ловле лосося, которую генерал не знает, вы хотели бы услышать о ней, не так ли? Отметьте его хитрый маленький план использования обычной английской булавки для нанизывания своих мушек, продевая их на булавку за петлю, прежде чем дело будет закрыто.

Если вы мудры, на реке вроде Твида, где все рыболовы — люди опыта и мастерства, вы не только спросите их совета, но и примете его в основном — скажем, когда он вам подходит. Вы были довольно полны надежд в начале этого последнего дня, хотя Джейми и его коллега были осторожны в выражении мнения. Несомненно, шотландцы — ничто, если не осторожны, и крошечное сомнение, которое они осмелились высказать, когда они осмотрели небо и изучили воду, могло быть просто национальной осторожностью, утверждающей себя в самой природе вещей. Время шло, и когда в полдень или около того вы сели на ту очень удобную платформу возле кормы лодки и задались вопросом, была ли ваша спина такой же сломанной, как она чувствовала себя, холодная дрожь прошла через вас, когда ужасная мысль промелькнула в вашем уме. «Боже мой! неужели это будет еще один пустой день?» Солнце, во всяком случае, после того, как ярко светило пару часов, удалилось за облака, теперь катящиеся с юго-запада; ветер, в скудных порывах, перестреливался через омут внизу, зарезервированный на вторую половину дня, и вы молились, чтобы он усилился до полушторма.

Эта великая вода наверху — все потоки модельного характера — была обловлена честно, настойчиво; Уилкинсон, Джок Скотт, Сильвер Грей, Гринвелл и Стивенсон были опробованы последовательно, большие и средние. Вторая половина дня тянулась быстро без знака. Внизу под высокими скалами, лесистыми до края воды, вы повторили работу первой половины дня, пробуя, в дополнение к мушкам, уже названным, арлекинского вида образец, который вы видели среди заманчивой коллекции Форреста, новинку по имени Томми Адкинс. Она не сделала эффективной службы, однако. С легкомыслием, простительным в то время, вы напевали: «Томми, освободи место для своего дяди», и поставили большого Уилкинсона, один из связанных в Келсо двойных крючков, лучше которых вы не можете получить. Вниз к плотине и обратно к той же старой мелодии — ничего. Рыболов снизу подошел для чата и сказал вам, что он взял грильду, и вы завидовали ему обладанию этой паршивой маленькой киппером.

Постепенно был рывок под водой, и вы подсекли. Что бы это ни было, это была не рыба; но вы осторожно вытянули и принесли черного котенка, недолго утопленного. Фортуна не была довольна тем, что поразила вас, она насмехалась. Как вы покраснев заметили смеющемуся, но неблагодарному Джейми, это было не что иное, как катастрофа. Джейми обманул следующий дрейф воспоминаниями о сэре Джордже Гриффите (рыболовном отце рыболовного сына), Альфреде Денисоне, Лидделле, Джоне Брайтах, Джордже Рупере и других рыболовах, которых он пилотировал к победе — очаровательный метод втирания соли в ваши боли.

Догкарт должен был быть в начале омута в пять, и грохот его колес был слышен, пока мы были еще около пятидесяти ярдов от места посадки на восходящем курсе, рыбача глубоко и позволяя длинной леске работать медленно вокруг до своего самого дальнего предела в кильватере. Больше не было каламбуров; я свободно признаю, что я молчал — да, подавлен. Джейми, тоже, был разочарован; пара зрителей на берегу также практиковали молчание сочувствия. Игра была окончена, и ничего не нужно было говорить.

Ах! какой великолепный всплеск. Глубоко вниз пошла рыба, когда вверх пошло удилище, и, боль в спине и уныние исчезали, я держал его крепко. Первый рывок рыбы сказал мне неожиданную и тревожную новость. Проклятая лебедка не хотела выходить с лососем, и мне пришлось ослаблять леску левой рукой и держать большое удилище поднятым правой. К счастью, лебедка работала на манер, когда наматывалась, и если одинарный поводок на конце скрученного поводка выдержит, все могло быть хорошо. И посмотрите, он выдержал. Рыба была тяжелой, как все видели с первого, и она вела себя довольно хорошо. Один уродливый рывок, который был критической точкой битвы, прошел без происшествия, и лосось был обнаружен — серебристая красота, которая была больше, чем когда-либо желанием вашего сердца. Легко и твердо был девиз теперь. Рыба была наконец в безопасности в сети Джейми, и если она была побеждена, то и я, благодаря предательской катушке. Призом была баггит весом 22 фунта, такая же яркая, как весенняя рыба, и идеально сформированная.

ГЛАВА V

РАЗМЫШЛЕНИЯ О ПОЕЗДКЕ ПО БУШУ

Вот я еду по песчаной дорожке совсем один в австралийском буше, сбивая цветок акации, выделенный из желтой массы, своим охотничьим стеком, воображая, что это нахлыстовое удилище, и репетируя старый трюк посылки мушки в конкретный лист. Ах! маленькая кобылка Брауни, что ты делаешь? Ты никогда раньше не видела обугленный пень, что должна так пугаться? Ты воображаешь, что ты чистокровная, что должна рвануть от такого нежного прикосновения шпоры? Так ты приметила дом на полпути, да, и воображаешь, что пятнадцать миль, вверх и вниз, в пустяке меньше двух часов, заработали тебе отдых, немного корма и что-то вроде мытья? И ты права. Возьми на себя, мистер Чернокожий-конюх, и пока ты делаешь свой долг, позволь мне развлечь себя моим блокнотом. В конце концов, память беспристрастна. Она хранит нас в памяти многих вещей, о которых мы хотели бы никогда не думать больше; но она выполняет аналогичную услугу для других, которые приятно обдумывать. Из седельной сумки я взял копию «Gentleman's Magazine», только что прибывшую с сегодняшней почтой, и пока кобылка брала свое время на холмах, я просматривал статью «Ред Спиннера» об «Рыбалке в Квинсленде», с простительным желанием автора увидеть, как она выходит в печати. Вот почему я взялся делать забросы по листьям с помощью верхового клыка. Вот почему, останавливаясь здесь на час на гребне холма, глядя на кустарник глянцево-зеленого, яркие пятна молодой кукурузы и реку, мерцающую в долине, я отмечаю несколько воспоминаний о лучшем дне, которые легкие шаги Брауни позволили мне в седле.

Какой день был среди форели на Чессе! Я написал с просьбой разрешить провести один день только на определенных частях частных вод, и благородный владелец с обратной почтой прислал мне заказ на два дня. Это был июнь. Луга, живые изгороди — да! и даже прозаические железнодорожные насыпи — были украшены цветочной окраской, и в Рикмансворте мне пришлось задержаться на платформе, чтобы еще раз взглянуть на листву, сильно затеняющую старое кладбище, и на далекие леса слева. Когда я вернулся в кварталы, после наступления темноты, порыбачив на реке несколько часов, я начал думать, что мог бы так же хорошо остановиться в Лондоне. Рыба не хотела клевать в тот день, и в корзине была только нищенская пара. Какой-то негодяй наверху косил свой газон и бросал содержимое машины в поток через регулярные промежутки времени. Он избавился от своей травы, конечно; но это не было выгодой для меня, чьи крючки настойчиво ловили проплывающие фрагменты. Наконец травяной вредитель прекратился. Косильщик оставил свою задачу в шесть часов, без сомнения, и мягкие сумерки скоро наступят — время, дорогое для рыболовов. Но у скота был иннинг тогда. В течение самого драгоценного часа они забрели в реку — выше, конечно — и красивое состояние обесцвечивания они сделали из нее. Таким образом, первая попытка оставила мне изобилие места надеяться на завтра.

Свежо, сладко и росисто было в четыре часа на следующее утро. Егерь рассказал мне о некотором верхнем участке тихой воды, где, во время карнавала поденки две недели назад, мистер Фрэнсис Фрэнсис удивил местных жителей. Как правило, рыбалка не хороша, пока форель не оправится от своего пира поденки, но я решил работать усердно, тем не менее, если бы я мог испытать то традиционное исключение, которым доказывается правило. Рыба в этой части, которая была по правде практически мельничной запрудкой, казалось, кормилась близко к берегу. Первый заброс обеспечил что-то — но что было очень неопределенно. Форель не стала бы шататься и дергаться в этой угрюмой, ломовой манере. Вот! это был щуренок. Второй раз, вот! это был щуренок. Следующая рыба, однако, была форелью — большой и несколько ленивой особой, которая позволила мне подвести ее к поверхности воды и подождать (с ней хорошо в руке, однако), чтобы увидеть, каким будет ее следующее движение. Поскольку она, казалось, была сдержанна в том, чтобы беспокоить меня ортодоксальной борьбой, я не дал ей дальнейшей милости, но вытянул ее и выловил. Ее цвета сразу поблекли, и грязные серые пятна, которые прорвались на ее боках, провозгласили ее дегенератом. Одна другая большая особь — они были каждая по 2 1/2 фунта — пошла составить ей компанию, и затем, солнце теперь высоко в небесах, я вернулся к завтраку.

Около трех часов дня небо затянуло облаками, и нежный, печальный, вздыхающий западный ветер пришел мне на помощь в низинных лугах, где поток невелик и напоминает вечное движение. Егерь со своим мальчиком подошли к пяти часам, и клев к этому времени стал настолько оживленным, что они не оставляли меня, пока я мог видеть, куда забрасываю мушку. Гладкая вода или бурлящая, глубокая или мелкая — все отдавало свою добычу. Рыба была неразборчива в выборе мушки, за исключением черного гната, на которого она даже не смотрела. Стоило заменить его на «губернатора» или «кучера», как она бросалась с сердечным рвением, наблюдать за которым было одно удовольствие. С наступлением сумерек рыба стала брать неохотно, а когда над лугами начали подниматься испарения, клев прекратился совсем.

Егерь вызвался помочь. Он сказал, что не хотел бы нести корзину полдюжины миль, и тогда я внес предложение. Последовав ему, он вывалил улов на лютики. Там было тридцать форелей, в среднем по три четверти фунта каждая, не считая больной рыбины, которая оказалась на самом верху кучи, настолько пятнистой и тусклой, что ничем не напоминала своих прекрасных сородичей. В тот вечер егерь получил двойные чаевые. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы удержаться от того, чтобы по-приятельски не хлопнуть его по спине и не исполнить индейский военный танец вокруг поверженной добычи. Он сказал, что надеется, что я еще вернусь в эти края, перевернул в руке монету, которую я ему дал, и намекнул, что если форель (которую он теперь аккуратно укладывал в корзину) не удовлетворена тем джентльменским обращением, которое она получила, то ее вообще ничем не порадуешь. И мне не оставалось ничего, кроме как согласиться или промолчать.

Мое самое яркое воспоминание о ловле хариуса до моего колониального периода связано с влажным, душным ноябрьским днем в Херефордшире. Был конец месяца, и, поскольку предыдущая неделя отметилась ранними заморозками, пожелтевшие листья, потерявшие сцепление с ветками, с каждым порывом ветра, а то и просто под тяжестью дождя, с шумом падали на воду. Это была неплохая тренировка — забрасывать мушки так, чтобы избегать этих мелких помех, но это отнимало время и портило настроение, так как, по обычаю, принятому в то время в краях хариуса, к поводку привязывали три или четыре мушки, что увеличивало шансы на запутывание. Тем не менее, я закончил день с восемнадцатью хариусами, что можно было записать в актив в противовес полному промоканию. Более крупная рыба неизменно обнаруживалась в начале или конце умеренного течения, а остальная — на гравийных или песчаных отмелях, где глубина составляла около двух футов. Первая засекалась сама, беря мушку прямо под водой; вторая выходила непосредственно к поверхности, требуя осторожной подсечки и вываживания.

Пробираясь через рощу, где берега были высокими, я присел отдохнуть на нависающую скалу. Когда глаз привык к воде и ее бурому дну, я заметил пару хариусов, которые до этого ускользали от внимания, настолько их окраска сливалась с грунтом, в котором они кормились. Конечно, я всегда принимал на веру учение своих наставников о том, что эта рыба в глубокой воде поднимается за мушкой вертикально со дна, но никогда не проверял это утверждение сам. Теперь я это сделал. Действуя тихо, я смог «поиграть» мушкой над рыбой. Она метнулась прямо вверх, промахнулась и опустилась обратно. Поскольку после этого упражнения она выглядела обеспокоенной, я повторил эксперимент с точно такими же результатами. Рыба, шевеля плавниками на дне, была явно возбуждена, возможно, сердита, и мне следовало, если возможно, вернуть спокойствие ее встревоженному духу. Поэтому вместо игры я позволил мушке проплыть, слегка погрузившись, в паре ярдов выше рыбы, которая, боюсь, в юности никогда не была обучена мистической пословице: «Первая, вторая, но берегись третьей». Она бросилась вверх с отважной атакой и ушла вниз, надежно подсеченная.

Не было никакой возможности подвести подсачек к воде, как и возможности провести хариуса вверх или вниз по течению к удобному месту. Мне пришлось извлекать максимум из положения, а лучшим выходом было применение грубой силы. Вытаскивание полуфунтовой рыбы целиком на расстояние нескольких футов, когда она держится лишь на крошечной золотистой «палмер» на тончайшей жилке, — маневр не из легких. Хариус вел себя хорошо пару ярдов или около того, а затем решил рвануться, в результате чего я потерял крючок, а он свалился в пучок папоротника в нише внизу, чтобы погибнуть бесполезно.

В Уэссексе осталось место памятного дня ловли щуки. Бывали случаи, когда я ловил больше рыбы на живца, но это процесс, которым не стоит гордиться так, как более профессиональным методом спиннинга. Это был день чистого спиннинга. Спорт был хорош, а сопутствующие обстоятельства — приятны. Это было прекрасное озеро в старинном парке, и в День Гая Фокса я обнаружил, что осенние краски были такими великолепными, каких я никогда не видел в другое время. К тому же у меня была удобная лодка, умный егерь на веслах и много свежей, среднего размера плотвы для наживки.

Озеро, если оставить его в покое, заросло бы анахарисом, но владелец с помощью машины с паровым двигателем — своего рода подводного плуга — поддерживал определенные участки чистыми. Я знал, что щука в это время года не будет находиться прямо среди водорослей, если сможет этого избежать, ибо они предпочитают укрытие без признаков гниения, но я правильно рассчитал, что встречу их в водных коридорах, по которым прошел этот плуг. Одного крупного тройника в пасти наживки было достаточно. Я не уверен, что более сложные оснастки лучше где-либо еще; для заросшей воды у меня не было бы никаких сомнений. С десяти до пяти, с получасовым перерывом на обед, я трудился, заработал отличную боль в плече, которая не проходила три дня, и покрыл дно лодки почти тремя четвертями центнера щуки в отличном состоянии.

Самая крупная рыба должна была весить 20 фунтов, но потянула лишь на 16. Согласно признанным правилам игры, этот экземпляр должен был быть пойман на самой глубокой воде, но это была рыба, которая, вероятно, могла позволить себе игнорировать правила. Как бы то ни было, я подсек ее на глубине менее 16 дюймов, когда меньше всего этого ожидал. Мы пробрались к мелководному концу озера, куда подводный плуг не заходил, и, заметив одно чистое пространство в море анахариса, я забросил туда и провел блесну, подняв рыбу, которая ушла в водоросли позади. Она ушла так неспешно и оставила такой отчетливый след, что я, скорее из любопытства, чем из чего-либо другого, дал ей второй шанс. Наживка на мгновение запуталась в водорослях, но легко освободилась. Затем последовал внезапный всплеск, который был слышен издалека, и яростный сматывание лески. Лосось не боролся бы более азартно, чем эта щука в течение великолепной четверти часа. Еще пять минут, и она была бы на свободе, ибо держалась лишь на одном крючке тройника. Даже он был сильно разогнут в схватке, и рыба сошла в тот момент, когда вошел багорик.

Если навабы обладают памятью, и наваб Назим Бенгальский сегодня в своем индийском дворце размышляет, как и я в австралийском буше, о том же предмете, он вспомнит тот летний день в сенокос, когда мы сидели бок о бок, ловя плотву в Колне, и как мы оба согласились после, что это был лучший день донной ловли, который мы когда-либо проводили. Он признался мне в этом с важностью, естественной для восточного властителя; я же, не имея на уме столько драгоценностей и претензий к правительству, — надеюсь, с не неуместным ликованием. Но мы оба были серьезны. Достойный индус и его сын были знатоками в этой скромной отрасли «тихого искусства», и наваб, несмотря на свои большие очки, мог заметить поклевку так, будто всю жизнь был плотвичником.

Любой другой вид рыболовства, полагаю, был бы чужд вкусам восточного человека, но этот требовал минимума усилий. Я уселся на почтительном расстоянии выше их высочеств, и если время от времени моя подсеченная рыба тревожила их «место», они должны признать, что получили полную пользу от моей прикормки, которая, по мере постепенного растворения шаров, сносилась вниз, чтобы раззадорить аппетит рыбы в их зоне. Наваб использовал одно из тех огромных бамбуковых удилищ, секции которого приходится расстыковывать при взятии каждой рыбы и всякий раз, когда требуется насадить новую наживку. Я знаю, что это регламентированный способ среди плотвичников Темзы и Ли, но его неуклюжесть всегда мешала мне его практиковать. Легкое удилище и тонкая бегучая оснастка были мне больше по душе, даже если иногда приходилось платить за это удовольствие потерями.

В тот конкретный день плотва, на языке рыболовов, «кормилась», а вода была именно той степени мутности, которая подходила для операции. Наваб и его сын выбрали участок реки, где течение было вялым, и они, несомненно, взяли самую крупную плотву. Я выбрал любимое место у хвоста переката, контролируя обратное течение, где обычно можно было рассчитывать на поимку случайного голавля или блуждающего ельца; и мне довелось получить немало удовольствия от последнего. Голавль-тугодум весом около трех фунтов спустился, чтобы отдать дань уважения навабу, но мне удалось пресечь его карьеру до того, как он вторгся в присутствие, и поимка этой рыбы наблюдалась и критиковалась с большим интересом моими соседями. Около двадцати трех фунтов рыбы пришлось на мою долю в тот день, а у знатных гостей было на десять фунтов больше. Ловля плотвы — не самая захватывающая фаза спорта, но это отнюдь не скучное или простое занятие, как многие склонны думать, и оно вполне достойно называться высоким искусством. Более того, это занятие, приносящее массу удовольствия, и, по крайней мере среди лондонских рыболовов, оно, нельзя отрицать, доставляет наибольшее счастье наибольшему числу людей.

Воспоминания о лучших днях ловли этой рыбы, безусловно, должны возвращать нас в далекие школьные времена, когда мы «выхватывали пугливую радость» тайными визитами на мельничный поток, и когда с маленьким ореховым удилищем, куском бечевки и грубыми крючками, привязанными к скрученному конскому волосу, мы спешили домой к завтраку с дюжиной плотвиц, нанизанных через жабры на ивовый прутик. Тогда все дни были лучшими.

Я был бы самым неблагодарным из рыболовов, если бы не признал своего долга перед ельцом. Так случилось, что, в чем бы судьба мне ни отказывала, она давала мне возможности, которыми я мог без труда воспользоваться, для ловли ельца; и какие бы грехи упущения мне ни пришлось предъявить в старости в качестве самообвинения, я никогда не смогу признать себя виновным в пренебрежении какими-либо возможностями в деле рыболовства. Поэтому к ельцу, как к рыбе, достоинства которой я ценил с юности, я питаю большое уважение. В нем нет никакой скуки. Спуститесь к бродам, где собираются ельцы, и вы увидите, как вода кипит от их игр, сверкая серебром, когда они кружатся и резвятся. Ловите их при любых обстоятельствах, пока они в сезоне, и они всегда впечатляют вас живостью своего характера. Плотва при поклевке иногда едва шевелит гусиное перо; елец поражает внезапной, резкой атакой. Плотву, надежно подсеченную, никогда нельзя упустить; требуется ловкая рука, чтобы провести ельца безопасно через быстрое течение — то есть ельца весом в четверть или треть фунта.

И елец заслуживает уважения, потому что он честно берет мушку. Правда, плотва тоже делает это, изредка; но елец в любое время с июня по сентябрь поднимается регулярно. Раньше мы ловили их в Колне весом значительно более полуфунта, и послеобеденное упорство и немного хождения вброд при благоприятной погоде могли принести в вашу корзину от двадцати до тридцати рыб. Но сомнительно, можно ли это сделать сейчас. Много приятных вечеров я провел на берегу Темзы, начиная от Хэм-Лейн и двигаясь вверх по течению, или переправляясь через реку ниже Ричмондского моста; всегда ловя на тонкую снасть с черным гнатом где-нибудь на поводке.

Самый лучший спорт с ельцом у меня был на мельничном потоке в паре миль от Нориджа. Это было особенно приятно, потому что совершенно неожиданно. Мы были на щучьей рыбалке, и нахлыстовое удилище положили в двуколку, чтобы обеспечить наживкой всю компанию. Огромное мельничное колесо вращалось, омут бурлил и пенился, когда мы прибыли, и в мелкой воде можно было заметить несколько рыбешек. Общая картина не обнадеживала, но снасти собрали на случай, если все окажется лучше, чем выглядит. Случай благоприятствовал нам. Первый же заброс принес по ельцу на каждый крючок, и через четверть часа я надергал хороший запас наживки для троллингистов и спиннингистов. Пока ельцы поднимались, никакая щука в реке не могла соблазнить меня составить им компанию. Я прилип к ловле и остановился только тогда, когда слишком устал, чтобы владеть удилищем.

Но довольно. Не составило бы труда вызвать в памяти лучшие дни ловли пескаря, уклейки и даже гольяна; линя, карпа и леща. Однако момент моего отъезда настал. Маленькая кобылка готова, блокнот должен быть закрыт. До темноты нужно преодолеть пятнадцать миль, а темнота наступит через пару часов. Я могу продолжить свои размышления, пока скачу через буш; никто не потревожит меня и не высмеет, если только птица, называемая «смеющийся кукабарра», не заставит леса эхом отзываться на ее идиотское хихиканье, или попугаи не закричат в своей резкой насмешке.

ГЛАВА VI

УВЕНЧАННЫЕ ЗЕЛЕНОЙ ОЛЬХОЙ

Если вы подойдете к своей книжной полке и снимете тот том сборника произведений Поупа, вы найдете басню о Лодоне и слова, которые я заимствую для заголовка. Маленький человек так писал о реке Лоддон, которую он совершенно справедливо описал также как медленную. Лоддон вряд ли является рекой, способной вдохновить на поэму, будучи лишенной водопадов, низвергающихся к Лодору, не будучи рожденной в горах, не будучи обозреваемой со скал и вершин; но это в особой степени тот вид потока, который пасторальные поэты с незапамятных времен любили вводить как обязательное дополнение. Почти любая часть страны, орошаемая этой рекой, могла бы дать сцены для бессмертной «Элегии, написанной на сельском кладбище», хотя вы, возможно, помните, что Грей в поэме не упоминает реку, а вводит лишь ручей и «ручей, что лепечет мимо» как привычное пристанище юноши, которого меланхолия отметила как своего. Но я слышал, как комендантский час отбивает погребальный звон уходящего дня, наблюдая за поплавком, замечал жука, совершающего свой гудящий полет (наполовину склонный погнаться за ним, чтобы соблазнить своенравного голавля), и смотрел на мычащие стада, медленно бредущие по лугу, как на сигнал к завершению дневных удовольствий путем сматывания моей лески.

«Милый родной поток», — называет Уортон Лоддон, и это именно та ассоциация, которую человек, знакомый с его лугами и лесистыми берегами, унес бы с собой в заветный уголок памяти. Для обычного рыболова, возможно, река немного слишком «увенчана ольхой». Напротив, для человека, который может распоряжаться лодкой и спускаться по ленивому течению с длинной леской впереди себя, эти плотные защиты берега становятся хранителями спорта. Они лучше егеря, ибо они всегда там и не могут быть соблазнены никакими взятками от выполнения своего долга. И больше, чем любое другое дерево, ольха является привычным спутником рыболова. На некоторых реках ива, возможно, оспорила бы эту позицию, но судьба требует, чтобы она превращалась в обрубок, и поэтому забирается слишком высоко в мире, чтобы быть близким спутником человека.

Мы всегда дружим с несколько прозаичной и даже мрачной ольхой, и в ответ она всегда может нам что-то показать. Всю осень и зиму она делает столь же достойный вид, насколько может, со своими длинными бесплодными сережками; весной она густо покрыта странными черными маленькими коробочками; а летом и осенью ее дефекты формы в плане ветвей скрыты густыми, темными, блестящими листьями, которые упорно держатся, когда другие были сорваны и рассеяны. И разве старый поэт не приписывает нашей ольхе качество защитника других растений?

Ольха, чья густая тень питает — Каждое растение, посаженное рядом с ним, долго процветает.

Но интересно вспомнить, что еще более старый поэт обратил свой взор на ольху, и это красивая концепция, в которой Вергилий определяет ее древесину как источник судостроения. Древесина настолько легко обрабатывается и настолько удобна, что вполне могла быть использована первобытным человеком, когда боги подталкивали его к активности и изобретательности, нагромождая препятствия и трудности на его пути. Вергилий, следовательно, имел полное право на

Тогда впервые на морях поплыла выдолбленная ольха.

Спиннинговые снасти и нахлыстовые поводки я оставлял на ольховых кустах двух десятков рек, но вместо того, чтобы питать к ним какую-либо неприязнь, я настоящим приношу им смиренное и искреннее почтение, тем более что в свои ранние дни нахлыстовой ловли я с честной верой и непоколебимым убеждением использовал один из ее сочных листьев для выпрямления жилкового поводка.

Лоддон, если он не важен как судоходный поток или не так занят, как другие реки, в услужении мельника, выполняет свою долю постоянной работы. Беря начало в меловых холмах Северного Гэмпшира близ Бейзингстока, река протекает через историческую местность. Кавалеристы Кромвеля, например, во время осады Бейзинга, несомненно, поили своих лошадей в бродах Лоддона, а Кларендон, написавший историю того восстания, жил в Суоллоуфилде. Рядом с этой деревней, почти в наши времена, жила Мэри Рассел Митфорд, чья восхитительная книга «Наша деревня», заброшенная на годы и почти забытая, снова подняла паруса перед попутным ветром дешевого издания. Она написала свои очерки в Три-Майл-Кросс, примерно в двух милях от Суоллоуфилда, и я ссылаюсь на них, потому что в маленьком томе вы найдете верные живописные картины страны Лоддона. У меня также есть личная история, а именно: вернувшись из одного из моих визитов на берег Лоддона, я получил через старого друга мисс Митфорд записку, написанную ее рукой, и был немало впечатлен и позабавлен, обнаружив, что конверт, в котором она была вложена, был ранее использован и перевернут, несомненно, самой леди. Только случайно — настолько аккуратно была выполнена операция — я увидел внутри первоначальный адрес: «Мисс Митфорд, Три-Майл-Кросс, Рединг, Беркс». Вскоре после выхода из Суоллоуфилда Лоддон, проходя через Арборфилд-Херст и Твайфорд, отдает свою жизнь Темзе через скромную дельту.

Есть ли где-нибудь в Англии голавли крупнее, чем в Лоддоне? Не стоит полагать, что ольха распространяет свое откармливающее влияние на рыбу так же, как и на растения; но ее существование в форме куста и в плотных рядах, о которых я упоминал выше, несомненно, способствует долгой жизни этой пугливой рыбы. Он лежит под ее нависающими ветвями в стороне от даже самого смелого рыболова, и с листьев в жаркие летние дни падают нескончаемые порции сочной насекомой пищи. Лоддонские голавли, тем не менее, чрезвычайно прожорливы в отдельные моменты. Щукари часто ловят их как на живую, так и на мертвую наживку, и я сам в неисправимые дни троллинга взял крупного на снасточку. Честного голавля можно ожидать где угодно, что он будет сбит с толку красиво одетой пескарем, и нет никакого позора в его характере, если он позволяет соблазнить себя хорошо проведенным пескарем; но схватить 4-унцевую мертвую плотву и быть позорно приконченным грубым крючком — это не совсем то, чего ожидаешь. Тем не менее, это часто случалось на Лоддоне.

Я скорее подозреваю, что у меня был опыт в этом направлении. Добрый друг пригласил меня провести день на Лоддоне, недалеко от того самого Суоллоуфилда, о котором я сентиментальничал. Мы ехали свежим осенним утром по очаровательной проселочной дороге, вдыхая бальзам сосен и наблюдая за грациозными белками в их послезавтрашних проделках на дубах. И мы поздравили себя с перспективой. На траве был небольшой иней, ибо я покинул город при свете газовых фонарей, но все остальные условия были такими благоприятными, как будто они были сделаны на заказ. В нашем распоряжении было много наживки и лодка.

Мой добрый друг указал с теплой улыбкой на уютную корзину в карете. Мир при этих обстоятельствах выглядел прекрасным. Мы заметили желтые пятна осеннего увядания на каштанах и вязах, более румяный оттенок буков; мы обсуждали неурожай ежевики и притворялись, что разбираемся в репе. Так, обмениваясь мыслями, мы прибыли на Лоддон, чтобы обнаружить глубокий, грязно-коричневый цвет. Мир тогда был не таким прекрасным. Короче говоря, это было жалкое разочарование, и нам пришлось извлекать из этого максимум пользы. Мы нашли несколько щук, тролля в омутах близ берега, но день был, по сути, пустым.

Днем мой друг потянул меня вверх по течению, чтобы я мог найти тихие уголки и самый призрачный шанс на щуку. В одной части был разрыв в моих друзьях, ольхе, и выемка в берегу, где вода была глубокой. Осторожно и естественно я опустил мертвую наживку, и в тот же миг она была схвачена и потрепана. Моим первым впечатлением было, что это окунь. Я знал, что крупный окунь хватает большую наживку и трясет ее в этой собачьей манере, и это впечатление подтвердилось, когда вместо сильного рывка прямолинейной щуки за захватом последовали резкие движения и очень мало сматывания лески. Было не более чем я ожидал, что наживка будет вскоре нагло брошена. Ее голова, как я обнаружил, была свирепо прокушена наполовину. Судя по размеру полукруглого разреза, голавль или окунь, кем бы он ни был, не был молодняком.

При размышлении и повторном осмотре раны мой друг, который был опытным лоддонским рыболовом, согласился со мной, что рыба была голавлем. Кожистый рот собственно голавля, научно известный как Leuciscus cephalus, как знает или должен знать рыболов, беззубый, но если вы будете иметь любезность засунуть палец в горло свежепойманного трех- или четырехфунтовика, вы более чем вероятно обнаружите, что природа снабдила этого невинно выглядящего члена семейства карповых двумя рядами очень приличных рвателей. Лучшим результатом того дня рыбалки, тем не менее, было получение в письме два дня спустя образца эффектного желтого леопардового зелья от моего друга. Мы указывали друг другу на одинокие полевые цветы, оставленные в покое, чтобы рассказать о лете, которое прошло, и он нашел этот несколько скупо расположенный цветок, на два месяца просроченный для своей могилы.

Так много лет прошло с тех пор, как я ловил рыбу в Лоддоне и потоке Святого Патрика, что я не буду искушен сбить кого-либо с толку, притворяясь, что предписываю, советую или догматизирую. Это не было первоклассным в дни моего личного знакомства, но тогда, как и сейчас, давало сносную грубую рыбалку, щука и окунь были постоянным блюдом; и есть глубокие, медленно текущие участки, естественные места обитания тяжелой плотвы. Брат-рыболов, который знает реку досконально, имел любопытную теорию о лоддонском окуне. С пескарем или червем, он правдиво сказал, ибо я могу подтвердить его, «любое количество» окуня весом в полфунта или три четверти фунта можно было поймать; но был также другой набор рыб весом в полтора фунта и выше — не, конечно, отдельной породы, но все же отличной от меньшего сорта, только что упомянутого. Они редко брали пескаря, но пескарь на патерностере, и на верхнем крючке оного, часто оказывался фатальным для двухфунтовика. В один июль, на моей памяти, великолепный экземпляр весом 3 фунта 2 унции был взят на выползка из одного из лоддонских мельничных хвостов.

Многое из Лоддона — частная рыбалка, как это было всегда, но есть еще части, доступные для публики. Лоддон тесно связан с хорошей работой, проделанной во всем этом районе для сохранения в интересах рыболова, и одно время Ассоциации Рединга и Хенли совместно арендовали участок от Большой Западной железной дороги до Темзы (включая поток Святого Патрика) с целью сохранения как места размножения для темзенской рыбы. Изменение в прибрежной собственности положило конец этой договоренности, но рыболовы в целом никогда не должны забывать время, труд и энтузиазм, посвященные сохранению Темзы, Лоддона и Кеннета группой работников, среди которых я должен включить как одного из неоценимых друга, один или два раза упомянутого в предыдущих заметках — мистера А. К. Батлера из Reading Mercury. В его собственном районе его имя является нарицательным, и во многих столичных клубах «Старый Батлер из Рединга» был знаком много лет как один из тех тихих помощников дела, которые работают из чистого любви к нему.

Однажды, когда не было разговоров об изменениях и не было большого спроса на них, рыбалка в районе Темзы составляла основную часть «Рыболовства» в колонках Field и Bell's Life, которые тогда почти в одиночку делали серьезный предмет из рыбалки, и среди людей, которые писали, были Гревиль Ф., Броуэм и Батлер, который был годами и годами корреспондентом Field долго после того, как другие ушли. Как человек едва за шестьдесят, не стоит называть его ветераном, но, несмотря на это, он один из старой гвардии рыболовных корреспондентов и провинциальных журналистов. В письме от него неделю или две назад он сожалеет, что ревматизм и журналистские обязанности помешали его выездам, но все еще бодро упоминает «жалкую полдюжину пескарей» в Мейплдерхэме, и позапрошлый год он добавляет «с водой мертвой застойной, у нас было примерно такое же количество пескарей и целых шестьдесят плотвиц от полфунта до полутора фунтов». И все же они говорят нам, что Темза отыграна!

Три дня назад я видел коллегу, который собирался в Сити, чтобы увидеть четвертьфунтовую плотву, которая была взята из Темзы в ведро у Лондонского моста днем ранее. Следует заявить, что мистер Батлер был с «Джоном Бикердайком», ныне в Южной Африке, и А. Э. Хоббсом, почетным секретарем, основателями Ассоциации Хенли, и соратниками в других направлениях со своими друзьями, Джеймсом Генри Кларком, Боулером Шарпом, Терлоу из Уикома и многими другими. Он основал Ассоциацию рыболовства Рединга и района в 1877 году и практически управлял ею во время ее успешной карьеры; она закончилась три года назад, но ее работа остается в голове рыбы в районе и полной лояльности среди рабочих клубов, которые он помог начать и установить. Мистер Батлер также был главным двигателем в зарыблении Темзы в районе Рединга двух- и трехлетней форелью, покупая и привозя рыбу из Хай-Уикома. Я знаю и ценю его добровольную работу для рыболовов и рад возможности записать ее.

Можно ли так далеко злоупотребить терпением читателя, чтобы вернуться к вдохновению начала этого очерка для заключения? Замечание, с которым я хотел бы выступить, заключается в том, что искусственность, в которой обвиняют поэта Поупа в его естественных пейзажах, обычно относится к его ссылкам на спорт. Он более сочувствует своим рыболовам, чем своим птицеловам, но ни то, ни другое, кажется, не разжигает огонь, как в строках, в которых он прослеживает название Лоддона до Лодоны, легендарной нимфы Дианы. Погоня Пана за несчастной нимфой через Виндзорский лес, тщетно взывающей о помощи к отцу Темзе, полна духа, и он метко оправдывает название Лоддон —

Она сказала, и тая, как в слезах она лежала, В мягком серебряном потоке растворилась, Серебряный поток ее девичью холодность хранит, Вечно журчит и вечно плачет; Все еще носит имя, которое носила несчастная дева, И омывает лес, где она бродила раньше.

Именно в «Виндзорском лесу» найдено много строк, которыми Поуп, возможно, один запомнился многим спортсменам. Ссылки на хорошо дышащих биглей и кружащегося зайца счастливы и очень характерны для рассказывающего стиля поэта в двустишии в скобках.

Звери, подгоняемые нами, преследуют своих собратьев-зверей, И учатся у человека уничтожать друг друга.

Столь же характерны для его недостатков стрелковые штрихи, в которых представлен «неутомимый птицелов» со «свинцовой смертью» «шумных чибисов» и «восходящих жаворонков». Взгляд на одиноких вальдшнепов, преследующих водянистую поляну, достаточно уместен, но пусть стрелок стоит по стойке смирно, когда его высокопарно информируют.

Он поднимает трубку и выравнивает своим глазом; Прямо короткий гром разбивает замерзшее небо.

Десять строк далее в поэме стоит картина, которая делает Поупа дорогим для рыболовов на все времена, и которую нужно только указать, как в сборниках гимнов, первой строкой:

Терпеливый рыболов занимает свою молчаливую позицию.

ГЛАВА VII

ПЕРВЫЙ ВЕСЕННИЙ ЛОСОСЬ И НЕКОТОРЫЕ ДРУГИЕ

Нет никакой особой добродетели, о которой я когда-либо слышал, в первом чем-либо, но вы очень часто слышите о нем как о воспоминании, которое может быть приятным, а часто и наоборот. Спортсмен так же склонен, как и любой другой, к таким ссылкам, и я бросаю вызов рыболовным или стрелковым редакторам Field подсчитать навскидку количество рукописей, которые они получают под заголовком «первый лосось», «первый тигр», «первый фазан» или «первое что-то». В этот момент я, кажется, лучше понимаю причину. Заголовок используется, чтобы избавиться от трудности относительно того, что именно было бы лучше, и почти так же, как А. делается членом кабинета, чтобы не было неловкости из-за претензий Б. и В. Мой выбор названия этого очерка не совсем так объясняется. Я просто прошу последовательности.

В предыдущей главе я писал о своем первом лососе из Твида, и в этой главе нет причин, почему я не должен вернуться к дорогой старой формуле для воспоминания о Тее. Акцент должен быть на «весеннем лососе», ибо я отправился на север с желанием поймать того, кто принял форму тоски, стремления на протяжении многих последовательных сезонов. К тому же был февраль, когда весенний лосось ценится более положительно, чем в более поздний период весны. Вы, вероятно, получите дюжину кельтов на одного весеннего лосося, и рыба, следовательно, находится в категории важного. По речному отчету прошлой субботы я вижу, что лорд Нортклифф (который всегда будет Альфредом Хармсвортом для республики пера, и который всегда был увлеченным и путешествующим рыболовом) был вознагражден четырьмя лососями, и поздравляю, пока завидую ему. По правде говоря, именно это утверждение в отчете заставило меня забыть эту жалкую погоду, поймав своего первого весеннего лосося снова как нежно запомнившегося.

Искатель весеннего лосося имеет немалый вызов на выносливость, не в последнюю очередь в неопределенности условий. Как хорошо я знаю, что это значит на тех участках выше Перта, когда в слякоть и шторм река на 15 футов выше нормы, затопляя уровни Инча в начале сезона, как это случилось в первые дни этого сезона. В моем случае неопределенность была так ощутима и затянута перед началом моего путешествия. Вы можете понять, вероятно, что чувство человека, который готов к вызову, но который откладывается телеграммами и письмами день за днем, в конце концов выходит за рамки тоски; оно перерастает в своего рода невинную ярость. Старый рыболов, стесненный многие сезоны и находящий свободу в конце концов, утешает себя размышлением, что страсть, слишком большая интенсивность по такому вопросу, будет беспокоить его философию никогда более. И все же однажды утром он сметен со своих ног. Добрый друг имеет дни лососевой рыбалки для него; рыба поднялась и в изобилии; ему нужно лишь ждать сигнала и идти. Что, по всей разумной совести, могло бы быть приятнее? Но как верно, что нет ничего в жизни столь верного, как ее неопределенность! День сменяет день в обычном порядке, и ожидаемый вызов не приходит. Те дни на прекрасных участках, которые были отведены для вас, проходят в наводнении; вы отмечаете их как материалы для книги, которую вы намерены написать о «Шансах, которые я упустил».

«Она поднялась на 2 фута вчера, но лучше подождать», — телеграфировал мой друг, и в должное время я обнаруживаю, что в тот самый день человек, который занял мое место, убил трех рыб. Когда я поспешил вниз к мосту по прибытии, чтобы увидеть, как она, река, которая поднялась сильно, как только тот трехчасовой, трехлососевый человек ушел с участка, упала до точки между невозможностями и шансами. И ветер повернул с юго-запада на запад, с заигрыванием на север. Вот еще один день, если не потерянный, то, безусловно, без рыбалки.

Посмотрев на реку и прочитав свою судьбу в тяжелом потоке — могучая гонка воды, 400 ярдов от берега до берега — я искал вида какого-нибудь лосося и пошел в рыбный дом. Быстрые возвраты не пришли в то утро, но было около сотни лососей, разложенных на полу, готовых к быстрой отправке на рынок. Они весили в среднем 20 фунтов, но, серебристые, как они все были, я мог выбрать тех немногих, которые пришли в то утро. Была одна прекрасная самка весом около 23 фунтов, с брюшным плавником буквально таким же фиолетовым, как спинной у хариуса, и для предложений жемчуга и опалов, девичьих румян и тому подобного, ничто не могло быть более совершенным, чем блеск этого лосося из Тея. Через час слава исчезла бы. И вся та рыба была взята сетью. Рыболов, который жаждал одного из них под своим удилищем, не говорил и ушел печальным.

Но, в конце концов, что принесет завтрашний день? Великая река опускалась, ночь была ясной, и была надежда — ибо стекло поднималось, и ветер действительно был достаточно хорош, чтобы выйти из юга. Как дело истории, завтрашний день обещал хорошие вещи, хотя я вышел в страхе и трепете. Грязные пути прошлого месяца уступили место морозу, и мы перешли через станцию по замерзшим лужам. Оживление было в воздухе. Стекло показало полдюйма к добру с прошлой ночи. Наш гид, который встретил нас на станции Стэнли, признал это; да, но на 2 фута меньше воды гарантировало бы лучшую уверенность. И это была разумная шотландская осторожность. Мы спустились к реке, и, хотя цвет был неплох, она была слишком большой и сильной.

Перспектива даже случайной рыбы была самой бедной. Короче говоря, случайная рыба не попалась мне на пути, и на этом конец. Только два омута были пригодны для ловли. Никакая лодка не могла работать в любой другой части. Если я скажу, что ловил каждый дюйм воды, сначала мушкой, а затем маленьким пескарем, вращающимся с катушки Маллоха, я просто констатирую факты. Над омутом я терпеливо ловил с Николсоном и Дасти Миллером большого размера, и второй раз с вращающейся наживкой. Две рыбы показались в течение дня, шокирующе черный нищий не менее 30 фунтов, который выпрыгнул из воды, и другой кельт, который погрузился вне досягаемости. Это был абсолютный ноль, и падение снега перед тем, как я сел на свой поезд, было зловещим. Был паводок в 15 футов (любимая цифра, по-видимому, на том датчике Тея), и любой реке требуется много времени, чтобы успокоиться, а рыбе — возобновить свои обычные привычки после такого буйного излишества. Тем не менее, я наслаждался настоящим тяжелым дневным трудом и заслужил успех, который был отказан. Позиция, следовательно, была — пятница, суббота и понедельник потеряны из-за непригодного для рыбалки состояния реки, и просто шанс в среду, если не будет дальнейшего подъема воды.

Среда была солнечной, и вода упала примерно на фут за ночь, так что Тей скоро должен быть в норме, ибо еще один мороз произошел ночью, и снег не казался серьезным. Приказ главного лодочника был на харлинг. У вас есть два лодочника на этой реке, и они должны были приложить усилия к пределу, чтобы справиться с ней при таком тяжелом течении. Это был мой первый опыт систематического харлинга. Удилища находятся на корме лодки, и рыболов сидит на поперечном сиденье лицом к ним и так расположен, что он может положить руки на любое в одно мгновение. Три удилища из гринхарта около 16 футов отображены веером; то есть, есть удилище посередине, вытянутое прямо вперед, удилища справа и слева наклонены наружу, и они удерживаются в положении приспособлением в дне лодки, в которое входит кнопка каждой рукоятки удилища, и пазами на планшире с обеих сторон, в которых удилище покоится и удерживается под правильным углом. Комли этих удилищ близко друг к другу в этих назначенных нишах под сиденьем в дне лодки, и кончики, естественно, справа, слева и в центре, широко разделены. Четвертое удилище в этой лодке было цельным куском гринхарта, 6 футов в длину, но восхитительно сделанным, и по толщине было чем-то вроде второго колена обычного лососевого удилища. Мастерство было настолько хорошим, что это была идеальная миниатюра. Это удилище, которое используется для вращающейся наживки, и помещается у левой руки рыболова. Оно было оснащено песчанкой и веселым маленьким металлическим колпачком с фланцами, который был изобретен мистером Маллохом для облегчения вращения. 3-дюймовые мушки, которые мы использовали, были Джок Скотт, Николсон (любимая мушка Тея) и Черная Собака.

Два человека уселись на весла, и я сидел перед своими удилищами, готовый играть на них, как возникал случай. Мы не были в пути пять минут, и я не закончил удивляться, как удилище Том Там поведет себя в кризис, когда внезапный тест был применен. Лебедка запела, и я имел удилище вверх и под мастерством в мгновение ока, с рыбой, бегущей бойко и тянущей сильно. Тем временем главный лодочник намотал другие лески и дал мне честное поле действия. Рыба, очевидно, не была влюблена в ту деликатную песчанку, ибо было много тряски головой в течение нескольких минут. Вскоре лодка коснулась берега, и я к тому времени обнаружил, что маленькое удилище было так же хорошо, как 18-футовое, и более мощное в удержании лосося, чем многие полной длины, которые я использовал. Борьба была хорошей, хотя я придерживался своей политики фунта в минуту, и было хорошо знать, что это была чистая рыба. Это был мой первый весенний лосось, и бедный парень был сильно изуродован тюленем в море не много дней назад, все же они сказали мне, что это не необычная вещь иметь лосося так раненого, берущего свободно.

Еще раз на борту нашего люгера мы зигзагообразно двигались по нашему курсу, люди тянули с регулярным гребком, и хотя они гребут бодро, лодка просто удерживается и опускается скорее, чем продвигается. Если лосось не в настроении, харлинг представляет элементы монотонности, и мудрый план кажется мне не думать об удилищах, ни смотреть на них, ни удивляться, какое будет первым в действии. Таковы были мои мысли, и я изложил линию мысли как корректирующую. Тук, тук, идут весла, устойчиво кивая от движения волн идут кончики удилищ. Да, часы этого предполагали бы определенную одинаковость, вероятно. И затем пришел поразительный момент, который так восхитителен, прыжок плоской гальки с лески, вытянутой на доски дна, дребезжание чека, сильный изгиб удилища. Все это происходит в быстрое мгновение. Вы на своих ногах и играете свою рыбу, как будто инстинктом. Джок Скотт привлек эту рыбу, и привычный процесс был выполнен — выход на берег, отступление вверх по берегу назад, удилище хорошо изогнуто все время, и рыба удерживается сильно, так как была вдвойне быстрая вода внизу, и она должна быть удержана строго в руке. Гид не взял багорик сейчас, и мои надежды были разбиты, ибо это означало, что он узнал кельта, который должен быть взят за хвост. И он был взят за хвост, и будучи освобожденным от крючка, не был медленным в стрельбе в глубины. Рыба была хорошо поправлена и была бы принята большинством людей за чистого лосося. Эксперт может, напротив, вынести суждение с первого взгляда.

Оставался еще час до обеда, и время не было полностью без событий; во всяком случае, были маленькие трепеты. Решительный рывок случился к удилищу Черная Собака, но рыба была прочь, прежде чем я мог взять его. Подобный кусочек легкомыслия был практикован другой рыбой десять минут спустя у моего среднего удилища, которое, я забыл сказать, принесло хорошо поправленного кельта к берегу. Идя на землю для полуденного отдыха, так как было не совсем час, я поставил удилище, которое хотел попробовать, и предложил согреться небольшим забросом. Второй заброс поднял рыбу близко к берегу, и, позволив обычное время для восстановления уверенности, вышел Николсон, и очень храбро та благородная мушка работала вокруг, плавая, я мог поклясться, на ровном киле, и тряся своим убранством все вокруг в воде. Мушка не достигла рыбы, которая поднялась, потому что другая была перед ним, и я знал, что крючок пошел домой. Мы думали, это была хорошая рыба, и свежезашедшая, хотя он лежал низко и ограничивал свои движения небольшой областью. Увы! это был кельт номер два, и не более 10 фунтов при том. Все же, я приземлил три рыбы разных сортов к часу и наслаждался второстепенными ощущениями.

Веселье закончилось. Мы слышали, что в горах, в нескольких милях выше по течению, выпало три дюйма снега, и утреннее солнце, без сомнения, растопило его. Мы два часа ловили троллингом, но не было ни поклевки, ни признаков рыбы. Завтра река должна прийти в норму, хотя, даже в этом случае, я бы предпочел, чтобы уровень воды был на фут ниже.

Следующий день начался с сильной метели, которая с перерывами на мокрый снег продолжалась до самого полудня. Никто не ожидал, что это поднимет уровень реки, и на самом деле она очень медленно спадала. Впрочем, сейчас каждый дюйм убыли нам на руку. В тот день я выловил шесть рыб, но лишь одна из них была весенним лососем. Лодки сработали лучше на тех участках, где чистая рыба держится при высокой воде, и вечером двое джентльменов привезли в Маллоч пять великолепных весенних лососей, пойманных на участке, который должен был достаться мне в пятницу. Тей все еще оставался на фут полноводнее, чем нужно:

Силен, но не яростен, Полон, но не выходит из берегов.

Новый для меня опыт ловли лосося во время сильной метели стоит того, чтобы сказать о нем несколько слов, ведь любые новые впечатления добавляют интереса к игре. Во время завтрака шел снег, и мистер Маллоч был так любезен, что выкроил день из своих дел, чтобы разделить со мной лодку. Судя по тому, как он и лодочники воспринимали шторм как нечто само собой разумеющееся — и даже не заслуживающее упоминания, — я сделал вывод, что здесь, у подножия Грампианских гор, они привыкли к такому удовольствию. Но рыболовам, ловящим как в море, так и в пресной воде по всему миру, не нужно напоминать, что мокрая лодка — это сущее наказание; что же тогда говорить, когда она наполнена часами снегопада, крупными, мягкими, влажными хлопьями? Все становится промокшим и насквозь сырым, и казалось, что эти белые хлопья, похожие на лесные орехи, одержимы эльфийским желанием сорвать ваши самые тщательные попытки не пустить их внутрь. Моя непромокаемая сумка на человеческий взгляд была надежной, но в ней нашлось одно незамеченное отверстие размером меньше дюйма на полдюйма, и хлопья обнаружили его мгновенно. У меня была лакированная металлическая коробка для мушек, с которой они могли бы делать что угодно, но этого им показалось мало; они нацелились на мягкий кожаный бумажник с драгоценными поводками из жил и совершили слишком успешную атаку на бумажный пакет с бутербродами. На берегу я посмотрел на своих спутников, ожидая, что они откажутся от затеи; однако, как я уже говорил, этот почти ослепляющий снег был для них обычным делом, и я съежился на своем месте, благодарный за то, что нет холодного ветра, вообще никакого ветра, который мог бы усугубить это испытание.

Вскоре мы повернули к берегу с нашей первой рыбой, и я был благодарен крепким рукам и плечам дружелюбного шкипера, который помог мне выбраться из скользкой лодки и подняться на более скользкий берег. На этом участке берега были неудобными, высокими и заросшими кустарником, так что стоять приходилось среди подлеска, что сильно отличалось от пологих склонов с чистой травой. Тем не менее, все обошлось; в жизни вообще ветер очень часто, если бы у нас хватило обычной благодарности это признать, бывает укрощен для стриженого ягненка. Поэтому старый вожак стада прошел через эти пустяки без падений. Событиями, которые приходилось оплакивать, были те, что лососятники называют «кельтовой напастью». В тот день их было в избытке. Было бы утомительно вдаваться в подробности каждого случая, настолько велико их семейное сходство.

Первым уловом оказался кельт; всего же, если позволите забежать вперед, мы поймали их пять штук — одну небольшую рыбу весом около 6 фунтов, а остальные от 12 до 15 фунтов. Время от времени с кельтами случается настоящая борьба, но, как правило, они сопротивляются вяло и движутся медленно, хотя без риска что-нибудь сломать ускорить финал невозможно. В худшем случае они немногим лучше щуки. Тот единственный прекрасный весенний лосось был абсолютным контрастом, хотя, конечно, даже чистый лосось в феврале не так дерзок и безрассуден в своем вызове, как месяцы спустя. Будем же благодарны: кельт лучше, чем ничего, весенний лосось — желанная добыча, и мы должны довольствоваться теми шансами, которые можем получить.

Подумайте, сколько времени отнимают шесть вываживаний в короткий зимний день. Нужно смотать остальные лески, закрепить приманку и мушку на планке лебедки, догрести до берега — иногда с середины двухсотъярдовой реки — и найти надежную опору на суше. Рыбу нужно все время уверенно контролировать изогнутым удилищем, а когда она подведена, нет решительного финала с багориком, поскольку кельт должен, по возможности, получить свободу невредимым. Ловкость, с которой лодочники выполняют эти операции, изумительна, это результат мастерства в своем деле в сочетании с долгой практикой; а еще потому, что почти каждый из них в душе спортсмен. Стоимость шести вываживаний, по сути, составляет почти полчаса каждое, а наградой в тот конкретный день стала одна хорошая рыба весом 18 фунтов, взявшая на «Черную собаку». Мушки были очень привлекательны, было несколько поклевок за хвосты приманок или перья, два или три выхода рыбы и одна достойная особь, которая пять минут оставалась на одной из приманок. Под поклевкой, позвольте пояснить, я имею в виду треск катушки в течение доли минуты, резкий кивок кончика удилища, после чего приманка или мушка возобновляют свое движение «как ни в чем не бывало».

Завершая этот рассказ, я не должен забыть о необычном эффекте снега, цепляющегося за верхушки деревьев. Ели высоко на крутых склонах по обе стороны в течение пары часов выглядели так, будто они расцвели пышным белым цветом. Мелкий мокрый снег, который пошел днем как естественное затухание шторма, и теплый ветер быстро сделали свое дело, и мы имели удовольствие видеть, как сосны сбрасывают свои цветы прямо у нас на глазах; они падали с печальным капаньем на ковер из гниющих листьев, оставляя деревья в их траурном зимнем черном цвете.

Еще одно раздумье того дня. В Нитсдейле существует легенда, что Бернс, живя в Дамфрисе, часто ходил на рыбалку. Если это так, то вполне возможно, что его знаменитая поэтическая мысль пришла к нему однажды во время рыбалки, возможно, вместе с коллегой-акцизным:

И словно снежинка на реке, Мгновенье здесь — и нет ее навек.

Пятница принесла настоящий контраст. Ночью сильный мороз сковал землю, и солнце смело поднялось в безоблачное небо еще до девяти часов. Я ехал на свой участок по железным дорогам, где вчерашняя слякоть превратилась в лед. Перемена по сравнению со вчерашним днем была удивительной: золотистые ржанки на равнинах уже не суетились на влажной дернине, как прежде, хотя стаи вяхирей были в движении. Чистый снег, оставшийся на низменности, был хрустящим и сверкающим, превращая мир в прекрасную белую алмазную россыпь. Река, конечно, спала, так как вчерашний снег ничего не изменил. Доказательства были налицо. Вы читали их по зеленой кайме, блестевшей на фоне извилистой снежной линии вдоль берегов. Тей, к тому же, выглядел прекрасно черным, и лодочники говорили: «Они должны пойти». Но я никогда не знал, чтобы лосось брал как следует, пока морозный день не перевалит за середину. В этот яркий день я решил попытаться записать свои заметки в горячей надежде, что каждое хорошее предложение будет испорчено призывом от одного из четырех удилищ, которыми я командовал. В течение часа мой карандаш работал без остановки, и было восхитительно под солнечными лучами писать под мерные удары двух пар весел, ритмичный плеск воды, теперь спокойно текущей и легкой для всех нас.

К счастью, наш самый маловероятный участок был первым, и все это время мороз должен был выходить из воды. Это был очень тяжелый участок, и Тей все еще был слишком велик для него; рыба должна была держаться ниже, а та, над которой мы проплывали, брать не хотела. Те пять прекрасных весенних лососей, о которых я упоминал ранее, должно быть, вышли из особенно благоприятного места. Это часть славной неопределенности всего этого. Лодка сегодняшнего дня, например, вчера принесла лишь одного кельта, хотя и разделила с нами опыт тщетных поклевок и видимых выходов рыбы во второй половине дня. Ну если... Ах! Пронзительный голос катушки Тома Тамба дал желанный сигнал (половина двенадцатого), и предложение, которое я записывал, осталось незаконченным. Я забыл, каким оно должно было быть. К этому времени движения кельта стали мне знакомы, и мне не понравилась покорность, с которой этот малый позволил отбуксировать себя к берегу, ни его вялость, когда я взял его в руки позже. Свой вердикт я выразил взглядом на старшего, и его подтверждение моей невысказанной мысли было: «Да, он слишком спокоен». И все же прошло много времени, прежде чем я смог поднять его достаточно высоко для несомненного опознания; как только это было сделано, с ним быстро разделались. Его подняли в лодку за хвост, тройники легко вышли под ножом, и уплыла хорошо восстановившаяся рыба весом около 13 фунтов. То есть, я называю его рыбой; лодочники отказываются оказывать даже эту номинальную честь, и в отчетах за вчерашний день я значусь как убивший одну рыбу, тогда как на самом деле вытащил полдюжины.

А теперь последовал непродуктивный час, в конце которого было две безрезультатные поклевки: одна на мушку Николсона, другая секундой или двумя позже на приманку. Первой не хватило, чтобы сбить камень с петли лески; вторая вытянула ярд и просто щелкнула катушкой. Солнце не баловало нас так, как метель, ведь к этому времени вчера мы уже провели три «сражения». Однако день еще не закончился, и мы причалили к обеду, веря, что нам улыбнется лучшая удача — обед, к тому же, на открытом, теплом солнце.

Троллинг и блокнот были возобновлены, и чтобы мы слишком быстро не погрузились в монотонность, всплеск вниз по течению выдал местонахождение «Черной собаки», а также выдал жалкого маленького кельта (около 5 фунтов), называемого в этих краях «кельтовой грилзой». Я успел записать это, когда левое удилище, на котором мушку заменили на песчанку, натянулось для лихого рывка. Книга, карандаш и очки полетели на банку, и я провел захватывающие пять минут на середине реки с несомненной «рыбой». Он сражался как троянец — и вдруг леска провисла. Рыба сошла. Как они спасаются от этих тройников? Пойман слегка на один крючок, полагаю, и, как результат, легко рвущаяся хватка.

Солнце пару часов было слишком ярким, и наступило четыре часа, а записывать было нечего. Оставался всего час. Затем последовала череда коротких рывков от рыбы, которая не засекалась, и одна, слегка зацепившаяся за мушку, сошла при первом же натяжении. К этому времени оставалось полчаса, и захватывающий финал поглотил их. Я не признаю, что это было пустой тратой времени; я лишь имею в виду, что «рыба» не была причиной. Причиной были кельты. Центральное удилище с «Черной собакой» бодро позвало меня, и я вскочил на зов с криком: «Попался!» «И у меня тоже», — крикнул старший. Том Тамб нашел рыбу, и мы оба были заняты некоторое время. Людям пришлось приложить все усилия, чтобы подвести лодку к берегу и смотать две свободные лески. Но это было сделано, как обычно, быстро и умело. Я был слишком сосредоточен на своей собственной рыбе, самой тяжелой, с которой я сражался в тот день, чтобы видеть, как это было сделано; достаточно того, что не было никаких заминок. Мы оба сошли на берег. Старший провел свою рыбу выше меня, и, поскольку это был небольшой 10-фунтовик, вскоре выбросил его обратно, и его напарник освободился, чтобы подойти ко мне. Мы все знали, что это кельт, и заставить его ускориться или проявить живость я не мог. Он лежал низко и тяжело, пока терпение не сделало свое дело, и он поддался. Моя боль в спине прошла, когда мы с удилищем смогли выпрямиться и оставить людей вытаскивать рыбу. Они швырнули его обратно, не заботясь о его чувствах, и, действительно, как джентльмены, чья честь была глубоко уязвлена.

«Восемнадцать фунтов, не так ли?» — рискнул я заметить очень смиренно, когда они повернулись своими презрительными спинами к рыбе, барахтавшейся некоторое время на мелководье. «Ну, шестнадцать фунтов, может быть», — был ответ. Эти кельты, во всяком случае, не оставили нам времени для дальнейших операций. Солнце было настолько эффективным, что за несколько часов изменило вид вокруг, вернув земле ее первоначальный зеленый и коричневый цвет. Дело сделано, как выражается «Тоби, член парламента» — четыре вываживания, шесть поклевок, две рыбы подсечены и потеряны, одна из них, конечно, рыба этого или любого другого сезона. Я всегда буду настаивать, что это была «рыба». В тот вечер я поболтал с коллегой-рыболовом, который сделал отличный улов, и он представил меня своему другу, который насладился успехом новичка, убив прекрасную рыбу весом 22 фунта.

В субботу утром ждать пришлось недолго. Первая леска, которую нужно было выпустить, была слева, наживлена песчанкой, и я едва коснулся следующей, чтобы поднять ее из паза, как катушка слева закричала, словно от боли. Рыба была на крючке, но сразу же была объявлена незначительной. Тем не менее, обряды и церемонии должны соблюдаться должным образом; лодка должна подойти к берегу, рыболов должен перешагнуть через банки и встать на твердую почву. Все эти хлопоты ради кельта весом около 6 фунтов. Спустя час Том Тамб подал сигнал. Пескарь, который имел виляющую игру, уже дважды был тронут короткими поклевками; теперь он был честно взят как раз в тот момент, когда лодка повернула на свой зигзагообразный курс. По моим ощущениям, это могла быть форель. Она вытянула несколько ярдов и кротко пошла на медленное вываживание. Тот же недостаток духа сохранялся, даже когда я высадился, но сюрприз ждал меня, когда я отошел дальше вверх по склону, ибо рыба резко воспротивилась той свободе, которую я с ней позволял, словно возражая против моего пренебрежения. По правде говоря, она внушила мне уважение в течение следующих десяти минут — бегала поперек и вниз, и вообще «взбодрилась», как сказала бы современная школьница. Она перестала бездельничать и сражалась энергично. Вскоре мы получили проблеск серебра, и это была несомненно рыба. Багорик, который я не видел вчера, теперь появился, и второй лодочник стоял наготове со священником, чтобы даровать упокоение прекрасному весеннему лососю весом 17 фунтов.

Через четверть часа я был грубо вырван из чтения «Пертской красавицы» удилищем с песчанкой слева, и здесь была рыба, мощная и бдительная с самого начала. Ее держали крепко, но она упорно вытягивала леску; если я выматывал несколько ярдов, они снова сердито срывались. И так борьба продолжалась, и усилилась, когда я встал на травянистом склоне. Было обнадеживающе видеть, как люди снова вышли с багориком и священником. В течение двадцати минут лосось держался внизу и ни на секунду не затихал, а затем я очень медленно вымотал пятьдесят ярдов, которые были взяты частями. Серебристый водоворот удовлетворил нас всех, и вскоре карьера величественного 19-фунтовика была закончена.

После обеда мы снова вышли, и я был довольно уверен, что если никакая другая рыба не попадет в лодку, я не разобью свое сердце и не умру от горя. Поимка этой красивой пары весенних лососей была восхитительным тоником, и я возобновил чтение Скотта в довольном настроении. После трех глав настроение было уже не совсем тем же; после четвертой я почувствовал себя несколько обделенным. Короче говоря, прошло два часа, и ветер сменился на северный. Другими словами, стало холодно. Том Тамб в конце концов согрел меня; его пескарь был взят, и у меня был кто-то под надежным присмотром. Большой, во всяком случае, какого качества — мы определим позже. Однако у меня были серьезные сомнения в исходе, ибо он заканчивал каждый рывок тем, что выходил на поверхность и кружился там самым сверхъестественным образом. Терпение и комель удилища со временем показали, что это лучшая рыба дня, и я вздохнул с облегчением и сел на камень, чтобы перевести дух, когда багорик поднял его, священник совершил обряд, и весы показали 20 1/2 фунтов. Поистине великолепная связка лососей!

ГЛАВА VIII

РОДСТВЕННИКИ-РЫБОЛОВЫ В ВИКАРИАТЕ

Девушки, казалось, поумерили свое рвение к велосипеду, и, по правде говоря, было слишком жарко, чтобы это продолжалось долго. Затем они все увлеклись рыбалкой, и этим мы были обязаны некоторым недавно прочитанным книгам и викарию Нетербейта. Покупка книг выпала на долю полезного кузена. Девушки были чрезвычайно заинтересованы книгой мистера Дьюара «Форелевые ручьи Южной страны», потому что они знали большую часть Хэмпшира, так приятно описанного, и им понравились фотографии, причем одна из двух читательниц сама была фотографом не без мастерства. Именно иллюстрации к изданию «Ловля на сухую мушку» Марриат, подготовленному мистером Халфордом, приковали их внимание к этой работе по крайней мере на два часа. Они немало удивлялись позе джентльмена, ловящего на сухую мушку, сфотографированного при выполнении заброса через голову, нисходящего среза, шпилевого заброса и сухого свитча, а под руководством викария влюбились в пластину с поденкой, не исключая жутких подобий личинок. Преподобный наставник, действительно, предложил им немедленно поехать на Триллинг, приток мелового ручья на дальнем пределе поместья, и порыться в иле, или где бы ни был их дом, ради самих этих зверей.

Чтобы придерживаться истории, следует сказать, что после этого интерлюдии девушки перешли к книге лорда Грея «Ловля на мушку», привлекательному предвестнику библиотеки Хэддон-Холл. Викарий, который отговорил их от чтения книги Халфорда от корки до корки, потому что это была сильная пища, а они были младенцами (извиняясь в своей веселой манере за разговоры о работе в такой связи), дал прямо противоположный совет относительно книги лорда Грея, не потому, что автор — выдающийся государственный деятель и титулованная особа, или потому, что она лучше выглядела, а из-за ее завораживающих словесных картин сельской местности. Он искусно подобрал отрывки, которые, не имея никакого отношения к рыбалке, очень поэтично описывали шесть великих майских цветов и поющих летних птиц, легко заметных среди молодых листьев и прорастающего подлеска; длинные дни и теплые ночи июня, когда дикая роза — это красота, которой нужно восхищаться, а далекие массы бузины имеют прекрасный пенистый вид. Эти отрывки сразу же покорили Белинду, и они с Ламией склонили головы вместе и добросовестно прочитали книгу. Они хорошие девушки, несмотря на имена, выбранные для них причудливым родителем, и если они не гордятся этими именами и предпочитают, чтобы их называли близкие Блинд (с коротким «и») и Ламми, то, надеюсь, в этом нет большого вреда. Это, несомненно, лучше, чем мисс Блиндерс и мисс Хромоножка у деревенских жителей.

Практический результат этого изучения рыболовной литературы (за которую также пришлось платить кузену) и этого невнимания к своим приходским делам со стороны викария (выуживание отвратительных личинок, право слово, когда он должен был ловить людей) можно оценить как очень небольшую сдачу с банкноты — для кузена. Правда, это второстепенный вопрос и в некоторой степени несколько грязное соображение. Кроме того, я немного забегаю вперед. Возможно, мне следовало сразу прояснить, что действительно практическим результатом вышесказанного было настаивание девушек на том, чтобы их научили ловить на мушку и оснастили правильными «вещами» (их выражение, не мое) для нового развлечения; это должно быть сделано немедленно, расходы не учитывать. Викарий был тверд в доктрине «к черту расходы», и он сказал это, зная, что кузен больше никогда не увидит свою десятифунтовую банкноту. Возможно, читатель поймет, почему кузен был сильно огорчен; он платил за музыку, а викарий явно собирался танцевать под эту дудку. Проще говоря, он обязался, если кузен достаточно натаскает их в тайнах ловли на мушку, повести их в бой всерьез во время приближающегося времени поденки. Поэтому кузен снарядил их удилищами, катушками, лесками, поводками и мушками. Но он провел черту на вейдерсах, как не входящих в компетенцию простого кузена-мужчины.

С любопытной нескромностью он принес домой каталог производителя снастей с «вещами», которые он считал щедро необходимыми. Затем девушки проконсультировались с брошюрой и, конечно, при поддержке викария, настояли на том, что серебряные пружинные весы в футляре из марокканской кожи (для взвешивания до или от 4 фунтов), масленка для парафина без запаха и другие мелкие пустяки были необходимы. Кузен отдал им должное за благодарность, проявленную после его второй поездки в город, и любой читатель должен отдать ему должное за честное удовольствие, которое было его вознаграждением. Они были удовлетворены на данный момент, как читатель легко поймет. «Очень аккуратная маленькая экипировка, дорогая моя», — сказала Б. Л., викарий подтвердил это, как звук тихого аминь. Некоторое время даритель решительно отказывался покупать удилища из расщепленного тростника, считая высококлассный гринхарт достаточным для начинающих, хотя викарий утверждал, что в обучении всегда мудро начинать так, как собираешься продолжать. Эту казуистику кузен не принял во внимание.

«Очень хорошо, мой дорогой друг», — сказал он легкомысленно, — «тебе виднее. Поденка появится примерно через месяц; девушки к тому времени будут знать, как пользоваться удилищем, и тебе все равно придется покупать расщепленный тростник. Ты используешь расщепленный тростник, я использую расщепленный тростник, и ты должен быть прискорбно невежественным в женской натуре, если полагаешь, что они будут довольны гринхартом через две минуты после того, как увидят, как собраны наши удилища».

Такой аргумент молодой человек уважил и, смягчившись, купил удилища из расщепленного тростника. Легкие катушки из оружейного металла, 30 ярдов конической лески и регламентированные прочие принадлежности были дополнены парой водонепроницаемых сумок из тончайшего материала, так как они лучше подходят к женской форме, чем жесткая, бьющаяся, торчащая рыболовная корзина. Как было объяснено Блинд, всегда найдется кто-то, кто присмотрит за пойманной рыбой, если таковая будет; сумка предназначалась для коробки с мушками, флакона с духами, пружинных весов и пустяков такого рода, никогда не забывая о тонких кусачках на случай несчастных случаев с пальцами, губами, носами или ушами, зацепленными крючком.

Предварительные уроки, будучи рудиментарными и носящими характер черной работы, были, конечно, доверены кузену. Их предстояло преподать, для начала, на гладкой дернине площадки для игры в боулз. Девушек нужно было немного убедить в этой скромной учебной программе, которая, по правде говоря, является удобным, практичным и трудосберегающим способом освоения основ. Допустим, это притворство, но не больше, чем практика на мишени. Ученицы наконец убедились, что это разумное средство достижения цели, и начали с подставки для цветочного горшка, варьирующейся в ярдах по газону. Блинд почти естественно привыкла к трюку позволять удилищу иметь свой естественный путь. Удивительно, как через четверть часа она интуитивно поняла, что делать. Но такова была ее натура; в детстве она никогда не суетилась, и при первой попытке ее неторопливый взмах, с необходимой паузой лески в воздухе позади нее, был восхитителен. Она, по сути, сделала в самом начале то, что многие опытные рыболовы никогда полностью не освоили. Ламми, напротив, была трудна в обучении; это тоже ее натура; она всегда была такой импульсивной. От голой лески они перешли к поводку из жил и мушке с хаклом с подпиленным жалом, и Блинд могла ловко опустить палмер в блюдце с двенадцати ярдов за несколько дней до того, как ее сестра смогла вытянуть леску с хоть каким-то приближением к прямолинейности.

Пришло время для прикладной науки, и кузен-директор велел девушкам надеть те вейдерсы, которые они требовали использовать даже на газоне, и отправиться к ручью. К счастью, у них была отмель, которая для практических упражнений в забросе была хорошим компромиссом, как позиция для метания мушки, между неестественным уровнем газона и высокими берегами обычного форелевого ручья. Был мост, перекинутый через оживленный поток глубиной по колено, а выше — прекрасная широкая отмель, сияющая белыми цветами лютика, растущими из желтого песка, скрепленного мелким гравием, постоянно омываемым кристально чистой водой. Девицам пришлось делать все возможное с укороченными прогулочными платьями, пока определенная нарядная одежда, о которой было много шепотков, не пришла от портного; и они вошли, несмотря на юбки, как веселые дети, когда ручей рябил и журчал на четыре дюйма или около того выше ступней, которые были заключены в изящные резиновые комбинированные вейдерсы.

Благослови девушку, как была рада Блинд, сделав свой первый настоящий заброс настоящей искусственной мушкой на настоящей воде! Они еще не пытались освоить тайны сухой мушки; жирная ольховая мушка на крючке № 1 была достаточной честью для начала. Красный Спиннер, в качестве комплимента тому, кто был зрителем, выбранный первым, опустился и плыл хорошо, но быстро спустился к прекрасной практикантке. Некоторые трудности последовали в обретении тонкого касания лески и катушки, и навыка восстановления, необходимого для мастерского заброса вверх по течению, но любезная ученица, будучи слушателем, а не говоруном, быстро училась, и урок был окончен, когда прибыл викарий. Ему Ламми вскоре умудрилась объяснить, что она осталась на берегу, или, скорее, плескалась ниже на отмели, игнорируемая и сетующая. Поэтому их оставили действовать в компании, пока остальные перешли мост и искали свежую воду немного выше по отмели.

Хотя в тот вечер не было мысли ловить рыбу, удача улыбнулась безмятежной Блинд. Следуя приказу кузена опустить мушку между двумя четко определенными участками сорняков вверх по течению, она совершила аккуратный заброс прямо и чисто в желаемое место. Мушка, с вечерним светом, делающим ее поразительно отчетливой, не проплыла и трех дюймов, прежде чем что-то яростно взяло ее, и катушка зазвучала как сладкая гармония. Ни один из операторов не рассчитывал на это. Кузен не смел говорить в такой важный момент. Блинд была поражена до маленького «о», и, как он мог быть уверен без заверений, она сохраняла хладнокровие и помнила точно порядок процедуры, который он излагал в теории в разное время на газоне — кончик удилища поднят, катушка оставлена свободной, но все еще в готовности, рыбе нужно потакать, и никакого волнения. Битва была действительно окончена, если она сохраняла присутствие духа, и в этом она не подвела.

Кончик удилища сладко кивал, рука мягко поворачивала ручку катушки, рыбу держали и направляли. Все было хорошо. «Что мне делать, кузен, теперь?» — спросила она. «Не торопись», — ответил он с берега; «иди осторожно ко мне, не ослабляй леску и не торопи рыбу». И успешно сделано, как сформулировано. Блинд была на протяжении всего времени хозяйкой ситуации, и в отсутствие подсачека, который ни на мгновение не входил в расчеты, она отступала в идеальном порядке вверх по пологому склону, и рыба покорно следовала за ней вверх и вверх, пока не оказалась на суше, задыхаясь на цветах серебряной травы. Это был всего лишь хариус, конечно, черный и не в форме; но вот он был, восхищенный и обласканный. Блинд поцеловала бы существо, я верю, если бы зрители не присутствовали; во всяком случае, она и слышать не хотела о возвращении в воду. Что для нее было закрытое время? Это был первый пленник ее лука и копья, и ничто не удовлетворило бы ее, кроме бальзамирования и стеклянного футляра.

Ламми была не так счастлива, как ее сестра в ту ночь; викарий пытался почти напрасно приобщить ее к искусству ловли вверх по течению, и ее забросы поперек, по принципам мокрой мушки, хотя и не так уж плохи для новичка, были таким очевидным контрастом к забросам Блинд, что она не стремилась слишком много останавливаться на чудесной удаче, которая выпала. Много разговоров велось днями о приближающемся карнавале поденки. Девушки требовали воду только для себя в течение этого периода, и так как Ламия вытащила небольшую форель, которая сама зацепилась вниз по течению на погруженную оливковую мушку, она вскоре была так же укушена рыболовной манией, как и сама Блинд. Викарию и кузену было утешительно узнать от девушек, что они отныне не будут принимать никаких услуг от «прихлебателей» — имея в виду, что они будут сами вытаскивать и корзинить. «Посмотрим», — сказал кузен пастору; «тем временем (после того, как я куплю правильный предмет в подсачеках) у нас будет оживленное время, я могу предвидеть, когда старик приплетется однажды вечером, чтобы сказать: «Поденка уже поднялась, мисс».

«Да, они все еще верны нежному искусству». Сезоны пролетели с поденками того года, и Нетербейт и его добрые люди стали для меня просто приятным воспоминанием. Но, несмотря на архидиаконскую шляпу и гетры, я узнал викария при случайной встрече на платформе Йоркского вокзала, и его ответ на один из моих вопросов о счастливых людях в Нетербейте был именно таким, как я его записал. Конечно, зов романтики был полностью удовлетворен браком Ламии с викарием и Белинды с кузеном, и солнце благословило их всех в корзине и в кладовой. Теперь я должен был узнать, что, пока стороны были еще свободны, они продолжали свои рыболовные занятия и практику, должным образом прогрессируя от мокрой к сухой мушке, от форели к лососю.

«На самом деле», — сказал архидиакон, — «я получил письмо от вашего старого приятеля «Блиндерс» в этот самый день, в котором она сообщает мне, что вытащила рыбу из Твида вчера выше Келсо, и ее мальчику разрешили подержать удилище, пока лодка гребла к берегу. Ламия отправилась на поезде только что, чтобы присоединиться к ее рыбалке, а я оставлен на сомнительные волнения Конгресса. Так рад видеть, что вы выглядите так хорошо! Прощайте».

ГЛАВА IX

КОНТРАСТ В ЛОВЛЕ НА ТЕМЗЕ

Мои личные знания о темзенской форели не глубоки; но если они оставили меня несколько лишенным той привязанности, которую провозглашают многие рыболовы, они внушили высокое уважение; и если мой интерес к ней не совсем прямой, я всегда был способен горячо сочувствовать ее множеству любителей и поклонников. В этот вход в очередной сезон темзенской форели я держу ее в своих мыслях и рад знать, что ее статус, характер и честь в целом нисколько не уменьшились с течением лет. В прошлом я, действительно, видел кое-что из ловли темзенской форели, и хотя я, из-за отсутствия возможности, не занимался ею широко, все же сформировал идеи по этому предмету, которые могут быть сформулированы как сезонная тема. Также у меня есть причина помнить эту рыбу как фигурирующую в одной из любопытных опечаток моей ранней журналистики. В специальной статье крупным шрифтом в ежедневной газете я прославил породу и дело высокопарным требованием: «Кто, сражавшийся с прекрасной темзенской форелью в грохочущей плотине, когда-либо забудет и т. д., и т. д.?» Шаг от возвышенного к смешному появился на следующее утро в передаче: «Кто, купавшийся с и т. д., и т. д.»

Ихтиологи, которые изучали интересное семейство лососевых, вынужденно, единогласно согласились, что темзенская форель принадлежит к дому Коричневых: одним словом, это истинная Salmo fario. Но эти ученые джентльмены, кажется, упустили из виду столь же неоспоримый факт, что существует три различных вида этой превосходной рыбы. Первый — это темзенская форель профессионального рыбака. Этого класса существует несметное количество. Их движения пристально наблюдаются и часто записываются с удивительной тщательностью. Они щедро разбросаны по каждому вероятному району от Теддингтона и выше, и существует степень знакомства с их привычками со стороны местных наблюдателей, которая сразу же разжигает наш аппетит и вызывает наше восхищение. Вы слышите о них часто на берегу реки. В шесть часов вчера утром рыба весом 7 1/2 фунтов появилась у хвоста третьего потока с правого берега и резвилась в течение часа среди дрожащей уклейки. Она была довольно короткой для своего веса и имела удивительно белые зубы. Позже другая, весом 5 фунтов, полный вес, с косоглазием в левом глазу, неторопливо позавтракала на краю вон того переката. Три форели, о которых можно говорить только как о «громадинах», вне всякого сомнения, владеют этим омутом; другие могут быть найдены между четырьмя и шестью часами дня дома в укрытиях, местонахождение которых известно до точности. Игры и хищнические набеги этого класса темзенской форели доставляют большое волнение и удовольствие наблюдательным прохожим, и нет никаких сомнений в мире, что наши друзья не всегда фантазируют по их поводу. И все же нельзя отрицать, что темзенская форель профессионального рыбака слишком часто является Таинственным Неизвестным для рыболова и существом, которое никогда не будет препарировано смертными пальцами.

Второй вид темзенской форели — это форель неудачливого рыболова. Направляясь весело в сладкое весеннее утро к берегу, рыболов созерцает этот прекрасный экземпляр с большим преимуществом — глазом веры. Его шаг ускоряется, когда во всех своих великолепных пропорциях она вспыхивает перед его внутренним взором. Видели ли вы когда-нибудь такое блестящее одеяние, такие блистательные плавники? К тому времени, как сангвинический спортсмен перелез через перила на третьем лугу, леска надежды выбежала из катушки воображения, и он мысленно подсек эту форель, вываживал ее, подвел к краю сетки, вываживал ее еще раз и, наконец, после битвы, героической в каждой своей детали, увидел ее грациозно изогнутой в дружелюбных ячеях и перенесенной на травянистое ложе, чтобы быть завистью своего клуба и хвастовством своей семьи, даже до третьего и четвертого поколения. Это также многочисленный вид, ибо нет ни одного члена великой армии темзенских рыболовов, который не видел бы таким образом экземпляры в течение первых трех или четырех часов того дня, который свидетельствует о бездушном возвращении носителя пустой корзины.

Третий вид темзенской форели — более существенного рода, и хотя относительно ее качества мы можем позволить себе быть такими же восторженными, как самые сердечные поклонники темзенской форели, мы не смеем закрывать глаза на жестокий факт, что относительно количества она стоит далеко позади двух других видов, о которых я так милосердно и мягко упомянул.

Какова она сегодня, я не знаю, но в мое время не было более вероятного места, чем плотина Бовени, для одной из этих хороших темзенских форелей во плоти. От порога, через который река бурлит в великолепную массу молочной пены, мимо острова и на пару сотен ярдов вниз вода выглядит так же похоже на правильную вещь, как любой участок может выглядеть. Но даже в рыболовных делах, возможно, в них особенно, вещи не всегда таковы, какими кажутся, и, сведенная к практическому тесту результатов, плотина Бовени, по оценке многих практических рыболовов, сейчас не то, чем была, и определенно не то, чем должна быть. В субботу после Страстной пятницы, которая пришлась на апрель, один из экспертов, работая вкусной маленькой уклейкой самым художественным образом вниз по середине плотины, сетовал мне по этому поводу. И все же он не мог жаловаться. Он поймал форель в предыдущий понедельник. И до этого дошло! Человек, который явно понимает, как это делать, берет одну рыбу в течение недели и, будучи добросовестным, признает, что не будет грешить жалобами.

В течение часа четыре джентльмена, хорошо оснащенные спиннинговыми удилищами, прибыли на место действия и начали ловить ортодоксальным способом у головы плотины. Я видел, что они имели бравый спорт с вышеупомянутым видом номер два; но, пока я оставался, это была сумма их добычи. Можно было почти наблюдать, по постепенной меланхолии, которая оседала на их лицах, когда время шло без захватывающего удара, чтобы заставить кончик гибкого удилища снова танцевать, безнадежное угасание этих несущественных экземпляров даже из воображения. Восточный ветер, конечно, был против всего с тех пор, как открылся сезон форели, и неудивительно было узнать, что, хотя плотина была хорошо обловлена со дня Всех Дураков, было взято только шесть рыб, и те самого маленького размера.

Темзенская форель весом 2 1/2 фунта рассматривается как простая пескарь человеком, который выпил глубокое наслаждение от вываживания рыбы нормального веса 6 или 7 фунтов; однако это, казалось, было средним значением. Спишите это на восточный ветер, безусловно. Честная темзенская форель, должным образом образованная до современного стандарта, была бы недостойна доверия великих столичных рыболовных клубов, если бы она так нарушила рыболовный закон, чтобы позволить себе быть пойманной при таких условиях, и это только милосердие — предполагать, что эти юридически значимые, но морально недомерки были легкомысленными юнцами, на которых пример ветеранов, балансирующих стальностойкими в течении, но добродетельно стойкими против искушения, был печально потрачен впустую.

Рыба или нет, тем не менее, стоит чего-то постоять некоторое время у головы плотины и предаться тем успокаивающим грезам, которые провоцирует бегущий поток. Вы пересекаете шлюз и с разрешения шлюзового смотрителя (чей хороший нрав подвергается суровому испытанию в эти праздничные времена непрерывным проходом прогулочных лодок, направляющихся в Сурли, и, может быть, Обезьяний остров) проходите через красивый остров и вступаете на дощатый путь, который сообщается с дальним берегом. Плотина широкая, и ее конструкция такова, что тяжелое тело воды сверху проносится у ваших ног с великолепной силой. Кричите на самой высокой ноте голоса, если хотите вести разговор с ревом водоворота в ушах слушателя. Не менее семнадцати различных потоков изливаются между балками, и ни один не выходит одинаково. Так же различны они, как течение наших индивидуальных жизней; теперь тихо скользят внутрь, но не прочь, шум по обе стороны; теперь уверенно утверждают себя полутурбулентной веселостью; теперь весь лепет и пузырь и поверхность; теперь темные, глубокие и властные через скрытую силу под спокойным лицом; теперь рвутся, и бросаются, и убегают с быстро рассеянным импульсом.

Вон там, спящий остров, затененный деревьями слева, и высокий изрезанный берег справа, кажется, собирают эти разнообразные потоки в свои объятия и сводят их к чему-то вроде единообразия цели. И затем, глядя вверх и вокруг из кипящего омута, вы видите величественные серые башни Виндзора, поднимающиеся над землей, и ровные луга, простирающиеся зелеными к возвышенностям, сделанным живописными лесами.

Традиция среди рыбаков гласит, что плотина Бовени полна «странных штук». Это я принимаю за исповедание веры в существование крупной форели и в то же время за деликатный комплимент их осторожности. Вся темзенская форель осторожна, и, вероятно, именно их возмутительная хитрость добавляет восторга в их обходе. Старый Ноттингем Джордж рассказывал много историй о хитрой форели, на которую так часто охотились и так много раз кололи, что предполагалось, что они стали такими же учеными в вопросах рыбаков и рыболовных снастей, как само человечество. Читатель, возможно, не читал, или, читая, мог забыть, что принципы Темзенского общества по сохранению рыболовства были очень рано применены к плотине Бовени, ибо написано, что Уильям, сын Ричарда де Виндзора, в первый год тринадцатого века дал пару марок королю, чтобы омут и рыболовство могли поддерживаться в не худшем состоянии, чем это было при правлении Генриха II.

Спиннинг для темзенской форели, который, несомненно, является самым законным способом обращения с ними, видя, что они так мало ценят красоты искусственной мушки, — это искусство, которое требует, возможно, больше терпения, чем мастерства. Ваша уклейка, елец, пескарь, гольян или фантом, по сути, достаточно хорошо улаженные в поток, делают свою собственную работу; но любой, кто наблюдает за старожилами на таких плотинах, как Итон или Бовени, должен заметить, что существует много степеней такой науки, как ловля темзенской форели. Без сомнения, восхитительно сидеть на голове плотины, читая своего любимого автора, в то время как удилище удобно расположено, чтобы дать раннее уведомление о поклевке. Это восхитительно, но это не рыбалка. Самая тупоголовая форель омута, при виде серебристой приманки, мчащейся, по-видимому, ради дорогой жизни наполовину из воды, но никогда не продвигающейся, должна метафорически поместить свой указательный палец вдоль своей морды и с хитрым подмигиванием уйти в глубину.

Большинство рыболовов кажутся слишком легко удовлетворенными, когда их приманка вращается, тогда как их главная цель должна состоять в том, чтобы произвести движение, максимально приближенное к природе. Они вращаются в два раза быстрее, недостаточно рассчитывая изменяющуюся силу потоков, и я убежден, что одна из самых распространенных ошибок темзенских спиннингистов на форель и щуку — это работа слишком близко к поверхности. «Вращайтесь так глубоко, как позволяет характер воды» — будет найдено в долгосрочной перспективе здоровым правилом для следования, и, вместо того чтобы продолжать вращаться в той же воде, рыболову будет выгодно прекратить рыбалку на полчаса и начать заново с приманкой, как можно более непохожей на свою предшественницу. Я никогда не могу полностью понять частое признание: «Это была прекрасная рыба, но она сошла». Отрыв сильной форели, на которую слишком сильно натянули тонкую леску или которая была подсечена на гнилую снасть, вполне объясним. Это естественное следствие. «Сход» такой рыбы — это совсем другое дело и аргументирует что-то, в девяти случаях из десяти, радикально неправильное в расположении крючков. Вы часто видите три или четыре тройника, так прикрепленных к приманке, что только случайно один из них может попасть в рот рыбы, и не половина одного заслуживает того, чтобы попасть. Нет смысла иметь крючки слишком маленькими, и, если я могу рискнуть предложить еще одно мнение, ни одна спиннинговая оснастка для форели не является совершенной, которая не имеет крючка или крючков, свободных от всех препятствий на хвосте.

О снастях и методах ловли темзенской форели сказать нечего нового. В последние годы использование живой наживки с тонкой оснасткой и на принципах Ноттингема преобладало во все возрастающей степени, но привычный стиль спиннинга с балок плотины все еще держит свои позиции. Он представляет минимум труда, и стремительная вода помогает вам так сильно, что это привлекает неотразимо к беззаботным инстинктам спортсменов хорошей погоды, которые, вероятно, в конце концов, являются большинством рыболовов темзенской форели. Наши друзья настойчивы, но они упорствуют неправильным путем, довольствуясь рыбалкой в одной и той же воде с утра до ночи, вместо того чтобы работать приманкой далеко и близко с постоянной сменой тактики. Темзенская форель особенно хитра и не такая дура, чтобы быть обманутой маленькой рыбкой, которая всегда крутится на одном месте, в сильно бегущем потоке, но никогда не продвигается ни на дюйм вперед. Хороший темзенский человек вращает свою уклейку везде, устойчиво и естественно, в водовороты, близко к сваям, под деревьями, около берегов. Блестящий объект никогда не находится в покое, но порхает туда-сюда, покрывая новую землю с каждым ярдом продвижения.

Скорее из-за нехватки возможностей, чем из неприязни, намерения или замысла, я, по крайней мере до настоящего времени, не получил своей полной доли удовольствия от рыбалки с плоскодонки или на реке Темзе. Поэтому в те редкие случаи, когда я стремился к этому, опыт был несколько необычным, напоминая поход в школу, чтобы чему-то научиться. Наряду с вполне естественным азартом рыболова, желающего проявить себя с удилищем, в те дни, что я проводил в темзенской плоскодонке, присутствовала доля любопытства, широко открытые глаза исследователя, ощущение чего-то не совсем привычного. Мое знакомство с усачом также настолько ограничено, что почти не идет в счет. В известной яме для усача на Кеннете я рыбачил напрасно; однажды в апреле я поймал беременную особь, спиннингуя на форель в темзенской плотине; а во время ловли щуки на спиннинг я багрил мелких усачей за хвост, когда они стояли на головах на дне мельничного омута, пока колесо было остановлено. Это знакомство, по сути, было прерывистым и случайным. Но я помню один день тесного общения с сильным, спортивным усачом; и в это мартовское утро, когда окна обстреливаются снегом, градом и дождем со снегом, что, надеюсь, плохо для цеппелинов, я намерен погрузиться в воспоминания об этом единственном случае близкого знакомства с рыбой. Должно быть, это было поздней осенью, ибо мне чудится печальный всхлип ветра в вязах и шепот опадающих гнилых листьев, разрыхленных недавними белыми заморозками.

Я также помню, что профессиональный рыболов Хокинс был полон надежд. Он сказал, что его товарищ Джоркинс накануне с двумя клиентами из города отлично порыбачил на усача, хотя рыба была не особенно крупной, и добавил, что ему и раньше, в прошлые годы, доводилось видеть, как внезапное похолодание обостряет аппетит у рыбы и заставляет ее, как он выразился, бросаться на наживку в течение двух-трех недель.

В конце концов, для человека средних лет и несколько ленивого есть что-то приятное и успокаивающее в том, чтобы сидеть на виндзорском стуле в плоскодонке, глядя на приятные виды на обоих берегах, на спокойно текущий поток между ними и изредка проплывающую лодку или баржу. Замок, знакомая церковь и привычные крыши домов были приметными чертами картины; и время от времени доносившийся издалека пронзительный свисток паровоза и грохот поезда спасали нас от иллюзии, что мы находимся совсем уж в глуши. К тому же ленивому человеку не неприятно, когда рыболов (особенно если это такой ловкий малый, как Хокинс) суетится, возится с противными наживками и вообще делает себя полезным, как это прекрасно умеет делать расторопный и услужливый профессионал, находясь на воде. Все это, конечно, было очень хорошо некоторое время. Мы оглядывали окрестности и обсуждали их. Мы расспрашивали рыболова, все ли ласточки улетели на зимовку. Мы спросили, кто живет в вон том особняке, и услышали длинную историю о том, как владелец заработал деньги, изобретя чудесную автоматическую щетку для чистки обуви.

Когда история сошла на нет, а донные удочки уже некоторое время лежали в воде, я подумал, и не без оснований, что вижу, как дрожит кончик моего удилища. Это определенно была поклевка, но, как предположил Хокинс (несомненно, позаимствовав каламбур у какого-то прежнего клиента), это мог быть дерзкий елец. Во всяком случае, единственным результатом, которого мы достигли в тот момент, была необходимость насадить на крючок еще одного выползка и снова забросить оснастку с грузилом. Эта история, вместе с тем, как сердечно Хокинс выражал свое презрение к патентообладателю щетки для обуви и его семье, была настолько интересной и забавной, что я смотрел на него, а не на свое удилище; и поскольку он в то же время смотрел на меня, позиция осталась без присмотра, и нас обоих вернул из царства сплетен энергичный рывок кончика удилища. Это был резкий «удар», по сути, за которым последовала серия потяжек, настолько сильных, что удилище застучало о борт плоскодонки. В поимке этого усача не было моей заслуги, ибо рыба засеклась сама и устремилась вниз по течению с гоночной скоростью, прежде чем я успел взять ее под контроль.

Это, позвольте сказать молодому рыболову, опасное положение. Обращение с удилищем в таких обстоятельствах, с тонкой леской, на которую всегда следует ловить усача, требует большой осторожности. Существует склонность к излишнему возбуждению, и в волнении момента часто совершается грубая ошибка — резкая подсечка бегущей рыбы. Результат очевиден. Когда рыба сильно уходит, а человек тянет в противоположную сторону, возможно, сильнее, чем он сам предполагает, почти наверняка что-то не выдержит. Однако старый мастер в таком деле выходит из затруднительного положения без потерь и после обычного сопротивления берет рыбу. Битва на самом деле происходила примерно в пятнадцати ярдах ниже плоскодонки.

Почему усач выбрал именно это место для выяснения отношений, я не знаю. Я знал, что вода там была глубже всего, и, как я позже убедился с помощью лота, она образовывала блюдцеобразную впадину, а также там были какие-то препятствия, характер которых я не смог точно определить. Но я сильно подозреваю, что там были либо колья, либо безобразный кусок дерева, либо какой-то другой предмет, опасный для лески, и что враг направился прямо к нему, вероятно, уже успешно применив этот трюк раньше, с целью бурить и бурить, пока не освободится от крючка, который его держал. Усач хитер и склонен к подобным играм, и благоразумно, когда вы обнаруживаете, что усач направляется к определенному месту и снова возвращается к нему после того, как его оттащили, приложить все усилия, совместимые с безопасностью, чтобы удержать его подальше. Это была не крупная рыба — около 6 или 7 фунтов — и когда она лежала на дне плоскодонки в течение пяти или десяти минут после того, как ее вытащили из подсачека, она, безусловно, представляла собой поразительную картину бледно-бронзовой окраски и красивой формы.

Прошло пара часов, не принеся ни мне, ни моему другу ни единой поклевки, и к тому времени мы уже перебрали историю обитателей каждого загородного дома, видимого с реки в том месте, где мы расположились. Было уже два часа дня, и холод усилился. Мы обсудили возможности и оба смирились с судьбой, сознательно придя к выводу, почти в форме резолюции, что в этот день у нас больше не будет клева. Хокинс, однако, и слышать об этом не хотел. Он сказал, что рыба здесь есть и рано или поздно начнет клевать. Затем он посоветовал нам, не стоит ли немного сменить позицию, и мы согласились, что если он сможет сделать это тихо, возможно, было бы неплохо спуститься ниже, чтобы плоскодонка оказалась немного ниже, а не выше обрубленной ивы.

Это было сделано, и с немедленным эффектом, ибо наши донные удочки едва успели опуститься на дно реки, как оба удилища закивали. В один и тот же момент, и, по-видимому, в такт, кончики этих удилищ сообщили нам, что мы оба можем ожидать рыбу. Мы подсекли одновременно; в унисон мы закричали: «Я взял его!», и каждый из нас боролся с рыбой, которая, как мы знали, была немаленькой. Как правило, в плоскодонке вы предпочитаете ловить по очереди с другом; это больше похоже на крикет, и, действительно, нет ничего более рискованного, если только оба рыболова не обладают удивительным хладнокровием, чем вываживание двух бойких рыб в таком маленьком пространстве. То ли они сочувствуют друг другу, то ли одна подозревает, что попала в беду из-за какого-то дьявольского коварства другой, и злится; то ли они все знают и с детства были приучены, что запутанные лески — это обычно порванные лески, — этого я не знаю; но будь то морская или пресноводная рыбалка, две рыбы, засекшиеся и бьющиеся на виду, инстинктивно часто устремляются друг к другу.

Так случилось и в нашем случае. Моя рыба была меньше и была бы выважена быстрее, если бы усач, который был на крючке у моего друга, позволил это; но как раз когда я подматывал леску, намереваясь как можно быстрее завести ее в подсачек, рыба моего друга сделала резкий рывок на правый борт, и в результате произошла путаница. Пытаться вываживать их с помощью наших удилищ было бы гибельно, поэтому мы опустили их, и, взяв обе лески в свою руку и используя их как одну, мне удалось вытащить пару рыб чистой силой, и был совершен своего рода новый подвиг — завести в подсачек 3-фунтового и 5-фунтового усачей на перепутавшихся лесках. Поскольку наши лески были тонкого ноттингемского типа, а поводок тоже тонкий, это было, по меньшей мере, большой удачей. Я знаю, найдется читатель, который был в описанном здесь затруднительном положении, и я чувствую, что он улыбается при мысли о страшной работе по распутыванию этих цепких, мокрых, белых, неаппретированных шелковых лесок. Я скажу ему. Мы их разрезали.

Косяк внизу взял время на размышление о случившемся, свидетелями которого они, несомненно, были, и в течение нескольких минут мы больше не чувствовали их присутствия. Затем они снова начали клевать с вдохновляющей регулярностью, распределяя свои милости поочередно между мной и другом. В течение часа усач попадал в подсачек каждые пять минут; и не было никакого риска потери, так как рыба просто заглатывала червей и сразу уходила с ними, а крючок иногда приходилось извлекать с помощью экстрактора. В самый разгар клева я решил провести эксперимент с наживками. У меня была своя коробка с опарышем. Полагаю, никто никогда не выходит на воду и не занимается донной ловлей без этого запаса, если опарыш в сезоне. У Хокинса также оказался небольшой запас несвежих шкварок.

«Не делайте этого, сэр!» — жалобно взмолился Хокинс, когда увидел, что я насаживаю пучок опарышей. — «Оставьте все как есть, сэр! Вы не улучшите дело, а можете спугнуть удачу, если не будете придерживаться выползков».

Но я был упрям и очень рад, что провел этот эксперимент. Это был не первый раз, когда я обнаруживал, что когда рыба действительно «берет», она не делает большого различия между той или иной наживкой. Даже при ловле нахлыстом я успешно проводил эксперимент во время бешеного клева, ставя мушку, которая была максимально противоположной тому, что было на воде. Усач брал опарыша так же охотно, как червей, а шкварки так же охотно, как опарыша, но я заметил, что рыба была мельче.

Можно сделать вывод, что наше мастерство в этом случае несколько перешло в зону истребления. По крайней мере, так показалось одному из нас, когда мы высадились на берег и в сером тумане, распространяющемся над землей и водой, увидели мертвую рыбу, разложенную пристойно и в порядке на траве. Там был двадцать один усач, самый крупный 7 фунтов, а самый мелкий 3 фунта, в среднем около 4 фунтов. С учетом нескольких случайно попавшихся ельцов и голавлей, общий вес рыбы составлял более центнера. Было ли это поводом для гордости? Хотя я задаю этот вопрос, я не отвечаю на него сам. Мы получили удовольствие от выезда и даже от самой рыбалки; мы смотрели на добычу с удовлетворением, и если где-то в глубине души и было чувство стыда, то это подлежало анализу позже. Даже когда мы размышляли, возможно, до степени злорадства, Хокинс перечислял случаи, когда его клиенты ловили гораздо большее количество. Яррелл фиксирует 280 фунтов крупного усача за один день, а наш старый друг, преподобный Дж. Мэнли, который предпочитал «хороший день донной ловли усача любому другому дню рыбалки, доступному обычным или даже необычным смертным», утверждает, что он поймал «тридцать семь рыб за один день на Темзе в Пентон-Хуке, и было несколько более 4 фунтов, а одна почти потянула на 10 фунтов».

Но это были хорошие, великие, памятные дни прошлого времени. Усач чрезвычайно капризен, особенно в последние годы на Темзе, и на один удачный день приходится множество пустых. Однако в ловле усача есть очарование, которое не может не удивлять, и известны люди, которые агрессивно хвастались, что это единственный вид рыболовства, который их привлекает. Нужно признать, что если усач и не ценится как еда, то он самый азартный из карповых рыб и борец до конца. Его рывки яростны и непрерывны; а поскольку Провидение наделило его выразительным рылом, он упорно бурит дно, полагаясь, по-видимому, в равной степени как на свои классические усики, так и на мощный хвост в трудную минуту; и безошибочный признак его непоколебимого духа — трудность заведения его в подсачек, когда он уже близко. На мой взгляд, нет другой рыбы, которая так часто срывается, когда, казалось бы, уже выважена.

Непредсказуемость усача и ловли усача была проиллюстрирована продолжением нашего дня на Темзе. О наших приключениях рассказали членам определенного общества вечером по возвращении, и, несомненно, они завидовали, были несчастны или рады, как придется. Мы можем только строить догадки на этот счет, но можно сказать, что первыми поездами на следующее утро шесть братьев из разных концов Лондона отправились вниз и направились к Хокинсу. Они не шептали друг другу о своих намерениях и выглядели довольно глупо, когда стояли кучкой, чтобы услышать объявление жены рыболова, что Х. нет дома. Они выглядели еще глупее, когда взяли лодку до места у обрубленной ивы и обнаружили в плоскодонке двух очень молодых джентльменов с Хокинсом. Но они снова улыбнулись, узнав, что не было ни одной поклевки ни на одну из трех лесок, которые были заброшены с рассвета. Это место усердно облавливали после нашего визита, но у меня были основания знать, что за всю зиму там не был пойман ни один усач.

ГЛАВА X

ДВА ПАМЯТНЫХ ЛОСОСЯ

Нечасто рыболовные клубы, поощряющие получение призов, предлагают утешительные призы за самую маленькую рыбу, но я знал исключения, особенно на праздничных соревнованиях у моря. Самая крупная рыба — это совсем другое дело. Рано или поздно мир обязательно услышит о них. И кто посмеет сказать нам «нет»? Тот человек не был дураком, который хотел знать: если вы сами не трубите в свою трубу, кто будет трубить? Трубить в нее не обязательно значит хвастаться или бросать вызов. В этой честной вере я попытаюсь на время забыть о «мясницком счете» во Фландрии, вспомнив поимку моего самого крупного лосося и еще более крупного — моим другом в тот же минувший конец сезона на Твиде, оставив общие воспоминания об осенних днях на великой пограничной реке для будущего возрождения.

Это было во время аренды мистером Артуром Н. Гилби вод Кархэма, и он, помимо того, что был моим хозяином, был также героем самого лучшего из двух лососей, которые являются моим текстом. Он арендовал загородный дом с видом на реку, вместе с рыбалкой, и ни один удачливый рыболов, гостивший под его крышей в те добрые времена, никогда не забудет ту головоломку, в которую он попадал, решая, кто больше способствовал его счастью — любезная хозяйка или всегда внимательный хозяин. Среди ярких воспоминаний о Кархэме никто не забудет спуск после завтрака с крутого лесистого склона к лодке, полный радостного предвкушения, и подъем домой в сумерках в том настроении, которое оправдывали события дня.

Рыбалка в Кархэме — это, по сути, нижний и южный участок Биргэма, знаменитый своим омутом, соперником в рыболовной славе Спраустона, расположенного немного выше по течению. Его расположение непосредственно над Колдстримом и недалеко от Бервика делает его характерным местом для лососевой рыбалки. Заходящая рыба иногда задерживается там на некоторое время в начале и конце сезона, и люди ловят лосося в Кархэме, пока те, кто на более высоких участках, ждут их прибытия или оплакивают их исчезновение. Здесь тоже можно подсечь рыбу в Шотландии, а вытащить в Англии, ибо Твид начинает служить границей между двумя странами у ручья Кархэм.

Твид скорее живописен, чем романтичен, как и многие горные реки. У них есть легионы поклонников, но нет шотландской реки, которая могла бы насчитать столько пылких любителей, как Твид, и это по многим причинам. У него много разнообразной и несомненной живописности, у него есть ассоциации с легендами и историей; Вальтер Скотт жил на его берегах, а его разделяющее течение между народами, которые привыкли совершать набеги или подвергаться им, придает ему непреходящий интерес. Как река, он отличается характерным достоинством и, за исключением суженного русла и каменистого дна у Макерстоуна, сохраняет величественную, но непреодолимую силу потока от Келсо к морю. Тем не менее, бывают времена, когда он проявляет настроения угрюмой ярости и, безусловно, слишком полноводен для рыболова, для которого, несмотря на недостатки, он всегда Твид, горячо любимый.

«Как она сегодня утром?» — поэтому обычный вопрос среди всех сортов и условий людей вдоль Твидсайда в рыболовные сезоны, и во время визита, который сейчас вспоминается, безусловно, было достаточно оправданий для этой формулы. Вскоре выяснилось, что старомодный барометр в холле переживал тяжелые времена в течение многих дней. Хозяин дома никогда не проходил из гостиной в столовую без тревожного постукивания. Пока горничные делали свою работу перед завтраком, я сам прокрался вниз и заглянул в него, открыл парадную дверь, изучил небо и отметил движение облаков. Я сразу делаю прогноз, если приметы удручающие. Но я уже видел реку. Одно из окон моей спальни выходило прямо на кустарник, самой примечательной чертой которого был клен самых ярких оттенков, варьирующихся от ярко-красного до бледно-оранжевого; другое обрамляло пейзажную картину парка, лугов, лесов и широкого Твида, огибающего нижнюю часть вод, которые заботят рыболова. Однако был еще один вид с передней части дома — более близкий участок, где была масса бурной воды и некий язык гальки, выступающий с дальнего берега. Днями и неделями эти речные знаки предупреждали тревожных вопрошающих, что им не стоит ожидать клева. Уменьшение языка суши с одной стороны и размытость в чистой белизне пены с другой говорили односложную историю: «прибывает».

С самого начала я был избавлен от любого беспокойства, обнаружив, что река грязная. Путешествуя всю ночь, я вышел в Бервике в половине пятого утра на холоде ревущего шторма, который гнал облака экспрессом над луной и визжал в каждом углу пустынной станции. Был сильный дождь, и, короче говоря, когда день брезжил около шести часов, и я впервые увидел реку из раннего поезда в Колдстрим, моя судьба была очевидна. Будучи в хорошем состоянии в воскресенье днем, Твид был в паводке, когда я проезжал по мосту в понедельник утром, прежде чем деревня проснулась. Поэтому не в первый раз любезный прием хозяина и хозяйки был подчеркнут взаимными соболезнованиями.

Октябрьские забросы до сих пор были разочаровывающими ниже Келсо. Рыболовы на Твиде выше этого города были более облагодетельствованы, находясь вне пагубного влияния Тевиота, который обладает удивительной способностью собирать все, что идет с облаков, и посылать грязь и объем на участки к востоку от Келсо-Твидометра.

Записи такой недели, какой она должна была быть, не стоят того, чтобы их рассказывать, ибо люди не любят писать о своих собственных разочарованиях, если только они не могут рассматривать их с комической стороны, ни читать о бедах других, если только у них нет несчастного дара злорадствовать над ними. Пусть это указание покроет несколько дней, и больше ничего об этом, кроме того, что пришло время, когда я поймал рыбу, сильно исцарапанную тюленями, которые кишели в приливной зоне, и что я усердно работал ради случайных ударов и промахов с мелкой рыбой в другие дни.

Моя лучшая рыба, во всех смыслах этого слова, была даром божьим, и я поднял ее на полноразмерный Уилкинсон. Она весила 31 1/2 фунта и была самым крупным «баггитом», который, как могли вспомнить Слай или Гатри, был пойман в Твиде. До даты поимки, я полагаю, это была самая тяжелая рыба, взятая на мушку в том сезоне, но неделю спустя женщина-рыболов в омуте Спраустона выше по течению взяла одну на 35 фунтов. Моя рыба доставила мне захватывающий кусок спорта, длившийся немного дольше принятого среднего времени — фунт веса в минуту. Но обстоятельства оправдывали пять минут форы. Это был один из очень плохих дней, с бурными градовыми штормами, и приближался вечер. Грильс взял коротко и добавил еще один пункт к счету потерь (девять за четыре дня было общим итогом), и я был так же мрачен, как и погода, но продолжал ловить в спокойном отчаянии.

Наконец, протяжное «Ха» от меня прозвучало дуэтом (если я могу придумать это слово) с «Вы зацепили его, сэр» от Гатри. Рыба на мгновение забилась у поверхности, а затем повела себя с ортодоксальной правильностью, пошла вниз ровно и быстро вытянула ярдов шестьдесят лески или около того. О других я говорил: «Мне не понравится эта рыба, Гатри, пока она не будет в подсачеке». Об этой я теперь заметил: «Думаю, на этот раз он прав». Гатри ответил, сияя: «Да, он хорошо зацепился».

Было большой удачей, что я подсек своего друга так близко к берегу, что я был высажен и свободен на берегу в течение пяти минут. Пробежав через сильный поток, рыба замедлила скорость, и можно было работать катушкой. Ярдах в восьмидесяти ниже была опасная суматоха разбитой воды, пенящейся на мелководье. Рыба явно была хорошей, и ее нужно было удержать от этих камней любой ценой. Оказавшись в суматохе пены, шансы были бы все на ее стороне. Немало смущало то, что она направлялась к этому месту с настойчивой уверенностью. Снасть была испытана и хороша; ничто не могло подвести, кроме рта рыбы. В какой-то момент мое сердце упало, и я испугался, что меня снова перехитрят. Сильно потянув, лосось заставил меня двигаться вдоль галечного пляжа с каждым унцем напряжения, на который я осмелился. Наконец, он был там, в пяти ярдах от бурной воды, и затем он остановился. Постепенно он ответил на мое ведение и с медлительностью, которая стала положительно захватывающей, двинулся вверх, скажем, на тридцать ярдов. Я вздохнул с облегчением, а Гатри задышал, как мехи.

И теперь лосось, казалось, был поражен новой идеей; он повернул в сторону и пронесся через реку на высокой скорости на пятьдесят ярдов. Что означала внезапная остановка? Это была не остановка угрюмости. Я знал это хорошо. Не смея высказать свой страх, я посмотрел на Гатри, который сразу выразил его словами: «Вокруг камня». Вниз по течению и вверх по течению я осторожно двигался, удилище никогда не меняло свою кривую напряжения. Гоночная река была разрезана тугой леской, так что слышалось шипение над ветром и потоком. Каким-то образом, хотя шансы были миллион к одному против меня, я чувствовал, что рыба все еще держится на крючке. Пять минут этого ожидания принесли другой вердикт от Гатри: «А! вам не нужно беспокоиться; вы найдете крючок, без сомнения, но не рыбу».

«Я не так уверен в этом», — сказал я. — «Спускай лодку, Гатри, и мы выйдем к нему, в любом случае». Лодка была спущена соответственно, и мы вышли. Леска была подмотана осторожно (я мог бы почти сказать молитвенно), и — ну, что-то внутри моего жилета издало мощный удар, и я почувствовал, как мое лицо побелело. Ибо, смотрите, лосось — удивительно рассказывать — был все еще на крючке, и когда мы приблизились на несколько ярдов к камню, поднятое удилище очистило леску, и рыба устремилась вверх по течению под острую музыку катушки. Быстро, как могло быть, Гатри доставил меня на берег, и остаток битвы был выигран с гальки. Был один рывок почти на сто ярдов, затем рыба успокоилась и ответила на катушку, двигаясь вниз, тем не менее, слишком настойчиво к Сцилле и Харибде.

Черт возьми, старая опасность снова приближалась. Хорошим знаком было то, что, следуя по берегу, я мог продолжать наматывать леску. Наклон к камню преткновения подсказал мысль, что лосось был под его защитой раньше, и я приложил дополнительное напряжение и удержал его с этой стороны. К этому времени рыба была истощена, но расстояние от разбитой воды уменьшалось настолько, что я решил либо исправить, либо закончить дело подарком комля.

«Иди ниже, Гатри, и я приведу его», — было слово, и старик вскоре получил свою возможность, не вытащить его обычным способом, а хлопнуть сетью по нему, когда он боролся на мелководье, и прижать его очень ловко к гальке, вытащив без происшествий. Это было сделано только в самый последний момент; два ярда дальше вниз были бы гибелью. Все говорили, что это идеально сформированный экземпляр яркого осеннего лосося Твида.

Сезон в целом в тот год на Твиде был тем, что в самой мягкой форме сожаления называют «разочаровывающим», хотя наш старый друг Генри Ффеннелл в своем ежегодном отчете о крупном лососе смог упомянуть хорошую долю тяжелой рыбы осенью. Но тот конкретный конец сезона был плохим в октябре и ноябре на большинстве участков ниже Келсо. Через несколько дней после того, как я вернулся к славе Виндзор-хауса и имел Бримс-билдингс как самый лучший из удобных пейзажей, я осознал огромное удовольствие от изучения в еженедельном отчете «Твидсайда» из Келсо, который я читал в ноябрьском тумане, пронизывающем весь офис, что мистер Гилби был удачлив в поимке 42-фунтового лосося в Кархэме, его лучшей рыбы к той дате, и, я думаю, лучшей рыбы Твида того сезона. Он был взят на лососевую мушку, носящую форелевое имя Оранжевый Дан, и это был причудливый узор, разработанный, как я понял, Тарном Слай, одним из ветеранов-гидов Твидсайда. Эта мушка была очень привлекательной гармонией в желтом, и мистер Гилби ловил на один из малых размеров на одинарном кишечном поводке. Лосось был подсечен около Белл-Рок, любимого осеннего заброса под правым берегом вниз по лесам под хижиной. Некоторое время рыболов не осознавал, что было на конце лески. Он держался спокойно вниз и двигался в темпе парового катка вверх по течению, никогда не вынимая более ярда лески за раз, что, при хорошем управлении лодкой, пятнадцать ярдов или около того позади рыбы, всегда восстанавливалось с легкостью. Так лосось продвигался, ярд за ярдом, до более стремительного заброса Крейга. Мистер Гилби высадился в должное время здесь на высоком берегу, и тогда впервые увидел широкобокого парня, которого молчаливый сопровождающий завел в подсачек без ошибки. Рыба была признана всеми, кто ее видел, как прекрасно смоделированный и яркий киппер, который когда-либо производила осень. Такая рыба заслуживала быть пойманной, записанной, сфотографированной и отлитой, и все это было сделано должным образом. Гипсовый слепок был триумфальным успехом, и вы, кажется, видите саму рыбу в форме и цвете на стене, которую она чтит и украшает.

ГЛАВА XI

ПРОПОВЕДЬ О НЕПРИЯТНОСТЯХ И УТЕШЕНИЯХ

Счастливый заголовок для этой главы, как я думал, пришел мне в голову — «Испорченные дни». Но я сохраняю некоторое чувство смешного и боялся, что название может быть подвергнуто неверному толкованию, ибо забавная история пришла на ум о деревенском трактирщике, у которого был испорченный день согласно его собственному заявлению. Он ехал в мрачной траурной карете на похороны своей жены в сопровождении взрослой дочери, и она настаивала на том, чтобы окно было опущено. Родитель, проявляя признаки беспокойства, дочь рискнула надеяться, что он не возражает. «О! нет», — ответил овдовевший муж, — «держи его опущенным, если хочешь, моя девочка, но ты совсем портишь мой день».

Мое намерение, однако, будет ясным, ибо каждый из нас должен быть знаком с рыболовными братьями, для которых все, кажется, идет не так. Более того, довольно тяжелый процент даже самого первого ранга имеет свои плохие дни и верит в них с видом фатализма, который, конечно, помогает результату, которого они боятся. Бесконечны беды рыболова, если он только посвятит себя их развитию. Худшая жертва — это человек, который не принимает вещи терпеливо, который всегда поворачивает кран импульсивности на магистрали, который начинает день с рывка, проходит его в трепете и заканчивает его в чередованиях уныния и ярости.

Какой очаровательный человек такой-то, но какой он «мокрый одеяло» для себя и всех из-за общей слабости. Поезд фактически движется, и, как обычно, как вихрь, он проецируется кондуктором, запыхавшийся и раздражительный. Вы прекрасно знаете, как это произошло; он встал слишком поздно, брызгал горячим кофе, гонял кэбмена всю дорогу, заряжал через носильщиков на платформе, и вот он здесь. Естественно, он обнаруживает, что оставил свой плащ в хэнсоме; он ищет напрасно свою трубку; он дымит и волнуется и клянется, что он самый несчастный несчастный на земле. Певчие птицы, цветы, поля, чистая атмосфера не трогают его ни на йоту, и шансы таковы, что он продолжает весь долгий день, как начал. Пропуская свою леску на берегу воды, он пропустит одно или два кольца и обнаружит это только тогда, когда поводок был прикреплен. Ошибка исправлена, он пробует заброс или два, и уходит половина его удилища; он пренебрег связать суставы вместе и приписывает неудачу производителям снастей, которые не всегда предоставляли патентные готовые застежки. Эти ошибки, ошибочно называемые невезением, не успокаивают темперамент, и они, конечно, не помогают ему к радости и успеху.

Как само собой разумеется, наш друг сильно бьет по первой рыбе, которая поднимается, и приветствует возвращающийся поводок, минус точка и мушка, с саркастической ухмылкой, как будто какой-то злой гений вне его самого сделал дело. Отныне он будет в настроении приглашать все неприятности, которые возможны и вероятны. При лазании через стиль он щекочет боярышниковую изгородь своим кончиком удилища, качает свой подвешенный подсачек в колючки и, возможно, стряхивает свою книгу мушек из кармана в капризном спуске с верхней планки. Если где-то в приходе есть ежевичная чаща, или высокий участок лугового сладкого сзади, или удобный куст дрока под рукой, будьте уверены, его мушки найдут их. Другой человек хладнокровно приступил бы к их извлечению; он тянет и тащит и клянется, унося свое снаряжение, и ему повезет, если его удилище останется целым. При переходе вброд он заходит рано или поздно через верхушки своих чулок, отрывает свои мушки из-за спешки в возвращении лески и в целом заполняет свой день мелкими, ненужными обидами. Что это возможно, я знаю очень хорошо. Я делал это все сам. Но мелкие страдания, которые у меня были в уме, когда я начал писать это скромное эссе, были не совсем такого рода, которые являются наследием тех привычных несчастных, которые, в некоторой мере, вне надежды на искупление. У меня было удовольствие вылечить одного из них, однако, указав ему причину его хронического раздражения, вызывающего спешку и длинную череду неизбежных бед. Что-либо в форме бремени на его теле натирало его; и будучи так, мне едва ли нужно добавлять, что его оборудование было всегда в самом большом масштабе. Очевидным предложением было, чтобы он нанял мальчика нести его большую рыболовную корзину, лишнюю одежду, запасное удилище и подсачек. Доказав ему, что расходы будут меньше, чем сумма потерь и поломок как снастей, так и темперамента, он был склонен принять мой совет, и он был отныне обращенным персонажем. Моя тема — скорее, чем очевидно предотвратимые катастрофы, мелкие несчастные случаи, которые случатся с самыми осторожными рыболовами, особенно если они откладывают свои приготовления до последнего момента. Провоцирующим едва ли является слово для бедствия путешествия на большое расстояние по железной дороге и дороге, чтобы осознать, что вы принесли все, включая мелочи, которые вы никогда не будете использовать, но оставили важный фактор, скажем, катушку и леску, позади вас. Принести катушку, которая не подходит к вашему удилищу, может быть преодолено привязыванием куском вашей лески; но общее разнообразие катушечной фурнитуры — это, безусловно, общая проблема для рыболовов. И нет никакой пользы хвастаться принесением вашей ручки, если вы упустили из виду сеть; ни принимать гигантские усилия, чтобы купить живые наживки в Лондоне, только чтобы обнаружить, что вода вытекла задолго до того, как вы покинете поезд в Лестершире. Я знал рыболова на мушку, несчастного целый день, потому что он не принес кусочек индийской резины, с которым он привык выпрямлять свой заброс; и рыболова на плотву, отказывающегося быть утешенным, потому что его отвес не был.

Вы не можете, однако, контролировать ветер и погоду; все же некоторые люди, кажется, находятся под климатическим проклятием. Любые землевладельцы, чьи посевы требуют дождя, должны только пригласить их на день рыбалки; будет дождь достаточно и в избытке. Ни один жаждущий восточного ветра не должен быть без них. Он будет дышать юго-западным бальзамом, когда они отправятся на рыбалку; они будут встречены на берегу воды бурным Бореем с раздутыми щеками. Вчера ветер взял бы мушку, куда нужно; завтра он сделает то же самое; сегодня он мертв вниз по течению или в лицо рыболова. Это, несомненно, закоренелое невезение, и жертва должна быть пожалена. Вы можете вполне поверить ему, когда он говорит, что если он берет рыбалку на август, не будет воды; если на сентябрь, постоянный потоп; и когда, через неделю после его возвращения в город, он приветствует вас болезненной улыбкой и добровольно предоставляет информацию, что день, следующий за его отъездом, река сразу вошла в строй, вы обращаетесь мягко с молодым человеком, ибо это воистину страдание великое, и может быть ваша очередь встретить его за углом в следующем году. Я полагаю, есть люди во всех классах спорта, как во всех классах работы, к которым карты неизменно падают криво, и худшее из дела в том, что есть только один совет — отказаться от карт или улыбаться и терпеть. Рыболов должен держаться за последнее условие. Возвращающиеся шансы, которые могут случиться; многие полезные объекты, найденные даже когда философский камень никогда не достигнут; активы справа, если есть дефициты слева — они могут быть философски противопоставлены в общем счете.

Сколько знакомых, нет ли, которые обременяют себя излишним комфортом, или, что сводится к тому же с моей точки зрения, слишком большой суетой и причудами относительно их багажа? Некоторые рыболовы, которых я встречаю, действительно никогда не кажутся счастливыми, если не шатаются, как Иссахар, «лежа между двумя бременями». Половина снаряжения — это просто балласт, никогда не производимый для фактического обслуживания с одного конца года до другого, но всегда переносимый с терпением, наиболее поучительным для наблюдения. Не месяц назад я увещевал товарища по поводу ненужного усилия, которое он испытывал от простого веса своего бесполезного багажа. Он сказал, что предпочитает это; он считал, что он не должным образом оборудован без того огромного мешка — большого, как тот, который человек «Пути паломника» сбросил, когда он выбрался на правильную сторону Трясины Отчаяния. Я думаю, он рассматривал поездку к реке — хотя мы ехали комфортно к ней и ехали домой снова в тот же вечер — как серьезную экспедицию в неизвестные дикие места и был подбодрен повсюду фантазией, что он ранжировался с выдающимися исследователями, которые выходят со своими жизнями в своих руках.

Однажды я привычно делал труд из удовольствия почти таким же образом, презирая помощь, считая ее недостойной британского спортсмена принимать помощь от мальчика или человека в любой форме или виде. Но золотые дни слишком скоро становятся бронзовыми, и, может быть, железными, и тогда мы естественно уделяем больше внимания пустяковым комфортам и облегчениям, чем в счастливый период необузданной эксuberance. Стадия в конечном итоге достигается, когда вы никогда не повесите корзину или сумку на плечо, если другой может быть найден, чтобы нести их; никогда не багрите или не ловите рыбу, если не обязаны в своих собственных интересах сделать это, или в оказании дружеской помощи товарищу; никогда не склоняйте свои плечи к грузу, который другой будет нести; и когда, как само собой разумеется, вы передадите свое удилище для смотрителя, чтобы нести, когда вы проходите от омута к омуту.

Но хотя вы можете избежать излишеств и питать инстинктивный ужас перед женственными роскошами, есть некоторые вещи совершенно необходимые. Еда идет первой. Вид рыбалки, принятый комическими людьми в газетах и сатириками вне их, заключается в том, что еда и питье являются главным развлечением рыболовов. Гражданская партия в темзенской плоскодонке в жаркий летний день делает это так, очень часто, без сомнения; и отсюда карикатуры на рыболовов, которые получают очень небольшое количество рыбалки к невыносимому количеству хереса. Это, конечно, кокни-вид того, что, без обиды, я назову кокни-процедурой. В реальной рыбалке обычных речных районов я обнаруживаю, что столько же людей полностью пренебрегают своей едой, сколько думают слишком много о ней. Это, как я знаю из виновного личного опыта, является ошибкой. Это, однако, большая ошибка тратить время на установленную еду в середине рыболовного дня. К счастью, родственный дух будет сочувствовать нам, когда гостеприимное приглашение прийти в дом на обед отклоняется с благодарностью; но бывают времена, когда долг должен быть выполнен, и часто случается, что вызов приходит в точное время, когда спорт горяч и высок.

Получите хороший завтрак перед началом; обеспечьте честный обед в конце; но остерегайтесь тяжелой еды тем временем. Продолжайте идти неуклонно с удилищем через весь долгий день, принимая легкое угощение, как будто на лету, просто чтобы сохранить тело и душу от преждевременного разделения. Этим методом вы останетесь в состоянии для своей работы и будете иметь все шансы спорта, которые предлагает вам время. Коробки для сэндвичей я давно отверг, ибо, после того как содержимое (которое редко бывает удовлетворительным) ушло, неуклюжая металлическая оболочка остается, выпячивая ваши карманы или стуча в вашей корзине. Однажды я пытался ловить на маленькую серебряную коробку, наполненную мясными леденцами. Это могло быть согласно проспекту производителей, что я носил сущность стада Саутдаунов в кармане жилета, но овцы в конце концов не казались имеющими удовлетворительный эффект, и высосанный обед был совсем не до моего чувства пропорции. Затем я пробовал холодные отбивные или сосиски, переносимые в тонкой белой салфетке; и очень капитальные они для пяти минут, которые вы позволяете себе на мосту или у упавшего бревна под изгородью, когда уставшая природа предполагает отдых и освежение. Впоследствии я приколол свою веру к паре домашних пирожков, в то же время придерживаясь тонкой салфетки, которая очень пригодится для различных целей, когда корм исчез. Тому, кто любит волнение домашнего бриза, как завершение хорошего дня спорта, я могу порекомендовать ничего лучше, чем постоянное использование бытовой салфетки для сушки рук после поимки каждой рыбы.

Что касается питья, это слишком деликатный предмет. Мой друг Халфорд, пока у него не было собственного рыболовного ящика и он не мог установить «регулярные приемы пищи», носил фляжку холодного кофе без молока или сахара, и этому я притворялся, что приписываю его острые и ценные наблюдения о рыбе и мушках. Однажды я сказал ему, что все очень хорошо воображать, что его второе издание было из-за его собственного гения или совершенного искусства литографа; это был просто холодный кофе в чистом виде, который сделал это! Курение вы можете позволить себе в любой степени во время рыбалки, если ваша привычка лежит в этом пути, так как ветер помогает вам материально в уменьшении веса табачного кисета. Курить сигары, однако, является греховной тратой хорошего материала и времени, и сигареты являются неприятностью. Отсюда пословичная любовь рыболова к трубке и проклятое повторение ссылок на курение в спортивной литературе.

Некоторые из нас, я боюсь, никогда не выучат урок осторожности в вопросе одежды и ботинок. Мы хвастаемся тем, что грубим, тем, что промокаем в ногах, тем, что позволяем дождю делать свою волю, пока однажды утром мы не идем ворча к нашему врачу, чтобы узнать, что может означать эта боль в коленном суставе или блуждающее ощущение через плечи. Если вы должны промокнуть насквозь, как будет иногда случаться, делайте это мужественно и даже тщательно, пока вы об этом, заботясь должным образом, чтобы продолжать двигаться и менять все в самый ранний момент. Опасность должна, однако, редко быть навлечена. Для неопределенной погоды имейте водонепроницаемые вещи рядом; но костюм из действительно хорошей ткани должен быть достаточен для проходящих ливней.

Рыболовные авторы последнего поколения неизменно разрабатывали сумптуарные законы в этом отношении, предписывая вам специальные костюмы разных цветов, чтобы соответствовать конкретным дням. Я бы не рекомендовал пристальный белый для мелового потока, но в остальном цвет — это вещь малого значения. Отличительный костюм для рыбалки — это деньги, хорошо потраченные; и рыболов на мушку особенно требует чего-то большего, чем обычный крой куртки. В течение многих лет небольшой абзац в нижней части одной из колонок Field рекламировал определенную куртку для ловли на мушку, и я улыбнулся идее, что такая статья может быть чем-то отличным от обычного стрелкового пальто или куртки Норфолк. Было сказано, что у нее есть рукава с ластовицей, застежка для запястья, много хороших карманов для книг мушек, и она не будет работать вверх вокруг шеи при забросе. В конечном итоге я стал владельцем и носителем одной, и могу сказать, что в ловле на мушку или спиннинге я никогда ранее не знал, что такое настоящий комфорт в забросе.

Вейдерсы и ботинки всегда стоит использовать, либо для ловли на мушку, даже если вам не требуется заходить в воду, либо для зимней рыбалки среди грубой рыбы. Они держат вас сухими, и вы можете стоять на коленях на траве или возиться среди мокрых ив, крапивы и камышей с безнаказанностью. Лучшая шляпа для меня была та, что с умеренно мягкими и широкими полями, которые могут быть повернуты вниз, как крыша, чтобы сбить дождь сзади или укрыть глаза от солнца спереди. Фетровая лента для мушек — это очень полезная вещь, но, чтобы избежать снятия шляпы, пользователь крючков с ушком может иметь ленту из фетра, пришитую вокруг верхней части левой руки. Прежде всего, пусть рыболов носит лучшее шерстяное нижнее белье, и зимой много его.

Наконец, братья, в заключение позвольте сказать, что при ловле налегке приходится обходиться без многих мелочей, которые сами по себе являются рыболовными удобствами, хотя и не относятся к предметам первой необходимости. Можно обойтись без «священника», чтобы оглушить рыбу, без прибора для взвешивания на месте, без запасных коробок со снастями, без второго удилища или сменных колен. Если вы приучите себя изучать, как мало вам нужно для однодневного выезда, то удивитесь, как много вы со временем будете оставлять дома. Мы, конечно, склонны готовиться к большому улову, как по количеству, так и по весу; берем 23-фунтовую корзину, чтобы принести домой пару фунтовых рыбин, снастей на весь сезон, и каждый предмет — с расчетом на прочность. Раз в сто случаев, не чаще, результат будет соответствовать подготовке. И все же есть своего рода удовольствие в том, чтобы быть готовым к любой непредвиденной ситуации, пусть даже ценой личного удобства.

ГЛАВА XII

ЛОСОСЬ И «КОДАК»

Мы с примерным терпением ждали спада воды. В последнюю неделю февраля был довольно сильный паводок, но проблем с плывущим льдом не ожидалось; по крайней мере, это утешало, если вспомнить мучительные страдания от холода в предыдущем году. Омут Роуэн-Три в начале весеннего сезона — верное место для рыбы, если только удастся поймать ее в нужном настроении. Настроение, однако, длится недолго, и нужно знать этот омут с интимностью личного опыта, чтобы попасть в нужное время; приходится изучать его «лицо», и тогда, рано или поздно, наступит день, когда вы скажете: «Слава звездам, завтра она будет в порядке». В этом году завтрашний день, когда он настал, удивительно подошел для двух моих друзей, которые временно владели омутом Роуэн. Холодную погоду воспринимаешь как должное, не ворча, если ветер умеренный, а макинтоши остаются нераспакованными.

Двумя поводами для поздравлений были: (1) то, что омут был идеальной высоты и цвета; и (2) то, что свет был хорошим. Первое условие устраивало Грея, рыболова, второе — Брауна, «кодакера». И здесь кроется необходимость в объяснении. Грей однажды вечером в Клубе нахлыстовиков был сильно впечатлен яростной тирадой одного из членов клуба о том, насколько неверно обычные черно-белые художники изображают рыболова в действии, и внимательно слушал, как группа вокруг камина пришла к выводу, что с помощью фотографического снимка в рыболовстве можно сделать гораздо больше, чем когда-либо пытались. Он искал человека досужего, который был бы энтузиастом фотографии и достаточно искусным, чтобы зарабатывать этим на жизнь, если бы судьба когда-нибудь заставила его добывать хлеб насущный. Такого любителя он в конце концов обнаружил в лице Брауна, и именно они к девяти часам утра оказались у начала омута Роуэн; их планы были заранее продуманы во всех деталях; оба мужчины в отличной форме, как физической, так и душевной; а Бардок, егерь, смирился с нововведением в виде фотографии, которую он с фырканьем отвергал как сущую дурь.

В комедии этого дня был еще один персонаж, лососятник, известный своим мастерством, но нелюбимый за эгоизм, цинизм и властное высокомерие в теории и практике рыбной ловли. Поскольку он всегда устанавливал высочайшие стандарты спортивной ловли, ему многое прощалось. Однако люди, использовавшие фантом, креветку и червя, как бы часто им ни приходилось корчиться под его насмешками, чувствовали, что, отстаивая искусственную мушку как единственную приманку, на которую следует соблазнять благородного лосося, он находится на возвышенном уровне и, если не неуязвим, то пусть лучше остается там в своем тщеславии. Конечно, они не любили его от этого ничуть больше и продолжали ловить на спиннинг, креветку и червя, как и прежде, честно завидуя лишь немного пуристу, чья мушка, несомненно, часто оправдывала его претензии. Его участок находился на милю выше по реке, чем омут Роуэн, и он здесь упомянут потому, что в то утро Грей и Браун подвезли его в своем фургоне и высадили у лиственничной плантации, чтобы он мог по лесной тропинке добраться до хижины в середине своего участка. Прежде чем перелезть через перелаз, он показал большую мушку, которую выбрал как вероятную «убийцу» на этот день, и предложил Грею одну, если тот предпочитает такую. Грей, однако, имел свои предпочтения и вежливо отказался; состоялся взаимный обмен фразами «До встречи; натянутых лесок», и пурист отправился к своей хижине и удилищу, которое там хранил.

Брауна с его компактным снаряжением переправили с нижнего конца омута на правый берег. Это было необходимо для его части работы в этот день — делать снимки своего друга, работающего с левого берега. Рыболовная часть омута Роуэн находилась прямо под скалистым утесом напротив, а позицией для «кодакера» служила группа кустов на небольшой естественной площадке на полпути вниз. С этой высоты он мог заглянуть в глубокую воду, где обычно держался лосось, и мог контролировать весь омут своим аппаратом. Сторона Грея представляла собой легко спускающуюся гальку с твердой опорой для ног вне силы течения, что было обнадеживающим преимуществом для человека, которому приходилось заходить в воду почти по пояс.

«Ты на месте?» — вскоре крикнул Грей, глядя через реку на поросший кустарником уступ утеса. «Да, и все готово», — ответил Браун, скрытый так хорошо, что рыболову пришлось посмотреть дважды, чтобы обнаружить его. Вода была высокой, и каждый заброс, который должен был доставить мушку на место, должен был быть почти на тридцать ярдов. Что бы ни утверждали обратное, это чертовски хороший заброс, когда он выполняется раз за разом; и Грей, дважды безрезультатно обловив омут разными мушками, вышел на берег.

Видел ли Браун признаки рыбы? Нет, не видел. Мушка прекрасно работала над лучшей частью омута и обловила каждый дюйм участка, известного как место стоянки рыбы. Сделал ли Браун хорошие снимки? Да; он щелкал Грея с тех пор, как тот вошел в воду. «Тогда, — сказал Грей, — я обловлю омут ниже, а тебе дам час передышки. Если будешь двигаться, делай это как можно тише». «Хорошо, — сказал кодакер, — не очень холодно; я покурю и почитаю, и не буду двигаться вовсе, если только не затеку или не замерзну».

Браун наслаждался книгой, не испытывая никакого дискомфорта; он лениво курил трубку и думал, насколько лучше слушать щебет птиц, наблюдать за облаками грачей, кружащими над далеким лесом, и отдыхать в покое, чем надрываться с 18-футовым удилищем, напрягая каждый мускул в попытке отправить безразличную мушку через большую воду в центр омута (для рыболовных целей) под утесом. Затем его пенковая трубка исчезла из виду, ибо за перелазом показалось лицо великого пуриста, который осторожно огляделся, украдкой перешагнул, положил удилище, прошел немного вниз по течению к точке, откуда мог видеть полувидимую фигуру Грея, очень четко выделявшуюся в полуденном свете в воде следующего омута. Затем он вернулся и вошел в воду, чтобы обловить Роуэн.

«Вот шанс для Кодака», — пробормотал свидетель, сжимаясь в укрытии и едва дыша, чтобы его убежище не было обнаружено.

Пурист был слишком поглощен своим замыслом обловить чужой омут без потери времени, чтобы внимательно оглядываться. Берег был явно чист. Поэтому Браун сделал снимки, дюжину, того, что последовало: (1) Рыболов, вооруженный 12-футовым спиннинговым удилищем, входящий в воду на том самом участке гальки, где ранее стоял Грей; (2) виновато выглядящий человек, оглядывающийся вверх и вниз по течению перед первым забросом полноразмерного синего фантома; (3) процесс заброса, выполненный хорошо, с падением приманки точно в нужное место; (4) равномерное подматывание лески с опущенным кончиком удилища; (5) фантом с тройниками, болтающийся в ярде от кончика удилища в воздухе в паузе перед новым забросом; (6) изгиб удилища, когда подсеченная рыба заставила катушку завизжать; (7) фигура бьющегося лосося, изогнувшегося в красивом прыжке из воды; (8) отступление пуриста на сухую гальку, вываживание рыбы при этом хладнокровной, сильной рукой; (9) извлечение рыбы на берег (вид рыболова со спины); (10) умерщвление лосося ударом камешка по затылку; (11) внимание к снастям и снятие фантома, рыба лежит на заднем плане; (12) исчезновение пуриста за перелазом, мертвая рыба подвешена за правую руку, на мгновение задержавшись на ближней стороне, пока рыболов перелезал через дальнюю сторону перелаза.

Позже трое мужчин встретились в условленном месте у фургона. Грей и Браун ждали в состоянии сдерживаемого веселья, когда другой вышел из плантации, невозмутимо неся своего лосося на куске петлеобразного шнура.

«Как успехи?» — спросил он. Грей объяснил, что у него их не было — ни одной поклевки за весь день. Хотя он тщательно дважды обловил омут Роуэн и другой омут тоже.

«На что он взял?» — спросил Браун, указывая на яркого маленького 10-фунтового лосося. Пурист не потрудился ответить словами; он просто указал на мушку, оставшуюся во рту рыбы.

«У меня онемели пальцы, — сказал он вскоре небрежным тоном, — и, поскольку жилка оборвалась у самой головы, я просто оставил ее там».

В выражении изумления, с которым пурист встретил взрывы хохота, одновременно вырвавшиеся у двух других, была нотка подозрения, если не сказать тревоги.

«Прошу прощения, — наконец выдохнул Браун, — но это так чертовски смешно». Затем Грей снова взорвался, и пурист посмотрел с одного на другого.

«Ну, ну, пойдемте», — сказал наконец Браун. Во время поездки не было сказано ни слова. Эхо пробудилось однажды, на вершине последнего холма, кодакером, который без видимой причины взорвался смехом и схватился за бока. «Прошу прощения, — заметил он, — но это действительно... О господи, держите меня!» (Взрыв повторился).

Перед тем как выйти у крыльца отеля, Браун попросил остановиться, когда двое других поднялись, чтобы сойти с фургона. «Позвольте мне сделать последний снимок, пожалуйста! Вы не против подержать рыбу на мгновение?» — спросил он. Щелк! И дело было сделано.

«Огромное спасибо, — сказал оператор. — Это мой тринадцатый снимок. О господи, но это так смешно». И небо содрогнулось от того, что казалось весельем сумасшедшего. Затем Браун вытер влагу с глаз и перевел дыхание.

«Не обмыть ли нам вашего лосося?» — спросил Грей очень тихо и с серьезностью, не совсем уместной для праздничного случая.

«Конечно, почему бы и нет?» — ответил его добытчик, сильно озадаченный.

Трое мужчин, после того как Грей закрыл дверь, когда горничная вышла из комнаты, выпили друг за друга. «Вы вынете эту мушку, прежде чем отправите лосося?» — мягко сказал Грей.

«Почему я должен это делать?» — отрывисто ответил виновник, к этому времени уже достаточно побелевший.

«Что ж, — последовал ответ, — я промолчу о том, как вы прокрались и обловили мой омут, когда я отвернулся, и даже о том, что вы браконьерствовали мою рыбу с большим фантомом; но мы не можем позволить вам сделать это текстом для рассуждения о достоинствах нахлыстовой ловли».

«Дело в том, — добавил Браун, — что у меня есть тринадцать снимков всего этого дела, и если они проявятся так, как я ожидаю, они составят замечательную серию под общим названием «Спиннинг на лосося в омуте Роуэн». Я начал с того, как вы входили в воду, и закончил тем, как вы держите браконьерскую рыбу с мушкой во рту. Как говорит Грей, мы простим вам остальное, но не можем смириться с мушкой. Это означает лицемерие, а также ложь».

Пурист был достаточно мудр, чтобы не сказать ни слова. Он выдернул и сохранил мушку, оставил лосося на полу, тихо вышел и на следующий день исчез.

ГЛАВА XIII

ХАЛФОРД И ЕГО СОВРЕМЕННИКИ

История жизни Халфорда была хорошо рассказана им самим в «Автобиографии», опубликованной в 1903 году, и с болезненным изумлением широкий круг читателей, знавших его и о нем, воспринял известие о его смерти в ежедневных газетах. Я уверен, их печально заинтересует краткая история завершения этой жизни при обстоятельствах, которые были невыразимо патетичны. Мистер Халфорд имел обыкновение спасаться от нашей английской зимы, отправляясь на солнечные курорты, такие как Ривьера, Египет или Алжир, и в этом году поехал в Тунис со своим единственным сыном Эрнестом, своим неразлучным спутником во всех таких путешествиях. У них был хороший отдых, и Халфорд был в отличном здравии, полон жизни и энергии, с большим интересом наслаждаясь восточным колоритом места и очень занят своей камерой.

«Тунис — удивительно оживленное, шумное место, — говорит он в письме ко мне от 13 февраля из отеля «Маджестик», — очень восточное, с обычными сопутствующими запахами, и очень интересное для нас. Я сделал много фотографий, но немного сомневаюсь в них, и не знаю почему. Но... что ж, посмотрим. Они сделали Эрнеста почетным членом Клуба лаун-тенниса (он теперь полковник Халфорд), так что он получает много упражнений, а другие члены — великие спортсмены. Действительно, это самое очевидное развитие, которое я замечаю среди французов сегодня».

Халфорды покинули Тунис и отправились домой 24 февраля в плохую погоду на жалком судне, и Ф. М. Х., всегда хорошо переносивший море, был единственным джентльменом на борту, который мог появляться за едой. В Марселе, куда прибыли 26-го, Эрнест и его отец разделились: первый — чтобы сделать деловой визит в Париж, второй — чтобы закончить путешествие до Лондона на судне P. and O. «Морея», которое отплыло 28-го и прибыло в Гибралтар 2 марта (понедельник). Халфорд нашел старого друга, доктора Николсона, среди пассажиров «Мореи» и очень наслаждался своим путешествием; в тот день принял участие в игре в квитс и отправил телеграмму из Гибралтара: «Отличное путешествие. Все хорошо. С наилучшими пожеланиями». После отплытия из Гибралтара он почувствовал себя неважно, и судовой врач вместе с доктором Николсоном обнаружили у него некоторую лихорадку. Развились симптомы простуды, и во вторник ему не стало лучше, но после временного улучшения он стал хуже. Наступила пневмония, и она так быстро усилилась, что в среду утром пациент продиктовал сообщение, а днем врачи по беспроводному телеграфу сообщили его семье дома о его состоянии и попросили встретить судно. Мистер и миссис Эрнест Халфорд, доктор К. Р. Бокс и мистер Берти Браун соответственно успели на полуночный поезд до Плимута, бросились на борт тендера, который уже собирался отходить, и поднялись на борт «Мореи» незадолго до девяти часов. Мистер Халфорд смог узнать сына и дочь, немного поговорил с перерывами, но с трудом, и стал тревожно хуже после небольшого улучшения около часа дня. Он мирно скончался днем, пока судно поднималось по Темзе, и умер на руках у сына, когда оно входило в доки Тилбери.

Ни один человек не совершенен; многие совершенны в частностях; некоторые почти совершенны. Но перед нами стоит широкий факт, что мы не должны говорить ни о ком, что он совершенен. Однако есть слово, которое много лет назад я применил к своему другу, когда научился знать его и сформировал любящую оценку о нем. Он был основателен — основателен в своих симпатиях и антипатиях, в своей работе, в своей игре, в великих вещах, в малых вещах, в своем здравом смысле, в вещах, которые он знал, в вещах, которые он делал, в своих многих достоинствах, в ясном уме, который планировал, не меньше, чем в ловкой руке, которая исполняла, в уединении дома и в шумной суете мира бизнеса. Вот как я долго смотрел на Ф. М. Халфорда. Он был просто образцом настоящего человека, человека, которого можно уважать, восхищаться и которому можно доверять; и, если вы узнаете его достаточно хорошо, вы можете добавить свою любовь, не будучи глупым. Я признаю, Халфорд был одним из тех людей, которых нужно узнавать, но это другое дело. Мне посчастливилось быть близким другом более тридцати лет. Меня попросили предоставить «Field» эту «оценку»; для меня, следовательно, оправдать мое высокое мнение и похвалить его. Это я делаю всем сердцем, тем не менее сдерживая себя в то же время и не позволяя скорби кладбища Уиллесден действовать в пользу того, кто там покоится.

Но человек может быть основательным, и в то же время мы не должны возражать, если он сохранит свою основательность только для себя. Халфорд не был таким. Он был восхитительным спутником — щедрым, великодушным, забавным, говорящим хорошие вещи по-человечески и прекрасно самоуверенным, что, конечно, не было серьезным делом, когда он ожидал и хотел, чтобы вы тоже были самоуверенны. Он был опасным человеком в споре, если ваши знания по предмету были шаткими. Он был решительно тем, что называется хорошо информированным человеком, ибо эта его основательность запечатлевала его знания и управляла его памятью. Вы могли не всегда соглашаться с ним, но редко могли сбить его с толку, так как почва, на которой он стоял, была твердой как скала. Как дающий, так и принимающий шутки, он был мастером. У него было мужество своих мнений, и никто не был мудрее него, когда лучше было держать мнения неизвестной величиной. В путешествиях или у воды он был удивительно полезен, если помощь была вам полезна — возможно, если что, слишком полезен, хотя я не могу представить более простительной ошибки, чем эта. Да, Халфорд был поистине прекрасным парнем.

Важное примечание, которое стоит отметить, думая о Халфорде, заключается в том, что он был тем, кому улыбалась удача. Это, вероятно, имеет огромное значение в том, какую форму примет человек, когда он перейдет через разделяющий хребет и пойдет вниз по другой стороне к холодной реке. В этом отношении Х. имел все основания быть благодарным за дарованные благословения и свободно говорил об этом. У него, конечно, были свои взлеты и падения, и своя доля в жизненной битве; но, будучи еще в расцвете сил, он, насколько можно было видеть, достиг всего, чего мог желать разумный человек. Он мог отправиться из счастливого дома в Вест-Энде в свой клуб; по желанию или настроению мог бродить по швейцарским горам или по итальянским озерам; и, превыше всего, мог иметь и держать свой избранный кусочек рыбалки. В свои молодые годы он был большим любителем оперы и никогда не терял своей любви к музыке; он был офицером в Городских артиллерийских добровольцах и был основателен в этом, и есть серебряная чаша, которая свидетельствует о его мастерстве на стрельбищах.

Нужно ли говорить, что прихожей Халфорда в рай были его рыболовные угодья? Он сам не был заядлым рыболовом, довольствуясь двумя или тремя часами до полудня (с десяти до часа, как правило) и вечерним выходом рыбы. Можно было бы удивиться, как в таком случае можно проводить время. Удивления быть не должно. Он не был под необходимостью, как многие из нас, втискивать максимум рыбалки в минимум времени. Его рыболовные визиты означали снятие жилья и рыбалку весь сезон, причем удовольствие разделяла череда друзей. Хозяин терпеливо присматривал за своей водой, собирал насекомых, проводил эксперименты, делал заметки, занимался берегами и водорослями — заполняя дни до краев полезным занятием, что, конечно, придавало остроту его фактической рыбалке, когда он ею занимался. За две недели до своей смерти он должен был обосноваться в Данбридже на сезон; все приготовления были сделаны, и Коксон, верный егерь, был готов указать, что было сделано за зиму. И Коксон был одним из скорбящих на субботних похоронах на еврейском кладбище в Уиллесдене.

Будет интересно и полезно здесь объявить, что мистер Эрнест Халфорд, после долгого размышления о том, каково было бы желание его отца, решил поддерживать рыболовное хозяйство во всех отношениях так, как оно поддерживалось с начала аренды. Мистер Халфорд был чрезвычайно популярен в районе Моттисфонт, и я могу упомянуть, что они устроили великую овацию его сыну и внуку по случаям, когда те присутствовали или председательствовали на ежегодных обедах для арендаторов и рабочих на рыболовном хозяйстве. Тот внук, как всегда верил Халфорд, со временем продолжит семейные рыболовные традиции. Молодой джентльмен тем временем учился в Клифтон-колледже и уже убил свою пару радужных форелей, которую его отец сохранил для коллекции в галерее в Пембридж-Плейс; и их, во время моего последнего визита к нему домой, Ф. М. Х. показал мне, сияя от гордости. Его гордость также приняла форму поручения главе фирмы Hardy Brothers изготовления специального удилища, чтобы оно подходило к руке юного клифтонца.

К преимуществу достаточных средств следует добавить в счастливой последовательности, что Халфорд, в целом, обладал крепким здоровьем, чтобы наслаждаться своей рыбалкой. Его регулярные привычки в жизни и здравый смысл в еде и вопросах гигиены поддерживали его в отличном состоянии. Ранний подъем и ранний отход ко сну были его правилом дома и за границей. Поистине, он был в этих вопросах капитаном как души, так и тела. Затем его удача сияла в его счастливой семейной жизни. После смерти миссис Халфорд несколько лет назад опасались, что влияние на ее мужа будет постоянной причиной беспокойства. Однако со временем наступила новая эра; сын женился на леди, которая была с самого начала лучшей подругой «паппетти»; появились прекрасные внуки, чтобы баловать «паппетти», был снят очаровательный дом для объединенной семьи, и снова засияло солнце. Было приятно видеть довольного дедушку в центре этого и быть свидетелем преданности молодых людей к нему.

Среди рыболовов в англоязычном мире Халфорд давно известен как апостол — нет, Гамалиил того, что называется «Школой сухой мушки». Говорят, что он свел ловлю на сухую мушку к науке. Некоторыми он ранжируется как архетип пуриста сухой мушки, под которым, я полагаю, подразумевается доведение теории до крайности. Конечно, в последние годы преданность нахлыстовому удилищу не допускала никаких соблазнов в других направлениях, и отныне Халфорд будет широко известен, как он был известен с тех пор, как занял ранг мастера, как первый авторитет в одной отрасли нашего спорта. Тем не менее он достиг этой позиции через любовь и практику всех видов рыбалки — короче говоря, через свой энтузиазм как «универсального рыболова», как принято формулировать общего практика нашего спорта. Даже будучи мальчиком-рыболовом, однако, он проявлял свою врожденную склонность исследовать, понимать и улучшать; он разработал тайны ноттингемского стиля на Темзе и улучшение снастей для морской рыбалки с той же изобретательностью, настойчивостью и успехом, как в последующие годы сопровождали его исследования насекомых меловых ручьев, их искусственных имитаций и совершенствование снастей, требуемых высшим классом нахлыстовой ловли. Пусть, однако, не будет забыто, что он никогда не был лишен сочувствия к любому классу рыболовов или рыбалки. Если он казался безразличным к формам рыбалки, любимым другими, это было просто потому, что он ставил свою собственную на первое место. В рыбалке это была ловля форели и хариуса, что имело наибольшее значение. Он принял это как свой выбор и придерживался его.

Люди только привыкали к слову «сухая мушка», когда Халфорд начал свою карьеру как научный экспонент искусства, которому он посвятил так много лет работы и учебы. Это было в конце шестидесятых, и он подхватил форелевую лихорадку на прозрачном Уэндле, в то время красивом ручье с хорошим запасом удивительно красивой форели и постоянной компанией джентльменов-нахлыстовиков. Людей сухой мушки, однако, было мало, ибо крючок с ушком не был в моде, и обычаем, не только на Уэндле, но и на других меловых ручьях, было использовать тончайшие жилковые привязки к мушкам, которые были одеты для плавания.

Это было так похоже на Халфорда — слушать всеми ушами советы немногих, кто настаивал на преимуществе сухой мушки. Что-либо в форме улучшения чего-то, что существовало, было как красная тряпка для быка для него, и он бросался на новую идею всем сердцем. Он также бросался на леску, которая была стандартом совершенства для наших предков, и я должен признаться, что любовь к знакомой шелковой и волосяной леске, с которой мы, старая гвардия, учились забрасывать мушку, остается со мной по сей день, и с ней я, по крайней мере, могу ассоциировать волосяной поводок и некоего древнего пони в Йоркшире, который был знаменит своим неиссякаемым запасом хвоста лучших белых прядей, которые считались незаменимыми рыболовами всего Уорфедейла. Халфорд, однако, возражал против лески, которая, безусловно, была склонна к намоканию и провисанию в неудобные моменты, и с жадностью он взялся за обработку современных лесок. Он приложил руку ко всем разработкам процесса и только тогда объявил себя удовлетворенным, когда леска Хоуксли была доведена до совершенства, оставляя другим по сей день, которые стремятся к еще большему улучшению.

Как Халфорд накапливал свой опыт, выстраивая ткань, так сказать, кирпичик за кирпичиком, рассказано в «Автобиографии» и других книгах, написанных им; и я могу, мимоходом, предположить, что при чтении Халфорда в этих томах вы должны всегда читать очень внимательно между строк. Вы никогда не знаете, когда найдете жемчужину. По-видимому, прозаическое утверждение часто содержит ценный урок, и то, что кажется предложением, просто записывающим поимку форели определенных дюймов и унций, окажется написанным с целью поддержания аргумента или утверждения истины.

История в «Автобиографии» о рыбалке на Уэндле в те ранние годы — пример к месту. Это довольно короткое повествование, лишенное вышивки и, по-видимому, случайное введение к тому, что будет дальше, но в действительности это откровение практических методов, которые управляли им от начала до конца, и которые я осмелюсь суммировать в одном слове «основательность». Есть абзац, рассказывающий, как он преодолел трудность в обходе некой форели, которая лежала около устья водопропускной трубы и привычно насмехалась над удилищами Уэндла. Халфорд сделал это проблемой и решил ее в начале своего второго сезона на Уэндле. Он изучил позицию, получил необходимое разрешение нанести белую краску на участок веток, спилить их зимой, и в следующем сезоне приехал со своим планом кампании в голове. Конечно, это удалось. На первый взгляд, здесь просто обычный инцидент, в котором нет ничего особенного. Но он подчеркивает ценность горизонтального заброса и кое-что из его секрета, в то время как ядро ореха заключается в том, что он иллюстрирует эффективность использования запястья, а не длины руки при забросе.

Вы снова и снова будете находить мудрость Халфорда, как будто небрежно брошенную на лысом месте. Некоторые критики в ежедневной прессе любили говорить о его книгах: «Да, да: это все очень хорошо, без сомнения, но действительно выглядит так, как будто страница за страницей — это просто монотонное перечисление ловли форели, которая очень похожа, процессами, которые имеют сильное семейное сходство». Небрежный обозреватель страницы, возможно, подумал бы так и никогда в жизни не заметил бы точку, которую стремился сделать автор книги.

Халфорд был рыболовом с юности, и сам говорит нам, что в его семье его считали «помешанным на рыбалке», что, как многие из моих читателей могут помнить, является ортодоксальной манерой, в которой молодой энтузиаст классифицируется неверующими его семьи. Он часто рыбачил и в разных местах в юности, но только когда он стал членом воды Клуба Хоутон на Тесте, он погрузился в свою жизненную работу для рыболовов. Дату можно назвать 1877 год, и огонь был зажжен тем, что он был на реке в один апрельский день и стал свидетелем одного из тех чудесных вылетов граннома, на которые когда-то можно было полагаться каждый сезон на Тесте. Многие из нас, кто все еще задерживается, видели это явление, равное только вылету поденки в долине Кеннет двадцать лет назад. Точно так же, как облака поденки встречали вас на железнодорожных платформах между Редингом и Хангерфордом, влетая в открытые окна, цепляясь за фонарные столбы и сиденья, так и в Хоутоне и Стокбридже шкурки граннома дрейфовали в заводи и собирались почти такими же твердыми, как грядка водорослей. Такие вещи сейчас не увидеть, и их не видели годами.

От пеленок вылетевшего граннома, брошенного таким образом на поверхность воды насекомым, ставшим совершенным, Халфорд обратился к искусственным имитациям, использовавшимся тогда. Они были важны в те дни, ибо гранном был институтом, к которому относились с большим уважением, и сезон граннома был в высоком почете. Рыболовы упаковывали свое снаряжение и спешили прочь, когда сигнализировали о гранноме. Было столько же моделей искусственного граннома, сколько сегодня мартовской коричневой, и именно потому, что Халфорд находил их разной формы и расцветки, и ни одной действительно хорошей имитации натуральной мушки среди них всех, он решил научиться вязать мушку для себя. Его запасы терпения были сильно обложены налогом на предварительных стадиях, и победа пришла только после долгой битвы с трудностями. Стандартные тома, которые он произвел по предмету вязания и смежному предмету энтомологической стороны его, являются убедительным доказательством того, что из всего этого вышло. «Халфорд как вязальщик мушек», однако, тема слишком большая, чтобы справиться с ней в главе, которая просто стремится к блуждающим воспоминаниям о нем у воды, и, действительно, с ней может справиться только мастер в искусстве вязания мушек.

В свои ранние дни в Хоутоне Халфорд пошел в магазин Джона Хэммонда в Винчестере прямо перед открытием рыболовного сезона 1879 года, чтобы купить мушек, и там встретил, и был представлен румяным Джоном, высокому, если не сказать худощавому, джентльмену, который был самым известным из хэмпширских форелевых рыболовов, не кто иной, как сам Марриат. Это было началом близкой, пожизненной дружбы между двумя мужчинами. Халфорд был во все времена очень благодарен любому помощнику и никогда не упускал возможности свободно признать полученную помощь. Принял ли он предложенный совет или нет — другое дело; он иногда делал это все равно, но он всегда был благодарен. Слова не смогли бы описать его признательность таким соавторам, как Марриат в начале и Уильямсон в конце трудов, которые воплощены в серии книг, предшествовавших «Автобиографии». Они были соавторами во всем; трудоголиками тоже. Я слышал, как люди легко шутили об этих достойных людях, ходящих по лугам с сачком для насекомых и поднимающих отдельных эфемер с поверхности ручья. Пусть смеются те, кто выигрывает. Это означало сбор сотен крошечных насекомых, выбор самых подходящих, подготовку, сохранение и их монтирование. Это означало бесконечное вскрытие рыбы и терпеливый поиск их внутренностей. Стоять рядом, пока Халфорд и Марриат со своими ножницами, щипцами и прочим выкладывали содержимое желудка форели и низко наклонялись, разделяя и идентифицируя предметы, помещая то, что было достойно этого, под микроскоп, и продолжая все время так, как будто круглый мир не предлагал другого занятия, наполовину столь достойного концентрированного внимания, было очень увлекательно. Много раз я был зрителем — боюсь, иногда непочтительным — этого ритуала, но всегда привилегированным и желанным; всегда, конечно, сочувствующим и всегда в некотором роде завидующим качествам ума и необычайным знаниям, которые делали всю работу трудом любви для них.

Так случилось, что через два дня после встречи в магазине Джона Хэммонда стороны встретились в Хоутоне, и первая из многих встреч состоялась в тот день в хорошо запомнившейся хижине Sheep-bridge — Марриат, Фрэнсис, Карлайл («Юго-Запад») и Халфорд. У Халфорда были комнаты в окрестностях, и, по его собственным словам, там этот исторический квартет «проводил треугольные рыболовные коллоквиумы», «Юго-Запад» имел свой дом вверх по реке в Стокпорте. Фрэнсис был первым из трио, кто выбыл, его последние забросы были на его любимом мелководье Sheep-bridge. Квартира Халфорда была теперь на мельнице в Хоутоне, и мне выпала честь занять вакантное место Фрэнсиса Фрэнсиса там, как и в другом месте.

Какие амброзиальные ночи у нас были в уютном мельничном доме после неутомимых дней с нашими удилищами! Именно там я настоял на том, чтобы мой хозяин стал автором «Field», и ему потребовалось значительное убеждение. Действительно, предложение вызвало его на одну из его догматических дискуссий, и он упорно держался, пока, взяв свою спальную свечу, я не сказал: «Что ж, я ухожу спать. Вы получили мое мнение и мой совет, и, если вы не напишете эту статью, вы такой-то и такой-то. Спокойной ночи, старина, переспите с этим». На следующее утро я принимал свою предзавтрачную трубку на колесе телеги в сарае снаружи и слушал диапазон мельницы, когда вышел Халфорд. «Хорошо, сынок, — сказал он, — я попробую, но откровенно говоря, у меня есть сомнения». Так первая статья «Отдельный барсук» появилась в «Field». Уолш, знаменитый «Стоунхендж», был тогда редактором газеты, и он некоторое время упирался в псевдоним, который выбрал Халфорд. Но он был лучшим парнем в мире и очень скоро добродушно сдался и оставил это мне. Уолш, тем не менее, всегда веселился над этой подписью и имел обыкновение с блеском в глазах спрашивать меня, здоров ли мой друг Барсук.

И каким восхитительным спутником по рыбалке был Барсук! Возможно, в первые два года в Хоутоне удовольствие было лишь немного смягчено одним незначительным недостатком. Я тогда недолго был практиком сухой мушки и ужасно стыдился, что Х. наблюдал за моей рыбалкой. Прошло тридцать лет, но я остро помню свою нервозность по этому поводу. Получив свою пару или около того рыбы и закончив свои исследования воды, вылета мушки, водорослей и погоды, и аккуратно (и о! так упорядоченно и точно!) сделав свои записи в своей маленькой записной книжке, он любил играть гида для своего друга часами подряд, критиковать его стиль рыбалки и давать советы; естественно, через некоторое время, если вы нервничаете, вы уверены только в одном: что вы король ослов и лучше подражать бессмертному полковнику, который швырнул свою книгу лососевых мушек в омут, крича: «На, возьми всю эту чертовщину». Забавным было то, что Халфорд никогда не мечтал, что его приятель был выведен из себя его добрыми намерениями, или что слабые улыбки жертвы были лишь маской для нервных срывов.

В один жаркий день я был переутомлен и откровенно совершал все, что было неправильно; обратный заброс цеплял лютики и маргаритки, прямой бросок запутывался в осоке, подледный разрез приземлял леску и поводок в кучу на воде, рыба была опущена, все мелководье напугано. Халфорд стоял позади, дружелюбно комментируя неуклюжие операции, и затем я поднялся с больного колена и высказал свои замечания. Что ж; да, я позволил себе уйти и позволил ему «получить это». Изумление Халфорда; его раскаяние; цвет, который распространился по его лицу (вы вспомните, как мило он мог краснеть с тем его цветом лица, нежным, как у женщины в его последние дни); это достаточно сказало мне, что у него не было ни малейшего представления о возмущении, которое кипело во мне. Ему потребовалась остальная часть недели, чтобы перестать сожалеть, что он был так невнимателен, и никогда больше в течение оставшихся двадцати восьми лет, что мы рыбачили вместе в разное время и в разных местах, он ни разу не отступил от своего решения «никогда больше этого не делать». В течение нашего долгого и счастливого знакомства это было единственное облако, пролетающее над солнцем нашей дружбы, и оно было сделано мной.

После Хоутона был фермерский дом в Хедборн-Уорти и сезон рыбалки в Итчене, а позже Халфорд много рыбачил ниже Винчестера, где Кук, Дэниелс и Уильямсон имели частные воды. Но после Хоутона самым примечательным заповедником, который стоит упомянуть, была вода Рамсбери на Кеннете. Вдохновение «Создания рыболовного хозяйства» пришло оттуда, ибо четыре друга, которые арендовали воду — Бэзил Филд, Орчардсон, Р.А., Н. Ллойд и Халфорд — серьезно занялись реформацией рыболовного хозяйства, которое стало обесцененным. Они потратили много денег и проводили операции щедрой рукой в течение четырех сезонов. История была полностью рассказана Халфордом, и заключение (стр. 217, «Автобиография») таково: — «Мы, возможно, были экстравагантны в наших расходах, а также слишком оптимистичны относительно вероятного результата. Река, когда мы вступили во владение, кишела щукой и ельцом и имела немного форели в нижней части, а в верхней была довольно хорошо зарыблена. Когда мы отказались от нее, щука была практически истреблена, и каждый ярд реки был полностью зарыблен форелью штаммов, гораздо более превосходящих местную слизистую, желтую Salmo fario Кеннета».

Простой факт заключался в том, что в конце четырех лет четыре лучших из наших рыболовов на сухую мушку отказались от воды, которую они очень полюбили, потому что форель не поднималась на маленькую плавающую мушку, которая появлялась, и спорт уменьшился до заметной степени. Рыболовное хозяйство, которое давало плохие и уменьшающиеся результаты, даже с поденкой, осокой и «уэльской пуговицей», не подходило для экспертов сухой мушки, и эксперимент в Рамсбери был заброшен. Мораль еще предстоит извлечь, и я еще не видел никого, кто бы схватился вплотную с вопросом причины и следствия с экспериментом в Рамсбери в качестве теста. «Создание рыболовного хозяйства» излагает в деталях, что было сделано; «Автобиография» рассказывает, что из этого вышло. Будучи одним из тех, кто не поколебался в убеждении, что очистка от сорной рыбы, введение новых штаммов форели и искусственное кормление рыбы могут быть чрезмерными, я имел обыкновение обсуждать этот вопрос с Халфордом, но он не соглашался со мной.

Зная воду Рамсбери до того, как была предпринята реформация, я могу засвидетельствовать, что я редко в какое-либо время видел хороший вылет поденок на ней, и что корзина форели более или менее была, тем не менее, разумной уверенностью там при обычно благоприятных обстоятельствах, несмотря на щуку и ельца. Я ловил на мокрую мушку, в дни, когда никакая плавающая мушка не спускалась, ловил свою пару или три пары форели с какой-нибудь моделью, такой как Ред Спиннер, Губернатор, Ольха или Кучер для вечера; действительно, если я правильно помню, именно в шестипарный день с «Ред Спиннером» на этой воде, что, влюбленный в эту искусственную, я присоединил ее имя для серии статей, внесенных в 1874 году в «Gentleman's Magazine», и придерживаюсь его с тех пор. Фоли, оперный певец, однажды поймал три полуфунтовика на заброс, и егерь выловил их всех, на этом рыболовном хозяйстве.

Однажды вечером мы встретились в Рамсбери, после полудня без признаков мушки или поднимающейся форели. Халфорд и Бэзил Филд были там, и мы стояли и оплакивали отсутствие поденок и недостаток спорта. Мы слонялись там с нашими удилищами, воткнутыми в землю, и печально курили. Я тогда, и не в первый раз, повторил рассказ о моих прежних опытах и, наконец, умолял Халфорда не быть шокированным, не считать меня непростительным грубияном, но не даст ли он мне свободное разрешение попробовать мокрую мушку по-старому, и без предубеждений. Он сначала смеясь протестовал, но говоря, что он никогда не согласится, согласился. Я должен был сделать свое лучшее или худшее. Трудность заключалась в том, чтобы найти мушку, которую можно было бы ловить мокрой, и в конце концов Ред Спиннер на крючке № 1 был готов. Я после этого следовал старому плану, за исключением того, что была одна вместо двух мушек, и поймал пару трехчетвертных фунтовиков, прежде чем мы прошли пятьдесят ярдов вниз по лугу. Они были единственной форелью, взятой в тот день.

ГЛАВА XIV

СЛУЧАЙНЫЕ ВИЗИТЫ В НОРВЕГИЮ

Должно быть признано, что есть что-то действительно случайное в использовании такого слова для заголовка этих очерков моих рыболовных визитов в Норвегию, и оправдание в том, что это уместно как лейтмотив. Наказание в слове соответствует преступлению. Те визиты, между 1889 и 1905 годами, были только случайными, временной мерой. Правильный способ рыбалки в Норвегии — проводить рыболовный сезон там, живя среди людей и рек. Случайный посетитель всегда завидовал бы тому, кто жил в норвежском коттедже, ароматном своими досками, в которые он любил втыкать свои мушки, когда их нужно было высушить, или подправить лаком или обмоткой, и где где-то снаружи он мог держать свои удилища в безопасности и порядке, когда они были собраны, скажем, в июне, и хранились готовыми, пока их не упаковывали для путешествия домой, когда сезон был окончен.

Очарование Норвегии стало очень сильным среди рыболовов и туристов к шестидесятым годам прошлого века и продолжало расти, пока все условия не были насильственно нарушены катастрофой правления дьявола, спроектированной Германией. Очарование не будет забыто с возвращением мира. Оно снова овладеет нами, и по тем же причинам, что и раньше. Обычный путешественник, как и прежде, найдет в пейзаже и образе жизни людей старое очарование контраста.

Можно, однако, заметить, что очарование Норвегии для рыболова несколько изменилось по мере того, как время шло в девятнадцатом веке. В начале века она была известна немногим как рай лососевого рыболова. Она оставалась без каких-либо больших изменений в течение примерно поколения и, подобно Шотландии и Ирландии в меньшей степени, не была переполнена. В те дни только богатые могли позволить себе время и деньги, которые требовали путешествия и спорт без железных дорог. Появились железные дороги, а с ними и удивительная трансформация привычек и обычаев мира. Рост прессы в журналистике и литературе шел в ногу с улучшенными возможностями для поездок вдаль, и избранные заповедники рыболова были, все в порядке вещей, захвачены.

Частью очарования Норвегии для рыболова пятьдесят лет назад была ее дешевизна. Человек, который говорил своим друзьям о «моей реке в Норвегии», платил за нее всего несколько фунтов в год; поскольку местный фермер еще не был эксплуатируем, он сохранял простые понятия своего класса и был в основном удивлен, что англичанин должен так беспокоиться о лососе, который был для него так мал. Общеизвестно, что это желаемое состояние вещей — прошлая история, и нет нужды тратить слова, или издавать плачи, или (чтобы спуститься к домашней метафоре) плакать над пролитым молоком.

Это изменение я осознал однажды ночью на палубе в Северном море с поразительной настойчивостью. Мы возвращались с рыбалки в Норвегии, и никто, после особенно неудачного сезона «без воды», не проявлял особого энтузиазма по поводу очарования Норвегии; один печальный джентльмен, однако, доверительно сообщил мне, что семь недель на арендованной реке обошлись ему в 300 фунтов, и за это, а также за все свое мастерство и труды, он был вознагражден двумя лососями, тремя грилсами и одной морской форелью. Конечно, это был крайний случай невезения, который мог случиться с кем угодно и где угодно. Истина же заключается в том, что в Норвегии по-прежнему есть прекрасные шансы на поимку лосося и отличные возможности для ловли форели, если у вас есть дар находить реки и озера в отдаленных районах. Очарование характерных пейзажей, сравнительно неиспорченные люди и богатое легендарное прошлое остаются неизменными.

Вполне возможно, что расстояние между Великобританией и Норвегией в некотором смысле способствует этому очарованию. Если вы отправляетесь туда в рыболовный отпуск, вы имеете полное право рассуждать о морских делах. Это не просто переправа; это настоящее путешествие, и я знал людей, которые получали членство в Королевском географическом обществе только благодаря этому. Во время моего первого визита меня поразило по возвращении, что пять дней пути до реки и пять обратно — это довольно высокая цена, не считая стоимости проезда (которая была вполне разумной), за десять дней чистой рыбалки, и я бы посоветовал читателю сделать свое пребывание на месте ловли как можно более долгим, чтобы путешествие казалось оправданным. Невозможно отдать должное Норвегии, ее рыбе или самому себе менее чем за месяц. Небольшая разница между двумя маршрутами, из Халла или из Ньюкасла, существует, но нужно позаботиться о том, чтобы время прибытия в главные порты соответствовало расписанию небольших пароходов, курсирующих по фьордам. Переход через Северное море имеет свои погодные капризы, но он не очень затяжной. Если вы покидаете порт в субботу вечером, то к завтраку в понедельник вы уже лавируете между скалами, которые открывают вам путь к Ставангеру. В тот же вечер вы (если ветер и погода позволяют) будете в Бергене, а оттуда на следующий день отправитесь вверх по красивейшим фьордам к выбранной вами реке среди пейзажей, которые в наши дни стали достоянием почтовых открыток.

Короткое норвежское лето может преподнести большие сюрпризы в погоде, и в долинах мне доводилось испытывать ливни и периоды жары, равные тем, что я знал в тропиках. Но, как правило, рыболову мало на что приходится жаловаться. Чем теплее воздух и ярче солнце, тем лучше для рек, питаемых ледниками, но пусть никто не желает таких паводков, которые вызваны сильными дождями в сочетании с теплыми ветрами. Из моих четырех визитов только один был серьезно испорчен дождливой погодой, и это было совсем не так досадно, как в другой год, когда дождей не было, но и ледники или горы не давали щедрой подпитки рекам. Даже в июле дождь иногда сопровождается пронизывающе холодным ветром, и если в этот день вам приходится рыбачить с лодки, удовольствия мало. Обычный макинтош бесполезен, а многочасовая ловля в плотном непромокаемом костюме и зюйдвестке становится утомительной, когда облака тяжело нависают над вами, а суровые горы хмурятся по обе стороны.

Единственным утешением, которое в таких обстоятельствах становится императивом поэтической справедливости, является непрерывное пение внезапно пришедшей в движение катушки. Рыболовы забывают об этом чувстве, когда клеймят шум трещотки и ставят все свои деньги на бесшумную катушку. После часа «свиш-свиш» без единой поклевки визг катушки звучит как гимны в ночи. Впрочем, оставим это. Суть в том, что вы должны быть готовы к жаре и холоду, сырости и сухости. Помню одно утро, когда, выйдя из нашего уютного фермерского дома в долине на разведку, я обнаружил трех или четырех бедных крестьян, которые в жестокий северный ветер скашивали свой жалкий овес и подрезали трехдюймовые стебли сена, в то время как вершины гор были белыми от свежего снега. Неделей ранее мы изнывали от влажной жары, и это был единственный раз, когда я видел комара в Норвегии.

Благоразумный лососятник всегда отдаст предпочтение ловле с берега, в вейдерсах или без них. На некоторых реках такая ловля ведется со скал или валунов, и работа здесь самая тяжелая, поскольку она требует серьезного карабканья и балансирования при переходе от омута к омуту. К тому же, места для опоры ног порой бывают весьма опасными. Воспоминание о получасе, проведенном в таком положении, до сих пор не раз вызывало у меня дрожь. Там через огромные скалы перекатывались вздымающиеся массы чисто белой пены — истинный образ великого водопада норвежской реки во всем его грохоте и стремительном напоре. Они низвергались в выдолбленный скалами бассейн из бурлящей пены и дымящихся брызг. Это был бурный овальный омут, ревущий и несущийся по обе стороны, сужающийся к хвосту, где он перепрыгивал через барьер из валунов и превращался в череду порогов. Середина этого омута, однако, была сравнительно спокойной, очень глубокой и больше напоминала заводь, чем поток. Это было место стоянки лосося, и говорили, что там всегда есть хотя бы один. Чтобы обловить этот водоворот, нужно было перейти вброд по мелководной платформе, вымощенной скользкими валунами размером с корзину, и встать в бурной воде глубиной около фута на узком выступе скалы, выступающем на ярд или около того в омут. Глубина под ним была достаточной, чтобы утопить слона; шум этого ревущего водопада и водовороты воды граничили с головокружением и глухотой. Но это было то, что нужно было принять или оставить.

Приняв решение с твердым сердцем, после тщательной проверки снастей (девиз был «держись изо всех сил»), я попробовал крупную мушку Butcher, но она не привлекла рыбу, и я, спотыкаясь, выбрался на берег и сел на камень, прежде чем попробовать снова с Wilkinson. Эта попытка увенчалась успехом, так как леска была стремительно вытянута на двадцать ярдов. Затем я сурово выставил комель удилища, и после этого леске не позволялось уходить более чем на пять ярдов. Напрягая каждый мускул, я буквально всем телом отклонился назад, упираясь в согнутое удилище в течение доброй четверти часа, пока рыба внизу двигалась кругами или затаилась. Багрение было мастерски выполнено добрым человеком, который ни на шаг не отходил от меня, и я, пошатываясь, выбрался на мшистый участок и опустился на землю, измученный и тяжело дыша. Этот улов остается моим самым захватывающим эпизодом в Норвегии.

Чаще встречается берег из гальки, большой или малой в зависимости от объема воды, и здесь вейдерсы просто незаменимы, и я осмелюсь сказать, что для большинства рыболовов они совершенно восхитительны. В вейдерсах почему-то чувствуешь себя очень уверенно. Возможности для забродной ловли на многих крупных реках, однако, ограничены, и лодка становится необходимостью как для ловли лосося, так и морской форели. Это единственный способ забросить приманку над рыбой. Лодки часто слишком вертлявы для комфорта, хотя они никогда не бывают такими неустойчивыми, как канадское каноэ. Вы выходите на берег, чтобы завершить схватку с рыбой, и когда ваш багорщик — это деревенский житель, который бросает свои обычные дела, чтобы стать гидом-проводником для незнакомца, несчастные случаи не редкость. Разве можно забыть, как честный малый, который так старается вам угодить, бьет багром по леске вместо лосося, или потери, вызванные чистой неопытностью или природной глупостью?

Лучшая морская форель в моей жизни должна была быть потеряна из-за подобной оплошности. Я, как мне казалось, приучил достойного сапожника по крайней мере к обязанности сохранять хладнокровие и сочетать энергию с рассудительностью. Я ловил с травянистого берега, нависающего над ольхой, и рыба была надежно подсечена на лососевую мушку Bulldog. Она рванулась сильно и далеко вниз по течению, но была вовремя остановлена и медленно подтянута. После четверти часа борьбы она оказалась под кончиком удилища, а Йохан все это время танцевал от возбуждения, как заядлый спортсмен. Я удерживал его, пока рыба не выдохлась и слабо не заходила кругами у моих ног. Затем я дал знак, и он бросился на нее с яростным ударом, упав назад от отдачи. Я произнес лишь одно слово (пишется из трех, а не четырех букв) и умолял его быть спокойным. Затем он ударил рыбу по голове обухом багра. В отчаянии я смирился, когда он ударил снова; теперь он действительно забагрил рыбу, но казался слишком парализованным, чтобы поднять ее на низкий берег. Однако я бросил удилище и выхватил багор из его рук, чтобы обнаружить, что произошло самое странное событие в моем опыте. Рыба была забагрена чисто через верхнюю губу. Острие багра лежало бок о бок с моей мушкой, с той лишь разницей, что первое прошло насквозь, а вторая аккуратно засела в пасти. Это была морская форель весом чуть более 13 фунтов.

Злая судьба не дает мне провести весь август в отпуске; и лучшее, что я могу сделать, — это сесть на пароход в субботу вечером, 19 августа. На лосося в такое позднее время не всегда можно рассчитывать, и лучшая часть хода морской форели может закончиться до того, как я достигну места назначения. Некоторые данные с талисманом «Brevkort Gra Norge» попали мне в руки в течение той тропической двухнедельной жары, когда Лондон переживал удивительный период тающих моментов. Это были радостные сообщения о хорошей рыбалке и радужных перспективах на реках Норвегии, где ловятся лосось и морская форель, — все это был отличный материал для обнадеживающих размышлений во время приятного перехода из Халла к норвежскому побережью.

Визит, в который я приглашаю читателя разделить мое знакомство со страной, был очень памятным. Пять дней пути до места рыбалки, как я уже говорил, представляют собой справедливую цену, в труде и времени, за, самое большее, десять чистых рыболовных дней. Мы покидаем Халл в десять часов вечера в субботу. После изнуряющего дня небо удивительно ярко усыпано звездами, воздух не потревожен даже самым слабым дуновением ветерка. Мельчайшие из мириад огней, светящихся там, где есть причалы и суда, необычайно ясны: а грязные доки в этой атмосфере, под фонарями улиц и домов, создают некое подобие венецианских эффектов. Снаружи летнее море, и весь переход на корабле, который, если и не велик, то добротен и удобен, и укомплектован экипажем, который никогда не устает исполнять ваши пожелания, приятен.

В понедельник утром, во время завтрака, вы проходите мимо трехсот с лишним скал, каждая из которых имеет свое название, усеивающих вход в Ставангер. Двухчасовая разгрузка груза дает возможность выбежать на берег, запастись норвежскими монетами и осмотреть собор и несколько других достопримечательностей этого места. Днем, когда «Домино» уверенно берет свой северный курс и когда пейзажи фьордов должны радовать глаз, мы попадаем в шторм с непрекращающимся дождем. В одиннадцать часов вечера в понедельник мы тихо швартуемся у причала в Бергене, но дождь продолжает идти. В восемь утра во вторник мы уже на борту одного из небольших пароходов для фьордов, с тремя тубусами для удилищ среди багажа, несколькими досками, сложенными на палубе, и умеренным количеством пассажиров.

Вот, значит, наше знакомство со знаменитой Норвегией, которая, кажется, не в самом добром расположении духа. После лондонской жары штормовой ветер дует очень холодно, а дождь кажется слишком сильно охлажденным. Погода, кажется, феноменально плохая даже для этого времени года, и весь этот день, и весь следующий, увы! — путешествие по фьордам с остановками в бухтах, где терпеливый фермер создает клочки зелени на упрямой почве, а выносливые, серьезные рыбаки трудятся ради скудного пропитания, проходит в невыгодных условиях для тех, кто хотел бы видеть массивы скалистых берегов четко очерченными на фоне неба. Горы окутаны туманом и увенчаны облаками, и в течение ночи на вторник шторм воет, а дождевые потоки барабанят по окнам уютной маленькой курительной на палубе. Среда приносит улучшение, так как шторм утих. Но дождь продолжает идти, хотя теперь это мягкая морось вместо проливных потоков. Склоны отвесных горных утесов посеребрены каскадами, и по мере того, как мы проникаем глубже во фьорд, пейзаж грандиозно развивается, а старые снежники на темных и высоких вершинах и живописных седловинах выглядят поразительно белыми.

Путешествие вдоль побережья и по норвежским фьордам действительно восхитительно в хорошую погоду. Как правило, нет ни качки, ни бортовой качки, но было бы опрометчиво, тем не менее, полагать, что это всегда похоже на катание на лодке по реке. Наш маленький пароход большую часть дня и ночи, по правде говоря, качается и кренится достаточно, чтобы избавить некоторых пассажиров от расходов на обед. Поскольку билет означает только плату за проезд, а с путешественника взимается плата, как в отеле, за то, что он ест и пьет, его, по крайней мере, не мучает мысль, что он заплатил за то, что не получил. Тем не менее, не часто фьорды находятся в состоянии волнения под сильным штормом, и худшее, что случается, — это временное отклонение от общей гладкости, когда курс пролегает там, где с одной стороны открытое море. Путешествие на север от Ставангера, куда впервые заходят суда из Халла, проходит в основном между островами и под постоянной защитой. Иногда проливы не шире Темзы у Оксфорда; затем вы выходите в то, что кажется закрытым пространством воды с отвесными горными скалами впереди. Мало-помалу вы сворачиваете вправо или влево, и открывается совершенно иная картина. И так час за часом, день за днем. На многие лиги к северу от Бергена горы и островные скалы лишены растительности — мрачные массы серого и коричневого, которые хмурятся над водами в облаках и не могут радоваться даже при солнечном свете. Некоторые из них похожи на гигантские пустыни из вздыбленного конгломерата. Затем, по мере продвижения, склоны холмов одеваются зеленью, мрачной, когда это сосна, веселой, когда склоны украшены серебристой березой, и яркой, когда изумрудные участки свидетельствуют об усердии фермера, добывающего свой скудный урожай вопреки тяжелым обстоятельствам. Места остановок многочисленны, но часто состоят из полудюжины домов обычного каркасного типа, красного и белого цвета.

Тем не менее, час, когда вы замечаете загорелое на солнце лицо собрата-рыболова, увенчанное кепкой, в которой мушки, заброшенные в омуты в течение дня, обретают сухое оперение, обращенное к судну, несущему вас к уютному причалу фьордовой станции, которая на время является вашим пунктом назначения, всегда приветствуется. Тубус для удилищ — не такой уж редкий предмет багажа в этой стране, и его несут на берег люди, которые понимают, что это такое, и любят обращаться с ним. Норвежцы глубоко уважают английского джентльмена, который ловит рыбу в их лососевых реках, и когда он приезжает в одно и то же место много лет подряд, его очень сердечно приветствуют местные жители обоих полов, которые, пока он остается, будут посвящать себя его интересам, по-своему — что, несомненно, нужно понять, но что в целом носит характер, делающий уважение взаимным. После пяти дней путешествия по суше, морю и фьордам норвежский отель кажется настоящим домом, и вы вполне готовы быть предрасположены к кровати и столу. Неправда, что первое впечатление обманчиво, но оно, безусловно, имеет большое значение; и этот первый обед тет-а-тет с вашим хозяином должен быть веселым. Он, вероятно, не так полон рыбалкой, как вы, каким бы увлеченным он ни был, ибо его удилища неделями висят на колышках под маленькой крышей, построенной для них сбоку дома. Любой путник мог бы их взять, но они в полной безопасности, с катушками и лесками, в этой стране, где честность людей стала пословицей.

Разговор сейчас, и за завтраком утром, выявляет временную заминку в спорте. Около недели назад был сильный шторм, во время которого гром гремел среди гор, а молнии сверкали над поверхностью фьордов. Затем последовали три дня теплых ветров, и они сделали то, что делают сильные дожди дома. Река, спускающаяся бурным потоком из-за таяния ледника в верховьях долины, дала возможность мигрирующей рыбе, для которой это, несомненно, был желанный шанс, подняться в верховья и даже в озеро. Но эта конкретная река может подождать, так как на мой первый день запланирована экскурсия на другую реку в боковом фьорде, примерно в восьми милях отсюда. Небольшой местный пароход забирает нас в девять утра, и мой хозяин, которого я впредь буду называть Г. П. Ф. (сокращенно от Гид, Философ и Друг), не появляется в своем боевом раскрасе. Он притворяется, что хочет провести день в праздности, но оставляет свое удилище дома просто для того, чтобы я мог взять лучшее от того спорта, который есть; поэтому, когда владелец реки настаивает, чтобы он взял свое удилище, он со смехом отказывается, утверждая, что никогда не любит ломать чужие снасти.

Удивительно чистая атмосфера в Норвегии настолько обманывает вас в отношении расстояний, что лучше бросить попытки угадать. Прекрасная вершина темной горы, испещренная снегом, лежащая позади более близкого хребта, в верховьях очаровательного маленького фьорда, по которому мы идем этим утром в воде, гладкой как зеркало и сверкающей на ярком солнце, кажется мне, например, заслуживающей, скажем, высоты в 2000 футов: но по прибытии я узнаю, что она более 6000 футов, и является примечательным часовым на окраине самого примечательного ледника и снежного поля. Берега фьорда возделаны на необычайную высоту по склону горы, и после дождя и тумана предыдущих дней этот грандиозный пейзаж — мое настоящее знакомство с характерными видами норвежского фьорда лучшего типа. По правде говоря, все это очень красиво.

Английский джентльмен, владеющий рекой, живет в доме недалеко от ее берегов, и дамы из его семьи проводят сезон с ним, в восторге от этого опыта, а дочери принимают участие в работе с удилищем. Дом — это тип норвежского рыболовного пристанища, где жизнь нельзя назвать дискомфортом, тем более «выживанием». Это хорошенькая маленькая вилла, оживленная облагораживающим влиянием культурной женственности, и лето внутри ее деревянных стен, конечно, не может быть тягостным ни для кого. Одна из молодых леди, которой меня представляют, краснеет от отцовского заявления, что три дня назад она добыла 28-фунтового лосося после двухчасовой битвы с 15-футовым удилищем для грилса.

Но человек в вейдерсах, жаждущий действий после месяцев рыболовного воздержания, изнывает по реке и ее возможностям. В настоящее время последних нет. Солнце ярко светит над омутами, и мы совершаем прогулку вдоль ручья, чтобы я мог понять его особенности как пример норвежской реки меньшего размера. Она отличается от других типов, которые будут описаны далее, но, как и все они, ее верховья — это озеро, и она питается ледником. Лососю, однако, не дают добраться до озера водопад, или foss, примерно в полутора милях от устья: поэтому рыбалка ограничена несколькими омутами. Это, однако, настоящая «спортивная» река из-за бурного характера многих участков, в которые рыба обычно делает прямой рывок, и за которой приходится следовать и бороться в ревущих порогах, в то время как рыболов делает лучший бег, какой может, среди камней, ручьев и с множеством кустов между ним и рекой.

Особое желание джентльменов, которые наблюдают, состоит в том, чтобы я подцепил лосося, который сразу же подтвердит эту теорию энергичным наглядным уроком; столь же искренне я молюсь, чтобы меня не заставили таким образом развлекать филистимлян. Шансы так же безнадежны, как только могут быть. Но вскоре легкое облако закрывает солнце, и я действительно обнаруживаю, что хорошо зацепил лосося, с той ужасной угрозой бурлящей пены в хвосте омута; я решаю сделать все возможное и мысленно отмечаю точку, возле пешеходного мостика через ручей, где я, вероятно, должен потерпеть неудачу. Лосось, однако, не более склонен развлекать зрителей, чем я. Он кружит в угрюмом настроении и ведет себя так, как будто он скорее обеспокоен, чем что-либо другое, желая попасть под багор. Короче говоря, нетрудно применить знакомый принцип времени — фунт в минуту, и без серьезной попытки попытаться сбежать через пороги он выходит на берег, рыба весом 16 фунтов, которая некоторое время провела в пресной воде.

Так как я еще не видел фьордовый конец реки, мы переходим с другой стороны, и наш хозяин дня любезно указывает мне на сцены захватывающих приключений, в которых трудности убийства подсеченной рыбы фактически обеспечивают спорт, который равносилен поимке дважды. Он настаивает, чтобы я попробовал довольно мелкий и ровный участок, где любит лежать морская форель, и предлагает мне свое удилище (мое осталось позади) для этой цели. Примерно на двенадцатом забросе катушка поет сладкий гимн, и у меня есть восхитительная четверть часа с непобедимой рыбой, которая снова и снова прыгает в воздухе, но которая в конце концов должна сдаться и лечь рядом с лососем, в конечном счете, как самая красивая свежепойманная морская форель весом 9 фунтов, которую когда-либо видели смертные глаза.

Норвежский рыболов, как я вскоре обнаруживаю, должен относиться к солнцу не совсем так, как верующий. Оно оказывает такое фатальное влияние на омуты, что он привыкает откладывать удилище в сторону и ждать, с книгой в руке, с трубкой во рту, совершая экскурсии в страну снов или практикуя любое другое занятие, которое может прийти ему в голову для заполнения времени. В южных потоках, которые не подвержены таянию ледников и которые имеют привычку быстро пересыхать до уровня «без спорта», когда зимние снега исчезают (ограничивая рыбалку часто примерно одним календарным месяцем), безоблачные дни, какими бы славными они ни были для туриста, являются ужасным бедствием для него. Такая река, как эта, которая дает мне дружеский прием к норвежской рыбе, обычно имеет приличный объем, и я вижу ее окрашенной недавним подъемом на несколько футов. В сером свете и с уровня воды она кажется молочно-мутной, что предвещает беду; но встаньте на один из холмов, когда светит солнце, и вы получите изысканный синий, или, скорее, разнообразие синих оттенков, в зависимости от глубины воды или отражения от меняющихся огней. Во всей этой долине, отрезанной от мира, царит сладкая тишина, и вы всегда можете поднять глаза к вечным холмам, которые кажутся такими близкими, но такими далекими, и улыбнуться мысли о том, насколько вы малы. Главный гид здесь — норвежец, который ни во что не ставит броситься в водоворот, чтобы забагрить лосося, и однажды он последовал за рыбой, которой удилище было заброшено под мост, где поток безумно кружился, вышел целым и невредимым на другой стороне и триумфально убил на открытом месте. У моего друга было много историй, чтобы рассказать о его ловкости и знаниях, рожденных истинной любовью к спорту. Однажды он подцепил лосося в сумерках, человек стоял рядом с багром. Одним стремительным рывком рыба пронеслась вниз по омуту, через длинный порог и вокруг мыса, вытягивая леску, пока ее почти не осталось. Рыболов мрачно держался в темноте, а человек, после серьезного раздумья, зажег спичку, не спеша ознакомился с углом лески и без слова отошел. Одержимый запоздалой мыслью, он, однако, вернулся, зажег еще один огонек и осмотрел количество лески, оставшейся на катушке. Затем он ушел, и было слышно, как он карабкается по скалам и пробирается сквозь ольху. Через некоторое время леска ослабла, и мой друг подмотал ее; но рыба была в безопасности на траве на большом расстоянии вокруг мыса. Человек сделал свои наблюдения (буквально пролив свет на предмет), заключил из этого, за каким именно камнем укрывается лосось, нащупал и прошел вброд к месту и забагрил рыбу с первого выстрела. Такой сопровождающий, который знает каждый камень, так сказать, в реке, бесценен.

ГЛАВА XV

ЛОВЛЯ СО СКАЛ И ЛОДОК

Читатель этих беглых очерков о рыбалке в Норвегии уже был справедливо предупрежден не ожидать захватывающих отчетов о массовом истреблении лосося. Конечно, ни один рыболов не был бы в тупике, объясняя свои скудные уловы; его оправдания стали притчей во языцех, это старая шутка, они давно стали пословицей. Когда люди слышат о неблагоприятной погоде, слишком сильном солнце, дожде, ветре или их недостатке, они очень разумно улыбаются. Я тоже улыбаюсь, всякий раз, когда, как это часто бывает, необходимость предлагать такие оправдания подчеркивается тактичным молчанием. Рыболов, который знает, сможет сам прочитать, что судьба была очень сильно против нас; и я бы снова напомнил ему, что моя цель — предоставить ему некоторые знания, которые будут полезны, когда вернется хорошее время случайных визитов в Норвегию, и он отправится в плавание, чтобы совершить один для себя.

Студенту геологии, желающему приобрести знания о практических методах мистера Сквирса, или спортсмену, который любит прыгать как козел с утеса на утес, я бесстрашно рекомендую участок № 8 реки Мандал. Он может выбирать скалы любого сорта и размера. Конвульсия природы, которая преобразовала эту мирную долину Южной Норвегии, сделала это с волей, которая оставила ошеломляющие доказательства тщательности на протяжении всех веков. Скалы есть более или менее вдоль всех верхних частей реки, но в нашей секции они были в несомненном изобилии. Иногда они действовали как хмурые стены для потока, бегущего глубоко и темно через узкие ущелья; в других местах они принимали форму больших круглоглавых валунов, варьирующихся по размеру от угольной корзины до жилого дома. В другое время они были разбросаны беспорядочно, варьируясь по размеру, угловатые и изобилующие ловушками для неосторожных; на расстоянии они могли выглядеть невинно, как галька, но ходьба, когда вы однажды начинали ступать среди них, была самой утомительной и даже опасной.

Скалы очень хороши на своем месте, и поскольку Норвегия — это в основном скалы, они придают стране отличительный характер. Выглядывая, выветренные, на покрытых соснами горных склонах, они требуют вашего восхищения; как опора для заброса вашей мушки или борьбы с рыбой они склонны быть суровым испытанием для мышц, и в любой форме или степени они являются постоянно присутствующим источником опасности для удилища или снасти. Если бы вода во время нашего пребывания в стране достигла полных пропорций, я должен был бы собрать свое лучшее лососевое удилище. Но я слишком уважал свой любимый стальной центр из расщепленного тростника, чтобы оставить хоть немного его изящного лака на граните Южной Норвегии. Меньший гринхарт, поэтому, в третий раз галантно пережил свой месяц на норвежской реке; но эти скалы буквально откололи блеск с каждого соединения, оставив, я верю и надеюсь, его конституцию, тем не менее, вполне здоровой.

Верхние участки нашего участка, как я намекал, были чередой ущелий или порогов; но будь то отвесная стена, которая делала невозможным ловлю рыбы в воде, или сравнительно открытая валунная земля, вы всегда должны смотреть вниз на нее с отлично содержащейся дороги, которая в основном следовала за течением потока. Не было никаких пешеходных дорожек или троп вниз к воде, но предприимчивый человек мог спустить себя с утеса на утес, и иметь свое удилище, опущенное к нему сверху. Эту часть Мандала я пробовал дважды, но «Сарсель», который привык к некоторым таким упражнениям в горах Италии, пробовал это позже с большим упорством, когда белая пенящаяся вода порогов стала умеренными омутами темной воды.

Нам часто говорили, что они всегда держат лосося, и когда река в обычном объеме, вероятно, они это делают. Очень захватывающе подцепить рыбу в одном из этих котлов, ибо лосось должен удерживаться главной силой и предотвращаться от рывка в порог внизу. С самыми сильными снастями и твердой хваткой для крючка, удивительно, какое напряжение вы можете приложить к удилищу и рыбе, когда игра должна быть ограничена пространством в 100 ярдов на 50 ярдов. На самом деле, мы плохо справлялись в этих порогах; участок выше имел преимущество ряда длинных омутов для отдыха, и рыба, по-видимому, пробегала мимо нас почти без остановки. Они, казалось, знали, что река падает; инстинкт говорил им то, что жители знали по памяти и зрению, а именно, что такая низкая река была видна только один раз до этого в этом поколении; и они сказали: «Давайте поспешим, пока пороги не будут пройдены; на участке № 9, вот, мы можем отдохнуть от наших трудов, и, свободные от беспокойства о будущем, возможно, лежать в покое в спокойном течении омутов, и продвигаться к озеру на досуге».

На что рыболовы № 9 радовались, ибо у них была прекрасная земля для забродной ловли, с вероятно минимумом проблем с камнями, и поэтому убивали рыбу день за днем. Пороги и проходы, к которым я ссылался как составляющие верхнюю длину нашего участка, были, я могу добавить, не непрерывными, но должны были быть приближены повторными подъемами до уровня дороги и спуском в какой-то точке дальше. Скалы здесь тоже были удивительно остроконечными по сравнению с другими, которые были сформированы и отполированы действием воды, и была общая идея титанического раскалывания, которая была не мало впечатляющей.

Один омут с высочайшей репутацией для лосося на приличной высоте воды был окружен высокими скалами на деревенской стороне, но был доступен для ловли с берега на другой. Это могло быть достигнуто только пересечением реки либо выше, либо ниже на лодке, и ходьбой или спотыканием к голове омута по площади разбросанных скал. С высоты дороги это казалось легкой задачей, ибо расстояние смягчало препятствия так, что они казались едва ли более грозными, чем галька. На близком расстоянии они, однако, оказались самыми утомительными из всех; они были слишком высоки для легкого перешагивания и слишком далеко друг от друга для непрерывного прогресса, так что в течение четверти часа вы опускали себя и поднимали себя через эти бесчисленные препятствия. Камни вдоль края омута были немного меньше, но никогда не было безопасно сделать шаг, не глядя на свою землю.

Вы вскоре входите в путь такого состояния дел; вы узнаете, что, как бы поток ни кружился или ревел, вы должны держать глаз на своей опоре, так как маленькая ошибка может погрузить вас в течение. Важно, конечно, воспользоваться преимуществом каждого валуна, который дает даже дополнительный фут команды над омутом. Омут в вопросе мог быть правильно обловлен только удержанием удилища под прямым углом над потоком, который мог быть красиво обработан у края или центра кончиком удилища, указывающим немного вверх. Но чтобы сделать это, вы часто должны были стоять на валуне-насесте в воде не больше вашего ботинка.

Странно, но я всегда боялся подцепить лосося в этом омуте, хотя, по правде говоря, мы никогда не ловили или видели одного в нем. Я договорился заранее с Оле одолжить мне поддержку его сильной руки, если мне придется однажды следовать за рыбой вниз от валуна к валуну, и я не стыжусь признаться, что во многих случаях и Оле, багорщик, и Кнут, лодочник, оказывали мне помощь такого рода; они вытаскивали меня вверх и опускали меня вниз, и удерживали меня от падения, когда я был занят в борьбе с рыбой.

Насколько омут под рассмотрением ушел, эта чрезвычайная ситуация не возникла; он принес мне ничего, кроме усталых конечностей, и несколько заповедей, которые могут быть полезны брату-рыболову, который забрасывает со скал, как, например: При движении вокруг, держите глаз на камнях; если вы поддерживаете себя ручкой багра, убедитесь, что конец ее не застрял в щели; продолжайте движение при шаге от валуна к валуну, так как качание регулярного продвижения является большей помощью, чем случайные паузы; не кладите свое удилище, кроме как когда действительно необходимо, если вы хотите сделать долг друга к нему и вашей катушке; продолжайте осматривать кончик вашего крючка; не бойтесь скользить вниз по скале, которая не может быть иначе пройдена, ибо в эти дни науки перешивание штанов не невозможно, и любое случайное личное обезображивание, которое может последовать, вряд ли будет навязано вниманию даже личных друзей.

Ближайший кусок рыбалки к нашему честному фермерскому дому дал нам очаровательный пейзаж, и он не был достигнут без некоторой небольшой трудности. Прямо над деревней пороги и водопады были закончены широким омутом, выливающимся через падение и создающим конкретный омут, о котором было сказано что-то. Затем река открылась к озерно-подобной области от трех до четырехсот ярдов в любую сторону; поток затем сделал внезапный поворот на нижнем конце, заряжая прямо на длинную линию гладких, высоких, круглоглавых скал, наклоняющихся значительно больше, чем крыша обычного дома. Они были бы в среднем 30 футов над водой. Река, после лепета над своим пространством мелководий, резко свернула и текла вдоль их ног в своего рода кишке, которая, как говорили, дает лучшее низкое водное удерживающее место в той части реки.

В начале июля вид со Скал, как мы называли их в особом различии, был самым очаровательным. Все пространство было полным, как озеро, только один плевок, обремененный бревнами, показывающий над водой. Одна из наших трех лодок была прикреплена к берегу к линии стрел, зафиксированных для направления курса древесины, которая уже начинала спускаться в силе, и всегда было возможно дотянуть до удобного угла Скал и спасти себя значительным путешествием по суше. Со временем наполненное озеро исчезло; маленькие белые головы камней появлялись однажды утром и после этого увеличивались день за днем, пока они не появились как бесчисленные стоящие валуны. Лодка была теперь больше не доступна, ибо вода была такой мелкой, что она была заблокирована эффективно в начале. Поток, конечно, заряжал вниз на Скалы в собирающейся силе, и в течение первой двухнедели мы всегда были уверены в грилсе или двух. Сначала Скалы должны были быть обловлены стоянием на их открытых коронах, и хотя один был в постоянном страхе испугать рыбу показом на такой высоте, никакого большого вреда, казалось, не было сделано, вероятно, потому что был фон сосновых деревьев в лесу позади. Со временем маленькие выступы на склонах скал были оставлены сухими водой, и было возможно скользить вниз к ним на всех четырех и ловить бег со скалами позади нас, требуя левостороннего заброса, но давая идеальную команду около 60 ярдов потока, который был на время уверенным удерживающим местом, так как он был самым глубоким у подножия скал.

«Сарсель» имел свой первый опыт рыбы на реке Мандал из этого места, и это было довольно неудачно. Если я правильно помню, это был воскресный вечер, и в стыдливом роде мы вышли в семь часов ловить рыбу. Грилсы тогда бежали, и, так как они здесь сегодня и ушли завтра, и я уже обнаружил, что они не задерживались долго в наших частях, это было почти долгом не позволять дню пройти без попытки. «Сарсель» рискнул на заброс Mayfly с мушкой размера морской форели как дроппером, и на самом деле мушкой морской форели в конце. Я сидел, наполняя трубку, когда он сделал свой первый заброс, больше в пути смачивания своей лески, чем что-либо еще, и «Я поймал его» поднял меня на ноги, только вовремя, чтобы увидеть грилс, сгибающий удилище, а затем оторваться. На следующем забросе пришел лосось, взял одну из маленьких мушек, сделал захватывающий бег, а затем сломал воротник.

Даже после этой неудачи «Сарсель» убил свой грилс и одолжил мне свое удилище, чтобы попробовать еще одного. У нас был пример того вечера, как рыба становится застенчивой. «Сарсель» имел первый поворот вниз по омуту, и, кроме потери двух и поимки одного, он поднял несколько других, три или четыре из них показывались на мелкой воде, которая весело рябила, но которая была совершенно вне ортодоксальных пределов бега. У меня был второй поворот вниз, поднял двух, подцепил одного и убил одного. «Сарсель» имел третье обращение с удилищем и убил одну рыбу, не двигая никого из других. Место в тот вечер, казалось, было живым с грилсом, и был несомненный лосось, который сбежал внизу. Было слишком поздно, однако, дать омуту необходимый отдых и обловить его снова; но мы были на ногах рано утром, чтобы обнаружить, что наш грилс в течение ночи покинул страну.

После двухнедельного смешанного спорта со Скал, во время которого грилсы доказали, что они такие же азартные, как рыба могла быть, часто убегая вниз в грубую воду на сто ярдов, прежде чем мы могли договориться с ними, мы начали обнаруживать, что даже в этом по существу хорошем месте вода была слишком тонкой. Если грилсы бежали вообще, они больше не останавливались в старых притонах; но шея нижнего омута давала нам рыбу время от времени. Но в течение последних трех дней то, что было здесь темной, глубокой водой, стало грубым потоком, который ясно выявил желтые валуны на дне. В наше самое последнее утро «Сарсель», который был разочарован повсюду в неполучении хорошего лосося, решил сделать последнюю попытку со Скал, где он сделал свою первую. Я упаковал в предыдущую ночь и был готов к завтраку в восемь часов, со всеми моими товарами, уложенными на экипаж, когда он триумфально появился с 8-фунтовым лососем и 5-фунтовым грилсом. Он поймал их в этом недавно сформированном пороге, лосось был близко сбоку.

Скалы, однако, были хлопотными, когда они были скользкими, но были маленькие ниши и щели на их плечах и сторонах, из которых росли цветущий вереск и крошечные сеянцы сосен, с помощью которых мы могли умудриться вставить край подошвы ботинка где-то и держаться. «Сарсель» однажды вечером подцепил отличную рыбу в довольно сильной воде и должен был следовать за ней, как мог, через Скалы. Обычно очень уверенный в ногах, в этом случае он упал на спину, держа удилище все время в своих руках, но, конечно, делая слабую леску. Рыба была все еще на нем, когда он восстановил свои ноги и подтянул, но расслабление было фатальным, и грилс вскоре сбежал.

Скалы, как я сказал, были нашим любимым местом. Когда вода стала слишком низкой для переправы на лодке, мы должны были идти около полумили вниз по пыльной дороге, затем отклониться через кусок болота, в мох которого нога погружалась как в бархатный ворс; затем подняться по лесной тропе, устланной сосновыми иглами, которые делали ходьбу самой скользкой; затем пересечь кусок высокой плантации, а затем идти или скользить вниз по крутому, скользкому, извилистому подъему к самим Скалам. В жаркую погоду мы обычно прибывали в нашу отправную точку в ванне пота и начинали нашу рыбалку с низкой платформы, с большой скалой, скрывающей нас от рыбы. Это, однако, не было любимым местом для мигрантов, хотя это было место, где «Сарсель» потерял своего лосося и грилса. Я уже заявил, что Скалы сформировали практически прямую линию прямо через долину. Сидя на самой высокой точке, которая была бы пятьдесят ярдов над потоком, перед нашими глазами была развернута изысканная панорама типичного пейзажа Южной Норвегии; то есть, были приятные доказательства возделывания повсюду. Здесь, вместо того чтобы получать свои кусочки травы маленькими серпами и отправлять свои корзины сена по проволоке вниз с горных вершин, фермеры наслаждались справедливыми широтами пастбищ и зерновых культур, настолько, что можно было использовать косилки. Зелень этих низин и легких склонов у подножия холмов была восхитительной, с горами вокруг, темными от сосны, облегченными случайной скалой и участками серебристой березы и другой лиственной листвы.

Это был славный амфитеатр с окружением живописных гор, и внутри этих возвышающихся валов покоилась маленькая деревня Ловдал, выдающимся объектом в которой была церковь, с ее чисто белыми стенами, фронтонами, простым серым шпилем и красной крышей, стоящая на маленькой возвышенности на среднем расстоянии. Затем пришел участок зелени, сформированный яблонями нашего самого комфортабельного фермерского дома. Вокруг него сгруппировались деревянные дома соседей с красными крышами, и там были два или три флагштока, всегда заметные в чистом воздухе. По моему прибытии они подняли Юнион Джек на нашем флагштоке, и там обычно был либо норвежский, либо английский флаг, который можно было видеть летящим. Самая дальняя точка горы была бы, возможно, парой миль, когда мы смотрели прямо вверх со Скал.

Мне посчастливилось увидеть эту захватывающую сцену значительно преобразованной во время моего месячного пребывания. Сначала непосредственный пейзаж был украшен дикими цветами; синий колокольчиков был изысканно оттенен массами золотого зверобоя, и на нашей прогулке к Скалам мы топтали таволгу, алтей, лядвенец и лапчатку. Была одна маленькая деталь картины, которая была совершенно замечательной; это была яркая композиция колокольчиков, с красно-коричневым созревающего сена и участком прусского синего, представляющим урожай овса непосредственно позади. Со временем пришли сенокосцы, и колокольчики упали, и со временем прусский синий стал желтой соломой. Один воскресный вечер особенно запечатлелся в моей памяти. Колокольчики звенели, когда коровы спускались с гор, и голоса женщин и детей были слышны издалека в чистом воздухе; вниз по долине пришла музыка военного оркестра в лагере, и солнце, исчезающее над горами, выявило цвета сосен и берез в неописуемо яркой манере, и все казалось светящимся за пределами концепции.

Но что больше всего впечатлило меня, были ароматы, принесенные мне на мое скалистое сиденье мягким ветром. В течение добрых полчаса были регулярные чередования аромата сосны и свежескошенного сена. Я часто читал о запахах, переносимых зефирами, но никогда так тщательно не осознавал ощущение воздуха, наполненного ими. Скалы, я могу добавить, были местами седыми от возраста, любопытно окрашенными погодой, покрытыми мхами и вереском, а позади был лес со всеми видами кустарников и разнообразием лесных деревьев, среди которых я заметил вяз, дуб и кедр, и полный подлесок черники и других ягод, которые мы могли срывать и есть в любой час дня, и разнообразить такой десерт дикой клубникой и малиной при небольшом поиске. Вся сцена со Скал была сценой мира и спокойного процветания, и сердце всегда теплело к добрым людям, чью дружбу мы быстро завоевали. Во время нашего пребывания мы забрасывали и ловили со многих скал, но ни одна не дала нам такой характерной и красивой картины в солнечном свете и в тени, как эти, которым мы дали отличительное имя.

Большинство рыболовов, вероятно, согласятся, что рыбалка с лодки должна, при лучших обстоятельствах, быть отнесена к числу необходимых зол жизни рыболова. Идеальный лососевый омут — это тот, который можно перейти вброд, и поток, где лосось лежит, управляемый от головы до хвоста с точностью, без опасности или ненужного напряжения для забродчика. Опора для ног для человека должна быть галькой или камнями, представляющими довольно ровное дно, наклоняющееся постепенно от края, и позволяющее рыболову работать комфортно с водой у его бедер. Если он должен рискнуть глубже, необходимость держать катушку над водой требует особого напряжения мышц, и это со временем становится утомительным. Всегда, однако, есть компенсация в подцеплении лосося в этом положении, в котором вы должны держать свое удилище хорошо вверх, в то время как вы медленно отступаете к твердой земле, которая находится над водой, продолжая действие по мере вашего движения.

Длинный плес, достаточно быстрый, чтобы поддерживать живое и равномерное движение мушки, плес с переменной глубиной и резким мелководьем в конце, плес, на тщательный облов которого, скажем, уйдет не менее получаса, — это то, что мы все, возможно, выбрали бы, если бы могли. Но даже там, где дно неровное и рыболову, чтобы избежать опасности, приходится ступать осторожно, где поток настолько недоступен, что его можно как следует обловить только по частям, да и то с трудом, — даже это лучше, чем рыбалка с лодки. Я не знаю ничего более восхитительного, чем забродная ловля на таком плесе при глубине и силе течения, позволяющих вам на нем сидеть. Те, кто не предавался этому ощущению, могут посмеяться над идеей сидеть на проточной воде, но это вполне возможно, и я не раз наслаждался использованием течения, достаточно сильного, чтобы служить вам опорой.

Основная рыбалка все же должна вестись с лодки. Не стоит полагать, что хрупкие суденышки в Норвегии можно сравнивать с теми моделями лодок для заброса, которые есть у вас на Твиде или Тее. Норвежские лодки приходится использовать на воде, которая часто бывает и мелкой, и быстрой, и их нужно перетаскивать с места на место. В таких лодках неудобно забрасывать стоя. Вы забрасываете сидя, сильно стесненные, на первой банке, спиной к гребцу. После небольшой практики вы можете вытягивать столько лески, сколько вам нужно, и я сам, вываживая рыбу, оставался на своем месте. Нет нужды перечислять недостатки заброса с лодки; достаточно сказать, что их всегда хватает, чтобы вы не привязались к этой практике, разве что как к случайной перемене. Я ничего не говорю о ловле на дорожку, что совсем другое дело; вы можете с комфортом развалиться на корме лодки с книгой в руках и тянуть снасть, пока катушка не подаст сигнал, что рыба засеклась сама.

Заброс с лодки гораздо утомительнее, чем заброс другими способами. Когда вы устали рыбачить пешком, вы можете выбрать место для отдыха и присесть; но в лодке вы все время стеснены и ограничены, работают только мышцы рук и плеч. Конечно, забываешь обо всем этом, когда есть клев, и я часто улыбаюсь, вспоминая забавное выражение, которое обычно появлялось на лицах моих людей, когда они впервые видели маленькие ритуалы, которые я всегда соблюдаю, независимо от того, быстрый клев или медленный. Лучше всего я могу объяснить это, вспомнив один конкретный вечер на реке Мандал. Это был единственный случай, когда я счел необходимым взять с собой макинтош. За исключением грозы в начале июля, ливень во время которой прошел ночью, дни стояли с сильным и непрерывным солнцем; но в середине месяца выдался душный, облачный день, когда мушки были чрезвычайно назойливы, и единственные комары, которые досаждали нам во время нашего пребывания, вылетели во всеуслышание на час или два. Был один любимый плес, очень длинный и оживленный, который мы называли «Сад Олафа», и он очень хорошо мне послужил; однажды утром, при ярком солнце, за полчаса я поймал три рыбы весом 15 фунтов.

В этот день до меня начало доходить, что вода стала слишком низкой, чтобы гринд (отнерестившийся лосось) мог оставаться здесь сколько-нибудь долго. Выше по течению находился мой любимый участок под названием «Пот-Пул», и после облова «Сада Олафа» и другого участка, где я нашел лишь пару гриндов, я переместился в другое место, а вечером обнаружил, что рыба, по-видимому, отдыхает в «Пот-Пуле». Джентльмен, который ранее арендовал реку Мандал, рекомендовал мне попробовать несколько деликатных мушек, связанных Хейнсом из Корка, и с одной из них («Оранжевый тетерев»), в начале, между семью и восемью часами, я убил гринда весом 5 фунтов. Затем плес был неспешно обловлен без какого-либо иного результата. Вернувшись к началу, я объявил долгий отдых, и, поскольку я подозревал, что там может быть лосось, я сменил мушку на довольно крупный «Дарем Рейнджер». Мой гид-проводник Оле оказал мне честь до полудня, упустив 18- или 20-фунтовую рыбу на другом плесе, и хотя у него была привычка сидеть на камне и петь гимн, пока Кнут работал веслами, в этот вечер, пока я облавливал плес, воспоминание о его дневной неудаче заставляло его печально молчать. Я направил его к небольшой скалистой бухте, чтобы он был наготове на случай, если мне посчастливится вытащить рыбу, как плод, достойный его покаяния. Мой обычай — облавливать плес очень терпеливо и тщательно. Правда, не более полудюжины раз в жизни я подсекал лосося иначе, как когда леска была направлена прямо вниз по течению, но, удерживая лодку на правильном курсе и управляя удилищем соответствующим образом, есть несколько возможностей подать мушку на ровном киле.

Свист заброса становится решительно монотонным, когда лодка дюйм за дюймом спускается вниз. Вы теряетесь в мечтательных грезах, забрасывая в конце концов совершенно механически. Мушка улетает в назначенное место, описывает дугу по течению, и с каким-то непроизвольным вздохом леска выбирается, и заброс повторяется. В конце концов это становится машинным действием. В этот вечер я внушил Кнуту, что желательно быть очень медленным, и он работал хорошо. Течение было сильным, но не яростным, над головой висела тусклая пелена грифельно-серого цвета, и легкий ветерок дул вам в лицо, но не настолько, чтобы сделать заброс на двадцать пять ярдов тяжелым трудом. Какое-то время ваши мысли сосредоточены на работе мушки. Вы гадаете, заметил ли ее лосось и хитро следует ли за ней; если да, возьмет ли он ее? Или, может быть, вы все-таки не на точной стоянке лосося?

Вода, видите ли, еще не стала, как это будет (и бывает) через несколько дней, достаточно прозрачной, чтобы вы знали, что все русло реки состоит из огромных валунов с множеством проходов и углублений — прекрасных мест обитания для любой благоразумной рыбы. Вы размышляете, что будете делать, если все-таки подсечете лосося в той или иной точке. Вы осматриваете берег, отмечаете самое подходящее место для вываживания и мысленно проходите всю программу до ее счастливого завершения. Вы думаете, как было бы здорово, если бы можно было поймать четыре, пять, шесть, дюжину лососей за столько же забросов, и как намного лучше выглядело бы дно лодки, если бы вместо двух или трех красивых гриндов на нем лежал самый большой лосось, когда-либо известный в этих краях. Но нет, ничто не нарушает монотонности. Свист, свист, свист! Постепенно вы забываете обо всем, что касается лосося и спорта, и думаете, может быть, о родных и близких по ту сторону Северного моря или о грехах упущения и совершения. Вдруг вас пугает тот вдохновляющий крик катушки, который некоторые привередливые люди притворяются, что считают помехой. Для рыболова это то же самое, что труба для боевого коня.

Это было именно то, что случилось со мной в тот вечер, о котором я пишу. Согнутое удилище для ловли гринда описало дугу, которую мог сделать только лосось. Он пошел прямо вниз, на тридцать, сорок, пятьдесят, шестьдесят ярдов без возможности остановки, даже если бы кто-то был настолько глуп, чтобы пожелать остановить сильно идущую рыбу. Однако при первом ослаблении скорости всегда разумно приложить небольшое давление и осторожно начать работу катушкой. После такого рывка лосось обычно поддается медленному наматыванию лески, и, хотя после того, как он пройдет десять или пятнадцать ярдов, он может сделать еще один рывок, вы держите его под большим контролем, чем в первом порыве. Натянутая леска, сгибающееся удилище, которому ни на мгновение не дают распрямиться, и твердый, но чуткий палец и большой палец на ручке катушки — этого достаточно. Просто сохраняйте спокойствие, вы и ваш человек. Кнут, должен сказать, учился у меня управлению лодкой для рыболовных целей и поэтому знал, насколько важно быть готовым в одно мгновение причалить к берегу, когда и как ему было приказано в критической ситуации. В этом случае мы определили наше место для высадки, и Кнут уже получил приказ неуклонно грести к нему, если я подсеку рыбу. В своем волнении он немного прибавил темп, что создало опасность, которую удалось устранить, позволив леске облегчить положение.

Лосось непрерывно делал резкие, короткие рывки, но со временем мы вышли из потока в спокойную воду, хотя рыба возвращалась полдюжины раз, прежде чем отказалась от преимущества течения. Однако он убедился, что сопротивление бесполезно, и упрямо позволил буксировать себя все дальше и дальше к берегу. Оле, с нетерпением ожидавший в бухте с багром в руке, теперь был полон решимости исправить свою подмоченную репутацию и с покорным вниманием слушал мое указание не торопиться и не бить, пока он не будет уверен. Он стоял на небольшой каменной плите, выступавшей в воду, и, к сожалению, позади нас были только высокие скалы. Что нравится, так это хороший пляж или поле, на которое можно отступить, безопасно и легко направляя лосося в подсачек. Теперь такой возможности не было; более того, мы были вынуждены в спешке менять тактику. Лосось в конце подошел быстрее, чем я хотел, и был практически под кончиком удилища. С двумя неопытными людьми я боялся поломки, если попытаюсь вытащить рыбу в таком месте. Лосось на близком расстоянии часто доставляет хлопот. Этого несколько раз подводили достаточно близко, чтобы опытный багровщик мог ударить его, когда он медленно плыл параллельно лодке, но это было бы слишком много ожидать от новичка. Поэтому мне пришлось оставаться в лодке и не только подвести рыбу, но и направить ее мимо себя к уступу внизу. Рыба, однако, как я знал, была надежно засечена; это был лишь вопрос времени, и, по правде говоря, Оле очень умело подцепил багром свежезашедшего лосося весом 13 фунтов. В тот день, помимо пойманного лосося и еще одного упущенного, у меня были гринды весом 5 1/4 фунта, 3 1/4 фунта, 4 1/2 фунта и 3 фунта.

Мне посчастливилось снова получить «Пот-Пул» на вечер. Снова было пасмурно, с начинающейся моросью, когда мы вышли в шесть часов. Рыба теперь клевала, по крайней мере, на моем плесе. В самом его начале, который, по сути, был соединительным потоком от «Скалы», я убил, после суетливой борьбы и множества прыжков из воды, гринда весом 4 фунта; и мы едва успели выгрести на струю, как рыба весом 6 или 7 фунтов выпрыгнула головой и хвостом из воды на мою мушку, не коснувшись ее. Пасмурный характер вечера подсказал мне использовать «Бульдог», и теперь мы смогли попрактиковаться в ритуалах, которые Оле и Кнуту поначалу казались такими забавными. Подсекая рыбу, я остаюсь на своем месте и направляю курс лодки к подходящему месту для высадки. Лодку нужно вытащить частично на берег, если это возможно, прежде чем я попытаюсь сдвинуться с места. Затем я встаю и осторожно отступаю к носу лодки, где Оле готов протянуть мне руку, когда я выхожу, что иногда бывает непросто, если мне приходится высаживаться на высокую скользкую скалу. Восхитительно, когда рыба борется все время, как это умеет только гринд. Ваш лосось часто движется угрюмо и будет медленно кружить с тупым, тяжелым натяжением, что очень утешает опытного человека, который чувствует уверенность, что рыба хорошо засечена; но это не вызывает дикого восторга.

Ваш гринд здесь, там и везде. Для него нет расслабления. Он — лихой легкий драгун, всегда готовый к атаке, решивший сделать все с душой, если уж за что-то берется. Поначалу, я не сомневаюсь, я терял больше гриндов, давая им слишком много свободы. Чем дольше рыба на крючке, тем слабее становится хватка, и я всегда находил, что с рыбой весом 5 или 6 фунтов лучше вываживать ее к поверхности воды, а затем без промедления вытаскивать. Иногда вы можете потерять рыбу таким образом, но в конечном итоге вы выигрываете, и после небольшой практики вы освоите трюк, как покорно подводить гринда на боку в подсачек. Однако комель удилища нужно применять в нужный момент, и когда достигнута нужная стадия истощения, можно сказать только по опыту. Однако вернемся к ритуалам. Рыба, будучи в подсачеке и вытащенной, обрабатывается только мной; рьяный, спортивный инстинкт вашего человека придется подавлять, так как его первая мысль — схватить ее и ударить по голове камнем. У меня достаточно уважения к лососю или гринду, чтобы прикончить их с помощью ортодоксального «священника» (дубинки), и это тоже функция, которую я люблю выполнять сам. Затем следует извлечение крючка, всегда интересная, потому что поучительная, процедура для рыболова. Далее следует удовлетворение от взвешивания добычи пружинными весами, а затем наблюдение за тем, чтобы она была помещена в лодку с покрытием из листьев вереска или ольхи в качестве защиты от мух или солнца.

Возвращаясь теперь к моему вечеру, могу объяснить, что Оле был в отпуске, а Кнут, который был очень умным молодым человеком и школьным учителем в деревне, хотел использовать багор или подсачек, как получится. Поймав 3,5-фунтового гринда на маленького «Мясника», я очень неспешно обловил «Пот-Пул» без единой поклевки. Через приличный промежуток времени я снял маленькую мушку и решил попытать счастья с «Джоком Скоттом» большего размера. Было около восьми часов, и мы снова спустились по плесу, имея короткую схватку, вероятно, с гриндом, который держался всего мгновение или два; затем я снова начал осознавать монотонность бесплодных забросов, когда раздался великолепный визг катушки. Это, признаюсь, было такого рода, что я сразу встал и решил принять свою награду или наказание, как получится, стоя. Это был несомненно лосось, ибо в пятидесяти ярдах вниз он выскочил из воды, катушка, как ни странно, все время кричала и не переставала, когда он с громким всплеском упал обратно и возобновил свой бег. У меня на катушке было около 115 ярдов лески, и я заметил, как раз когда рыба сбавила свою экспресс-скорость, что там не могло остаться и десяти ярдов.

Он боролся все время. Кнут, к счастью, понял мои указания следовать за ним вниз, вместо того чтобы грести против течения и немного поперек, как он обычно делал, и я смог, по крайней мере, намотать три четверти лески до следующего рывка, который был столь же грозным, но не таким длинным. Думаю, у меня никогда не было лосося, который боролся бы так, как этот. Он, во всяком случае, не был из числа угрюмых, и вполне могло быть, что у меня один из тех двадцати- или тридцатифунтовых экземпляров, о которых всегда мечтает рыболов. Постепенно мы причалили к скале — или, скорее, к двум скалам — Кнут на плоском куске утеса, а я на круглой вершине небольшого валуна. Рыба так утомила себя своими бросками и борьбой на стремнине, что не доставила хлопот в спокойной воде, но долго отказывалась подниматься куда-либо ближе к поверхности. Когда он все же сдался, он подошел самым кротким образом, и Кнут получил удовольствие впервые воспользоваться багром. Он ударил рыбу точно и хорошо, и, чудо из чудес, она была до унции того же веса, что и рыба, убитая на том же плесе накануне вечером, а именно 13 фунтов.

Имея теперь хорошего лосося, для этой воды, в лодке, и пару гриндов, а время было девять часов, пасмурно, и нужно было идти через темный участок леса к дороге, я выразил свое намерение идти домой; но голубые глаза Кнута широко открылись от удивления и мольбы, и он умолял меня сделать еще одну попытку. Поскольку молодой человек усердно работал три часа, и это было необычайно хорошо с его стороны, я согласился, и, оставив ту же мушку, мы начали с середины плеса, причем мое намерение было только обловить хвостовую часть. На пятом забросе, и на той части потока, которую я обловил без помех дважды в тот же вечер, выскочил еще один лосось, который засекся и бросился прочь с тем же яростным темпом, что и другой. Он несколько раз срывал леску, подарил мне великолепные четверть часа спорта, и вот мы были там, опасности потока остались позади, рыба тихо кружила по спокойным курсам в тихой воде, Кнут наготове со своим багром на своей маленькой платформе, а я, совершенно уверенный в рыбе, стоял на круглом камне. Слева была вода, которая в сумерках казалась глубокой и черной, и так как вдоль этой стороны вода была глубокой вплотную, я решил, что все безопасно. Рыба тихо подходила, и была не в двух ярдах от багра, когда сделала внезапный рывок влево в эту темную воду близко к скалам, и очень скоро я понял, что он зацепился.

Как можно быстрее вернувшись в лодку, мы медленно двинулись к препятствию в надежде, что это не что иное, как скала, которую можно расчистить; но, посмотрев вниз, я увидел, что дно было настоящей ловушкой для затонувших бревен, и, глядя в воду, я увидел рыбу, серебристого, свежезашедшего красавца весом около 8 фунтов, сражающегося изо всех сил на конце лески, которая пилила и пилила, пока не порвалась. Я вернул большую часть поводка, но рыба ушла с моим прекрасным «Джоком Скоттом» и последним отрезком. Это было очень неприятно, ибо мы могли бы иметь хороший улов, чтобы взять домой; но этому не суждено было сбыться, и в несколько подавленном настроении мы привязали лодку, собрали наш багаж и пошли домой. Тем не менее, это был типичный опыт заброса с лодки, и Кнут и я имели удовольствие нести домой в подсачеке, я держал ручку, а он обод, лосося весом 13 фунтов и гриндов весом 4 фунта, 3 1/2 фунта и 3 фунта.

Это, должен сказать, был день, когда я подсек и вываживал пятнадцать рыб, из которых только пять были пойманы. Я видел во сне ту обманчивую темную воду и ее скрытые бревна, и в пронизывающем солнечном свете следующего дня пошел осмотреть. Было очень хитро со стороны лосося выбрать такой курс, ибо я обнаружил, что он прошел под тем, что было фактически брусом длиной около 10 футов, каждый конец которого покоился на скале; под ним был хороший небольшой промежуток в 18 дюймов воды, под которым мог проплыть лосось.

ГЛАВА XVI

НЕКОТОРЫЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ ПОГОДЫ И СПОРТА

Во время моего первого визита в Норвегию в 1899 году меня встретили дни палящего зноя, с блуждающим громом, непрерывно ворчащим в горах. Рыболов, только что приехавший из Англии, не в форме со своим лососевым удилищем, с ненадежными скалами и валунами в качестве опоры для ног, постепенно избавляется от одежды; сначала снимается пальто, затем, вероятно, воротник и шарф, затем жилет. Затем идет кое-что из нижнего белья. Через два дня жары хватило, чтобы склеить в безнадежную амальгаму все почтовые марки в моем кошельке, и я наконец обнаружил, что галантерейные товары, гарантированно стойких цветов и оплаченные как таковые, оставляют запутанные радужные оттенки на каждом остатке одежды после хорошего норвежского пота.

Все это будет означать для посвященных, что рыбалка в течение шести средних часов дня исключена. Это не тот случай, когда лосось никогда не берет при ярком солнце, но это скорее исключение, чем правило, и игра решительно не стоит свеч. Это означает, кроме того, что реки низкие, и можно констатировать, что они были такими весь сезон до сих пор, и что не может быть по-настоящему хорошего спорта, пока не произойдет изменение. Конечно, даже одна гроза немного помогает, но в моем случае она принесла вред; раскаты грома в горах день за днем и перенасыщенная атмосфера оказали несомненное влияние на то, что рыба стала угрюмой, и есть вещь похуже этого.

Эта вещь похуже — скромное сосновое бревно торговли. Проезжая в прошлое воскресенье из Кристиансанна через холмы вниз в долину Мандал, расстояние в двадцать восемь миль через самую красиво типичную южнонорвежскую местность, в которой, с возвышающимися горными скалами, покрытыми темными часовыми лесов до самого горизонта, чередуются зеленые, мирные, процветающие долины, сияющие полевыми цветами, в которых милый колокольчик более напорист у дорог, я был очень заинтересован в срезанной древесине, усеивающей полувысохшее русло реки, по которому мы следовали. Бревна невелики, простые сосновые палки, в среднем фут в диаметре и длиной от двенадцати до сорока футов. Было очевидно, что эти брусья, как и рыболовы, ждут паводка. Как было бы хорошо для выносливых, честных туземцев, занятых в этой важнейшей лесной промышленности, если бы эти подготовленные палки, каждая хорошо помеченная для распознавания за лиги, возможно, вниз по течению, были сметены сразу на рынок.

Мои чувства несколько изменились вчера и в два предыдущих дня. Могу объяснить, что в понедельник вечером была сильная гроза, и река Мандал, благородный тип скалистой норвежской лососевой реки, поднялась, возможно, на пару футов в более широких частях и значительно больше там, где русло сужалось. Даже такое увеличение объема воды дало этим бревнам дружеский толчок и заставило их кувыркаться и скрежетать сотнями без помощи человека; но в четверг они появились бесконечными батальонами, ибо к этому времени лесорубам было приказано выйти в полном составе, чтобы дать дружеский толчок массам, которые застряли в каком-нибудь водовороте или скалистом углу. Поразительно, что может сделать простое прикосновение. Своим карманным багром вчера вечером я слегка подтолкнул плавающее бревно в бок, и он отправился в путь очень бодро, очень мягко, но твердо, без злости столкнулся с соседом, и менее чем через пять минут блок из, возможно, 150 бревен тронулся с места, беспорядочно разлетаясь по потоку и издавая шум, похожий на отдаленный гром, когда они неслись через валуны порогов внизу.

Есть обстоятельства, как мне говорили, при которых лосось будет клевать так же хорошо, как и в другое время, пока плывут бревна, но наши лучшие плесы здесь ровно текущие и величественные, напоминая часто Твид между Келсо и Колдстримом. Бревна в такой воде плохи для рыбы. Свидетельство местных жителей заключается в том, что плесы, с рыболовной точки зрения, всегда беспокойны, пока бревна спускаются в количествах, и что в такое время редко удается заставить лосося взять мушку. Более того, при грозовом паводке такого рода и операциях банд лесорубов, спешащих отправить севший на мель запас в порт, вода становится очень грязной; одним словом, пока грязь не пройдет и река не успокоится, шансы рыболова действительно невелики.

Опасность для снастей рыболова и любой рыбы, которую он подсекает, когда оказывается среди бревен, хорошо известна. Арендатор участка выше нашего потерял двух или трех хороших лососей за один день из-за столкновений такого рода. Внизу, в Ловдале, мы ловим в основном с одной из несколько шатких лодок этой страны, и мой первый лосось был подсечен с кормы одной из них, в тот момент, когда два десятка бревен, которые кружились бесцельно в большом темном затоне, должны были толкать друг друга в компании в угол, где они были внезапно захвачены сильным подводным течением и почти вытащены на струю, незамеченные моим лодочником. Сам я был занят подсеченной рыбой, и, к счастью для меня, она была некрупной. Человеку пришлось приложить все усилия, чтобы отбиваться от брусьев веслами, и в тот критический момент, когда рыба либо разворачивается, либо получает новую жизнь, мы имели честь получить уведомление об уходе от бруса с обеих сторон. Мистер Лосось, без малейшего извинения, воспользовавшись подлым преимуществом, метнулся под палку справа и на экспресс-скорости бросился поперек потока. Однако не зря используют жилку Геркулеса; бревно двигалось быстро, и я рискнул опустить кончик удилища вниз и под поверхность, тем самым сохранив свои снасти и вскоре сумев вытащить и подцепить багром своего 10-фунтового свежезашедшего лосося без риска и спешки. Эта рыба, могу добавить, поднялась в самый яростный солнечный свет до полудня, и некоторые бревна спускались, но только одно здесь и там.

Река, по сути, только тогда начала быстро подниматься, и в среду, когда лесорубы усердно работали выше, три лосося, один из них определенно двадцатифунтовый, затрепетали у мушки. Однако они не были настроены серьезно. Тот плес я облавливал, меняя узоры и с обильными интервалами, пока не стал не просто в форме, но готов упасть, и поднял двух рыб во второй раз. В четверг река была настолько не в порядке, что я оставил лососевое удилище в стойке в сарае и поехал на озеро Манфло, прибыв туда вовремя, чтобы увидеть последствия, казалось бы, невинного случая грома и молнии. Не было ни шторма, ни затягивания небес, только один разряд из одного блуждающего облака, но он поджег леса в двух местах, и мы видели столбы белого дыма от пожара. С громом вокруг холмов это не казалось многообещающим для форели; все же мы проехали восемь миль, чтобы попробовать их, и были там с этой целью, поэтому мы отвязали лодку и начали. Форель была мелкой и двух разновидностей — темная, сильно пятнистая, худощавая рыба с грубой головой и статная золотистая особь, густо усеянная повсюду мелкими черными пятнами. Я использовал только один поводок — «Зулу», красный и чирок, мартовский коричневый с серебряной обмоткой — и за два часа поймал сорок одну форель весом 13 фунтов. При ловле лосося здесь каждый день ловишь ручьевую форель; ваша лососевая мушка может быть большой, средней или маленькой, для этих прожорливых fario, которые, кажется, никогда не бывают больше полуфунта, все равно. В Норвегии всегда есть утешение знать, что то, что ловишь, никогда не должно пропадать зря. Есть что-то очень трогательное в благодарности, которую проявляет бедный сельский житель в ответ на подарок из двух маленьких форелей.

Можно упомянуть пример очевидной услуги лососевому рыболову со стороны форели, которую, как правило, проклинают как невыносимую помеху. После того, как вам удалось провести мушку на тридцать ярдов ниже и вы чувствуете, как она плывет на ровном киле на конце прямо вытянутой лески, настал высший момент ожидания; иметь ситуацию, достигнутую таким трудом, испорченную наглостью форели длиной 9 или 10 дюймов — это оправдание, если когда-либо, для того, чтобы высказаться. Мой пример — такая помеха, которой я обязан гриндом. Во всяком случае, такова моя теория. Два лосося и пять гриндов были в то время моим общим итогом за нечетные часы рыбалки в течение части недели, и я ловил на «Дарем Рейнджер» и «Мясника» (№ 4). Однажды вечером, отплывая для очередного сплава по плесу, я вспомнил о наборе его любимых крыльев индейки, специально подготовленных для этой экспедиции моим другом Райтом из Аннана, и решил выполнить свое обещание дать им попробовать без дальнейшего промедления. Название мушки моего первого выбора, я полагаю, «Border Fancy»; коричневое крыло индейки хорошо смотрелось в воде, а беспорядочное смешение лимонного, красного и черного свиной шерсти, подчеркнутое полосой серебряной крученой нити, делало ее в целом очень привлекательной приманкой. Лодка пересекала наш курс по диагонали, и я неспешно вытягивал леску, когда форель дернула за мушку. Я видел, как его, так сказать, грубо отбросило в сторону, и всегда буду верить, что это было сделано намеренно гриндом, который немедленно засекся на мушку и был должным образом вытащен на берег. В течение двадцати минут та же мушка подняла и вытащила мне лосося. Я переименовал эту мушку в «Улли» и решил после того, как работа того вечера была закончена, сохранить ее для копирования. Король бревен, однако, вмешался в мои благонамеренные намерения. Сосновая палка вскоре преступно выстрелила из-за угла скалы, и прежде чем я успел восстановить поводок, мушка вонзилась в комель, и раздался быстрый треск. В какой отдаленной части земли будет найден «Улли» в следующий раз — или он станет украшением постоянного топляка, не покидая реки своего рождения?

Рыба, которую я поймал к этой дате, рыбача около двадцати часов в течение всей недели (включая воскресную ночь, когда после моего морского путешествия и долгой поездки на экипаже из Кристиансанна я вышел в восемь часов, поймал семь форелей, а затем прочитал главу «Шэндонских колоколов» под яблоней в половине одиннадцатого ночи при хорошем дневном свете), была удивительно однородной по весу. Лососи были 10 1/2 фунтов, 10 1/4 фунтов и 10 фунтов; гринды 3 1/2 фунта, 3 1/4 фунта, 3 фунта, 3 1/2 фунта и 3 фунта.

В качестве контраста к этим жарким дням, давайте перейдем к делам дождливой недели, о которой большинство путешественников в стране получают тот или иной опыт.

Когда вы читаете в своем путеводителе: «Климат западного побережья обычно мягкий, будучи под влиянием Атлантики и Гольфстрима, который воздействует на него», вы, имея обычный опыт этой юдоли слез, не забудете макинтоши из своего багажа. Может быть, как изложено немного дальше, июль и август — лучшие месяцы для этой части Норвегии; но никогда нельзя доверять этой Атлантике и Гольфстриму. И вот мы в конце целой недели дождя, с полным обещанием того, что за ней последует еще. Сегодня утром шум потока, который встретил мои моменты пробуждения, был, тем не менее, иным, чем в предыдущие утра. Это был просто ровный, но сильный поток реки, не в пятидесяти ярдах от окна моей спальни, мчащийся от деревянного моста к устью у фьорда, в полумиле ниже. Ранее были вариации этого непрекращающегося монотонного звука, и они были вызваны дождем, барабанящим по листьям старого ясеня снаружи, по кустарникам и деревьям маленького сада, а временами по веранде и даже оконным стеклам.

Нет никакой ошибки насчет дождя в Норвегии, когда он всерьез, и недели его более чем достаточно. Правда, ночи на этот раз были не такими влажными, как дни, но какое это утешение, когда эффект заключается в том, чтобы держать реку в постоянном наводнении? Нет; есть огромная разница между тремя и семью днями на лососевой реке. Меньшее наказание двигает рыбу и улучшает спорт. В оставшиеся дни вы можете найти достаточную компенсацию в превосходных уловах. Теперь было семь дней ливня, река с каждым днем становилась все хуже, оставляя терпимую уверенность в трех днях дополнительного терпения для спуска воды и очистки. Но это не самое худшее. Я сказал, что сегодня утром, когда я встал и выглянул, была разница. Песчаные дорожки были сухими, показывая, что ночью не было свежего дождя. Более того, склоны холмов были открыты для обзора, серебряные ручьи, которые пронизывали изрезанные кручи, уменьшались, было голубое небо, и большие хребты лесистых или пустынных гор были в четко очерченных контурах — впервые с тех пор, как начался влажный период. Над плечом огромной пирамиды на востоке было настоящее солнце, и пушистые облака были высоко. Так что, наконец, должен был наступить конец нашему трауру; воистину так, поскольку ветер наконец повернул с юга на северо-запад. И все же в этот самый момент, а до полудня еще час, сильный шторм поднимает шум снаружи, дождь льет как из ведра, и есть дополнительный дискомфорт от вызывающей дрожь атмосферы. Во всяком случае, мы под крышей и не должны выходить, если не хотим. Это лучше, чем то, что должно было быть судьбой бедного С., который отправился на фьельды как раз перед началом хорошей погоды, чтобы стрелять рябчиков. Он был буквально в облаках, и птицы лежали так низко, что давали очки «Братец кролик». Осужденный на одиночество грубого сетера, хижины в самом примитивном смысле этого слова, он, должно быть, представил отличный пример английского джентльмена, который оставляет соблазны лондонского сезона и роскошь клуба Пикадилли ради спорта.

Конечно, в нашем случае этот разворот — лишь часть рыбацкой удачи, и мы можем — и, несомненно, должны — быть благодарны, что были приличные две недели, для начала, помещенные на правильную сторону счета. Спорт был, по разным причинам, отнюдь не на должном уровне, но мы можем, в этот жалкий день субботний, в нашем комфортабельном отеле у сильной, сильно окрашенной реки, подсчитать общий итог чуть более 500 фунтов на наши два удилища за немногим более чем две недели. Это была в основном морская форель, но с более низким средним весом, чем обычно в этот период сезона, так как ход тяжелой рыбы — от 6 до 16 фунтов — по-видимому, произошел в июле, а не в августе. Правило на этой реке — сначала ход крупной морской форели, затем ход меньшего размера и, наконец, небольшой ход кумжи, с периодическим лососем повсюду. У Х. был лучший улов, но несколько лососей и гриндов на другой реке дают мне 244 фунта как мою долю.

Мой самый красивый опыт в дождливую неделю был интересным. Река была большой и грязной, дождь — самым сердечным. Перспективы были настолько плохими, что Х. прилип к Энтони Троллопу на веранде. Тонкий участок воды на нижнем участке, на мой взгляд, предлагал отдаленный шанс на морскую форель, и меня отвезли вниз под особый прямой ливень к нему. Лодочник покачал головой на маленький «Бульдог», который я поставил; он предпочел бы более темную мушку, лососевого размера. В грубом бурлении воды над мелкими валунами, которые были не в футе под пенистыми волнами, рыба засеклась, и визг катушки был пронзительным над шумом вод. Удилище для гринда было испытано сурово, как, по правде говоря, и мои руки в течение нескольких минут. Рыба бросилась на сорок ярдов вниз по течению на экспресс-скорости, затем увернулась и боролась направо и налево. Вскоре умелый лодочник провел лодку через все разнообразие сильной воды к месту высадки, и в нужное время рыба подошла к багру, великолепная кумжа весом 10 фунтов. Я хотел бы, чтобы некоторые из моих друзей, которые не удовлетворены вопросом о кумже, могли видеть эту темную, широко пятнистую, коренастую рыбу, когда она лежала бок о бок с серебристой четырехфунтовой морской форелью, которую я ранее взял на ту же мушку. Это было как клейдесдаль к чистокровной. Видеть тогда означало бы верить.

На данный момент давайте забудем ту дождливую неделю. Мы вернемся к дождю, возможно, в другой день; достаточно сейчас констатировать, что у нас было три недели его — три недели и ни дня без макинтошей. Прошлой ночью, должно быть, довольно сильно снежило на фьельдах, ибо в этот момент на горах лежат белые мантии ниже, чем их видели много лет в этот период сезона. Единственный способ, которым я могу временно забыть о погоде, — это вернуться к дню, когда в Англии спортсмены «открывали» (есть слова и похуже, хотя это не чистый английский) сезон тетеревов. 12 августа мы были в гостях у С., чья река находится в нескольких часах пароходного пути от потока, на котором я был обоснован в штаб-квартире. Это был наш четвертый день там, и, как отдых от лососевого удилища, которое обнаружило неиспользованные мышцы моих рук и плеч, я взял отпуск настолько, чтобы выйти один раз с форелевым удилищем. Это был цельнотростниковый образец длиной 10 футов 6 дюймов. Поскольку он уже был собран в стойке в задней части отеля, я одолжил его просто чтобы сэкономить хлопоты по сборке своего собственного зеленого сердца. В приливной части реки иногда можно было найти отличный спорт с обычной форелью. Это Salmo fario того вида, который часто ловишь в Норвегии — серебристый, отмеченный галактикой мелких черных пятен, с красной точкой здесь и там, и азартный до смерти; и их любимое время клева в этой реке было, когда прилив приближался к отливу.

В ту конкретную дату это случилось довольно рано, и я был на галечном берегу к восьми часам. Наши друзья, которые рыбачат на реке, используют маленькие мартовские коричневые, синие пуховые, чирковые и красные для такого легкого развлечения; но у меня были с собой пара образцов — а именно, «Убийца» (мушка для морской форели, которую в предыдущем визите в Норвегию маленькая форель любила очень свободно) и адаптация «Александры», используемой на Косте для хариуса. Оба имеют серебряные тела, но первый — это этюд в желтом, второй — гармония в павлинье-синем; и эти специальные приманки были на ушковых крючках, скажем, размером с среднюю осоку, хотя из более скудного материала. По одному из каждого было поставлено на не конический поводок из тончайшей нетянутой жилки; но, заказывая воротники, чтобы идти с мушками, я просил, чтобы каждая прядь была из отборного материала, круглой и ровной от конца до конца, и чтобы они были во всех деталях прочными и верными.

Мой временный гид Д. был по натуре молчалив, но всегда готов. Сегодня утром он был достаточно готов, но нем как устрица. Нет, он сидел на большом сером камне на маленьком острове и наблюдал, как я готовлюсь с удивительно меланхоличным выражением. Только когда лосось на другой стороне шумно плеснул, он улыбнулся — мрачное расслабление черт, которое означает смирение, смешанное с жалостью, а не поощрение, не надежду, не одобрение. Все его поведение говорило: «Подумать только, что я носил багор и был гидом у хороших лососевых рыболовов годами, и быть униженным до этого низкого дурачества». Немного впечатленный его отношением, и, думаю, могу добавить, наполовину в сочувствии, я посоветовал ему, как мог, спокойно отдохнуть на камне и не беспокоиться, пока я не потребую его помощи. Затем, подтянув свои забродные чулки, я вошел в воду менее чем по колено и ловил форель в течение четверти часа безрезультатно. Зеленая, темная вода обычного течения была легким забросом, но рыбу, которую я искал, обычно брали на ее краю или на глубине около фута, когда мушки спускались в конце лески, которой позволили пронестись с потоком. Я поймал пару 9-дюймовых рыб и знал, что полуфунтовые не поднимаются.

Затем я вошел выше колен и вытянул еще немного лески; смотрел вверх на снежные пятна на горных вершинах и ели на склоне, когда меня испугал грубый рывок и жужжание маленькой катушки. Я отступил к берегу так быстро, как мог, с согнутым удилищем и бегущей рыбой, которую нужно было держать, и тогда понял, что моя леска не может быть более тридцати ярдов в длину. Вниз и вниз шла рыба. Иногда он останавливался и трясся; время от времени он даже отвечал на мою работу катушкой или даже играл, не бросаясь. Однажды он пробежал десять ярдов вверх по течению, но по большей части я бежал с ним и был в основном поглощен желанием держать как можно больше лески в руках. Д. сразу увидел мое положение и вскоре был у меня в тылу с карманным багром в руке, и вся печаль ушла с его сурового лица. Думаю, борьба длилась около десяти минут, но это была великолепная битва в каждый момент времени, и Д. наконец вытащил багром серебристого гринда, самого маленького, которого я когда-либо брал. Я взвесил его на месте; он был 3 фунта. Он взял маленькую версию «Убийцы», и еще несколько мгновений дали бы ему свободу.

Это было обнадеживающее начало, конечно, ибо я полагаю, никто не жалуется, если, выходя ловить полуфунтовую форель, он берет гринда, пусть даже маленького. Теперь я сожалел, что у меня нет больше лески и что я не придерживался катушки, которую заменил одной из своих — маленькой черной и серебряной, которая двадцать пять лет назад была частью коллекции товаров, составляющих единственный приз, который я когда-либо получал. Случилось так, что самая большая щука года в «Стэнли Энглерс», членом которой я был, была поймана мной без участия в соревнованиях или мыслей о призах; но я был горд принять награду, когда она была предложена, и потратил сумму на снасти. Вот была катушка, после долгой службы, учитывающая гринда в Норвегии! Я теперь провел пальцами по жилковому поводку, проверил узлы и начал снова. Д. не вернулся на свой камень, и пока я был в воде, сделав заброс, я поворачивался, чтобы передать ему свою кисет, когда яростный рывок почти привел кончик удилища к воде. Но человек управляет этими вещами инстинктивно, и цельнотростниковое снова выгнулось, как лук, и из воды, то вровень, то ниже, то в потоке, выпрыгнула морская форель. Он был самым беспокойным из рыб; гринд прошел свою кампанию с суровым достоинством, но этот парень играл бесконечные шалости и заставил меня танцевать веселый танец по гальке, заканчивающийся производством пружинных весов и регистрацией 2 1/2 фунта. Солнце теперь сильно вышло, и я боялся, что веселье закончилось. Никогда, однако, не бросайте из-за солнца с морской форелью; нет, ни с лососем тоже, хотя вам остался только половина или четверть шанса. Я убил несколько лососей и много морской форели, хотя после многих, казалось бы, безнадежных трудов, вопреки всем правилам относительно солнца, ветра и облаков. Я вспоминал примеры, когда удилище снова заставляли дрожать, и на этот раз это была морская форель весом более 1 1/2 фунта. Я не хотел унижать Д., позволяя ему вмешиваться, но вернулся и вытащил рыбу на песчаную косу, извлек крючок и взвесил его сам, как я обычно делаю. В следующие четверть часа я получил три морские форели меньшего размера и взвесил их en bloc, связанных вместе, на 5 фунтов за связку. Завтрак был теперь честно заработан, и в прекрасном состоянии пота и удовлетворения я повел путь домой. Во второй половине дня я был обязан показать класс с большим удилищем, но оставил цельнотростниковое форелевое там, где мог подобрать его для вечерней пробы на месте утреннего спорта. Мы все получили что-то в тот день, но солнце было слишком сильным для чего-либо, кроме случайностей с лососем. С маленьким «Бульдогом» я нашел, подсек и боролся с рыбой, которая бурила и дергалась самым бессовестным образом. Он работал как честный лосось, пока оставался упрямым; когда однажды он двинулся со дна, однако, я оценил его как образец, который, по крайней мере, не окажется за пределами 10-фунтового лимита моих пружинных весов. И так оно и вышло. Д. оказал мне честь промахнуться мимо него дважды подряд с багром, и он совершенно потерял самообладание. Он бросил багор в своем волнении и, среди рева смеха от пары наблюдателей на дальней стороне, буквально танцевал среди лосося, багра и лески. Сурово я приказал ему убраться с дороги, и по высшей милости его багор при ложных ударах и его ноги во время pas deux (он и лосось фактически вальсировали вместе на камнях) не коснулись лески. Однако рыба была истощена и следовала за мной с похвальной покорностью, когда я отступал в хорошем порядке вверх по берегу, вытаскивая его целиком. Д. теперь казался пораженным раскаянием; он загрохотал в воду позади рыбы и с яростью настоящего викинга пнул ее позорно вверх на травянистое плато, на которое я переместился. Сколько фунтов веса достойный человек выбил из этого лосося, я не знаю; то, что осталось, весило 7 фунтов, и это была необычайно яркая и красиво сформированная рыба. Было это преимущество в применении ботинка вместо багра — рыба не была обезображена разорванным боком.

Лосось был весьма кстати, но все это время я думал о том утреннем волнении и о том, как бойко подрагивало удилище для ловли форели. Каким-то образом я снова оказался там ранним вечером, а Д. сопровождал меня, пребывая в очередном приступе хандры. С его точки зрения, он был совершенно прав. Его хозяин учил его — если только он не унаследовал это убеждение, — что лосось — единственная рыба, которую стоит так называть. Морская форель не в счет, а ручьевая форель — и того меньше. Тем не менее он спрятал свое недовольство и поплелся следом с потухшим взглядом. С. тоже спустился к воде, как раз когда я заходил в нее, чтобы посмотреть, как я начну, и через несколько минут я объявил, что крупная рыба не дошла до маленькой «Киллер». Это была своевременная ложь, так как мне именно тогда нужно было набить трубку — нелегкое дело, стоя по колено в воде. Однако, если перекинуть удилище через правую руку, а комель зафиксировать в кармане, это вполне возможно; леска сама о себе позаботится, а мушки будут где-то внизу, вне опасности. Должно быть, там, у самой кромки воды на камнях, была десятидюймовая морская форель — возможно, она последовала за мушкой из потока; как бы то ни было, она оказалась на «Киллер», когда я раскурил трубку, и я даровал ей свободу, не включая в дневной улов. После короткого перерыва я обратился к тому ложному претенденту, который, сам того не ведая, помог мне с трубкой. Чувствуя сильное обязательство, я предоставил ему шанс с деликатностью и неторопливостью; он поднялся, как патриарх Итчена за майской мушкой, и у меня была целая десятиминутная гонка вниз по берегу с сердечными схватками через равные промежутки времени, которые делали эту борьбу восхитительно живой. Эта рыба была вполне достойна багорика, будучи прекрасной морской форелью весом в 5 фунтов.

Пятикилограммовая рыба была подсечена на мелководье, и я снова посвятил себя ему. Были выходы без касания мушки на двух забросах подряд; на третьем я плотно зацепил еще одну хорошую рыбу; видел, как она перекатывалась на поверхности, и упустил ее. Она была слабо засечена, и маленькая «Киллер» вместе с поводком вернулись в целости. Это была морская форель, такая же крупная, как та, что была оглушена последней. Но я мог позволить себе одну потерю в тот день, и моя философия вскоре была вознаграждена морской форелью весом в 2,5 фунта. Когда золотое солнце садилось в мире розовых облаков, отражавшихся в одной из прекраснейших бухт, я оказался втянут в жаркое состязание, которому, казалось, не будет конца. Дважды на маленькой катушке не оставалось ни ярда лески; несколько раз мне приходилось снова заходить в воду; в промежутках меня заставляли бегать рысцой и галопом, и я пыхтел, как паровоз, когда бой закончился выловом грилза весом в 3,5 фунта, при багрении которого каким-то образом потерялась декоративная рукоятка инструмента. Я так и не нашел рукоятку багорика, но храню яркое воспоминание о своей гимнастике во время того великолепного заката. Была еще одна морская форель, завершившая спортивный день — незначительная фунтовая рыбешка, которую, однако, мой помощник нанизал вместе с остальными. Помимо одиннадцати рыб (один лосось, два грилза и восемь морских форелей) было несколько небольших ручьевых форелей, отданных молодому норвежцу, который околачивался на берегу; и весь улов составил честные 34 фунта. Следует помнить, что течение было настолько сильным, что выносливость поводка и прочность удилища были поистине примечательным фактом. Временами удилище сгибалось так, что казалось, оно должно где-то сломаться, особенно с грилзом и 5-фунтовой морской форелью, но оно возвращалось в исходное положение, оставаясь таким же прямым, как прежде. Тот же тонкий жилковый поводок и одна маленькая «Киллер» обеспечили всю рыбу, пойманную в тот день, за исключением лосося, который был взят с помощью обычного лососевого снаряжения. Да, справедливо взвесив все за и против, я действительно думаю, что могу с чистой совестью противопоставить тот один яркий день той одной дождливой неделе в Норвегии. В то же время не стоит полагать, что такой улов — это что-то из ряда вон выходящее для Норвегии. Разве Х., всего два дня назад отправившись на послеобеденную рыбалку, не вернулся рано с 40 фунтами морской форели, и разве он не выловил три сезона назад 60 фунтов за часть дня? Мораль моего скромного повествования заключается в том, что иногда можно добиться большего, чем вы думаете, с помощью форелевого удилища и тонкой снасти даже в сильных потоках Норвегии.

ГЛАВА XVII

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ В НОРВЕГИИ И ЕЕ МОРСКАЯ ФОРЕЛЬ

Сегодня мы говорим «farvell» (прощайте) тем услужливым, добросердечным парням, которые так преданно служили нам все эти прошедшие недели, и тем любезным людям, с которыми невозможно не подружиться после недолгого пребывания среди простых фермеров и деревенских жителей Норвегии. Поэтому нам предстоит подготовиться к семидесятимильному путешествию вниз по фьорду, чтобы успеть на английское судно в Бергене; и для этого нам пришлось зафрахтовать небольшое судно от своего имени, если мы хотим перехватить следующий регулярный пароход, идущий из Тронхейма на юг. Большая часть дня, как следствие, была вынужденно потрачена на ненавистную работу по упаковке вещей; но мне здесь нужно лишь сказать, как о сопутствующем упаковке деле, что снаряжения мы возим немало и что многие из нас, несомненно, привыкают брать гораздо больше, чем необходимо. Во всяком случае, занятие по укладке багажа отняло значительную часть этого дня. И все же мне удалось не только немного порыбачить, но, как ни странно, сделать точно такой же улов по количеству и весу, как и в тот яркий день, описанный ранее. Пожалуй, нет нужды начинать с утверждения, что мы снова, как и день за днем в течение трех недель, были вынуждены работать на отдыхе среди непрекращающегося дождя с утра до ночи. Х. уже более двух часов как ушел вверх по реке ловить лосося, и, поскольку ужин сегодня будет несколько позже, я сажусь, пока буря шумит вокруг дома, чтобы написать историю этого последнего дня спортивной рыбалки на морскую форель. Осознание довольно удачного дня, учитывая все обстоятельства, примиряет меня с самим собой и с миром; а переодевание из мокрой одежды в сухую, не говоря уже о потрепанном штормом виде случайного лодочника, спускающегося к фьорду, придает чувство комфорта, которое совсем не мешает, когда берешься за перо.

Перед тем как сесть в свою стёлькьярре (норвежская повозка) этим утром, Х., ссылаясь на высокие приливы, утешил меня замечанием, что, хотя река на пару футов выше, чем должна быть, есть равные шансы на неплохой улов. Начнем с того, что вода была не сильно мутной и светлела. Два часа перед отливом, как обычно, упоминались как период, в который клев морской форели должен быть наиболее активным. Поэтому, после трех часов в своих заваленных вещами комнатах с двумя большими чемоданами, я вызвал своего человека (всегда готового к вызову), и мы поплелись по дороге и проселочным тропам к острову, который был нашей обычной отправной точкой и излюбленным местом во все времена.

Если свежезашедшая морская форель и отдыхала где-то по пути, то где-то у его зеленых берегов. Выше острова река представляла собой длинный, широкий, спокойный плес, где местные жители часто занимались троллингом. У границы участка Х. были скалы, разбивавшие поток на типичные струи, и был один канал или желоб, примерно в десяти ярдах от берега острова, который редко не давал временного пристанища проходной рыбе. Собственно говоря, рыболов, облавливая это место с берега, должен держаться позади низкорослой ольхи; но мне, как исследователю рыбьих повадок, всегда казалось более выгодным наблюдать за движением мушки. Нигде в мире не могло быть лучшего места, чтобы заметить движения морской форели, и поэтому вы начинали день с обостренным вниманием. Сначала была поставлена маленькая «Бульдог» (после того, как жало было должным образом подправлено напильником), и на третьем забросе я увидел коричневый след и серебряную вспышку, за которыми последовало внезапное исчезновение объекта. Морская форель показалась, не приближаясь к мушке, и немедленно удалилась на покой. Десяти минут, как правило, было достаточно для облова этого острова, но поскольку в этот раз не было никаких других признаков, кроме тех, что я упомянул, я не мог не уделить несколько лишних минут своему другу, который ложно заигрывал с «Бульдогом»; меньшее, что можно было сделать, — это еще одна попытка с мушкой другого типа. Но он оставался угрюмым или напуганным.

Затем мы сели в лодку и начали тщательно и усердно облавливать хорошо известную воду. И мое сердце упало, когда время шло, а место за местом, где отдыхала рыба, методично облавливались безрезультатно. Низкие облака, горизонтальными слоями белых масс, окутывали склоны гор, по воде пробегала жалкая дрожь ветра, и, судя по любым признакам для глаза или руки, в реке могло не быть ни одной рыбы. Вскоре мы пришли к выводу, что на данный момент игра не стоит свеч; и мы сошли на берег, чтобы наскоро перекусить под капающими свесами лодочного сарая. В носу лодки лежали две рыбины, настолько незначительные, что мы не стали их взвешивать, хотя позже обнаружили, что каждая из них весила около 2 фунтов. Мы пожали плечами, предположив, что либо в эти благоприятные лунные ночи не было хода морской форели, либо они все как один пребывали в одном из своих неклюющих настроений. Морская форель, однако, печально известна своей капризностью, и, не желая промокнуть еще больше, чем я уже был от дождя, я решил, прежде чем окончательно попрощаться, потрудиться в течение двух часов после отлива, несмотря на то, что оставалась нижняя часть участка, на которой небольшой прилив ощущался раньше всего.

Когда вы рыбачите по принципу «последней надежды», вы не особо думаете о немедленных шансах на успех. В моменты хоть какого-то воодушевления вы крайне придирчивы к падению мушки и ее правильной работе на ровном киле; более того, вы настолько чувствительны и бдительны, что касание проплывающего листочка о крючок вызывает некое подобие волнения. Каждый заброс улетает с целым ворохом надежд и мечтаний о возможностях; вы постоянно оглядываетесь, чтобы убедиться, что багорик под рукой, а все в лодке готово к действию. Как это было сегодня после обеда, вы думаете о чем угодно, только не о поклевке рыбы; вы хлещете воду монотонно и механически; вы размышляете о друзьях дома и за границей, о рыбалке, которой наслаждались вчера или позавчера, об упущенных шансах, возможно, даже о своей жизни в целом, будь то хорошо устроенная или бездарно потраченная, как сложится; и вдруг, эй, престо! вы вздрогнули, остановленные на полуслове внезапным рывком удилища и этим восхитительным звуком — сигналом катушки.

Это был именно мой случай, и, судя по всему, это была достойная рыба, которая, столь внезапно и желанно, вторглась в мои грезы. Один из недостатков ловли с лодки на большой, сильно текущей норвежской реке — это длительные шансы, предоставляемые рыбе из-за необходимости выходить на берег, чтобы вытащить ее. Нам теперь пришлось буксировать эту неизвестную величину почти на сотню ярдов, прежде чем мы смогли добраться до берега, и подсеченная рыба сопротивлялась все это время. Оказалось, что это 3-фунтовая морская форель, забагренная снаружи. Некоторое время не было почти ни одного заброса без хотя бы поклевки. Дважды рыба тяжело выпрыгивала из воды, не касаясь перьев, а это сравнительно редкое явление. Два или три раза они просто касались крючка, сматывали ярд-другой лески, трепетали на поверхности воды и срывались. Это одна из обычных фаз ловли морской форели; это только что показало, что рыба была в ином настроении, чем в предобеденную эру, когда их невозможно было сдвинуть с места, ни по-настоящему, ни ложно. Во всяком случае, произошла перемена, обещавшая, что рано или поздно они перейдут в по-настоящему хватающее настроение. Морская форель — действительно капризная скотина. Бывают дни, когда рыба вся без исключения смело хватает мушку и засекается безвозвратно, в то время как целыми днями подряд они касаются крючка только для того, чтобы сорваться, как только чувствуется хоть какое-то натяжение.

Трижды за этот период «быстро-медленно» мушка менялась. То это был «Джок Скотт» с двойным крючком, то «Дарем Рейнджер» на одинарном, то снова «Бульдог». Последний, однако, был не в фаворе, и я выудил из коробки «Огненно-коричневую», которую выбрал вместе с другими из запасов Литтла (с Хеймаркета), который как раз в то время был в Норвегии, инспектируя некоторые лососевые и форелевые реки, с днями рыбалки в промежутках, и который был достаточно любезен, чтобы позволить мне взять то, что я хотел, из его книги утром перед отъездом в Англию. «Огненно-коричневая» сработала очень хорошо. Она принесла мне подряд рыбин весом 4,5 фунта, 3 фунта и 2,5 фунта, и других, так что в четыре часа дня, вместо двух маленьких морских форелей в лодке, у меня было десять, и я был вполне доволен, если бы на этой цифре все и остановилось.

В этот последний день я, однако, не хотел навсегда терять из виду ту нерешительную морскую форель, которая обманула меня в самом начале у острова. А., хотя он был не в духе и был довольно сильно измотан день за днем, предлагал отбуксировать лодку вверх по течению и облавливать всю реку вниз снова, но я возразил. Не было смысла загонять рабочую лошадь до смерти; и, возможно, я мог бы также честно сказать, что к этому времени я и сам был немного утомлен. Поэтому мы оставили лодку на ее обычных швартовых на полпути и поплелись вверх через хлюпающее болото и по скользким камням к желанному месту. Мне больше не нужны были двух- или трехфунтовые рыбины, и в каком-то безразличном настроении я решил использовать «Мясника» (Butcher) размером с небольшую лососевую мушку, что, возможно, является одним из самых лучших универсальных шаблонов для норвежских вод. Несколько забросов проверили место, где лежала моя утренняя морская форель, но он все еще был непреклонен, если только не предпринял маловероятный путь движения вверх после нашего мимолетного интервью.

Я вытянул еще несколько ярдов лески и забросил дальше, над водой, которая была глубже и не имела высокой репутации как место остановки морской форели. Но вскоре я был вознагражден решительной атакой на мушку, нанесенной глубоко под водой.

Здесь можно упомянуть, что у сужающейся оконечности острова, примерно в пятидесяти ярдах ниже, впадал быстрый рукав, созданный островом; и еще через пятьдесят ярдов происходило общее соединение потоков и водоворотов, создавая прыгающий, ревущий хаос разбитой воды с невероятно тяжелым, скользящим объемом влево. Ниже этого оживленного места встречи сосредоточенные течения яростно огибали скалу под прямым углом. Это была почти верная катастрофа для одной из сторон, если бы рыба зашла так далеко. Однако быть предупрежденным — значит быть вооруженным, и, зная об опасностях этого положения, мы всегда заранее проверяли наш поводок, чтобы в случае перетягивания каната поражение не было вызвано дефектной жилкой. С самого начала было очевидно, что я теперь имею дело с тяжелой рыбой какого-то вида. Был тот короткий, уверенный рывок глубоко в воде, который мы все любим; никаких глупых пируэтов на конце лески на поверхности воды здесь не было. Удилище было выгнуто до предела; все было великолепно натянуто. Это был один из тех боев, когда рыболов чувствует, что может, когда его вызывают, расставить ноги пошире и всем телом опереться на то, что он держит.

После предварительного галопа рыба совершила отважный рывок прямо вниз, пронеслась как стрела мимо конца острова и, помедлив мгновение, проявила желание метнуться в самое сердце порога. Удержанный от этого твердой рукой, он пронесся на другую сторону, затем сделал еще одну попытку прорваться к сужению. Примерно минуту это было «пан или пропал» между нами, но я решил, что, сломает он меня или нет, но ни ярда дальше к опасности он не пройдет. Он, должно быть, знал, какова была моя зловещая цель, ибо, упорно держась своего, пока я мог сосчитать до десяти, он поднялся, буквально дюйм за дюймом, в ответ на осторожный поворот ручки катушки. Это вершина спорта — иметь крупную рыбу на катушке, которая, так сказать, изо всех сил пытается увеличить дистанцию, сражаясь направо и налево без перерыва, и все же вынуждена продвигаться против своей воли в зубах мощного, питаемого ледником потока. Это изысканное волнение затянулось. Иногда рыбу подматывали до тридцати ярдов лески, а затем в мгновение ока пятьдесят или шестьдесят ярдов дрожали в натяжении, и старую тактику приходилось повторять. Все это время был страх, что рыба, как бы хорошо она ни была подсечена вначале, может в конечном итоге сорваться; но мне не нужно было учиться тому, что в такой дилемме всегда хорошо быть настолько жестким с рыбой, насколько выдержит снасть, и настало время, когда леска стала короткой, а рыба покорилась, и А., увидев свою возможность с багориком, забрел среди валунов на самом острие острова. Однако ничто не могло заставить рыбу войти в умеренно спокойную воду, где багрение было бы легким делом. Он барахтался на самой грани рукава, и вскоре, вместо того чтобы дать больше лески, я был вынужден отступить назад в заросли.

Пора было рыбе выйти из этих взаимных трудностей, и если он не хотел принимать сталь там, где должен был, мы должны были поразить его там, где и как могли. Назад в кустах я мог видеть только голову А. и согнутое тело с вытянутым багориком. Поскольку бедняга промахнулся по рыбе раз или два в тот день (будучи, как я уже говорил, сильно нездоровым из-за тяжелой простуды и раскалывающейся головной боли), я опасался продолжения из-за этой задержки и с ужасом наблюдал за его диким, похожим на косу взмахом багорика. Я мог также почувствовать, но слишком уверенно, что рыба получила сильный удар; но звук ее продолжающегося плеска в воде и постоянное натяжение лески позволили мне снова вздохнуть и понять, что оружие не коснулось поводка. А. становился очень нервным, если с ним разговаривать в таких обстоятельствах, и восклицание, которое было бы естественным, поэтому было подавлено. Молча отступив еще на несколько шагов в кусты, с плотно сжатыми губами, я мог только надеяться на лучшее. Лучшее случилось, и через мгновение или два А. поднялся по травянистому склону с великолепной морской форелью весом 12 фунтов, насаженной на багорик. Было загадкой, что финал оказался таким, ибо на плече рыбы был разрыв длиной целых шесть дюймов, где багорик, в своем неудачном порыве несколько мгновений назад, шокирующе прорезал плоть. «Хороший экземпляр напоследок», — сказал я, — «теперь пойдем домой»; и мы отправились домой, заглянув по пути вниз к лодке, чтобы нанизать остальную добычу, которую я тут же пересчитал и взвесил, и, как я намекал ранее, обнаружил, что это был в точности рекорд моего другого лучшего дня в августе — одиннадцать рыб (но все морская форель) весом 34 фунта.

Написав так много об этом последнем дне с морской форелью, я обнаружил, наведя справки, что Х. еще не видно и что ужин будет готов не раньше, чем через час. Поэтому я развлекаю себя тем, что просматриваю свои ежедневные записи, чтобы подбить общие итоги. Мы очень странно устроены, внутри так же, как и снаружи, и хотя, учитывая неблагоприятные обстоятельства, которые я не преминул описать, я должен быть доволен, я обнаружил, что огорчен. Угадает ли читатель на мгновение почему? Я сэкономлю его время, заявив, что это потому, что, сложив ежедневные заметки в своем блокноте, я обнаружил, что мне не хватает ровно 5 фунтов до 400 фунтов — девяносто восемь рыб общим весом 395 фунтов, не считая всяких мешков с ручьевой форелью. Это тяжело, но теперь уже слишком поздно делать общий вес круглым числом. Слишком темно, чтобы выходить снова, прилив был бы совсем не тот, если бы я все же вышел, но если бы я знал, что я так близок к 400 фунтам, я бы остался на этой реке, пока не довел бы до них.

Ловля лосося, я могу воспользоваться случаем добавить, была провальной. Если бы не тот факт, что мы арендовали реку на десять дней, мы, вероятно, никогда бы не потрудились сделать те две или три попытки, которые мы предприняли. Было поймано несколько прекрасных рыб в течение недель, когда мы были заняты ловлей морской форели. Был один экземпляр весом 57 фунтов, убитый на блесну, и во время моего первого визита на наше недавно приобретенное место рыбалки группа молодых джентльменов, которые заняли другую сторону воды, была в приподнятом настроении. На лужайке перед домом лежала рыба весом более 30 фунтов, другая весом 29 фунтов и две поменьше.

Рыболов, который их поймал, естественно, думал, что с рекордом из четырех рыб весом 96 фунтов за день, причем это был его первый день, и вся рыба поймана на мушку, его ждет необычайно хорошее дело. Но река, вместо того чтобы улучшиться, впоследствии стала хуже, и к моменту нашего отъезда у группы были посредственные результаты после того многообещающего начала. Вид больших рыб, лежащих белыми и статными на траве перед шале, подсказал мне, что я мог бы приехать на два или три часа раньше, но все еще были основания полагать, что для меня мог остаться лосось. Я начал с того, что подсек и вываживал в первом омуте небольшую красную рыбу, весом, я бы сказал, 7 фунтов, которая оказала мне честь, сделав грациозный поворот, когда я, как я полагал, утомил его; взмахнув хвостом, он с презрительной медлительностью ушел прямо у меня под носом обратно в глубину. Час спустя я получил похожую рыбу, маленькую и красную (чуть меньше 7 фунтов), которая не ускользнула. Вскоре, с полноразмерным «Дарем Рейнджер», у меня было дело старого доброго сорта; это был хорошо выдержанный бой после того, как меня высадили на дальнем берегу, закончившийся выловом яркого, красивого лосося весом 25 фунтов. Молодой джентльмен на той же стороне, рыбачивший с лодки на креветку, подсек и вывел на поверхность, пока я вываживал своего, рыбу такого же размера, по-видимому, но она сорвалась, оставив ему утешение в виде 18-фунтовой рыбы и другой, поменьше, которая лежала в его лодке.

Одним из самых любопытных дней в плане погоды был вчерашний. Моя очередь была ловить лосося, и я ловил его, упорно и честно, но вышел на берег с пустой лодкой. Х. в тот же день отлично справился с морской форелью на своей воде, сделав улов весом почти 40 фунтов. Утром дул штормовой ветер; дождь, конечно, шел, но любопытством дня был прерывистый сирокко, который поднимался по долине, как порывы из огненной печи. Ветер был настолько подавляющим на моих лососевых участках, что было почти невозможно ни удержать лодку, ни выпустить леску. Но вот вызов на ужин, и у меня есть время только добавить, что в один из дней на прошлой неделе у меня был очень приятный полдня с морской форелью, я поймал шесть рыб, которые весили 29 фунтов, и они включали одну весом 8 фунтов, одну весом 6 фунтов и две по 4 фунта каждая, все пойманы на маленького «Бульдога». Три рыбы весом 17 фунтов — это запись за другой день, и это включало 11-фунтовую кумжу. 15 августа, который был днем постоянных потерь из-за коротких поклевок, было четыре морские форели весом 18 фунтов, одна из них — рыба весом 9,5 фунтов. На следующий день, рыбача с одиннадцати до трех на ярком солнце, улов составил пять рыб и несколько мелких форелей, составив в сумме 24 фунта.

Однажды утром (это 30 августа) горные вершины были прекрасно белыми. Ночью выпал сильный снег, и я нахожу бедных трудолюбивых людей, пожинающих свой скудный овес или срезающих свою 3-дюймовую траву на сено, на горьком северном ветре. G. P. F., когда мы плетемся к его воде, обращает мое внимание на то место в середине эстуария, которое упоминалось ранее как обнажающееся во время отлива. Там сейчас мужчина и три женщины, косящие и собирающие все, что там растет, так что даже это не является недостойным экономии, навязанной их тяжелыми условиями жизни. Мы вступаем в беседу, пока идем, о том, как ловят норвежского лосося сетями, и поистине удивительно, что так много их проходят через строй и достигают нерестилищ. Поднимаясь по фьордам, рыба ползет в пределах двадцати ярдов от берега, и это облегчает местным жителям перехват их. Помимо мешковых и ставных сетей, есть уловка с наблюдательным пунктом, при которой примитивная, но смертоносная сеть вывешивается у каждого мыса на прямом пути следования рыбы. Сети, однако, убираются, а ловушки открываются после середины августа. Таким образом, ведя приятную беседу по пути, как паломники древности, мы бросаем вызов северному ветру и можем позволить себе остановиться время от времени, чтобы полюбоваться новой панорамой, которая была устроена за ночь. Там, где вчера были лишь случайные пятна снега, сегодня — широко распространенная белизна, и складки горностаевой мантии лежат далеко вниз по плечам, следы первого сильного снегопада сезона. Мы не ожидаем никакого спорта сегодня, но умеренно удачливая звезда улыбается, и для себя, на одну из моделей Бикердайка Salmo irritans (Джок Скотт), я получаю оживленную четверть часа с 11-фунтовой морской форелью, великолепной рыбой, настолько толстой, что я не уверен в ней, пока не кладу ее на траву. Вчера моим другом была убита рыба весом 14 или 15 фунтов, которую он назвал справедливым образцом богато пятнистой и коренастой кумжи, которая идет вверх поздно в сезоне. Он сам убил одну весом 19 фунтов. Свою рыбу я сначала вообразил, что она может быть одной из этой породы, но это не так, как я, собственно, вижу сам, как только он указывает на разницу. Во второй половине дня я дополняю эту прекрасную Salmo trutta еще парой — 3,5 фунта и 1,5 фунта, некоторая компенсация за влажный, холодный, бушующий день.

Следующий день тяжелый, ясный, бодрящий. Снег скорее распространился, чем растаял, и продвинулся еще дальше вниз по склонам холмов, но солнце становится сильным, когда мы едем к верхней воде, и более смелые горы у озера находятся в ослепительном великолепии и, по-видимому, близко. Через поток перекинут провод, легкое средство переправы для дам и джентльменов, которые живут в красивом рыболовном домике, построенном английским джентльменом на самом краю грандиозного лососевого омута. Статный норвежский гид, который обслуживает его, нашел его вчера слишком легким, ибо он поддался и пустил его в реку. Компания дома, однако, готовилась к отъезду, и молодые леди, которые хорошо справлялись с лососем, имели заключительное волнение от того, что их любимый помощник барахтался в воде, чтобы взять на борт парохода в качестве последнего воспоминания об их визите. Поток, через который уходит озерная вода, — это великолепное волнение белой ревущей воды, сначала перебрасывающейся через огромные скалы, затем кувыркающейся головой вниз по разбитому склону. Чуть ниже находится глубокая яма, всегда, однако, в состоянии пены, подъема, грома и брызг. Вдаль несется вода в бурном омуте длиной около пятидесяти ярдов, грубом и шумном с обеих сторон, но более разумном посередине. Ниже снова пороги. Игра заключается в том, чтобы убить лосося в этом омуте. Нет особой сложности в том, чтобы найти его, ибо там всегда есть рыба, и они хорошо берут, когда настроение на них. По всякому праву, человеческому и иному, Хупер должен взять первую дань с этого щекотливого водоворота; он назван его именем, но, как обычно, он настаивает на том, чтобы его гость сделал или испортил шанс, и оставляет меня для других омутов, носящих имена братьев-рыболовов, членов той англо-норвежской группы спортсменов, чьи имена были желанными домашними словами в этих краях уже много лет. Признаюсь, мне не нравится этот омут. Чтобы командовать им, вам нужно забрести на очень грубое мелководье, среди валунов размером с бушель, каждый из которых более скользкий, чем другой. Гул водопада оглушителен; напор воды, когда вы стоите с неуверенной опорой над глубоким темным водоворотом, сбивает с толку.

Перед тем как оставить меня, мой друг заканчивает свое краткое объяснение условий применением всего этого. «Держись»; это Азбука, Альфа и Омега этого. Да будет так. Все же сказать это — одно, сделать — другое. Свой стальной Hardy я знаю довольно хорошо и не боюсь, хотя он мал по сравнению с полноразмерными гринхартами, к которым привык мой сопровождающий, и я вижу, что он не доверяет ему. В леске и скрученном жилковом поводке я разумно уверен; крючок, конечно, — это то, что может быть. Но я проверяю снасть по всей длине и облавливаю омут большим «Мясником». Это не занимает много времени, с этой экспресс-скоростью воды, и, я думаю, к моему облегчению, ничего не происходит. Затем я выбираюсь, сажусь на камень, набиваю полную трубку и просматриваю свои мушки. Вот «Уилкинсон», который принес мне большую рыбу на милом Твиде прошлой осенью; ради старых добрых времен я встречаю покачивание головой голубоглазого багровщика уверенной улыбкой и ставлю мушку «Келсо». Я знаю характер омута теперь и возвращаюсь на свой ненадежный уступ, чувствуя себя гораздо более хозяином положения.

Что это за чувство, которое вы получаете при ловле лосося, которое говорит вам так уверенно, что мушка делает свою работу хорошо? Несомненно, такая внутренняя уверенность помогает вам удивительно. Так, на четвертом забросе происходит захватывающий рывок под водой, мгновенная, но пронзительная жалоба катушки и дрожащее выгнутое удилище. «Держись», конечно, означает закрыть рот этой катушке. Кляп Палаты общин никогда не был применен лучше. Не пять ярдов лески, на самом деле, уходят после первого рывка, остановленного с твердостью, которая поражает меня самого. Но я должен следовать вниз, в спотыкающейся осторожности еще на десять ярдов, которые приближают меня опасно близко к потоку хвоста омута. Теперь это лосось или рыболов. И рыба отвечает на коварный боковой наклон удилища и достаточно добра, чтобы направиться, пусть даже очень осторожно, вверх в более тяжелую воду. Больше никогда, Salmo Salar, если только что-то не сломается — ни дюйма, будь ты из золота вместо серебра. Как хороший человек багрит рыбу в грубом потоке края, я не знаю; только он делает это мастерски, и со спиной и коленями, дрожащими, и дыханием, пыхтящим тяжело и коротко, я падаю на мох в экстазе тишины.

И все же это только лосось весом 15 фунтов; но та четверть часа «держись» — самая интенсивная вещь, пока что, из моего опыта с лососем, не забывая тот сюрприз, много лет назад, когда я убил своего первого лосося мушкой № 1 для форели за спинной плавник в реке Голуэй. Удилище из расщепленного тростника выходит из схватки таким же прямым и счастливым, как когда оно было новым, и я замечаю, что, пока я восстанавливаю свое самообладание, багровщик внимательно осматривает его, обращается с ним нежно и произносит его правильным, теплыми английскими словами. Удилище, действительно, кажется, вошло в веселье и говорит: «Вставай; не трать время». Поэтому мы переходим к другому омуту, и в течение пары часов, после пробы двух или трех разных моделей на ярком солнце, я получаю 12-фунтового лосося на «Карлайл Бульдог», среднего размера; это, однако, в омуте, где у нас всех есть честная игра.

По обе стороны водопада ниже того, что упомянут выше, находится одна из лососевых ловушек, характерных для этой страны, построенная на склонах, которые образуют естественный лососевый проход. Это решетка из массивного дерева и каменных блоков, грубо сделанная в форме перевернутой V; и, по принципу ставных сетей Солуэя, когда лосось заплывает в нее, он не может вернуться. Он пойман в ловушку в узкой камере в конце открытого входа. Старые бревна этих конкретных ловушек остались, нерегулярная линия стоячих частоколов, на вершине водопада ближе к обочине дороги, выступающая на ярд или около того, зазубренная и выветренная, из воды. С этим связана история, которую стоит рассказать. Мой друг рыбачил в коротком быстром омуте выше, по своему любимому принципу «держись», но не было никакой возможности сдержать лосося. «Они когда-нибудь переходят через?» — спросил он своего человека посреди битвы. «Нет, сэр», — был ответ. «Ну, вот один уже перешел», — сказал мой друг, когда рыба выстрелила в бурлящую пену. У подножия водопада маленькая дорога изгибалась вокруг потока, делая крутой поворот у хвоста порога. В целом, это была неприятная ситуация в лучшем случае; так как леска запуталась в этих выветренных частоколах, это было безнадежно. Произошло зацепление. Рыболов посмотрел на свою катушку, которая была почти пуста: он мог видеть барабан между несколькими витками лески, оставшимися — оставшимися от 120 ярдов. Гид был (и есть) одним из самых умных, теперь, когда он провел несколько лет с англичанином. По предложению своего хозяина он отправился на разведку, обогнул поворот дороги и скрылся из виду, хозяин оставался с удилищем в руке над водопадом, так же хорошо зацепленным, как рыболов мог пожелать. Человек, кажется, увидел рыбу в хвосте порога, привязал камень к куску веревки, бросил его через леску, вытащил рукой за руку и забагрил лосося, красивую рыбу весом 25 фунтов. Затем он подошел и сказал рыболову, который все еще держался за тугую леску, ибо она застряла и не отвечала на рывок. Последовала консультация, и человек вернулся за угол и обнаружил, что леска соскользнет снизу. Рыболов после этого перерезал ее у катушки, и леска была восстановлена. Это тот вид приключения, требующий находчивости на месте и опыта в каждом ходе на доске, который так пикантно приправляет рыбалку в норвежских реках такого рода, где практикуются обычные методы ловли на мушку.

Утром, когда казнозарядные ружья трещат среди выводков, стоит начинающийся мороз, за которым следует палящее солнце, которое доканчивает остаток нового снега, не растаявшего вчера; и на более мелкой воде, которая должна выглядеть коричневой, появляется фиолетовый оттенок. Красиво смотреть, но фатально, говорят мне, этот отраженный оттенок. Тень ольхи и бархатный ворс мхов вызывают приступ лени; только мухоловки, в больших количествах, заняты в жаре и блеске, щебеча, когда они охотятся за насекомыми, нотами, которые напоминают малиновку в зимний день. Вскоре облака закрывают солнце, и мы беремся за наши омуты, с результатом, для меня, морской форели весом 7,5 фунтов и 3,5 фунта, и разнообразной кучей из полутора дюжин ручьевой форели, выхваченной на маленьком поводке в вечерний час. Прежде чем это произойдет, однако, я сажусь на некоторое время и, в соответствии с решимостью сделать эти заметки настолько практичными, насколько это можно последовательно сделать, записываю следующие наброски типов омутов, какими они представляются моему дружелюбному видению. Они ответят, я смею верить, за многие реки Скандинавии.

i. Это настоящий котел, бурный омут, никогда не знающий покоя. Он несется вниз среди огромных масс скал, и как раз там, где спуск сравнительно легкий, установлена неизбежная лососевая ловушка. Иногда лосось берет прямо в кипении, если вы забросите мушку прямо в молочные метания, и поверьте мне, вам не нужно подсекать. Засекание — это вполне автоматическое дело, если рыба придет. Вниз он идет на скорости, и ваш человек должен будет поддерживать вас, возможно, пока вы следуете среди камней, по крайней мере, пока порог не станет чем-то вроде потока.

ii. Здесь у вас очень сильный поток, создающий гребень волнообразного подъема посередине. Рыболовная вода находится по обе стороны при средней высоте реки. Вейдинг — это план, и вы можете обловить каждый дюйм перспективной земли. Я знаю, что рыба лежит в этом центральном беспокойстве, ибо я видел, как одна метнулась среди волн и следовала за мушкой около пятнадцати ярдов, к каковому времени леска была под правильным углом для спорта, если бы лосось склонился в ту сторону. Жаль, что это было не так, ибо я всегда находил бурную воду вероятной для отправки бурного клиента. Я люблю омут такого рода, хотя бы за яркую жизнь и музыку его.

iii. Теперь у нас совершенно другой тип. Омут длиной не менее 200 ярдов, по сути, является широким прямым участком реки с двумя отчетливыми потоками и маслянистым проходом между ними, в котором лежит лосось. Любимый метод здесь — медленно спускаться в лодке. Норвежцы чрезвычайно умны в этой работе, и это удовольствие — видеть, как один из них буксирует лодку вверх с одной леской, прикрепленной к носу, и другой к центральной банке. Они направляют ее между валунами и вокруг кос с уверенностью вождения лошади с вожжами. Позволяя вам спускаться, лодка никогда не беспокоит омут должным образом, и вы командуете каждой частью. При подсечке рыбы вы выходите и вываживаете ее с берега, практика, конечно, соблюдаемая также в необходимых случаях, когда лодку нужно грести.

iv. Величественный разлив темной глубокой воды, с высоколесистым берегом скалы на дальней стороне и достаточным местом для вейдинга на вашей, с приятно галечным дном, возможно, и течением, где вы можете работать по грудь в безопасности. И все же он достаточно силен и ровен, чтобы сделать вполне терпимым понятие, совершенно новое для меня, хотя, без сомнения, хорошо известное многим. Я узнал его в этом самом омуте. Когда вы бродите вокруг до развилки, просто сядьте на воду, откиньтесь на нее, и вы найдете восхитительную поддержку и помощь от плавучего легкого кресла бегущей воды. Вскоре будет неизбежный порог, и лосось имеет большую склонность брать вас примерно на последнем забросе в конце скольжения. Это капризный тип омута, но когда рыба берет, она стоит того, чтобы ее иметь, и не склонна к дурачеству. Самец лосося весом 40 фунтов был убит здесь этим летом.

v. Это быстрый и массивный поток, который всегда обеспокоен и бурлит, а не груб, покрыт гладкими участками, которые выглядят гораздо более невинными, чем они есть. Ваша леска будет несколько утоплена, пока вы не узнаете трюки подводных течений и водоворотов. С лодки у вас часто есть шанс забрасывать направо и налево, пока вы опускаетесь очень медленно вниз, и это должен быть хороший человек, который знает, как продолжать грести, не продвигаясь быстрее потока.

Именно в таком омуте я делаю свой последний заброс на лосося в этой восхитительной долине, и это полностью удовлетворяет мою главную амбицию этой десятидневной рыбалки; достаточно скромную, по совести, будучи ничем иным, как закончить, зная, что я ни разу не вернулся ночью с пустым мешком. Даже это что-то, и это что-то сделанное. В последние два часа я получаю 12-фунтового лосося, 2-фунтовую морскую форель и связку 1/2-фунтовых ручьевых форелей, все на того же № 3 Джок Скотт.

В один из наших дней мы видим процессию кариолов, направляющихся вверх по долине, и все местные жители находятся в состоянии волнения, если такие трезвомыслящие люди когда-либо волнуются. «Полуночное солнце» находится во фьорде, и эти дамы и джентльмены сошли на берег на день, направляясь к леднику. Мы обедаем на борту ночью с капитаном, который является братом-рыболовом и который легко относится к морской форели весом 10 фунтов, которую он поймал во второй половине дня. Ну; я встречал много рыболовов в Норвегии, которые чувствуют отвращение к такой игре; они хотят лосося и считают себя плохо использованными, если морская форель вторгается. Но я благодарю богов (когда я полагаю, что должен сидеть во вретище за извращенный вкус), что до настоящего времени Salmo trutta, большая или маленькая, вызывает мою горячую благодарность, и я могу только сказать, что, хотя я оказал своим пяти забагренным лососям высочайшее уважение, я вспоминаю с не меньшим удовлетворением свою семнадцать морских форелей; и, служа на этой неделе в большом жюри в Олд-Бейли, набросал лучшую из них одну за другой на полях календаря заключенных и нашел истинный счет по крайней мере для прекрасных парней весом 11 фунтов, 9 фунтов, 8 фунтов и 7,5 фунтов, которые возглавляли список. Они достаточно хорошие заключенные для меня, во всяком случае. Однако я действительно верю, что наш капитан был в конце концов тайно горд своим десятифунтовиком, когда он сидел во главе стола в роскошном салоне великолепной паровой яхты океанического размера. Пассажиры казались очарованными своей роскошной жизнью и прелестями фьордов, которые они посещали, и мы слышали концерт на борту, который был действительно первоклассным. Две недели такого яхтинга за двенадцать или пятнадцать гиней — это, поистине, одна из привилегий этого века предпринимательства.

По пути на юг я прервал путешествие, чтобы провести пару дней на другой реке, но только добавил несколько морских форелей к своим достижениям. Лосося было достаточно, но они ждали, угрюмо, но беспокойно, подъема воды, и я оставил двух рыболовов, владельцев реки, которые жили в уютном норвежском доме своего собственного, ожидая, тоже с терпеливой покорностью. Там они были среди рыболовных снастей, ружей, патронташей, собак и разнообразных принадлежностей, необходимых благородным спортсменам, которые, бедняги, в эти тяжелые времена, могут проводить только несколько месяцев каждый год с прекрасным фьордом под носом и несколькими сотнями фунтов лосося, и всякой всячиной из северного оленя, тетерева и куропатки время от времени, чтобы занять их внимание. Я больше не удивляюсь, что английские спортсмены немного сходят с ума по своей любимой Норвегии; и что трудолюбивые судьи, епископы, университетские доны и профессиональные люди всех сортов и условий находят свой лучший бальзам Галаада среди ее живописных долин и холмов. Конечно, спортсмены не всегда счастливы. Если в курительной комнате на нашем обратном пути А. мог заметить, что он закончил, двумя днями ранее, с 30-фунтовым лососем, и Б. заявил тяжелые итоги на нескольких излюбленных реках, были С. и Д., чтобы оплакивать прискорбные пробелы и рассказывать о рыболовах, которые ушли домой в отвращении до истечения срока их владения; действительно, один попутчик прошептал мне возле дымовой трубы, что джентльмен его знакомства заплатил около 400 фунтов за реку, которая принесла ему всего тридцать рыб за весь сезон.

ГЛАВА XVIII

ОБРЫВКИ КАНАДЫ И Т. Д.

Пожалуй, мне можно позволить сказать, что мои визиты как в Канаду, так и в Штаты были по журналистской работе, которая давала мало времени для игры любого рода, и я наполовину боюсь, что я только ввожу эти обрывки рыболовного материала, чтобы получить оправдание для пересказывания своей собственной истории о том, как я поймал большого «лунджа» в Канаде, в начале осени 1897 года. В книгах по естественной истории провинции Онтарио обозначение — Maskinongé. Слово часто делают mascalonge или muscalunge, и, будучи меньшим трудом произнести один, чем четыре слога, люди во многих районах, где ловится рыба, для краткости называют его «лундж». Как предлагающее минимальное напряжение на перо, в этой форме я буду ссылаться на него в ходе своей хроники того, как я поймал свой образец. Рыба — это, одним словом, большая щука (Esox nobilior), и она во всех намерениях и целях обладает общими характеристиками семейства Esocidae. Наш старый друг E. lucius встречается в водах Онтарио, и индейцы называют его kenosha. Французы, в старые дни, передали это kinonge, мы можем легко понять, почему имя, принятое Онтарио, было дано. Хотя, однако, щука как таковая является общей для обеих сторон Атлантики, «лундж» ограничен бассейном Святого Лаврентия.

Мои друзья-рыболовы из клуба в Торонто могли предложить мне ошеломляющий выбор мест, где у меня был бы неплохой шанс поймать ту самую одну маскинонг и одну большеротую окунь, которыми я, как заявлял, был бы вполне доволен. Но чтобы отдать им должное, потребовалась бы неделя времени и долгие переезды днем и ночью. Поразмыслив и все спланировав, я обнаружил, что три дня — это максимум, который я могу выделить на рыбалку, и по совету друзей было решено выбрать озеро Скугог у Порт-Перри как вполне сносное место, находящееся не более чем в сорока милях от города. Нас высадили на путях линии Grand Trunk около девяти часов утра, где нас встретила пара местных джентльменов, отличных и настоящих рыболовов, которых предупредили о нашем приезде; они любезно пришли, чтобы направить наши стопы на верный путь, и приветствовали нас с истинным спортивным духом. Сначала был завтрак в отеле напротив, или, если быть точным, сначала были расспросы лодочника и всех остальных о возможностях для ловли. Озеро выглядело очень привлекательно с веранды: вода подернута легкой рябью от приятного ветерка, солнце сияло над ней, а в двух милях от нашего причала виднелись густые леса острова.

Но рыба уже неделю клевала плохо. Это было непостижимо, но факт: лодки еще никогда не возвращались такими пустыми, как в последнее время. Один проницательный лодочник, который достался нам на этот день, сказал, что у индейцев, небольшая группа которых из прирученного племени жила на острове, занимаясь сельским хозяйством, есть поверье, будто в августе и части сентября маскинонг меняют зубы, и в этот период они совсем не берут наживку и вообще не питаются. Какая же рыба водилась в Скугоге? Ну, там были серебристые караси, чукучаны, угри... О! Спортивная рыба! А, ну что ж, форели не было, но были маскинонг, окуни и сколько угодно большеротых окуней. Это была информация от Бена, полученная в ходе перекрестного допроса, пока мы сидели на веранде, прежде чем распаковать наши вещи.

Что касается того, что он считал разумным уловом, то он часто возвращался с четырех- или пятичасовой прогулки с полутора дюжинами маскинонг или окуней, первые из которых весили в среднем 9 или 12 фунтов, а вторые — 2 или 3 фунта. День открытия сезона был 15 июня, и на рассвете озеро, по его словам, было оживлено лодками, в каждой из которых сидел рыбак. Он знал случаи, когда в первую неделю ежедневно вылавливали по тонне маскинонг и окуня. Я не несу ответственности за эти заявления, но все, что я впоследствии слышал от джентльменов, которые взвешивают свои слова и знают, о чем говорят, подтверждало утверждения профессионала из Порт-Перри. Более того, ловили маскинонг весом 40 фунтов, хотя и нечасто. Это были обнадеживающие вести, которые падали, как роса Ермонская, освежая нас и заставляя на время забыть о несомненном факте: посетители, рыбачившие на озере, столкнулись даже накануне с горьким разочарованием. Лодки не могли похвастаться уловом более чем в пару рыб весом по четыре-пять фунтов каждая.

Шкипер Бен с изумлением смотрел на нелепую снасть, с которой я собирался поймать своего первого маскинонга. Мне было бы гораздо лучше взять снаряжение, предоставляемое с лодкой. Если же он не одобрял мое оборудование, то как описать мои чувства по поводу судна, за которое (включая человека и снасти) мы должны были платить два доллара в день? Это было каноэ из самых маленьких, построенное для одного человека, помимо того, кто сидел на маленьких веслах. В таком неустойчивом суденышке невозможно было стоять, а сиденье находилось примерно в 6 дюймах от днища. Неудивительно, что вся рыбалка велась на ручные лески. Местный метод был проще некуда. К пятидесяти ярдам лески толщиной с бельевой шнур крепилась большая блесна «Колорадо», оснащенная одним большим тройником и закрепленная на восьмидюймовой латунной проволоке. Каноэ медленно гребли взад-вперед и поперек озера, а блесна вращалась позади на конце лески длиной от десяти до пятнадцати ярдов. Все, что нужно было делать рыболову, — это крепко сидеть на своем крошечном сиденье на корме этой скорлупки, держа леску в руке и по мере сил избегая неизбежных судорог, время от времени беспокойно меняя положение.

Это, конечно, троллинг в его самой примитивной форме, и именно такой метод принят у большинства рыболовов на внутренних водах Канады. Даже великую озерную форель (на самом деле Salvelinus namaycush) ловят таким способом весной и осенью, когда она выходит на мелководье. Рыба засекается сама, и ее обычно вытаскивают в лодку рывком; но предусмотрительный лодочник всегда имеет на борту багорик на случай поимки десятифунтовой рыбины или крупнее. Многие, однако, не утруждают себя этой роскошью, а обращаются с большой и малой рыбой одинаково, по принципу «тяни-толкай». Тем не менее они говорят, что рыбы теряется мало. Крючки настолько велики и прочны, что нет причин, по которым она могла бы сорваться, если уж надежно засеклась, что почти неизбежно происходит при таком простом стиле. Лодочник всегда поддерживает свою ровную скорость в две мили в час, как раз достаточную для того, чтобы блесна вращалась, а слабо засеченная рыба, конечно, быстро обретает свободу из-за честного и резкого разрыва тканей. Крупный тройник, попав прямо в костистые челюсти, мгновенно вонзается в надежное место, и со снастью, пригодной для акул, больше не о чем говорить. Однако кое-что все же нужно сделать, и та же простота, которая характеризует стиль ловли, переносится и на процесс обращения с подсеченной рыбой.

«Дергай его!» — таков приказ для средних размеров, и у меня была возможность очень рано увидеть, как это делается. Мы приближались к каноэ, в котором сидел джентльмен, держа ручную леску через борт и слегка подергивая ее туда-сюда; внезапно он подсек изо всех сил. Это усилие, как можно предположить, должно было оторвать голову обычной рыбе, и я бы сказал, что это часто случается с жертвами весом в 2 или 3 фунта. В данном случае вреда не было. Из воды, как форель, ярдах в десяти за кормой каноэ, вылетела желтоватая, длинная, узкотелая рыба, и вскоре, перебирая руками, ее вытащили к борту и подняли чистой силой. Это был маскинонг весом примерно 7 фунтов, и единственный, пойманный этим рыболовом, хотя он был на воде три или четыре часа.

Мы недолго были на плаву, прежде чем я начал понимать, что Бен не так уж неправ, предпочитая свою грубую снасть моей, хотя он был совершенно неправ в своих доводах, отвергая меня. Его убеждение, выраженное энергичным языком прирожденного колониста, заключалось в том, что это чертовская глупость — полагать, что моя леска удержит рыбу, или что мое удилище — не что иное, как игрушка. Трудность, конечно, была в лодке. Для того вида спиннинговой ловли, к которому мы привыкли в Англии, эта вещь была бесполезна. Дискомфорт был огромным и постоянным, а поскольку крючки вечно цеплялись за плавающие водоросли, а движение лодки превращало вытягивание лески в немалый физический труд, перспективы стали крайне безрадостными. Мой спутник А. на корме был снабжен ортодоксальной ручной леской, а я сидел на второй банке лицом к нему. Удилище делало это необходимым, и А. позже сказал мне, что Бен большую часть времени подмигивал и презрительно жестикулировал у меня за спиной. Вероятно, этим объяснялось количество раз, когда он колотил меня по пояснице неуклюже выдвинутыми рукоятками своих весел.

Мое удилище, должен пояснить, было троллинговой или морской версией отличного удилища из древесины гринхарт, которое я приобрел для себя в надежде использовать в канадских водах, и представляло собой жесткий маленький прут (в этом виде) чуть более 9 футов длиной. Средней толщины шелковый шнур для форели на катушке для грилса был около ста ярдов в длину, вполне надежный, а на поводке из скрученной жилки я прикрепил 3-дюймовый синий «фантом». Бен беспристрастно, если не сказать кощунственно, возражал против всего этого. У нас была масса возможностей полюбоваться очень красивыми пейзажами берегов озера и очаровательным лесистым островом, который на протяжении десяти миль разнообразил синюю гладь воды. Глубина редко превышала 6 или 8 футов, повсюду были подводные леса водорослей, но был своего рода канал, известный Бену, где у нас был шанс на промежутки покоя — периоды чистой проводки для большой блесны А. по правому борту и моего деликатного «фантома» по левому. В те времена спокойного досуга мы узнали много нового о великолепной охоте на уток осенью и удивительных запасах рыбы в озере.

Скугог — не выставочное место, но оно красиво по-своему, тихо; окрестности вполне английские, а Порт-Перри — приятный тип небольшого процветающего канадского городка, где, возможно, никто не является очень богатым и никто — очень бедным. Вышеупомянутый остров в центре делает озеро довольно узким, и, действительно, его длина в четырнадцать миль вдвое превышает его наибольшую ширину, включая остров. И это одно из цепи водных путей Онтарио, настолько обширных, что, если бы мы были расположены и должным образом подготовлены, мы могли бы пройти почти 200 миль озер и соединяющих их каналов. Двух часов непрерывного вытаскивания пучков водорослей и никаких признаков поклевки другого рода было достаточно; нельзя же вечно любоваться зелеными склонами и лесами из клена и сосны; обсуждения местной топографии не могут длиться бесконечно.

Слава богам, мой хороший товарищ по кораблю и спутник в путешествии А. был жизнерадостным до мозга костей, каким, по правде говоря, и должен быть красивый парень весом в четырнадцать стоунов, которому нечего делать, кроме как путешествовать по миру и наслаждаться жизнью. Будучи не рыболовом, ему было все равно, дуется рыба или резвится; его терпение было таким же неисчерпаемым, как и его любезность, и когда мои расспросы Бена о рыбе и рыбалке прекращались из-за самоистощения, А. тихо вступал в разговор с воспоминаниями о своей недавней поездке в Колорадо, прежних стоянках в Скалистых горах, приключениях в Японии и всех частях Европы, а также о личном знакомстве со Штатами и Доминионом. Труд, который дорогой А. сэкономил мне, присматривая за багажом и билетами, уверенность, которую я чувствовал в его боевом весе и хорошо сложенном теле, безмятежная улыбка, с которой он принимал жизнь, какой бы она ни была, были для меня бесценны; и, хотя он принял неудачу нашего утра как нечто ожидаемое, как, впрочем, обычный исход большинства рыболовных экспедиций, моим главным желанием было, чтобы он испытал блаженство от поимки хорошей рыбы. Сам я не питал надежд, и в полдень мы сошли на берег без улова под жарким солнцем, радуясь возможности освободиться от стесненных поз, в которых мы терпели неудобства этой жалкой лодки.

После обеда мы снова вышли. Чего бы я только не отдал за лодку, действительно пригодную для работы — устойчивое судно с квадратной кормой, на дне которого можно было бы стоять твердо, забрасывая направо и налево, и иметь возможность использовать все преимущества тех водорослей, которые теперь делали троллинг сущим мучением? Теория Бена заключалась в том, что двенадцати ярдов лески достаточно для его стиля работы; что, хотя рыба может быть временно напугана проходом скорлупки, она как раз успеет успокоиться, когда появится блесна, и скорее бросится на нее, чем при большей длине лески. Конечно, я придерживался наших английских способов и держал свой «фантом» на расстоянии, когда это было возможно, не менее тридцати ярдов. Со временем возражения и протесты Бена были раз и навсегда подавлены; он махнул на меня рукой как на упрямого осла, с которым больше не стоит тратить время.

«Чмок, чмок», — наконец, мгновенное ощущение на кончике удилища. Как рыба могла ударить по моему «фантому», сложив пополам тело из кожи солеи, не задев при этом ни одного крючка смертоносного трио тройников, было таким же чудом, как и всегда с самого начала. В течение получаса у меня было три таких неудачных выхода на «фантом», и один небольшой экземпляр весом 1,5 фунта, слабо засекшись, подпрыгнул в воздух и упал обратно, освободившись. При таких обстоятельствах о дискомфорте почти не думалось. Кого теперь волновали судороги? Рыба определенно была в движении, и тот один маскинонг, о котором я скромно мечтал, был уже не такой далекой возможностью, как утром. Шансы друга А. мастер Бен, конечно, считал лучшими из двух, и, по правде говоря, почему бы и нет? По причинам, намекнутым выше, мне было бы приятно, если бы именно ему выпало доказать, насколько излишни все более тонкие меры предосторожности научного спорта. Такие вещи случались в соленой воде, и, может быть, в пресной.

Задумчиво, пока каноэ двигалось посередине между островом и материком, я размышлял о примерах капризов рыболовной удачи и о реальных случаях, когда искусство и мастерство были практически посрамлены самыми грубыми методами. От этого раздумья и согнутого положения на низком сиденье жалкого каноэ я был выведен, словно ударом электрического тока. Удилище дернулось вниз почти до самой воды, катушка взвизгнула, и леска, разматываясь с бешеной скоростью, врезалась мне в указательный палец. А., сидевший напротив, по моему выражению лица понял, что что-то произошло, и с инстинктом спортсмена начал выбирать свой бельевой шнур и аккуратно укладывать его подальше от места действия.

«Я его держу», — сказал я для уверенности, и Бен понял, что жужжащий визг катушки — это не просто частная репетиция. Возбудившись, он начал давать мне указания, как вести себя в данных обстоятельствах, принимая как должное, что удилище и леска исполнят все его пророчества о катастрофе и неудаче. По тому, как тонкая леска, которая теперь впервые стремительно сматывалась с катушки, уходила вдаль, я понял, что моя добыча в первом рывке не остановилась, пройдя не менее восьмидесяти ярдов, и поэтому казалось, что та большая рыба, которая плюхнулась на поверхность далеко в кильватере и подпрыгнула на 5 или 6 футов в воздух, не может иметь к нам никакого отношения. Однако я уже видел подобное раньше с лососем и морской форелью и затрепетал от радости, получив вскоре доказательство того, что падение обратно в озеро не разлучило меня с моей добычей. Бен заметил так же быстро, как и я, что леска вскоре ослабла, и призвал Небеса в свидетели, что чертова рыба сорвалась, и что он все время предсказывал такой результат; на самом деле маскинонг мчался прямо на нас. Я один из тех рыболовов, которые ненавидят, когда им докучают советами при вываживании рыбы, и никогда не пытаюсь подбирать слова для того, кто прерывает.

Более того, Бен продолжал грести, так что, помимо ветра в спину и веса рыбы, чем бы она ни была, против меня, мне помогал ход лодки, чтобы помочь врагу; кроме того, он объявил о своем намерении грести к берегу, как он привык делать при работе с ручной леской, а ближайшая земля была не ближе мили. Тогда я открыл рот и заговорил своим языком, и Бен, обнаружив, что я могу ругаться не хуже него, оказался в конце концов отличным парнем, восприимчивым к приказам и настоящим спортсменом, как только понял, что здесь рыба, которую нужно ублажать, а не вытаскивать грубой силой. Он не только перестал грести, но и быстро сообразил, что к чему в других отношениях. Он начал грести назад и вскоре очень разумно следил за тем, чтобы каноэ следовало за рыбой. Мы все знали, что она стоит того, чтобы ее поймать, и по ее виду во время сверкающего сальто в воздухе я оценил ее примерно в 15 фунтов.

Это был новый опыт — вываживать бойкую рыбу приличных размеров, сидя низко и скованно, боясь пошевелиться, в каноэ-скорлупке. Если бы можно было встать прямо и честно бороться, исход был бы ясен; было бы неплохо хотя бы встать на колени, но не было возможности даже для такого скромного компромисса. И рыба боролась очень азартно; конечно, тоже с огромным преимуществом в свою пользу. Запястья, руки, плечи, спина и ноги рыболова были напряжены и болели от усилий, необходимых для того, чтобы удерживать натянутую леску подальше от лодки, но А. ловко пригнул голову, когда рыба метнулась влево от меня под прямым углом, и лежал тихо, пока я снова не вывел ее на линию связи. Дважды рыба пыталась прибегнуть к уловке, бросаясь в мою сторону и пугая Бена провисшей леской, радуя его в той же мере, когда при подмотке все оказывалось натянутым и безопасным. Насколько мы смогли установить позже, борьба с моим маскинонгом длилась полчаса, и это была борьба, причем все время в самой азартной манере.

Мало-помалу леска укорачивалась, и битва, насколько это касалось удилища и лески, была практически выиграна. Болея к этому времени в каждом суставе, я приветствовал желто-коричневую спину, когда она появилась на поверхности в нескольких ярдах от каноэ. Но здесь возникла еще одна трудность. Как затащить рыбу в лодку? Я уже видел, что она весит не менее двадцати фунтов, а А. признался, что никогда не пользовался багориком. О Бене не могло быть и речи, так как ему нужно было следить за веслами, и даже если бы он был свободен, положение не позволило бы мне подвести к нему рыбу. Багорик был прочным и большим, и он был снабжен острым бородком, что вообще-то является отвратительным инструментом, по моему мнению.

И все же он стал нашим спасением. Рукоятка багорика, должен заметить, была сужена не в ту сторону — то есть она была тоньше на конце, где должна была обеспечивать хоть какой-то захват рукой. А. с большой ловкостью вогнал багорик в тело, но у него не было опыта обращения с силой таких клиентов, и при мощном рывке, который она сделала, багорик выскользнул из его рук, и моя рыба (с добавленным весом дерева и стали) снова осталась на моей совести.

К счастью, натяжение лески не ослабло. А. сохранял хладнокровие; Бен приказал ему схватить мою леску. «Я вышибу его из лодки, если он это сделает», — крикнул другой участник, добавив в сторону: «Хватайся за багорик, старина; мы еще возьмем его». И мы взяли его; А. наклонился, схватил палку, вытащил яростно бьющуюся рыбу из воды и свалил ее к нашим ногам, где в замкнутом пространстве на некоторое время возникла забавная путаница. У Бена под банкой был «священник» (дубинка), и вскоре я нашел возможность нанести прямой удар по затылку. Маскинонг получил свой coup de grâce, и мы остыли, чтобы подвести итоги. По правде говоря, мы втроем последние пять минут были возбуждены, как школьники; шансы были настолько против нас, что схватка не была тем, что называется «гарантированным успехом», пока рыба не затихла на дне каноэ. Она была хорошо засечена глубоко в горле одним тройником; «фантом» с двумя другими вышел сам собой при применении дубинки, а двойная жилка тройника, который остался внутри, была перерезана.

Бен рассыпался в извинениях за попытку вмешаться и за то, что пренебрежительно отнесся к моему удилищу и леске, и откровенно объяснил, что никогда раньше не видел ничего подобного при ловле маскинонга. Отсутствующий тройник стоил мне двух рыб подряд, и мы отправились на берег, чтобы исправить повреждения и взвесить рыбу. Она была абсолютно пуста, имела длину 4 фута, но весила всего 24,5 фунта. Для такой длины это была самая узкая рыба, которую я когда-либо видел. Голова была 11,75 дюйма в длину от внешнего края жаберной крышки до кончика нижней челюсти. Бен с триумфом демонстрировал ее, пока мы шли процессией от причала к отелю, и когда стало известно, что она была поймана на маленькое удилище и форелевую леску, в милом городке Порт-Перри возник популярный ажиотаж.

Мужчины бросали своих лошадей и экипажи, рабочие бросали инструменты и спешили к месту происшествия, матери брали детей на руки и поднимали их, чтобы посмотреть. Позже, после обеда, я убил еще одного маскинонга весом около 6 фунтов, и у того тоже был пустой желудок. Группа американских посетителей вернулась ночью с четырьмя или пятью рыбинами такого же размера, и каждая рыба имела такой же истощенный вид. В их желудках не было ни следа пищи. Если бы мой хороший экземпляр хорошо питался несколько дней до этого, он был бы на много фунтов тяжелее. Как бы то ни было, мне следовало сохранить шкуру и привезти ее домой как образец, настолько длинной и тощей она была, настолько отличающейся от нашей глубокотелой английской щуки, на которую она, конечно, была очень похожа по семейным признакам. К этому выводу я пришел с помощью предложения А., когда было уже слишком поздно; и когда-нибудь я должен попытаться поймать еще более прекрасный экземпляр.

Капитан Кэмпбелл с судна «Лейк Онтарио» (линия «Бивер») сообщил мне, что однажды привез в бочонке из-под виски голову маскинонга из реки Святого Лаврентия, которая, как говорили, весила 140 фунтов, и действительно кажется, что эти рыбы иногда достигают веса далеко за пятьдесят и шестьдесят фунтов. Я никогда не слышал, чтобы кто-то пытался ловить маскинонга на живца или спиннинговать на мертвую рыбу и оснастки, подобные тем, что мы используем дома для щуки. Использование большой блесны универсально. И я могу добавить, что месяц спустя (скажем, в октябре) у этих рыб внутри было бы не так уж много, как у сельдей.

Зеленый окунь и пятнистая форель — это канадские названия, обозначающие большеротую разновидность черного окуня в первом случае и нашего старого друга fontinalis — во втором. Напомню, что в условиях краткости возможностей и отдаленности вод, которые я должным образом объяснил, мои ожидания были скромными, и надежда была бы удовлетворена простым образцом черного окуня, увековеченного доктором Хеншоллом, и маскинонга из озер. Как я поймал своего первого маскинонга, уже рассказано, и история была, как и сама рыба, довольно длинной. Могу сразу признаться с глубоким сожалением, что у меня нет оправдания по поводу длины рассказа о черном окуне, поскольку я не поймал даже одного. Меня предупреждали, что только в начале сезона — в июне — есть хоть какой-то шанс на нахлыст в озерах, и очень мало в реках. Однако их можно было добыть ловлей на наживку, и в тот день, когда я убил маскинонга, Бен взял меня вечером, снарядив правильной снастью для окуня. Она состояла из цельного куска бамбука длиной около 15 футов, прочной лески на несколько дюймов длиннее, поплавка-бочонка и крючка с 2-дюймовым цевьем и зевом около 0,75 дюйма. Вы вспомните этот вид оснастки, только с крючком умеренного размера, часто используемый деревенскими жителями Мидленда при ловле леща. Это восхитительно примитивно. Тяжело огрузив, вы забрасываете леску на всю длину и, подцепив рыбу, вытаскиваете ее без помощи такой излишней роскоши, как катушка. В носовой части каноэ была какая-то банка с наживкой, но я не задавал вопросов, довольствуясь троллингом с 2-дюймовым «фантомом».

Место ловли находилось вдоль водных трав и тростника, которые простирались на сотни ярдов от берега в озеро, и было очень мелко. Ветер полностью стих, и солнце к шести часам было уже низко на западе. Бен вскоре сказал мне сматывать удочки и направил каноэ в самую гущу водорослей, все дальше и дальше, пока мы не оказались, по-видимому, посреди зеленого поля высокой жесткой травы. Здесь он выбросил якорь и размотал леску со своего рыболовного шеста. Затем из банки с наживкой он достал полувзрослую лягушку и насадил ее на огромный крючок, который, как я теперь заметил, был размером и синего цвета, как угриные крючки нашего детства. Оглядываясь вокруг, пока он готовился, я начал понимать суть дела. Глубина была равномерной, 3 фута, и кое-где были просветы — небольшие омуты, свободные от растительности, разного размера. Они могли иметь площадь от пары до пары десятков ярдов. Лягушку забрасывали в эти открытые пространства, и если там был окунь, то хорошо. Рыбе не давали более пяти минут на раздумья, и если ничего не происходило, наживку вынимали и бросали в другое место. Если окунь настроен кормиться, он дает вам знать об этом довольно быстро, и таким простым способом рыбак часто за пару часов добывает четверть центнера или около того, весом от 2 до 5 фунтов.

Но после четверти часа с лягушкой Бен заявил об абсолютной бесполезности оставаться дольше. Пока он действовал, я подготовил свое самое полезное удилище с нахлыстовыми вершинками, с поводком для морской форели и небольшой лососевой мушкой с серебристым телом, заброшенной над открытыми пространствами. Это было не более успешно, чем лягушка, и, по правде говоря, в тот вечер мы вообще ничего не поймали. Эти зеленые окуни берут наживку жадно («как бульдоги», уверял меня Бен), когда они активны, и обитают в этих тростниковых зарослях в невероятных количествах. Как с маскинонгом, так и с окунем. Я бы сказал, что при надлежащем оснащении и некотором приближении к умелому методу рука в благоприятный день устала бы от убоя. Одна из лодок на следующее утро к завтраку привезла пару таких рыб весом около фунта. Они были темно-зеленого цвета, с большим ртом и колючим спинным плавником, и имели все крепкие пропорции окуня, за вычетом горбатой спины.

В тот же день два джентльмена из Порт-Перри, оба увлеченные и хорошие рыболовы, оставили свои дома и дела, чтобы отвезти меня и друга А. в двухместном экипаже на девять миль через всю страну к рыболовному домику, принадлежащему клубу, членами которого они были. На самом деле они были совладельцами, ибо все больше и больше в Канаде каждый кусочек воды, стоящий приобретения, берется под охрану. Клуб состоит в основном из профессионалов и деловых людей из Торонто, и врачи составляют большую часть. Ради пары прудов и возможности запрудить другие в живописной долине эти спортсмены объединились в компанию и скупили несколько сотен акров земли. Их дом был деревянным одноэтажным зданием посреди прекрасного фруктового сада и огорода, а снаружи перед верандой, где вы сидели в креслах, чтобы выкурить трубку мира вдали от шума цивилизации, стояла выброшенная лодка, превращенная в клумбу с великолепно цветущими петуниями. Это было идеальное место для поездок на выходные. Пруд, ближайший к клубу, когда-то служил нуждам давно заброшенной мельницы, и он был полон затонувших бревен и fontinalis — всегда называемой в Канаде пятнистой форелью, и той же самой, конечно, что и «ручьевая форель» в Штатах. Говорили, что они никогда не поднимаются к мушке, и их ловят на живых гольянов или червей, на поплавочную снасть. Было нижнее озеро, менее загроможденное корягами и затопленной древесиной, созданное клубом путем строительства добротной плотины в нижнем конце участка, и чистый маленький ручей, который когда-то приводил в действие мельницу, поддерживает его чистым и свежим, после того как по пути вниз по долине, между двумя прудами, он сослужил добрую службу в клубном инкубаторе, спрятанном в прекрасной лесной чаще, за которым присматривает для своих собратьев-членов умный фермер, который вместе со своей матерью и женой заботится о клубном доме и рыбном хозяйстве. Веселье, которое мы все испытывали вечером, сидя в лодках и ловя или упуская форель, которая утягивала наши поплавки под воду, было, безусловно, шумным, и мне стыдно, теперь, когда я пишу на холодную голову, сказать, что я наслаждался этим не меньше, чем кто-либо из компании.

Но это был плохой пример для друга А., который, как я уже упоминал, был «не рыбаком». Он мягко улыбнулся, когда я умолял его понять, что ловить такую прекрасную форель чем-то иным, кроме искусственной мушки, — это не что иное, как государственная измена. В этот момент его поплавок исчез, как вспышка, почти рядом с лодкой, и, борясь с рыбой на согнутом удилище, он пробормотал, что, тем временем, гольян или червь для него вполне хороши. То, как пятый член компании, юноша, который принес нам ведро гольянов (так называемых), выбрасывал полуфунтовых рыб высоко в воздух и отправлял их вращаться позади себя, вызывало взрывы смеха. Утром я хотел попробовать это нижнее озеро с нахлыстовым удилищем, хотя фермер предупредил меня, что толку от этого мало. Ради рыболовной души А. я, тем не менее, настоял, и поимка двух четвертьфунтовых рыб на «ред палмер» и несколько коротких выходов вознаградили мои усилия в его интересах. Если он не принял мой совет и не принял его близко к сердцу, то не потому, что у него не было наглядной демонстрации достоинств нахлыста. Я не удивился, услышав, что эта клубная рыба не охотно берет мушку, ибо оба пруда кишели полудюймовыми и однодюймовыми мальками, такими же заманчивыми, как наши собственные гольяны, и форель просто жила в их атмосфере. Наши канадские братья-рыболовы здесь, как и везде, — люди настоящей хорошей закалки, спортсмены до мозга костей, рыбоводы, ботаники, натуралисты, остроумные собеседники и великодушные люди. Дай бог, я пожму им руки в другой день.

ГЛАВА XIX

ПОСПЕШНЫЕ ВИЗИТЫ В АМЕРИКУ

Непутешествующий английский рыболов имеет, вполне простительно, смутные представления о спорте, который может получить простой посетитель в Соединенных Штатах. Он обычно воображает, что ему стоит только прийти, увидеть и победить; и это отчасти потому, что он путает Канаду со страной к югу от великой цепи озер. Без сомнения, в Штатах есть огромное разнообразие рыбалки; но здесь, как и дома, нужно ехать далеко. Не забывайте, что даже лучшие американские ручьи так же легко вылавливаются, как и наши собственные. В ожидании завершения Выставки в Чикаго я собирал из надежных источников некоторые факты, которые могут быть полезны тем читателям, которые всегда жаждут знаний в колонках рыболовных газет; и я попытался выяснить, чего может ожидать случайный посетитель, оказавшись в самых известных городах, не уезжая слишком далеко от своей базы. Результат моих запросов, однако, в лучшем случае лишь контурный набросок, и может быть, что время внесло изменения.

Предположим, вы в Нью-Йорке. По окончании путешествия, когда вы не были заняты любованием красивыми резиденциями на лесистых склонах Статен-Айленда, вы бы время от времени смотрели направо, на Лонг-Айленд, одно из легких Нью-Йорка, хотя в самом городе такой чистый воздух, что люди могут безнаказанно строить мраморные дома. И все же в летнюю жару горожане — и их трудно винить — берут за правило улетать ближе к океану, и Лонг-Айленд — одно из их самых удобных и ценимых мест отдыха. На нем много форелевых заповедников; их называют «прудами», но мы с чистой совестью дали бы им более высокое название озер. Они обычно содержатся клубами богатых членов, и у каждого есть свой комфортабельный дом.

Самая ранняя форелевая рыбалка в этой стране — здесь. 1 апреля — день открытия, и сезон начался хорошо, хотя резкая смена погоды в течение последних двух недель помешала спорту. Есть много женщин-рыболовов, членов колонии Лонг-Айленда, и двое из них, насколько мне известно, сделали отличные уловы во время пасхальной недели. Нью-йоркец заканчивает свои дела в городе до обеда, а затем через пару часов он уже в клубном доме на Лонг-Айленде, переодеваясь в рыболовный костюм. Практикуется только нахлыст, и рыба в основном fontinalis. Если не указано иное, этот вид всегда подразумевается при любом упоминании форели.

Наши братья-рыболовы здесь, как правило, увлеченные спортсмены и честные люди, что означает, что они рады, когда могут помочь другому в получении отдыха, который делает рыбаков родственными душами во всем мире. Моя главная проблема заключалась в том, что я никак не мог воспользоваться дразнящим списком любезных приглашений забросить мушку на Лонг-Айленде. Затем есть еще один и меньший остров на большем расстоянии, Мартас-Винъярд, любимый старыми китобоями, где есть хорошо зарыбленные форелевые ручьи; но само собой разумеется, что вся вода рядом с Нью-Йорком находится под охраной. Снаружи, в штате Нью-Йорк, форелевая рыбалка открывается 15 апреля, и излюбленное место — Адирондаки, где деревянные клубные дома с верандами разбросаны здесь и там по огромному лесному массиву, рядом с озерами и ручьями. Чтобы добраться до Адирондаков, у вас есть пятнадцатичасовое путешествие по железной дороге и повозками по холмистым и немощеным дорогам, что займет от двух до пятнадцати часов больше, в зависимости от выбранного убежища. Вы здесь совершенно вне мира, и до ближайших рыболовных мест вы можете выехать из Нью-Йорка вечерним поездом сегодня и быть на месте к вечеру завтрашнего дня.

Из Бостона, тихого города ученых мужчин и женщин, которые до сих пор считают свой старый город «центром вселенной», есть бесконечные возможности, более или менее в глубине страны. Коннектикут, Вермонт и гористая Нью-Гэмпшир изобилуют очаровательными небольшими ручьями и живописными пейзажами. Прелести этой рыбалки и кемпинга в Новой Англии были верно увековечены в той несравненной прозаической идиллии «Я иду на рыбалку» Прайма. Мэн, однако, — это рай для рыболовов Соединенных Штатов. Это предполагает по крайней мере двадцатичетырехчасовое путешествие по железной дороге и пароходом, если вы хотите добраться до знаменитого озерного региона этого спортивного штата. Форель здесь крупная, и я видел шкуру прекрасной 9-фунтовой fontinalis, убитой там нахлыстом. Заявляют, что есть даже более крупная рыба, чем эта; но 4- и 5-фунтовые рыбы считаются действительно хорошими экземплярами. Средний вес не ниже 2 фунтов, а 3-фунтовые рыбы могут считаться «хорошими». Используемые мушки никогда не бывают меньше нашего размера для морской форели, и они чаще бывают крупнее; но лучшие рыболовы запишут вас в неумехи, если вы будете орудовать чем-то тяжелее мальчишеского удилища. Я просмотрел несколько нахлыстовых книг, находящихся в активном пользовании, и когда-нибудь, когда я окажусь в том бревенчатом доме в лесах Мэна, который у меня в записной книжке, я поставлю свою отобранную полдюжину наших английских, ирландских и шотландских мушек для морской форели и озер против лучших фаворитов Орвиса.

Филадельфия, которая, с моего слишком мимолетного и поверхностного взгляда на нее, имеет самые английские пригороды из всех городов, что я видел, не очень-то котируется у рыболовов. В Пенсильвании есть несколько ручьев, которые дают много мелкой форели, и если вы знаете правильные места, в верховьях и других местах, реки Делавэр и Саскуэханна, которые, как меня уверяли при их пересечении, вообще не содержат спортивной рыбы, имеют очень неплохие ручьи с черным окунем, в то время как есть то, что мы бы классифицировали как ручьевую форель в большинстве притоков, стекающих через леса, горы и холмы. Что касается лосося, я могу здесь заметить, что я слышал только об одном омуте в Соединенных Штатах, где можно поймать Salmo salar. На тихоокеанском побережье полно лосося, но это не salar, и они не спортивны в реках для нахлыста. Этот омут — водное переплетение плотины, где заканчивается приливная часть пятидесятимильной реки, и поэтому лосося ловят в солоноватой воде всегда нахлыстом. Семьдесят было поймано там в предыдущем году.

Вашингтон — город все еще великолепных расстояний, хотя он постепенно заполняет пробелы и его ждут как будущий город классов досуга и удовольствий, которые будут жить, не загрязненные грубым снобизмом нью-йоркской моды, махинациями Уолл-стрит и гением всемогущего доллара, который правит в других городах, — Вашингтон, к моему сожалению, не лучше для рыболова, чем Филадельфия. Но вы получаете рыбалку на окуня в исторической Потомаке и мелкую форель в холмистой местности Мэриленда и Вирджинии.

На первый взгляд, Чикаго с его окрестностями из прерий и озер не соблазнил бы рыболова. И все же он в этом отношении очень удачно расположен, и я познакомился со многими рыболовами правильного толка, достаточно увлеченными для чего угодно. Это удивительный город, действительно волшебного роста и масштаба, и энергия людей пугает. Но называть его великолепным во всем, кроме его предприимчивости и размера зданий, возвышающихся до неба, — это нонсенс, и он не красив. Более того, он дымный. Отсюда и рыболовов много; у них много стимулов бежать из него. Озеро не дает рыбалки для умелого удилища. Мальчишки и бездельники, однако, получают много 1/2-фунтовых окуней. Ближайший достойный спорт для любителя нахлыста или гольяна — это черный окунь в небольших озерах и соединяющих их реках в пределах двух-трех часов езды на поезде; и есть шесть или восемь других окунеобразных форм, таких как полосатый, калико и каменный окунь, и несколько видов солнечников, все из которых берут мушку. Спортивная игра не пользуется большим авторитетом, тем не менее, и о них несколько пренебрежительно говорят как о «только сковородочной рыбе». Но они весят от 1/2 до 3 фунтов и клюют жадно. Следующий лучший спорт с черным окунем, который является спортивной рыбой, наиболее почитаемой в этом районе, — в Северном Иллинойсе и Индиане, в пятидесяти милях и более на поезде от Чикаго. Еще дальше — ручьи и озера Висконсина, которые можно включить в рабочий день, начав рано. В Северном Висконсине есть форель в ручьях и маскинонг в изобилии в озерах. В целом это очень нахлыстовый штат, и из ручьев, впадающих в озеро Верхнее, можно набить полные корзины. Ручьи Мичигана и Монтаны имеют отличие в том, что в них обитает местный хариус, который свободно берет мушку и имеет своих восторженных поклонников, которые защищают и лелеют его. Однако их численность сокращается, и их разведение в других штатах все еще проблематично. 2-фунтовый мичиганский хариус — это максимум, насколько опыт местных наблюдателей может это определить. Фунт — это честный образец для корзины.

Черный окунь, как я уже сказал, является главным фаворитом в рыболовных местах внутренних районов. Они нерестятся в любое время, в зависимости от местности, между апрелем и июлем; но есть короткий период активной рыбалки, прежде чем они выходят на мелководье. Это происходит во время так называемого «весеннего хода»; то есть, когда они перемещаются из глубоких вод своих зимних квартир (некоторые думают, что они впадают в спячку) на песчаные мели (если они могут найти песок) ручьев и озер. До этого, однако, любители ловли щуки уже занимались спортом, если воды позволяют, в марте. Зимы здесь часто мягкие, и та, о которой я немного видел, со снежной бурей в три дня, была исключительным сезоном по крайней мере за десять лет. Иногда энтузиасты ловят щуку даже в феврале, добывая рыбу от 2 до 20 фунтов, которую доктор Хеншолл, известный автор и натуралист, называет истинной Esox lucius. Это рыба, о которой мы часто читаем как о pickerel, и ее ловят на местного гольяна длиной около 3 дюймов или на одну из блесен, колыбелью которых является Америка.

Черный окунь, можно предположить, был пересажен во многие штаты, где он ранее не встречался, и очень хорошо прижился в водах средних и восточных штатов, где скептики предсказывали, что он никогда не сможет процветать. Любители нахлыста предпочитают ловить в забродку и используют мушку размером с небольшой лососевый образец, жилку прочностью как для поденки, леску соответствующего размера и легкие десятифутовые удилища из клееного тростника, которые впервые вошли в общее употребление в этой стране. Обычай состоит в том, чтобы либо забрасывать поперек, с тенденцией вниз, и слегка работать мушкой, когда она разворачивается, либо забрасывать вниз и работать обратно. Используются три или две мушки. Любители ловли на гольяна в меньшинстве, и нахлыст считается правильным методом у рыболовов. У доктора Хеншолла было так много «рекордов», что он не мог сразу вспомнить свой лучший результат нахлыстом; но его самый тяжелый улов — и он не признавался в этом с гордостью — составил при спиннинговой ловле на гольяна семьдесят черных окуней весом в среднем 2 фунта за день. Самая крупная рыба в озерах; но 4-фунтовый экземпляр — это крупная рыба везде, кроме штатов Мексиканского залива, где вся рыба, кажется, достигает ненормальных размеров. Июнь и июль — лучшие месяцы для спорта в этих северо-западных штатах; август, как и в Англии, — депрессивный месяц для рыболова; но рыбалка становится веселой в сентябре и октябре и ведется с азартом в прохладные вечера, в то время как великолепные краски американской осени становятся глубже. В целом осенняя рыбалка — самая приятная; ибо, хотя указанные условия следует учитывать, вода полностью успокоилась, и нет опасений наводнения и беспокойства. После нереста окунь быстро приходит в норму; на самом деле, он редко бывает не в форме.

Однажды было редкое веселье с парой аллигаторов, присланных экспрессом из Флориды. Они были патриархами значительной партии и прибыли довольно жалкими пять дней назад в деревянных ящиках. Их поместили в лагуну на открытой площадке. Затем у нас были горькие зимние ветры со снежными шквалами и метель, которая, если бы сезон был раньше, а земля замерзла, дала бы нам фут снега. Как бы то ни было, это сделало температуру лагуны очень неподходящей для аллигаторов, и за ними нужно было срочно присматривать. Их наконец загнали в бухту шестами, и они были довольно яростны, хлеща хвостами и злобно щелкая челюстями. Поскольку эти ребята были 10 футов длиной, людям, назначенным на эту обязанность, приходилось действовать осторожно, и после часа захватывающего спорта удалось заарканить их одного за другим за шею, вытащить на берег и запихнуть в деревянные ящики, сделанные специально для их размещения. Их немедленно отвезли в теплое помещение садоводческого здания, и я видел, как они проводили свой субботний день в некотором комфорте в теплой воде бассейна, даже не догадываясь, что в старой стране это был день Шекспира.

Некоторые из странных рыб, плавающих в больших аквариумных резервуарах, естественно, привлекли мое внимание. Перевозчики из Флориды и других мест прибывали каждый день с новыми экземплярами, и я мог видеть за четверть часа прогулки вокруг круглой пристройки больше живой рыбы, чем я когда-либо видел в трех крупнейших аквариумах, известных в Англии, если бы они были объединены в один. Там были крупные ребята, чем-то похожие на сайду, плавающие вокруг, и их называют буффало. Прокладывая свой медленный путь сквозь толпу, были пресноводные рыбы-иглы с длинными шипастыми носами. Сом с его жирным пухлым телом, ртом-портфелем и заметными усиками был точно таким же, как те, которых мы ловили (и ели иногда) в Австралии. Карпы присутствовали в большом количестве, включая зеркальную и кожистую разновидности, но разведение карпа было не таким модным, как в Штатах. Мои глаза порадовались грандиозной партии линя в самом первоклассном окрасе ярко-бронзового цвета; они были выращены из нашего британского поголовья. Целый резервуар был заполнен двухлетней fontinalis; другой — молодой озерной форелью, красивыми 12-дюймовыми экземплярами в возрасте двух лет, и их было нелегко с первого взгляда отличить от fontinalis. Затем шел резервуар с молодым осетром; а в общем собрании по соседству было несколько судаков; это действительно щука-окунь, отличающаяся, однако, по маркировке от судака Центральной Европы.

Весьма забавный на вид экземпляр — веслонос. Его тело, напоминающее нечто среднее между осетром и сомом, снабжено длинным, идеально прямым утиным клювом, из-за чего кажется, будто он постоянно толкает перед собой широкий бумажный нож длиной девять или десять дюймов. Это оружие служит ему для разрывания речного дна, но если бы оно могло вонзиться из воды в ногу задремавшего рыболова, это наверняка заставило бы его подскочить. Поскольку «весло» по длине равно самому телу рыбы, создание выглядит поистине комично. Полагаю, в Миссисипи этот вид достигает веса в центнер.

Там водилась одна речная форма, которая, казалось, особенно стремилась оказаться на виду; ее называют морской форелью из-за грубого, поверхностного сходства с этим видом, но настоящее ее название — горбыль, что является печальным падением для любого существа. Там была раздутая тварь в бархатном пиджаке, с зебровыми полосками и бирюзовым глазом, которая была настоящим чудовищем уродства, но я не запомнил ее названия. Ее голова была такой же карикатурой, как маска в пантомиме.

На другой странице я упоминал о поимке американской палии весом более 9 фунтов и попросил удачливого рыболова рассказать мне историю его трофея. «Конечно, — сказал мистер Осгуд, — я поймал эту рыбу на удочку, а место было настоящим раем для рыболовов. Вы сами в этом убедитесь, когда выполните данное мне обещание. Видите ли, когда я сделал свой первый заброс... О! Прошу прощения. Мне нужно начать с самого начала? Понимаю; вы хотите дать своим английским собратьям-рыболовам — и, полагаю, моим тоже? — представление о том, что такое рыболовная экспедиция здесь, не так ли? Тогда я начну сначала, с Нью-Йорка».

«Вы садитесь на вечерний пароход в 5:30 до Бостона, билет стоит четыре доллара. Там прекрасные условия для сна, пролив всегда спокоен, и вы прибываете в Бостон в половине восьмого следующего утра. Лучше позавтракать на борту перед высадкой, а затем сесть на поезд линии Бостон — Мэн в 8:30, прибывающий в Портленд в полдень. Затем вы пересаживаетесь на систему Гранд-Транк до Брайантс-Понд, куда прибываете в 4:20. Здесь вы садитесь в дилижанс с упряжкой из шести лошадей, все как на подбор — быстрые и выносливые. Дорога, правда, довольно холмистая, и ваш двадцатимильный путь приводит вас в Андовер к раннему ужину, по дороге вы пересекаете — вместе с дилижансом, упряжкой и всем прочим — широкую реку (Андроскоггин) на пароме, который перетягивают канатом. Вы остаетесь в Андовере на ночь, а на следующее утро продолжаете путь в берестяном фургоне с парой лошадей. Это восхитительная поездка через извилистые леса вдоль склона холма, пересекающая множество небольших ручьев».

«В конце концов вы въезжаете в теснину, из которой выходите к Молличеункаманку — маленькое индейское название, которое требует практики для произношения. Тем не менее, его необходимо упомянуть, потому что в реке между ним и Муселакмегунтиком вы найдете самую крупную форель. Тоже индейское название? Ну конечно. Оно само по себе довольно хорошо рассказывает свою историю, но ни один индейский вождь больше не добывает там лося и не берется за ружье. Ну вот, мы на месте. Именно в этом потоке, между двумя озерами, в омуте в 500 и 400 футах ниже плотины, и был совершен этот трюк».

«Омут великолепен, он живой, весь бурлит, а глубина варьируется от 2 до 20 футов. В прозрачной воде можно увидеть форель, лежащую на дне в любом количестве; прекрасная рыба весом от 1/2 до 7 или 8 фунтов. Примерно в 200 футах от берега, практически напротив этого омута, находится наш деревянный отель в полтора этажа с широкой верандой, увитой девичьим виноградом, зеленой лужайкой и цветочными клумбами спереди, цветущими геранью и анютиными глазками. Это лагерь рыболовов, и самые счастливые часы моей жизни были проведены там. У нас двадцать семь комнат, все они обшиты местной сосной, покрыты лаком и содержатся в чистоте, как чайное блюдце. Шум этого омута настолько музыкален, что если он когда-нибудь стихает, вы не можете уснуть. Люди в доме — отличные, настоящие спортсмены, и мужчины, и женщины посвящают себя тому, чтобы сделать рыболовов счастливыми и обеспечить им комфорт. Вы платите два доллара в день за пансион и проживание и живете как у Христа за пазухой — полно фруктов и овощей, а также любое разнообразие мясных блюд и гарниров. Вы можете ловить рыбу с берега, если хотите, но лучше всего с лодки. Вы можете нанять ее за два доллара в неделю, а если вам нужен компетентный гид, чтобы управлять ею, это обойдется вам в два с половиной доллара в день, ибо труд здесь недешев, а эти гиды — самые искусные и опытные. Если они у вас есть, вам доступно сорок миль озера для рыбалки, а также омут у плотины. Впрочем, предположим, вы выходите на собственной лодке. Одна особенность омута заключается в том, что где бы вы ни встали на якорь, ветер будет дуть вниз по течению, а это именно то, что вам нужно. Выбрасывайте свой 40-фунтовый груз, и вы на якоре».

«А теперь перейдем к 18 сентября прошлого года. Это было воскресенье, день, в который я редко рыбачу. Однако на дне омута была замечена крупная форель, и многие пытались ее поймать. Поэтому я вышел в самое благоприятное время — в пять часов вечера, с моим 10-футовым удилищем "Косми", весящим ровно 6 1/4 унции. Я сам люблю ловить на одну мушку, и я поставил свою лодку примерно в 30 футах от начала водосброса. Мушка была "Б. Понд", так названная, потому что она популярна на озере с таким названием, и, как вы увидите, это был крючок "Спроат" №2. У этих крупных рыб есть привычка показываться на поверхности, и я отметил место, где она плеснула. Она находилась в одном и том же месте целую неделю, мы все знали о ней и даже решили, что это самка, как, собственно, и оказалось. Поэтому мы стали называть ее Королевой омута; и именно потому, что меня вызвали на спор поймать ее те два десятка парней, которые пытались это сделать, я и вышел в этот конкретный день. Я взял лодку за час до того, как собирался ловить, и тихо, понемногу, с интервалами, спустился к месту, которое отметил взглядом. Это было недалеко от начала водосброса, а значит, в самой критической позиции. Я носил "Б. Понд", воткнутую в шляпу, несколько дней, чтобы она была совершенно сухой. Я позволил себе выпустить леску лишь на 2 фута длиннее удилища. После нескольких взмахов левой рукой я сделал рабочий заброс правой, и в тот же миг она поднялась с всплеском, я подсек и зацепил ее».

«Кричать не было нужды. Королева омута выпрыгнула на два фута из воды, а затем направилась прямо к водосбросу. Это была дилемма, которой я опасался все время, и мой план действий был хорошо продуман заранее. Я поднял и крепко держал удилище, позволив рыбе и ему решить все дело на натянутой леске. Она часто сгибала кончик удилища прямо к воде, но я никогда не отступал от своего плана. Я держал удилище под углом около сорока пяти градусов на протяжении всего времени и рисковал всеми последствиями. Люди с берега, конечно, кричали: "Дай ей лески", но я знал, на что способно мое удилище, и знал, что всей оснастке можно доверять».

«Это продолжалось час и пять минут. Иногда рыба устремлялась к лодке, иногда к водосбросу, и удилище ни на секунду не замирало, но она была вынуждена сдаться. Наконец подошла другая лодка и пришвартовалась к моей, и гид в ней после трех неудачных попыток подцепил ее сачком. Не нужно рассказывать, какое было волнение, когда мы выбрались на берег. Рыбу тут же взвесили и измерили, и тут же занесли в записи. Вес 9 фунтов 2 унции, длина 27 1/2 дюймов, обхват 17 дюймов. Это была прекраснейшая американская палия, и мы насчитали девяносто три ярко-красных пятнышка на одном из ее боков».

После этой истории от опытного рыболова, чьему слову никогда не сомневаются, мне очень хотелось увидеть это маленькое удилище. Рыба, как было описано, была перед моими глазами; я подержал в руках мушку (по крайней мере, то, что от нее осталось) и могу описать ее. "Б. Понд" была на самом деле довольно крупной лососевой мушкой — крыло из индейки, оранжевое тело и бордовые бородки, с золотым кончиком, как у "Профессора". Поводок был из отборной жилки среднего размера, окрашенной в черный цвет, поскольку многие американские рыболовы утверждают, что это цвет, наименее заметный для рыбы. Леска была прочной, но не толстой. Удилище было таким же маленьким, как описано, и, безусловно, шедевром работы.

По возвращении в Нью-Йорк, после моего визита в Чикаго и восхитительного дня на Ниагарском водопаде, только по прибытии в Олбани я увидел что-то похожее на пейзаж, который можно было бы сравнить с Англией; и мне было очень жаль, что я не смог перейти реку и побродить по городу, который, казалось, был окружен приятными лугами и обильной листвой — тип пейзажа, который любишь в старой доброй стране.

Поездка вниз по реке Гудзон, даже в железнодорожном поезде, была непрерывным наслаждением; ибо пейзаж, где он не величествен, всегда живописен. Летом существует пароходное сообщение от Нью-Йорка до Олбани, вверх и вниз; но так же, как я слишком рано приехал для рыбалки, так же я слишком рано приехал для летних экскурсий. Знание того, что пароходы начнут ходить через три или четыре дня, не было для меня утешением. Если бы было иначе, я бы сошел с поезда в Олбани и сел на гудзонский пароход. Тем не менее, у меня было 150 миль постоянно меняющегося пейзажа с благородным Гудзоном по правую руку почти на всем протяжении пути. Вы быстро привыкаете к большим белым зданиям, которые поначалу напоминают крытую судостроительную верфь, но вскоре вы обнаруживаете, что это ледники, в которых хранится охлаждающий материал для хитроумных летних напитков, которые так любит американец. Постепенно вдали появляются горные массивы, и широкие луга сужаются, пока вы не сталкиваетесь с крутыми мысами, часто поднимающимися прямо из воды.

Конечно, горы Катскилл — это pièce de résistance этой поездки, и среди мест, где хотелось бы остановиться, — Фишкилл, в нескольких милях ниже Покипси, причем точками красоты являются город Ньюбург на другой стороне воды и расширение реки, известное как Ньюбургский залив. Затем идут прекрасные Хайлендс на Гудзоне с массивными гранитными обрывами, и Сторм-Кинг, гордо возвышающийся на 1529 футов над уровнем воды. За ним следует Вест-Пойнт; и еще более красивый пейзаж в Пикскилле. После государственной тюрьмы Синг-Синг мы проезжаем мимо страны Сонной Лощины, с ассоциациями с Никербокером, Рипом Ван Винклем и романтическими голландскими гражданами старого Нового Амстердама. Палисады (двадцать миль возвышенной, суровой природной стены) — прекрасное завершение поездки.

Казалось, вдоль Гудзона было достаточно сетей и рыболовных снастей, чтобы обезлюдить поток, но там можно получить очень неплохую рыбалку обычного толка. Полосатый окунь, белый окунь, щука, солнечник, корюшка и сом — вот среди добычи, а форель можно найти во многих притоках. Я обнаружил, что ньюйоркцы также ловят рыбу в Мохоке, где полно щуки, окуня и ерша, причем щука наиболее распространена. Наживкой служат крабы, сверчки и мальки. Как бы дороги ни были многие вещи в Америке, лодки, по крайней мере на водах такого рода, можно было достать гораздо дешевле, чем в Англии, 50–75 центов в день были обычной платой.

Мистер Осгуд, убийца крупной американской палии, объездил всю страну, и я нашел его среди его рыболовных снастей в Нью-Йорке, показывающим удилища и мушки восхищенному трио рыболовов, которые с приближением июня готовили свое снаряжение. Я высказался с горечью разочарования по поводу своей судьбы — уехать из страны, даже не увидев форелевого ручья. У меня было три дня в запасе до отплытия парохода, и, когда мистер Осгуд освободился, он начал думать, что можно сделать. Результат был таков: он отвез меня и представил мистеру Харрису, редактору "Американского рыболова", иллюстрированного журнала о рыбе, рыбалке и рыбоводстве, выходящего ежемесячно. Когда он узнал о моих бедах, он внес предложение, за которое я ухватился, он сел, с деловой оперативностью, с помощью которой наши трансатлантические кузены экономят немало времени в течение дня, написал письмо, и дело было сделано. Письмо было предписанием кому-то позаботиться обо мне и показать мне лучшее, что можно было увидеть. Мистер Осгуд любезно позволил своим делам подождать день или два, и через час мы переправлялись в Нью-Джерси и вскоре были на борту поезда, направлявшегося в округ Рокленд. Пейзаж здесь тоже был вполне английским, самого приятного пасторального типа; ибо мы проезжали через высококультурные фермы, в условиях сельского хозяйства, которые еще не привели владельца и возделывателя почвы под такое облако мрачного бедствия, как мы испытали дома. На станции нас ждал багги, и мы проехали пару миль, закончив путь, свернув с большой дороги и промчавшись по песчаной тропе, через деревенский мостик и через очаровательную плантацию.

На холме, окруженном зарослями, на которых только начинали появляться листья, стояло аккуратное деревянное строение с верандой, идущей вокруг него. Пара сеттеров и пойнтер в конуре приветствовали нас неистовым лаем, но на тот момент это был единственный признак или звук жизни. Мы были в лесном уединении, и где-то рядом был слышен музыкальный поток воды, пробивающийся сквозь запутанный подлесок. Добрая леди, которая заведовала клубом, в конце концов вышла вперед и прочитала письмо, которое открыло мне доступ в дом. Однако только в сумерках появился ее муж, егерь, и поэтому у нас не было возможности, как мы надеялись, порыбачить вечером, но мы плотно поужинали, прекрасно приготовленным и поданным в одном из самых уютных убежищ для спортсменов, в которые я когда-либо входил. Деревянная отделка интерьера была прекрасно выполнена и отполирована; обстановка была как раз для комфорта; а бодрящий воздух и доносившийся шепот, который приходил к нам, пока мы курили трубки на веранде, были самыми приятными. Мистер Харрис любезно вручил мне экземпляр своего "Американского рыболова", описывающего рождение клуба, который можно считать представительным рыболовным клубом для городских джентльменов в Америке. Он назывался клуб "Кваспик", а дом был расположен рядом с ручьем Деморест. Это была та самая вода, музыку которой мы слышали, и с нашего возвышенного положения на веранде мы могли видеть ее; немного западнее и внизу она разбивалась на миниатюрный каскад, а затем терялась среди низкорослых ольх, которые скрывали течение ручья. Этот клуб находился примерно в девяноста минутах езды по железной дороге от Нью-Йорка; и в сезон члены клуба сбегали из города на четырехчасовом поезде, успевали пару часов половить форель перед наступлением темноты и возвращались к делам к девяти часам следующего утра.

ГЛАВА XX

РАЗОРЕННАЯ АРКАДИЯ

Тринадцать лет назад мне посчастливилось провести два или три дня в раю для рыболовов, настоящей Аркадии в то время, в одном из районов, который одним из первых был истоптан копытами беззаконного и жестокого захватчика в недавней войне. За короткий месяц эта плодородная земля мира и изобилия, готовая к сбору щедрого урожая, была опустошена невыразимой дикостью солдат, чье имя отныне станет нарицательным среди всех цивилизованных народов. Должно быть, это так, ибо записи об убийствах, грабежах и невыразимых зверствах, совершенных без предупреждения, без провокации против процветающего и безобидного народа, станут учебником бесчеловечности и зла для грядущих поколений.

Вид раненых бельгийских солдат на английских улицах печально напоминал нам о том, что произошло в их несчастной стране; о городах, поселках и деревнях, разграбленных и оставленных в пепле; и о дьяволе, выпущенном на свободу в Аркадии. Только подумать об этом! Летом 1914 года вы могли бы, как сегодня вечером, пообедать в Лондоне, роскошно путешествовать на экспрессе Харвич, пересечь Северное море, осмотреть многообещающие сцены промышленности и сельского хозяйства из окна вагона, взглянуть на Брюссель и Намюр по пути, увидеть подёнок, танцующих над прекрасным форелевым ручьем, проехать по милям сладкой лесной дороги, выйти на лодке и поймать свою первую рыбу, и спать в абсолютном покое очаровательного сельского убежища. Именно так мой старый друг сэр У. Трелоар и я в минувшем июне добрались до Шале-дю-Лак, на окраине бельгийских Арденн, чтобы насладиться гостеприимством нашего английского хозяина, мистера Ф. Уолтона, известного по "Филду". Все это было внезапно отрезано от внешнего мира и захвачено варварскими ордами, которые не боялись Бога и не уважали права человека. Аркадия превратилась в пораженную землю запустения. Прошло около двадцати лет с тех пор, как мы посетили это прекрасное место, но память о нем жива. Вот впечатления, записанные в то время:

«Вскоре после выезда из Намюра поезд проходит через красивый лесной пейзаж. Вы приближаетесь к Арденнам и милями следуете по течению типичного форелевого ручья, вечно мчащегося и скользящего из прохладных лесов, чтобы поприветствовать вас. В тот седьмой день июня в воздухе были подёнки, но яркое солнце и прозрачная вода не обнаружили никаких признаков поднимающейся форели ни в одном из омутов, которые попали в поле зрения. Через некоторое время после пяти часов вечера в этот конкретный выходной день железная дорога закончилась, и весьма приятной была перемена на открытый экипаж и пятимильную поездку по тенистой лесной дороге к Шале-дю-Лак, построенному моим хозяином на озере площадью около пятидесяти акров. Опоры веранды были, по сути, сваями, вбитыми в дно озера, и дом был не только очаровательно расположен, но, будучи спроектированным своим владельцем, практичным человеком с большим художественным вкусом, был очарователен сам по себе. Глаз в любом направлении отдыхал и блуждал по великолепным массивам лесных деревьев; они процветали до самой кромки воды и уходили вдаль и вокруг отступающими ярусами, становясь величественными темными массивами сосен на далеком горизонте горного хребта. Настолько абсолютно вне мира было это спокойное место, что я видел, как олень вышел из зарослей и пил из озера, пока я вываживал рыбу».

С памятью об этом празднике, оживленной новостями из Бельгии, я навестил мистера Уолтона на Беркли-сквер, чтобы узнать, что случилось с его восхитительными рыболовными угодьями. Ему тогда шел восемьдесят первый год, но он был здоров и бодр, и искал какую-нибудь форелевую воду, которая заменила бы то, что, как он опасался, теперь было разрушенным домом. У него не было вестей из Ле-Эпью со времен войны, но мы знали, что враг был повсюду вокруг. Шале находится всего в четверти мили от основного маршрута из Седана в Либрамон, который является узловой станцией для Брюсселя. Будучи совершенно незащищенным районом, враг чувствовал бы себя там вольготно и, возможно, взял бы дань с оленей и рыбы, которые могли быть добыты какими-нибудь подлыми методами ведения войны, в которых они были мастерами. Картины и книги шале были бы портативной добычей для любого, кто ценил их больше, чем часы и кухонную утварь, но книги, безусловно, выдали бы ненавистного англичанина как владельца, и в целом мы действительно не могли ожидать, что шале останется целым, если только какой-нибудь восхищенный враг не пометил его как свою частную собственность в надежде на то, что Бельгия станет немецкой провинцией.

Все, что мистер Уолтон почерпнул из военных новостей, заключалось в том, что в Флоренвилле или рядом с ним, в пяти милях отсюда, произошло кавалерийское столкновение. Был лишь шанс, что захватчиков пришлось поспешно гнать быстрым маршем, прежде чем они обнаружили эти озера, ибо примерно в той фазе операций ход битвы горячо склонялся к западу, и, как мы знаем, согласно расписанию врага, через неделю или около того должен был состояться грандиозный победный вход в Париж, предшествующий славному десанту на английские берега. Таким образом, был шанс, что Шале-дю-Лак остался безмятежно целым у берега озера. Я пытался подбодрить мистера Уолтона этими догадками, но он покачал головой, заметив: "Боюсь, я никогда больше не увижу свое дорогое маленькое шале, или, если увижу, все будет ужасно изуродовано". Поэтому мы перевели разговор, и я уговорил его еще раз рассказать мне историю его связи с озерами Эпью. Будучи хорошим, всесторонним спортсменом, выросшим в йоркширском загородном поместье, где было много работы как для удочки, так и для ружья, он, конечно, сделал "Филд" своим еженедельным чтением и находил рекламные колонки такими же интересными для чтения, как и любые другие.

Там, обосновавшись в мире Лондона, он увидел рекламу рыбалки как подходящего курорта, где можно было получить рыбалку за несколько шиллингов в день. Он поехал туда и обнаружил, что озера заняты двумя английскими рыбоводами и что вода в некоторой степени зарыблена. Мистер Уолтон был так доволен своей рыбалкой, особенно в верхнем озере, что сразу же проникся симпатией к этому месту и договорился о должном предупреждении, если аренда освободится, что, казалось, было вероятно в скором времени. Примерно через восемнадцать месяцев результат был таков, что аренда была получена.

Материалы были отправлены из Англии мистером Уолтоном, и шале было построено, как описано выше. Было одно немецкое имя, по крайней мере, упомянутое им с нежным уважением, а именно покойный герр Джаффе, которого пригласили помочь в зарыблении. Это было сделано основательно. Радужная форель была тогда в моде, и 300 фунтов стерлингов были немедленно вложены в нее. Они очень хорошо прижились в воде, и поскольку их было 6000 штук для начала, рыбалка вскоре стала действительно хорошей. Что это было так, когда олдермен и я посетили шале, может засвидетельствовать цитата из статьи, уже использованной для текущих целей:

«Спорт был настолько хорош, что детали стали бы монотонными. Я ничего не говорю о корзинах, сделанных двумя друзьями, которые также рыбачили, кроме того, что мой хозяин и я были в конце концов близки к итогам друг друга. Мы выходили на воду после завтрака и рыбачили до обеда; выходили снова, когда солнце склонялось к закату, рыбача примерно с семи до девяти. Как я уже заявлял, мой первый вечер (который был особенно интересен, потому что я был на другом конце Бельгии, ловя рыбу в час, соответствующий тому, когда в предыдущий день я занимал свое место в экспрессе "Грейт Истерн" до Харвича на Ливерпуль-стрит) принес двенадцать форелей; улов следующего дня составил сорок восемь (двадцать шесть до полудня и двадцать две вечером); следующего дня — пятьдесят (двадцать две до полудня, двадцать восемь вечером); а в последний день, который был бурным из-за ветра до полудня, мой рекорд составил четырнадцать до полудня и тридцать одну в вечерней тишине».

«Моему хозяину приходилось много заниматься перепиской, и я часто выходил один, но его гид сообщил, что он поместил в большой плавучий садок, пришвартованный у веранды, 273 рыбы, результат наших двух удилищ за указанный период. Эти цифры не должны приниматься как доказательство жадной рыбалки или чего-то в этом роде, и они не записаны из хвастовства. Они приведены просто потому, что они записывают историю зарыбления, и потому что спорт, который на первый взгляд выглядит не иначе как бойня, был частью необходимой работы по сдерживанию численности рыбы в озере. "Ловите столько, сколько сможете; их слишком много" — это был тот приказ, которому никогда не нужно было колебаться следовать. Большинство этих радужных форелей, по-видимому, были в состоянии, лучше всего описываемом как хорошо поправившиеся. Самой крупной рыбой, которую я взял, была золотисто-коричневая кумжа весом 1 1/4 фунта, вероятно, старый обитатель; и среди немногих пойманных американских палий были фунтовики».

«Точка, к которой я надеюсь подвести читателя, заключается в том, что здесь было озеро, которое в плане спорта можно считать раем для рыболова, и я могу добавить, что успех, которым я наслаждался, является обычным опытом. Молодые леди часто ловили по два десятка форелей за двух- или трехчасовую прогулку на лодке по прекрасному водоему, расположенному в великолепном окружении леса, в котором скрывается дикий кабан и прячется олень. Никто не уходил с пустыми руками. Просто как перемена после меловых ручьев или других рек дома, день или два такой рыбалки с лодки — это настоящий спокойный отдых. Каждый рыболов на озере знает, что я имею в виду, и нам не нужно говорить о мастерстве. В моей лодке во время этого визита у меня был один день в компании достойного городского рыцаря, который поймал свою первую форель в день моего прибытия. Его светлость любезно позволил мне поучать его простым правилам заброса мушки, и когда он взмахивал трехчетвертьфунтовой рыбой в воздухе, как будто это был унцовый окунь, использовать выражения, за которые он оштрафовал бы меня в Мэншн-Хаус. Потеряв двух радужных форелей в этой дикой работе, он хорошо освоил практику заброса и вываживания, и так, вполне по-рабочему, он поймал семь хороших рыб, не считая поломок».

В последующие годы произошли значительные изменения в характере рыбалки. Радужная форель от герра Джаффе была запущена чуть более двух лет, когда они и мы собрались таким приятным образом, и пойманная рыба в среднем весила около 3/4 фунта, насколько можно было предположить. Со временем стало очевидно, что они не процветают в стиле, обычном для Salmo irideus. Мистер Уолтон был озадачен, и, по правде говоря, герр Джаффе тоже. Среди поголовья, посаженного в главном озере, должно быть, была пара американских палий, и вскоре эта блестящая рыба была поймана, размером в 1 фунт и 1 1/2 фунта, свободно поднимающаяся на мушку. Одним словом, американская палия, казалось, за короткое время захватила власть, а радужная форель соответственно уменьшилась. Первый экземпляр, который поймал мистер Уолтон, он отпустил обратно как редкость, но через год или около того они вовсе не были чужаками, с которыми нужно было нянчиться. Напротив, они хорошо размножались, как, впрочем, и радужная форель. Последняя, однако, через пять или шесть лет постепенно ухудшилась, в то время как американская палия процветала и некоторое время держалась. В последнее время они тоже пошли по пути всей американской палии, стали все более редкими, и было редкостью поймать одну там, где они раньше изобиловали.

История шестнадцатилетней аренды мистера Уолтона — это интересная глава в рыбоводстве. Это должно быть моим оправданием за то, что я, по-видимому, усердствую в этом вопросе зарыбления, тем более что есть еще любопытное развитие событий. Следует отметить, что озеро, о котором мы сейчас говорим, до введения радужной форели было опустошено и заново зарыблено, оставив, вероятно, несколько оригинальных коричневых форелей. Мистер Уолтон думал, что там были некоторые лох-левенские форели и что они в последние годы заявили о себе и, как он выразился, "взяли свое". Но он добавил, что несколько лет назад он запустил несколько гольянов в озеро у шале и что они размножились, как древние евреи, пока буквально не кишели. Как естественное следствие, форель стала плохо подниматься, и растущая нехватка естественных мух наводила на мысль, что гольяны, поедая личинок, внесли свой вклад в этот упадок. Форель тем временем выросла большой и толстой, как это естественно было бы, особи весом 3 фунта и более были не редкостью. Мистер Уолтон ловил рыбу только на мушку и имел экземпляры весом от 3 до 5 фунтов, пойманные таким образом, обведенные на картоне и украшающие стены шале, если, к счастью, они избежали мародеров.

Во время своего последнего визита, который был в июне рокового 1914 года, он убил десять форелей, которые весили ровно 10 фунтов, за два часа, но это был не обычный опыт. Его лучший шанс поймать трехфунтовую особь был с длинной леской, долгим терпением и сухой мушкой. Спорт с маленькими озерными мушками, который был обычным методом, проходил среди необычайно красивой коричневой форели весом в среднем 1 фунт. Все, следовательно, было еще не потеряно, и рыбалка, даже в озере, которое в той степени, которую я объяснил, претерпело некоторое ухудшение, была бы тем, чему многие из нас могли бы, без греха, позавидовать. Когда рыбалка была в самом расцвете, 1500 форелей были уловом, ожидаемым и обычно реализуемым за сезон, и, пойманное на маленькие озерные мушки, такое число, безусловно, означает большое удовлетворение. Гольяны, лягушки, разнообразные ракообразные и другие продукты питания в озере затем начали устанавливать постоянное вето на такую степень удовольствия. Но рыбалка на верхнем озере, где мы нашли наш самый радостный спорт и окружение в 1901 году, казалось, была такой же хорошей, как всегда, за исключением того, что форель упала до среднего веса в полфунта.

Нужно закончить так же, как начали, задаваясь вопросом, что произошло в Эпью. Шато вдали, возможно, в конце концов, так эффективно заполнило глаз врага, что милое маленькое шале было упущено из виду. Вам говорят в округе, что принц Наполеон бежал туда за безопасностью после того, как застрелил Виктора Нуара, и что некоторые пушки для Ватерлоо были отлиты в его непосредственной близости.

Эта глава закончилась бы предыдущим абзацем, если бы не клочок характерных новостей в "Дейли Кроникл". Многие сообщения о жестокостях и бессмысленных зверствах в военное время следует воспринимать с недоверием, но мистер Нейлор, который телеграфировал эту историю из Парижа, был старым журналистским товарищем, которого многие экспедиции специальных корреспондентов позволяют мне знать как совершенно надежного. Он писал:

«В Мондидье есть великая организация, целью которой является разведение лучших видов рыб для зарыбления французских рек и озер. Как только немцы пришли в Мондидье, они приступили к подрыву берегов рыбоводных прудов динамитом и покрытию потоков нефтью, чтобы убить всю рыбу в них. Им удалось уничтожить миллионы незрелых форелей и другой рыбы, полностью разорив прибыльную и полезную индустрию. Тот же дух, который движет такими варварами взрывать рыбоводный пруд, побуждает их сбрасывать бомбы на открытые города, которые не причиняют никакого вреда тем, кто сражается против них, а только убивают безобидных женщин и детей».

Есть много хороших немецких рыболовов; мир рыбалки и рыбоводства многим обязан их ученым. Но я думаю, что в Мондидье должен был быть "негодяй". Это заливание нефти со злым умыслом в воду должно было быть "культурой" того, кто точно знал, что делает. И мораль такова: дело, которое превращает ученика Изаака Уолтона в изверга, должно быть проклято.