Подготовлено Дэвидом Уиджером

ПИСЬМА К СЫНУ 1751

ГРАФА ЧЕСТЕРФИЛДА

об искусстве стать

ЧЕЛОВЕКОМ МИРА
и

ДЖЕНТЛЬМЕНОМ
ПИСЬМО CXXVI

ЛОНДОН, 8 января 1751 г. (ст. ст.)

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Из вашего письма от 5-го числа (нов. ст.) я вижу, что ваш «дебют» в Париже прошел удачно; вы вошли в хорошее общество, и я смею надеяться, что не опуститесь до дурного. Посещайте дома, куда вас однажды пригласили, и избавьтесь от той застенчивости, которая делает большинство ваших соотечественников чужими там, где они могли бы стать близкими и желанными гостями, если бы захотели. Везде, где вас приглашают ужинать, когда пожелаете, пользуйтесь этим пристойно и заходите время от времени. Лорд Албемарл, я уверен, будет к вам очень добр, но его дом — это только обеденный дом, и, насколько мне известно, французы его не посещают. Если вдруг случится, что он поручит вам работу в своем бюро, в чем я сильно сомневаюсь, вам придется писать почерком лучше вашего обычного, иначе ваши рукописи не принесут вам чести; ибо ваш нынешний почерк неблагороден; это не почерк делового человека или джентльмена, а почерк школьника, пишущего упражнение, которое, как он надеется, никто никогда не прочтет.

Мадам де Монконсей отзывается о вас благоприятно; так же как маркиз де Матиньон и мадам дю Бокаж; все они говорят, что вы стремитесь нравиться, а следовательно, обещают мне, что вы будете нравиться; и они правы, ибо тот, кто действительно желает нравиться и имеет (как теперь имеете вы) средства научиться этому, непременно будет нравиться, а это самое главное в жизни; это делает все остальное легким. Когда вы находитесь в обществе мадам де Монконсей, мадам дю Бокаж или других светских дам, с которыми вы достаточно свободны, скажите откровенно и естественно: «Я мало знаю свет; я в нем совершенный новичок; и хотя очень хочу нравиться, я не знаю, как это делать. Будьте так добры, мадам, откройте мне ваш секрет, как нравиться всем. Я буду обязан своим успехом вам, а у вас всегда будет больше, чем вам причитается». Когда вследствие этой просьбы они укажут вам на какую-нибудь маленькую ошибку, неловкость или неприличие, вы должны не только почувствовать, но и выразить самую горячую признательность. Даже если ваше самолюбие пострадает — а оно пострадает при первых же словах, — скажите им, что вы будете рассматривать самые суровые критические замечания как величайшее доказательство их дружбы. Мадам дю Бокаж просит меня передать вам следующее: «Я всегда буду принимать его визиты с удовольствием; правда, в его возрасте удовольствия от беседы холодны, но я постараюсь познакомить его с молодыми людьми» и т. д.

Воспользуйтесь этим приглашением, и так как вы живете, можно сказать, по соседству с ней, заходите туда почаще. Месье дю Бокаж, как он мне сказал, с большим удовольствием будет сопровождать вас в театр и указывать на все, что там заслуживает вашего внимания. Это предложение тоже стоит принять; у него очень хороший вкус. Я еще не получал известий от леди Херви по вашему поводу, но, поскольку вы сообщаете, что уже однажды ужинали у нее, я считаю, что вы ею приняты; советуйтесь с ней по всем своим мелким делам; рассказывайте ей о любых трудностях, которые могут у вас возникнуть; спрашивайте, что вам следует делать или говорить в тех или иных случаях; она обладает «светским обхождением в совершенстве» (l'usage du monde en perfection) и поможет вам его приобрести. Мадам де Беркенрод «исполнена грации» (est paitrie de graces), и ваша цитата к ней очень подходит. Я уверен, вы можете бывать там так часто, как пожелаете, и я советовал бы вам ужинать там раз в неделю.

Вы совершенно справедливо говорите, что, поскольку мистер Харт покидает вас, советы будут нужны вам больше, чем когда-либо; мои советы вам будут нужны всегда; и так как вы уже получили их немало, мне придется скорее повторять, чем добавлять что-то к тому, что я уже сказал; но я буду это делать и при случае дополнять, если того потребуют обстоятельства. Сейчас я лишь напомню вам о двух ваших главных целях, за которыми вы должны постоянно следить: это парламент и иностранные дела. Что касается первого, то, находясь за границей, вы ничего не можете сделать, кроме как внимательно следить за чистотой, правильностью и элегантностью вашей дикции, ясностью и изяществом вашей речи, на каком бы языке вы ни говорили. Что касается парламентских знаний, я позабочусь об этом, когда вы вернетесь домой. Что касается иностранных дел, то все, что вы делаете за границей, может и должно быть направлено к этой цели. Ваше чтение должно быть преимущественно историческим; я имею в виду не отдаленную, темную и баснословную историю, и уж тем более не пустяковую естественную историю окаменелостей, минералов, растений и т. д., а полезную, политическую и конституционную историю Европы за последние три с половиной столетия. Другая вещь, необходимая для вашей цели за границей, и не менее важная, чем древние или современные знания, — это глубокое знание света, манеры, вежливость, обхождение и «тон хорошего общества» (le ton de la bonne compagnie). В этом смысле пребывание в хорошем обществе — главный пункт, на который вы должны сейчас обратить внимание. Кажется смешным говорить вам об этом, но это совершенно верно: ваш учитель танцев в настоящее время — самый важный для вас человек во всей Европе. Вы должны хорошо танцевать, чтобы хорошо сидеть, стоять и ходить; и вы должны делать все это хорошо, чтобы нравиться. С вашими упражнениями, чтением и частым пребыванием в обществе ваш день, признаюсь, крайне загружен; но день, если его хорошо использовать, достаточно длинный для всего; и я уверен, что вы не потратите ни минуты в праздности. В вашем возрасте люди обладают сильным и активным духом, живостью и энергией во всем, что делают; они «деятельны» (impigri), неутомимы и быстры. Разница в том, что способный молодой человек направляет все эти счастливые задатки на достижение достойных целей, стремясь преуспеть в серьезных и блестящих сторонах жизни; тогда как глупый щенок или скучный бездельник тратит всю свою молодость и энергию на пустяки, когда он серьезен, или на постыдные пороки, когда стремится к удовольствиям. Я уверен, что это не ваш случай; ваш здравый смысл и ваше поведение до сих пор — мои гарантии на будущее. Продолжайте в Париже так, как начали, и ваше пребывание там сделает вас тем, кем я всегда хотел вас видеть, — настолько близким к совершенству, насколько позволяет наша природа.

Прощайте, мой дорогой; не забывайте писать мне раз в неделю, не как отцу, а без всяких ограничений, как другу.

ПИСЬМО CXXVII

ЛОНДОН, 14 января 1751 г. (ст. ст.)

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Среди многих хороших вещей, которые мистер Харт рассказал мне о вас, две доставили мне особое удовольствие. Первое: вы чрезвычайно осторожны и ревнивы к достоинству своего характера; это верный и прочный фундамент, на котором вы должны и стоять, и подниматься. Моральный облик мужчины — вещь более хрупкая, чем репутация целомудрия женщины. Ей, возможно, простят одну-две ошибки, и ее репутация может быть очищена последующим и постоянным хорошим поведением, но моральный облик мужчины, однажды запятнанный, разрушается непоправимо. Второе: вы приобрели весьма точные и обширные знания в области иностранных дел, таких как история, договоры и формы правления различных стран Европы. Этот род знаний, на который здесь мало обращают внимания, сделает вас не только полезным, но и необходимым в вашем будущем назначении и продвинет вас очень далеко. Он добавил, что вам нужны отсюда некоторые книги, касающиеся наших законов и конституции, наших колоний и нашей торговли, о которых вы знаете меньше, чем о таковых в любой другой части Европы. Я пришлю вам те немногие книги, которые смогу найти по этому вопросу, чтобы дать вам общее представление об этих вещах, но у вас сейчас не может быть времени углубляться в них — вы не можете сейчас заниматься новыми фолиантами; мы с вами отложим конституционную часть этой страны до нашей встречи здесь, когда мы серьезно займемся этим и вместе прочтем необходимые книги. А пока продолжайте свой курс по иностранным делам; беседуйте с министрами и другими лицами каждой страны, следите за сделками каждого двора и старайтесь проследить их до самого источника. Это, вместе с вашей физикой, геометрией и упражнениями, будет всем, на что у вас может хватить времени в Париже; ибо вы должны уделять много времени обществу и удовольствиям: именно они должны дать вам те манеры, то обхождение, ту «светскую осанку» (tournure of the beau monde), которые подготовят вас к вашему будущему назначению. Вы должны сначала понравиться, чтобы получить доверие, а следовательно, и секреты дворов и министров, для которых и с которыми вы ведете переговоры.

При первой же возможности я пришлю вам небольшую книгу, написанную лордом Болингброком под именем сэра Джона Олдкасла, содержащую замечания по истории Англии; она даст вам ясное общее представление о нашей конституции и в то же время, как и все труды лорда Болингброка, послужит вам образцом красноречия и стиля. Я также пришлю вам небольшую книгу сэра Джозайи Чайлда о торговле, которую можно по праву назвать «Коммерческой грамматикой». Он излагает истинные принципы торговли, и его выводы из них, как правило, очень верны.

Поскольку вы немного обращаете свои мысли к торговле и коммерции, чему я очень рад, я порекомендую вам французскую книгу, которую вы легко достанете в Париже и которую я считаю лучшей в мире книгой такого рода: я имею в виду «Коммерческий словарь» Савари (Dictionnaire de Commerce de Savary) в трех томах ин-фолио; там вы найдете все, что касается торговли, коммерции, валюты, обмена и т. д., изложенное предельно ясно; и не только применительно к Франции, но и ко всему миру. Вы легко поймете, что я не советую вам читать такую книгу «сразу» (tout de suite); я лишь имею в виду, что она должна быть у вас под рукой, чтобы вы могли обращаться к ней время от времени.

С этим огромным запасом как полезных, так и украшающих ум знаний, которые вы уже приобрели и которые своим прилежанием и трудолюбием ежедневно приумножаете, вы заложите такой прочный фундамент для своего будущего положения и состояния, что, если вы дополните его всеми совершенствами манер, граций и т. д., я не знаю ничего, к чему бы вы не могли стремиться и на что не могли бы со временем надеяться. Ваша главная цель сейчас в Париже, которой должны уступить все остальные соображения, — стать полностью светским человеком: быть воспитанным без церемоний, непринужденным без небрежности, твердым и бесстрашным со скромностью, изящным без жеманства, вкрадчивым без низкопоклонства, веселым без шумливости, откровенным без нескромности и скрытным без таинственности; знать надлежащее время и место для всего, что вы говорите или делаете, и делать это с видом человека достойного — все это не так скоро и не так легко усваивается, как люди воображают, но требует наблюдения и времени. Мир — это огромный фолиант, который требует много времени и внимания, чтобы быть прочитанным и понятым так, как должно; вы еще не прочли и четырех-пяти страниц его; и у вас едва ли будет время заглядывать время от времени в другие, менее важные книги.

Лорд Албемарл, я знаю, писал своему другу здесь, что вы не посещаете его так часто, как он ожидал и желал; что он опасается, что кто-то внушил вам неверное впечатление о нем; и что я, возможно, подумаю, из-за того, что вы редко бываете у него в доме, что он не оказывал вам должного внимания. Я сказал человеку, который сообщил мне это, что, напротив, судя по вашим письмам ко мне, вы были чрезвычайно довольны отношением лорда Албемарла к вам, но что вы были вынуждены отказаться от обедов вне дома во время вашего курса экспериментальной философии. Я догадался об истинной причине, которая, как я полагаю, заключалась в том, что, поскольку французы не посещают его дом, вы предпочли обедать в других местах, где вы могли встретить лучшее общество, чем ваши соотечественники, и вы были правы. Однако я хотел бы, чтобы вы не выказывали никакой застенчивости перед лордом Албемарлом, а ходили к нему и обедали с ним чаще, чем, может быть, вам хотелось бы, ради того, чтобы он хорошо отзывался о вас здесь, когда вернется. Он здесь в большой моде, и его «расхваливание» вас (если использовать неуклюжее выражение) до вашего возвращения сюда будет очень полезно вам впоследствии. Люди в целом принимают характеры, как и большинство вещей, на веру, вместо того чтобы утруждать себя их изучением; и решения четырех или пяти модных людей в каждом месте являются окончательными, особенно в отношении характеров, о которых все могут слышать, но немногие могут судить. Не упоминайте об этом ни единой живой душе; и позаботьтесь о том, чтобы лорд Албемарл не заподозрил, что вы что-либо знаете об этом деле.

Лорд Хантингдон и лорд Стормонт, как я слышал, прибыли в Париж; вы, несомненно, их видели. О лорде Стормонте здесь хорошо отзываются; однако в ваших связях, если вы их заведете, отдайте предпочтение лорду Хантингдону по причинам, которые вы легко угадаете.

Мистер Харт на этой неделе отправляется в Корнуолл, чтобы вступить во владение своим приходом; он был инсталлирован в Виндзоре; он вернется сюда примерно через месяц, когда ваша литературная переписка с ним будет регулярно продолжаться. Ваша взаимная печаль при расставании была добрым знаком для обоих.

Я только что получил хорошие известия о вас из Парижа. Продолжайте, «вы на верном пути» (vous etes en bon train). Прощайте.

ПИСЬМО CXXVIII

ЛОНДОН, 21 января 1751 г. (ст. ст.)

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Во всех моих письмах из Парижа я с удовольствием нахожу, среди многих других хороших вещей, упоминание о вашей покладистости; это верный путь к совершенствованию в тех вещах, которых вам недостает. Правда, это мелочи, но столь же верно и то, что это необходимые вещи. Поскольку это лишь вопросы обычая и моды, нет никакого позора для человека вашего возраста не знать их; и самый краткий путь к их изучению — честно признать свое невежество и советоваться с теми, кто по долговременному опыту знает их лучше всего. Здравый смысл и добродушие подсказывают вежливость в целом, но в хорошем воспитании есть тысяча маленьких тонкостей, которые установлены только обычаем; и именно эти маленькие изящества манер отличают придворного и светского человека от простолюдина. Меня заверяют разные люди, что ваша осанка уже значительно улучшилась; и один из моих корреспондентов делает вам настоящий французский комплимент, говоря: «Осмелюсь обещать вам, что он скоро будет как один из нас» (J'ose vous promettre qu'il sera bientot comme un de nos autres). Как бы неуместно ни звучала эта фраза в устах француза, я очень рад, что они считают ее применимой к вам; ибо я хотел бы, чтобы вы не только переняли, но и превзошли лучшие манеры и обычаи того места, где вы находитесь, каковы бы они ни были; это та гибкость манер, которая так полезна в свете. Выбирайте себе хорошие образцы в Париже, а затем превосходите их на их же манер. В Париже есть модные слова, фразы и даже жесты, которые называют «хорошим тоном» (du bon ton); не говоря уже о «некоторых маленьких любезностях и знаках внимания, которые сами по себе ничего не значат» (certaines Petites politesses et attentions, qui ne sont rien en elle-memes), которые мода сделала необходимыми. Овладейте всеми этими вещами в такой степени, чтобы французы говорили: «можно подумать, что он француз» (qu'on diroit que c'est un Francois); и когда впоследствии вы будете при других дворах, делайте то же самое там; и сообразуйтесь с модными манерами и обычаями того места; это то, чего сами французы не склонны делать; куда бы они ни ехали, они сохраняют свои собственные манеры, считая их лучшими; но, даже если допустить, что это так, они все равно неправы, не сообразуясь с манерами того места. Человеку хочется нравиться, где бы он ни был; и нет ничего более невинно льстивого, чем одобрение и подражание людям, с которыми вы общаетесь.

Надеюсь, ваши занятия с Марселем проходят успешно. В этих смешных, хотя в то же время действительно важных уроках, прошу вас, уделяйте, и просите вашего профессора также уделять, особое внимание разделу о руках. Именно они определяют, является ли человек изящным или нет, больше, чем любая другая часть тела. Вывих или скованность в запястье заставят любого человека в Европе выглядеть неловко. Следующая вещь, на которую нужно обратить внимание, — это то, как вы входите в комнату и представляетесь обществу. Это создает первое впечатление; а первое впечатление часто бывает самым стойким. Поэтому, прошу вас, просите профессора Марселя заставлять вас часто входить и выходить из его комнаты, предполагая, что там находятся разные компании: министры, женщины, смешанные компании и т. д. Те, кто умеет хорошо себя представить, обладают определенным достоинством в осанке, которое, не имея ни малейшего налета гордости, сразу располагает к себе и вызывает уважение.

Я не стал бы так часто повторять и так долго останавливаться на таких пустяках с кем-либо, кто обладал бы меньшими солидными и ценными знаниями, чем вы. Легкомысленные люди уделяют внимание этим вещам «преимущественно» (par preference); они не знают ничего другого; мой страх за вас заключается в том, что, зная вещи более важные, вы станете слишком пренебрегать этими и сочтете их гораздо менее значимыми, чем они есть на самом деле; ибо они значат очень много, и особенно для вас.

Умение нравиться женщинам и управлять ими может со временем сослужить вам большую службу. Они часто нравятся другим и управляют ими. Кстати (A propos), вы все еще влюблены в мадам де Беркенрод, или кто-то другой занял ее место в вашем сердце? Я принимаю как должное, что «кого бы ни покорила Венера, она жжет не постыдным огнем» (qua to cumque domat Venus, non erubescendis adurit ignibus). «Порядочная связь к лицу галантному человеку» (Un arrangement honnete sied bien a un galant homme). В таком случае я рекомендую вам величайшую осмотрительность и глубочайшее молчание. Хвастовство, намеки, инсинуации или даже притворное отрицание и опровержение такой связи одинаково дискредитируют вас как среди мужчин, так и среди женщин. Непринужденное молчание на эту тему — единственно верная середина.

В вашем общении с женщинами, да и с мужчинами тоже, «определенная мягкость» (une certaine douceur) особенно привлекательна; именно она составляет тот характер, о котором французы так много говорят и который так справедливо ценят, я имею в виду «любезность» (l'aimable). Эту «мягкость» (douceur) не так легко описать, как почувствовать. Это совокупный результат разных вещей: любезности, гибкости, но не раболепия в манерах; мягкости в выражении лица, жестах и речи, одинаково, соглашаетесь ли вы или спорите с человеком, с которым беседуете. Внимательно наблюдайте за теми, кто обладает этой «мягкостью», которая очаровывает вас и других; и ваш собственный здравый смысл вскоре позволит вам обнаружить различные ингредиенты, из которых она состоит. Вы должны быть особенно внимательны к этой «мягкости», когда вынуждены отказать в том, о чем вас просят, или сказать то, что само по себе не может быть очень приятным тем, кому вы это говорите. Это тогда необходимая позолота горькой пилюли. «Любезность» (L'aimable) состоит из тысячи таких мелочей в совокупности. Это «мягко в обращении, твердо в деле» (suaviter in modo, fortiter in re), которое я так часто вам рекомендовал. В том, что касается уважительности, мистер Харт уверяет меня, что вы в ней не нуждаетесь, и я ему верю. Изучайте же тщательно и приобретайте в совершенстве «любезность», и у вас будет все.

Аббат Гуаско, который является еще одним из ваших панегиристов, пишет мне, что он водил вас обедать к маркизу де Сен-Жермену; где вам будут рады так часто, как вы пожелаете, и чем чаще, тем лучше. Воспользуйтесь этим, исходя из принципа путешествия по разным странам, не меняя места. Он говорит также, что возьмет вас в парламент, когда будет рассматриваться какое-нибудь примечательное дело. Это очень хорошо; пройдите по различным палатам парламента, посмотрите и послушайте, что они делают; соедините практику и наблюдение с вашими теоретическими знаниями об их правах и привилегиях. Ни один англичанин не имеет о них ни малейшего представления.

Мне нет нужды рекомендовать вам докапываться до сути конституционных и политических знаний стран; ибо мистер Харт говорит мне, что у вас есть особая склонность к этому и вы информировали себя о них самым точным образом.

Теперь я должен задать вам несколько вопросов как «знатоку публичного права» (juris publici peritus), на которые, я уверен, вы сможете мне ответить и на которые, признаюсь, я не могу ответить сам; они касаются темы, о которой сейчас много говорят.

1-е. Существуют ли какие-либо особые формы, необходимые для избрания Римского короля, отличные от тех, которые необходимы для избрания Императора?

2-е. Разве Римский король не избирается так же законно голосами большинства выборщиков, как и двумя третями или единогласием выборщиков?

3-е. Существует ли какой-либо особый закон или конституция империи, которые отличают, по существу или по форме, избрание Римского короля от избрания Императора? И не является ли Золотая булла Карла IV в равной степени правилом для обоих?

4-е. Не были ли на собрании определенного числа выборщиков (я забыл, когда) согласованы некоторые правила и ограничения относительно избрания Римского короля? И были ли эти ограничения законными, и получили ли они силу закона?

Как я счастлив, мой дорогой ребенок, что могу обратиться к вам за знаниями с уверенностью, что получу правильный ответ! Именно знания, а не быстрые, блестящие способности делают человека деловым. Человек, который владеет своим предметом, даже с посредственными способностями, в парламенте, да и где угодно еще, возьмет верх над человеком с лучшими способностями, который знает свой предмет лишь поверхностно; и если к своим знаниям он добавит красноречие и ораторское искусство, он неизбежно вскоре окажется во главе этого собрания; но без этих двух качеств никакие знания не достаточны.

Лорд Хантингдон пишет мне, что видел вас и что вы возобновили свое старое школьное знакомство.

Скажите мне откровенно ваше мнение о нем и о его друге лорде Стормонте, а также о других английских светских людях, которых вы встречаете. Я обещаю вам нерушимую тайну со своей стороны. Мы с вами теперь должны писать друг другу как друзья и без малейшей сдержанности; в будущем в моих письмах будет тысяча вещей, которые я не хотел бы, чтобы видел или знал кто-либо, кроме вас. Вы легко отличите их и не будете ни показывать, ни повторять; и я буду делать то же самое с вашими.

Перейдем к другой теме (ибо мне доставляет удовольствие обсуждать с вами любую тему): как глубоко вы продвинулись в итальянском? Понимаете ли вы Ариосто, Тассо, Боккаччо и Макиавелли? Если понимаете, то вы знаете его достаточно и можете узнать все остальное, читая, когда будет время. Мало или вовсе не ведется деловой переписки на итальянском, кроме как в Италии; и если вы знаете его достаточно, чтобы понимать те немногие итальянские письма, которые со временем могут попасться вам на пути, и сносно говорить по-итальянски с теми очень немногими итальянцами, которые не говорят по-французски, не утруждайте себя этим языком, пока у вас не появится полный досуг, чтобы усовершенствоваться в нем. Не то же самое с немецким; ваше умение хорошо говорить и писать на нем будет особенно выделять вас среди любого другого человека в Англии; и, кроме того, это очень полезно для любого, кто, как вы, вероятно, будете, занят в Империи. Поэтому, прошу вас, усердно развивайте его, записывая по четыре-пять строк по-немецки каждый день и говоря на нем с каждым немцем, которого встретите.

Вы теперь закрепились во многих хороших домах Парижа, в которых я советую вам стать своим человеком. Это достигается определенной легкостью в манерах и пристойной фамильярностью. Не в том смысле, чтобы ставить себя в легкомысленное положение «незначительного человека» (sans consequence), а выполняя в некоторой степени обязанности хозяина дома и стола, называя себя «шутя мальчиком на побегушках» (en badinant le galopin d'ici), говоря хозяину или хозяйке: «это по моей части; я беру это на себя; признайтесь, что я справляюсь с этим чудесно» (ceci est de mon departement; je m'en charge; avouez, que je m'en acquitte a merveille). В такого рода «шутливости» (badinage) есть нечто привлекательное и «связующее» (liant), и она порождает ту пристойную фамильярность, которую приятно и полезно установить в хороших домах и с людьми светскими. Простые формальные визиты, обеды и ужины по формальным приглашениям — это не то; они не добавляют ни связей, ни информации; но именно легкий, непринужденный вход и выход в любое время формирует приятное и полезное общение в жизни.

Почта настолько небрежна, что я теряю некоторые письма из Парижа полностью, а другие получаю гораздо позже, чем следовало бы. Этому я приписываю то, что не получал от вас писем уже более двух недель, что для моего нетерпения кажется долгим сроком. Я ожидаю вестей от вас раз в неделю. Мистер Харт уехал в Корнуолл и вернется примерно через три недели. У меня есть пакет книг, который я пришлю вам при первой возможности, которой, я полагаю, будет возвращение мистера Йорка в Париж. Греческие книги от мистера Харта, а английские — от вашего покорного слуги. Читайте лорда Болингброка с большим вниманием как к стилю, так и к содержанию. Я хотел бы, чтобы вы могли сформировать себе такой же стиль на каждом языке. Стиль — это одежда мыслей; и хорошо одетая мысль, как и хорошо одетый человек, выглядит весьма выигрышно. Ваш. Прощайте.

ПИСЬМО CXXIX

ЛОНДОН, 28 августа 1751 г. (ст. ст.)

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: На днях мне принесли вексель на девяносто фунтов стерлингов, якобы выписанный вами на мое имя: сначала я колебался, оплачивать ли его, не из-за суммы, а потому, что вы не прислали мне никакого уведомительного письма, что всегда делается в таких сделках; и еще больше потому, что я не заметил, чтобы вы его подписали. Человек, который предъявил его, попросил меня посмотреть еще раз, и что я обнаружу ваше имя внизу: соответственно, я посмотрел еще раз и с помощью моей увеличительной лупы действительно заметил, что то, что я сначала принял лишь за чью-то отметку, было, по правде говоря, вашим именем, написанным самым худшим и самым мелким почерком, который я когда-либо видел в своей жизни.

Тем не менее, я оплатил его на свой страх и риск; хотя я почти предпочел бы потерять деньги, чем чтобы такая подпись была вашей. Все джентльмены и все деловые люди всегда пишут свои имена одинаково, чтобы их подпись была настолько хорошо известна, что ее было бы нелегко подделать; и они обычно подписываются более крупным почерком, чем их обычное письмо; тогда как ваше имя было написано более мелким и худшим почерком, чем ваше обычное письмо. Это навело меня на мысль о различных неприятностях, которые очень вероятно могут случиться с вами, пока вы пишете так плохо. Например, если бы вы написали таким почерком в секретариат, ваше письмо немедленно отправили бы дешифровщику, как содержащее дела величайшей секретности, не предназначенные для обычного почерка. Если бы вы написали так антиквару, он (зная, что вы человек ученый) наверняка попытался бы прочитать его с помощью рунического, кельтского или славянского алфавита, даже не подозревая, что это современный почерк. А если бы вы послали «записочку» (poulet) красивой женщине таким почерком, она подумала бы, что она действительно пришла из «курятника» (poulailler); что, кстати, и является этимологией слова «poulet»; ибо Генрих IV Французский имел обыкновение посылать любовные записки своим любовницам через своего «курильщика» (poulailler), под предлогом посылки им кур; что и дало название «poulets» этим коротким, но выразительным рукописям. Я часто говорил вам, что каждый человек, владеющий своими глазами и рукой, может писать любым почерком, каким пожелает; и очевидно, что вы можете, поскольку вы пишете как греческими, так и немецкими буквами, которым вы никогда не учились у учителя чистописания, чрезвычайно хорошо, хотя ваш обычный почерк, которому вы учились у мастера, является чрезвычайно плохим и неблагородным; одинаково непригодным для дела или обычного использования. Я не требую, чтобы вы писали вымученным, жестким почерком учителя чистописания: деловой человек должен писать быстро и хорошо, а это зависит просто от практики. Поэтому я бы посоветовал вам найти в Париже очень хорошего учителя чистописания и позаниматься всего месяц, этого будет достаточно; ибо, честное слово, написание благородным, четким деловым почерком гораздо важнее, чем вы думаете. Вы скажете, может быть, что когда вы пишете так очень плохо, это потому, что вы спешите, на что я отвечу: почему вы вообще спешите? Человек здравого смысла может торопиться, но никогда не может спешить, потому что он знает, что все, что он делает в спешке, он неизбежно должен сделать очень плохо. Он может торопиться, чтобы закончить дело, но он позаботится о том, чтобы эта спешка не помешала ему сделать его хорошо. Маленькие умы спешат, когда объект оказывается (как это обычно бывает) слишком большим для них; они бегают, суетятся, путаются, сбивают с толку и приводят в замешательство себя: они хотят сделать все сразу и никогда не делают ничего. Но человек здравого смысла тратит время, необходимое для того, чтобы сделать дело, которым он занят, хорошо; и его спешка закончить дело проявляется только в непрерывности его приложения к нему: он преследует его с хладнокровной твердостью и заканчивает его, прежде чем начать другое. Я признаю, что ваше время сильно занято, и у вас много разных дел; но помните, что гораздо лучше сделать половину из них хорошо и оставить другую половину невыполненной, чем сделать их все посредственно. Более того, те несколько секунд, которые экономятся в течение дня при плохом письме вместо хорошего, не составляют объекта времени, который был бы хоть сколько-нибудь равноценен позору или насмешке от написания каракулей обычной шлюхи. Подумайте, что если ваше очень плохое письмо может дать мне повод для насмешки, что оно сделает с другими, которые не смотрят на вас в том пристрастном свете, в котором смотрю я? Был один папа, кажется, кардинал Киджи, которого справедливо высмеивали за его внимание к мелочам и неспособность в великих делах: и поэтому называли «величайшим в малом и наименьшим в великом» (maximus in minimis, et minimus in maximis). Почему? Потому что он уделял внимание мелочам, когда у него были великие дела. В этот конкретный период вашей жизни и в том месте, где вы сейчас находитесь, у вас есть только маленькие дела; и вы должны сделать привычкой делать их хорошо, чтобы они не требовали от вас никакого внимания, когда у вас будут, как я надеюсь, будут, дела поважнее. Сделайте хороший почерк привычным для вас сейчас, чтобы в будущем вы могли думать только о содержании, когда вам придется писать королям и министрам. Танцуйте, одевайтесь, представляйтесь, привычно хорошо сейчас, чтобы вам не нужно было думать об этих мелочах в будущем, и которые все необходимо будет делать хорошо время от времени, когда у вас будут дела поважнее.

Поскольку я вечно думаю обо всем, что может иметь отношение к вам, мне пришла в голову одна вещь, которую я считаю необходимым упомянуть вам, чтобы предотвратить трудности, в которые она могла бы вас поставить; а именно: по мере того как у вас появляется больше знакомых в Париже, вам будет невозможно посещать своих первых знакомых так часто, как вы делали это, пока у вас не было других. Как, например, в ваш первый «дебют», я полагаю, вы были в основном у мадам Монконсей, леди Херви и мадам дю Бокаж. Теперь, когда у вас появилось так много других домов, вы не можете бывать у них так часто, как раньше; но, прошу вас, позаботьтесь о том, чтобы не дать им ни малейшего повода думать, что вы пренебрегаете ими или презираете их ради новых, более достойных и блестящих знакомых; что было бы неблагодарно и неосмотрительно с вашей стороны и никогда не было бы прощено с их стороны. Заходите к ним часто, хотя вы и не остаетесь у них так долго, как прежде; скажите им, что вам жаль, что вы вынуждены уйти, но что у вас есть такие-то и такие-то обязательства, с которыми хорошее воспитание обязывает вас считаться; и намекните, что вы предпочли бы остаться с ними. Короче говоря, постарайтесь завести как можно больше личных друзей и как можно меньше личных врагов. Я не имею в виду под личными друзьями близких и доверенных друзей, которых никто не может надеяться иметь больше полудюжины за всю свою жизнь; но я имею в виду друзей в обычном понимании этого слова; то есть людей, которые хорошо отзываются о вас и которые скорее сделают вам добро, чем вред, в соответствии с их собственным интересом, и не более того. В целом, я рекомендую вам снова и снова «Грации» (les Graces). Украшенные ими, вы можете, в некотором роде, делать все, что хотите; это будет одобрено; без них ваши лучшие качества потеряют половину своей эффективности. Старайтесь быть модным среди французов, что вскоре сделает вас модным здесь. Месье де Матиньон уже называет вас «маленьким французом» (le petit Francois). Если вы сможете получить это имя в целом в Париже, это сделает вас «в моде» (a la mode). Прощайте, мой дорогой ребенок.

ПИСЬМО CXXX

ЛОНДОН, 4 февраля 1751 г. (ст. ст.)

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Отчеты, которые я получаю о вас из Парижа, с каждым днем становятся все более удовлетворительными. Лорд Албемарл написал своего рода панегирик вам, который видели многие люди здесь и который будет очень полезным предвестником для вас. Быть в моде — важный момент для любого человека где угодно; но для вас было бы очень большим делом утвердиться в моде здесь до вашего возвращения. Ваше дело будет наполовину сделано этим, так как я уверен, что вы не дадите людям повода изменить их благоприятные предчувствия о вас. Хорошее, что говорят о вас, не сделает вас, я убежден, хвастуном; и, с другой стороны, то, что вас все еще считают нуждающимся в некоторых маленьких достижениях, не огорчит вас, я убежден, а только воодушевит вас приобрести их: поэтому я дам вам и то, и другое честно, в следующей выдержке из письма, которое я недавно получил от беспристрастного и проницательного друга:—

«Позвольте мне заверить вас, сэр, что мистер Стенхоп преуспеет. Он обладает большим запасом знаний и необычайно хорошей памятью, хотя и не выставляет напоказ ни того, ни другого. Он стремится нравиться, и он будет нравиться. У него выразительное лицо; его фигура элегантна, хотя и мала. В нем нет ни малейшей неловкости, хотя он еще не приобрел всех необходимых граций; которые Марсель и дамы скоро дадут ему. Короче говоря, ему не хватает только тех вещей, которых в его возрасте неизбежно должно не хватать; я имею в виду определенную осанку и деликатность манер, которые приобретаются только со временем и в хорошем обществе. Будучи таким способным, он скоро их усвоит; особенно так как он посещает такие компании, которые наиболее подходят для того, чтобы дать их».

Из этой выдержки, которая, я могу вас заверить, является верной, мы с вами оба получаем удовлетворение, зная, как много у вас есть и как мало вам недостает. Пусть то, что у вас есть, придаст вам (если возможно) скорее больше КАЖУЩЕЙСЯ скромности, но в то же время больше внутренней твердости и уверенности; и пусть то, чего вам недостает, что, как вы видите, вполне достижимо, удвоит ваше внимание и усилия для приобретения этого. У вас, по правде говоря, есть только одна вещь, к которой нужно стремиться, и это очень приятное стремление, поскольку именно через удовольствия вы должны прийти к этому. Компания, ужины, балы, зрелища, которые показывают вам образцы, по которым вы должны формировать себя, и все маленькие обычаи, привычки и деликатности, которые вы должны перенять и сделать привычными для себя, — теперь ваши единственные школы и университеты; в которых молодые люди и красивые женщины дадут вам лучшие уроки.

Месье дю Бокаж — еще один из ваших панегиристов; и он говорит мне, что мадам Бокаж «приняла с вами тон дружбы и хорошего расположения» (a pris avec vous le ton de mie et de bonne); и что вам это очень нравится. Вы правы; это путь к совершенствованию; старайтесь быть на такой ноге с каждой женщиной, с которой общаетесь; за исключением случаев, когда может быть нежная точка связи; точка, к которой я не имею никакого отношения; но если такая есть, я надеюсь, что у нее «нет ни дурных, ни уродливых рук» (de mauvais ni de vilains bras), что, я согласен с вами, является очень неприятной вещью.

Я отправил вам с курьером Поллоком, который был когда-то моим слугой, две маленькие посылки с греческими и английскими книгами; и пришлю вам еще две с мистером Йорком: но я сопровождаю их этим предостережением, что, поскольку у вас не так много времени на чтение, вы должны использовать его на чтение того, что является наиболее необходимым, а это, бесспорно, современные исторические, географические, хронологические и политические знания; нынешняя конституция, максимы, сила, богатство, торговля, коммерция, характеры, партии и интриги различных дворов Европы. Многие, кого считают хорошими учеными, хотя они довольно точно знают правительства Афин и Рима, совершенно невежественны в конституции любой страны, существующей сейчас в Европе, даже своей собственной. Читайте ровно столько латыни и греческого, сколько нужно, чтобы поддерживать свои классические знания, которые будут украшением для вас, пока вы молоды, и утешением, когда вы станете стары. Но истинно полезные знания, и особенно для вас, — это современные знания, упомянутые выше. Именно они должны подготовить вас как к внутренним, так и к иностранным делам, и именно на это, поэтому, вы должны главным образом направлять свое внимание; и я знаю с большим удовольствием, что вы так и делаете. Я не стал бы так хвалить вас вам самим, если бы думал, что похвалы окажут на вас те дурные эффекты, которые они часто оказывают на слабые умы. Я думаю, что вы гораздо выше того, чтобы быть тщеславным хвастуном, переоценивающим свои собственные заслуги и оскорбляющим других их избытком. Напротив, я убежден, что осознание заслуг делает человека здравого смысла более скромным, хотя и более твердым. Человек, который выставляет напоказ свои заслуги, — хвастун, а человек, который не знает их, — глупец. Человек здравого смысла знает их, проявляет их, пользуется ими, но никогда не хвастается ими; и всегда КАЖЕТСЯ, что скорее недооценивает, чем переоценивает их, хотя, по правде говоря, он знает им настоящую цену. Это очень верная максима Лабрюйера (автора, которого вам стоит изучить): «в этом мире мы стоим лишь столько, сколько хотим стоить» (qu'on ne vaut dans ce monde, que ce que l'on veut valoir). Человек, который действительно неуверен, робок и застенчив, каковы бы ни были его заслуги, никогда не сможет пробиться в мире; его уныние ввергает его в бездействие; а напористые, суетливые и дерзкие всегда возьмут над ним верх. Манера делает всю разницу. То, что было бы наглостью в одной манере, является лишь надлежащей и пристойной уверенностью в другой. Человек здравого смысла и знающий свет будет отстаивать свои права и преследовать свои цели так же твердо и бесстрашно, как самый наглый человек на свете, и обычно даже более того; но тогда у него хватает искусства придать внешний вид скромности всему, что он делает. Это располагает и побеждает, в то время как те же самые вещи шокируют и терпят неудачу только из-за властной или наглой манеры их совершения. Я повторяю свою максиму: «Мягко в обращении, твердо в деле» (Suaviter in modo, sed fortiter in re). Хотите ли вы знать характеры, моды и манеры конца прошлого века, которые очень похожи на нынешние, — читайте Лабрюйера. Но хотите ли вы знать человека, независимо от мод, — читайте Ларошфуко, который, боюсь, рисует его очень точно.

Отдайте вложенное аббату Гуаско, которым вы хорошо пользуетесь, чтобы он ходил с вами и показывал вещи. Между нами говоря, у него больше знаний, чем способностей. «Но ловкий человек умеет извлечь пользу из всего» (Mais un habile homme sait tirer parti de tout), и каждый человек на что-то годен. Президент Монтескье — во всех смыслах самый полезный знакомый. У него есть способности, соединенные с большим чтением и знанием света. «Черпайте из этого источника, сколько сможете» (Puisez dans cette source tant que vous pourrez).

Прощайте. Пусть Грации сопутствуют вам! Ибо без них «всякий труд напрасен» (ogni fatica e vana). Если они не приходят к вам добровольно, похитьте их и заставьте сопровождать вас во всем, что вы думаете, во всем, что вы говорите, и во всем, что вы делаете.

ПИСЬМО CXXXI

ЛОНДОН, 11 февраля 1751 г. (ст. ст.)

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Когда вы ходите в театр, что, я надеюсь, вы делаете часто, ибо это очень поучительное развлечение, вы, конечно, должны были заметить, какое разное воздействие оказывают на вас различные роли, в зависимости от того, хорошо или плохо они сыграны. Самая лучшая трагедия Корнеля, если она хорошо прочитана и сыграна, интересует, вовлекает, волнует и затрагивает ваши чувства. Любовь, ужас и жалость попеременно овладевают вами. Но если она плохо прочитана и сыграна, она вызовет лишь ваше негодование или смех. Почему? Это все еще Корнель; это тот же смысл, то же содержание, хорошо или плохо сыгранное. Значит, именно манера говорить и играть создает эту огромную разницу в эффектах. Примените это к себе и сделайте из этого вывод, что если вы хотите нравиться в частной компании или убеждать в публичном собрании, то осанка, взгляд, жесты, грации, произношение, правильные акценты, точные ударения и мелодичные каденции так же необходимы, как и само содержание. Пусть неуклюжие, неграциозные, неэлегантные и скучные люди говорят что угодно в защиту своего солидного содержания и сильных доводов; и пусть они презирают все те грации и украшения, которые занимают чувства и пленяют сердце; они обнаружат (хотя, возможно, будут удивляться почему), что их грубое, неотполированное содержание и их неукрашенные, грубые, но сильные аргументы не будут ни нравиться, ни убеждать; но, напротив, будут утомлять внимание и вызывать отвращение. Мы так устроены, что любим, чтобы нам доставляли удовольствие, больше, чем чтобы нас информировали; информация в определенной степени унизительна, так как подразумевает наше предыдущее невежество; она должна быть подслащена, чтобы быть приятной.

Чтобы перейти прямо к делу: знайте, что никто не может занять видное положение в этой стране, кроме как через парламент. Ваша судьба зависит от вашего успеха там в качестве оратора; и, поверьте мне на слово, этот успех гораздо больше зависит от манеры, чем от содержания. Мистер Питт и мистер Мюррей, генеральный солиситор, дядя лорда Стормонта, — вне всякого сравнения лучшие ораторы; почему? Только потому, что они лучшие красноречием. Только они могут воспламенить или успокоить Палату; только их слушают в этом многочисленном и шумном собрании так внимательно, что можно услышать, как упадет булавка, пока говорит любой из них. Неужели их содержание лучше, или их аргументы сильнее, чем у других? Ожидает ли Палата от них чрезвычайных сведений? Ни в малейшей степени: но Палата ожидает от них удовольствия, и поэтому слушает; находит его, и поэтому одобряет. Мистер Питт, в частности, обладает весьма скудными парламентскими познаниями; его содержание, как правило, поверхностно, а аргументы часто слабы; но его красноречие превосходно, его жестикуляция изящна, его дикция точна и гармонична; его периоды хорошо выстроены, и каждое слово, которое он использует, — самое лучшее и самое выразительное из всех, что можно употребить в данном месте. Это, а не его содержание, сделало его казначеем, вопреки воле и короля, и министров. Из этого сделайте очевидный вывод. То же самое в полной мере справедливо и для разговора; где даже пустяки, элегантно выраженные, с приятным выражением лица и в сопровождении изящных жестов, всегда будут нравиться больше, чем весь доморощенный, лишенный украшений здравый смысл в мире. Подумайте, с одной стороны, что вы чувствуете сами, когда вынуждены терпеть утомительное, путаное и косноязычное повествование какого-нибудь неловкого малого, даже если сам факт может быть интересен; и, с другой стороны, с каким удовольствием вы слушаете изложение гораздо менее интересного предмета, когда оно элегантно выражено, изысканно сформулировано и изящно преподнесено. Если вы будете внимательно следить за всеми этими agremens (приятными мелочами) в своей повседневной беседе, они станут для вас привычными еще до того, как вы попадете в парламент; и тогда вам останется лишь немного возвысить их, когда вы окажетесь там. Я хотел бы, чтобы вы были настолько внимательны к этому предмету, что я не хотел бы, чтобы вы говорили со своим лакеем иначе, как самыми лучшими словами, какие только допускает предмет, на каком бы языке это ни было. Обдумывайте свои слова и их расположение, прежде чем говорить; выбирайте самые элегантные и расставляйте их в наилучшем порядке. Прислушивайтесь к собственному слуху, чтобы избежать какофонии и, что почти так же плохо, монотонности. Думайте также о своих жестах и выражении лица, когда говорите даже на самые пустяковые темы. Одни и те же вещи, по-разному выраженные, поданные и преподнесенные, перестают быть одними и теми же вещами. Самый страстный любовник в мире не может сделать более сильного признания в любви, чем «Мещанин во дворянстве» в этой удачной форме слов: «Mourir d'amour me font belle Marquise vos beaux yeux» («Ваши прекрасные глаза, прекрасная маркиза, заставляют меня умирать от любви»). Я бросаю вызов любому, кто скажет больше; и все же я никому не посоветовал бы говорить так, и я рекомендовал бы вам скорее подавить и скрыть свою страсть полностью, чем раскрывать ее этими словами. Серьезно, это справедливо во всем, так же как и в этом нелепом примере. Французы, надо отдать им должное, очень внимательно относятся к чистоте, правильности и элегантности своего стиля в разговоре и в письмах. «Bien narrer» (хорошо рассказывать) — предмет их изучения; и хотя они иногда доводят это до манерности, они никогда не опускаются до отсутствия элегантности, что является гораздо худшей из двух крайностей. Наблюдайте за ними и формируйте свой французский стиль по их образцу: ибо элегантность в одном языке воспроизведет себя во всех. Я знал одного молодого человека, который, будучи только что избранным членом парламента, стал посмешищем, когда его обнаружили через замочную скважину двери его комнаты, как он разговаривал сам с собой перед зеркалом, отрабатывая выражение лица и жесты. Я не мог присоединиться к этому смеху; но, напротив, счел его гораздо мудрее тех, кто над ним смеялся; ибо он знал важность этих маленьких любезностей в публичном собрании, а они — нет. Ваша маленькая фигура (которая, кстати, говорят, неплохо сложена), будь то в расшитом камзоле или в одеяле, остается в сущности той же самой; но все же, я полагаю, вы предпочитаете носить первое, и вы правы, ради того, чтобы больше нравиться. Самый невоспитанный человек в Европе, если дама уронит веер, конечно, поднимет его и подаст ей; самый воспитанный человек в Европе не мог бы сделать большего. Разница, однако, была бы значительной: последний понравился бы, сделав это изящно; над первым посмеялись бы за то, что он сделал это неловко. Я повторяю это, и повторяю снова, и никогда не перестану повторять вам: манеры, обхождение, любезности, стиль, элегантность и все эти украшения должны теперь стать единственными объектами вашего внимания; именно сейчас, или никогда, вы должны их приобрести. Отложите, следовательно, все другие соображения; сделайте их сейчас своим серьезным занятием; у вас нет ни минуты, чтобы терять. Сочетание солидного и декоративного, несомненно, лучше всего; но если бы я был вынужден выбирать, я бы без колебаний выбрал последнее.

Надеюсь, вы усердно посещаете Марселя — [В то время самый знаменитый учитель танцев в Париже] — и перенимаете у него любезности; ни у кого не было их в большем избытке, чем у него в прошлом. Научились ли вы разделывать мясо? Ибо смешно не уметь хорошо разделывать. Человек, который серьезно говорит вам, что не умеет разделывать, с таким же успехом может сказать, что не умеет сморкаться: это так же необходимо и так же легко.

Передайте мои комплименты лорду Хантингдону, которого я люблю и безмерно уважаю, как, смею сказать, и вы; я скоро напишу ему, хотя полагаю, что у него едва ли есть время читать письма; а мои письма к тем, кого я люблю, как вы знаете по опыту, не очень короткие: это одно из доказательств, и оно было бы длиннее, если бы бумага позволяла. Доброй ночи, мой дорогой ребенок.

ПИСЬМО CXXXII

ЛОНДОН, 28 февраля, ст. ст. 1751 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Эта эпиграмма Марциала —

«Non amo te, Sabidi, nec possum dicere quare; Hoc tantum possum dicere, non amo te» —

[ИЛИ: «Не люблю я тебя, доктор Фелл, / Причину сказать не могу. / Но знаю одно, и знаю отлично: / Не люблю я тебя, доктор Фелл». Д.У.]

озадачила многих людей, которые не могут постичь, как возможно не любить кого-то, и при этом не знать причины почему. Думаю, я очень ясно понимаю смысл Марциала, хотя природа эпиграммы, которая должна быть краткой, не позволила ему объяснить это более полно; и я полагаю, что он таков: О Сабидий, ты очень достойный, заслуживающий уважения человек; у тебя тысяча хороших качеств, у тебя много знаний; я ценю, я уважаю, но хоть убей, не могу тебя любить, хотя не могу конкретно сказать почему. Ты не aimable (привлекателен): у тебя нет тех располагающих манер, тех приятных знаков внимания, тех любезностей и того обхождения, которые абсолютно необходимы, чтобы нравиться, хотя их невозможно определить. Я не могу сказать, что это та или иная конкретная вещь мешает мне любить тебя; это все вместе; и в целом ты не приятен.

Как часто в течение своей жизни я оказывался в такой ситуации по отношению ко многим своим знакомым, которых я чтил и уважал, не будучи в состоянии любить. Я не знал почему, потому что, когда человек молод, он не берет на себя труд, да и не дает себе времени, проанализировать свои чувства и проследить их до источника. Но последующие наблюдения и размышления научили меня почему. Есть один человек, чьи моральные качества, глубокие познания и выдающиеся способности я признаю, восхищаюсь ими и уважаю; но которого мне так невозможно любить, что меня почти лихорадит, когда я нахожусь в его обществе. Его фигура (не будучи деформированной) кажется созданной, чтобы позорить или высмеивать обычное строение человеческого тела. Его ноги и руки никогда не находятся в том положении, в котором, согласно ситуации его тела, они должны быть, но постоянно заняты совершением актов враждебности по отношению к Любезностям. Он бросает куда угодно, только не в горло, все, что собирается пить, и только кромсает то, что собирается разделывать. Невнимательный ко всем требованиям общественной жизни, он делает все не вовремя или не к месту. Он спорит с жаром и без разбора, не заботясь о ранге, характере и положении тех, с кем спорит; абсолютно невежественный в отношении различных градаций фамильярности или уважения, он ведет себя совершенно одинаково со своими начальниками, равными и подчиненными; и поэтому, как необходимое следствие, нелеп по отношению к двум из трех. Возможно ли любить такого человека? Нет. Максимум, что я могу для него сделать, — это считать его почтенным готтентотом. — [Это «mot» (острое словцо) было направлено против доктора Джонсона в отместку за его знаменитое письмо.]

Я помню, что когда я приехал из Кембриджа, я приобрел среди педантов той ограниченной семинарии дерзость в литературе, склонность к сатире и презрению, а также сильную тягу к спорам и противоречиям. Но я пробыл в свете совсем недолго, прежде чем обнаружил, что это ни в коем случае не годится; и я немедленно принял противоположный характер; я скрывал свои знания; я часто аплодировал, не одобряя; и я обычно уступал, не будучи убежденным. «Suaviter in modo» (мягкость в обращении) было моим законом и моими пророками; и если я нравился (между нами говоря), то это было гораздо больше обязано этому, чем каким-либо моим превосходным знаниям или заслугам. Кстати, слово «нравиться» всегда напоминает мне о леди Херви; прошу вас, скажите ей, что я объявляю ее ответственной передо мной за то, чтобы вы нравились; что я считаю ее приятным Фальстафом, который не только нравится сам, но и является причиной того, что нравятся другие; что я знаю, что она может сделать что угодно из кого угодно; и что, как ваша наставница, если она не сделает так, чтобы вы нравились, это может быть только потому, что она не хочет, а не потому, что не может. Надеюсь, вы «dubois don't on en fait» (дерево, из которого делают что угодно); и если так, то она такой хороший скульптор, что я уверен, она может придать вам любую форму, какую пожелает. Гибкость манер так же необходима в социальной жизни, как гибкость способностей в политической. Нужно часто уступать, чтобы преобладать; нужно смирять себя, чтобы быть возвышенным; нужно, подобно святому Павлу, стать всем для всех, чтобы приобрести некоторых; и, кстати, мужчины берутся теми же средствами, «mutatis mutandis» (с соответствующими изменениями), которыми приобретаются женщины — мягкостью, вкрадчивостью и покорностью: и эти строки мистера Драйдена будут верны как для министра, так и для любовницы:

«Поверженный любовник, когда он лежит ниже всех, / Лишь склоняется, чтобы победить, и лишь преклоняет колени, чтобы подняться».

В ходе жизни качества хамелеона часто необходимы; более того, их нужно довести немного дальше и проявить немного раньше; ибо вы должны, до определенной степени, принять оттенок того мужчины или женщины, которые вам нужны и с которыми вы хотите быть в хороших отношениях. Кстати, нашли ли вы уже в Париже какую-нибудь дружелюбную и гостеприимную мадам де Лурсе, «qui veut bien se charger du soin de vous eduquer» (которая охотно возьмет на себя заботу о вашем воспитании)? И был ли у вас какой-нибудь случай заметить ей, «qu'elle faisoit donc des noeuds» (что она, значит, вязала узлы)? Но прошу прощения, сэр, за резкость вопроса и признаю, что вмешиваюсь в дела, которые вне моей компетенции. Однако в делах менее важных я желаю быть «de vos secrets le fidele depositaire» (верным хранителем ваших секретов). Доверьте мне общий оборот и окраску ваших развлечений в Париже. Это «le fracas du grand monde, comedies, bals, operas, cour» (шум большого света, комедии, балы, оперы, двор) и т. д.? Или это «des petites societes, moins bruyantes, mais pas pour cela moins agreables» (маленькие общества, менее шумные, но оттого не менее приятные)? Где вы больше всего «etabli» (устроились)? Где вы «le petit Stanhope» (маленький Стенхоп)? «Voyez vous encore jour, a quelque arrangement honnete?» (Видите ли вы еще просвет в каком-нибудь достойном устройстве?). Завели ли вы много знакомств среди молодых французов, которые ездят верхом в вашей Академии; и кто они? Присылайте мне такого рода болтовню в своих письмах, которыми, кстати, я хотел бы, чтобы вы удостаивали меня несколько чаще. Если вы посещаете кого-либо из мириад вежливых англичан, которые наводнили Париж, кто они? Закончили ли вы с аббатом Ноле, и «au fait» (в курсе ли) вы всех свойств и эффектов воздуха? Если бы я был склонен к придиркам, я бы сказал, что эффекты воздуха, по крайней мере, лучше всего изучать у Марселя. Если вы совсем закончили с аббатом Ноле, попросите моего друга аббата Салье порекомендовать вам какого-нибудь худощавого математика, чтобы научить вас немного геометрии и астрономии; не настолько, чтобы поглотить ваше внимание и озадачить ваш интеллект, а только настолько, чтобы не быть грубо невежественным ни в том, ни в другом. Я в последнее время стал своего рода «astronome malgre moi» (астрономом поневоле), внеся в прошлый понедельник в Палату лордов законопроект о реформировании нашего нынешнего календаря и принятии Нового стиля. По какому случаю я был вынужден говорить некий астрономический жаргон, из которого не понимал ни слова, но выучил его наизусть и произнес по памяти от учителя. Я хотел бы, чтобы я сам знал об этом немного больше; и того же я хотел бы от вас. Но величайшее и самое необходимое знание из всех — это знать себя и других: это знание требует большого внимания и долгого опыта; приложите первое, и дай Бог вам иметь второе! Прощайте!

P. S. Я только что получил ваши письма от 27 февраля и 2 марта, н. ст. Печать будет сделана как можно скорее. Я рад, что вы заняты в бюро лорда Албемарла; это научит вас, по крайней мере, механической части этого дела, такой как складывание, регистрация и подшивка писем; ибо вы не должны воображать, что вас посвящают в «fin fin» (тонкости) переписки, да и не подобает вам этого в вашем возрасте. Однако приучайте себя к секретности в отношении писем, которые вы читаете или пишете, чтобы со временем вам могли доверять СЕКРЕТНЫЕ, ОЧЕНЬ СЕКРЕТНЫЕ, ОТДЕЛЬНЫЕ, ЛИЧНЫЕ и т. д. Я сожалею, что это дело мешает вашей верховой езде; надеюсь, это бывает редко; но я настаиваю на том, чтобы оно не мешало вашему учителю танцев, который в настоящее время является самым полезным и необходимым из всех учителей, которые у вас есть или могут быть.

ПИСЬМО CXXXIII

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Я упоминал вам некоторое время назад фразу, которую я очень настоятельно хотел бы, чтобы вы всегда держали в своих мыслях и соблюдали в своем поведении. Это «suaviter in modo, fortiter in re» [мягкость в обращении, твердость в деле. Д.У.]. Я не знаю ни одного правила, столь безупречно полезного и необходимого во всех частях жизни. Поэтому я возьму его сегодня за свой текст, и так как старики любят проповедовать, а у меня есть некоторое право проповедовать вам, я представляю вам здесь свою проповедь на эти слова. Чтобы продолжить, затем, регулярно и ПО-ЦЕРКОВНОМУ, я сначала покажу вам, возлюбленный мой, необходимую связь двух членов моего текста «suaviter in modo: fortiter in re». Во-вторых, я изложу преимущества и пользу, вытекающие из строгого соблюдения предписания, содержащегося в моем тексте; и заключу применением всего сказанного. «Suaviter in modo» само по себе выродилось бы и опустилось до подлой, робкой уступчивости и пассивности, если бы не поддерживалось и не облагораживалось «fortiter in re», которое также перешло бы в импульсивность и жестокость, если бы не смягчалось и не укрощалось «suaviter in modo»: однако они редко бывают объединены.

Горячий, холерический человек, с сильным темпераментом, презирает «suaviter in modo» и думает, что добьется всего «fortiter in re». Он может, возможно, по большой случайности, время от времени преуспевать, когда имеет дело только со слабыми и робкими людьми; но его общая участь будет — шокировать, оскорблять, быть ненавидимым и терпеть неудачу. С другой стороны, хитрый, коварный человек думает достичь всех своих целей только с помощью «suaviter in modo»; ОН СТАНОВИТСЯ ВСЕМ ДЛЯ ВСЕХ; кажется, что у него нет собственного мнения, и он рабски принимает текущее мнение текущего человека; он втирается в доверие только к дуракам, но вскоре бывает разоблачен и, безусловно, презираем всеми остальными. Мудрый человек (который отличается как от хитрого, так и от холерического) один соединяет «suaviter in modo» с «fortiter in re». Теперь о преимуществах, вытекающих из строгого соблюдения этого предписания:

Если вы находитесь у власти и имеете право приказывать, ваши приказы, отданные «suaviter in modo», будут исполняться охотно, радостно и, следовательно, хорошо; тогда как если они отданы только «fortiter», то есть грубо, они, как говорит Тацит, скорее будут прерваны, чем исполнены. Что касается меня, если я прикажу своему лакею принести мне бокал вина в грубой, оскорбительной манере, я буду ожидать, что, повинуясь мне, он ухитрится пролить часть его на меня: и я уверен, что заслужил бы это. Хладнокровная, твердая решимость должна показать, что там, где вы имеете право приказывать, вам будут повиноваться; но в то же время мягкость в манере обеспечения этого повиновения должна сделать его радостным и максимально смягчить унизительное осознание неполноценности. Если вы должны просить об одолжении или даже требовать своего по праву, вы должны делать это «suaviter in modo», иначе вы дадите тем, кто хочет вам отказать, предлог сделать это, обидевшись на манеру; но, с другой стороны, вы должны, путем твердой настойчивости и приличной упорности, показать «fortiter in re». Правильные мотивы редко являются истинными мотивами действий людей, особенно королей, министров и людей на высоких постах; которые часто дают из-за настойчивости и страха то, в чем отказали бы справедливости или заслугам. С помощью «suaviter in modo» завоюйте их сердца, если можете; по крайней мере, предотвратите предлог для обиды, но позаботьтесь о том, чтобы показать достаточно «fortiter in re», чтобы вырвать из их любви к покою или их страха то, на что вы тщетно надеялись бы от их справедливости или доброты. Люди в высшем свете очерствели к нуждам и бедствиям человечества, как хирурги к их телесным болям; они видят и слышат о них весь день, и даже о столь многих притворных, что не знают, какие из них реальны, а какие нет. Поэтому следует обращаться к другим чувствам, нежели просто к справедливости и человечности; их расположение должно быть пленено с помощью «suaviter in modo»; их любовь к покою должна быть потревожена неустанной настойчивостью, или их страхи должны быть затронуты приличным намеком на непримиримое, хладнокровное негодование; это и есть истинное «fortiter in re». Это предписание — единственный известный мне в мире способ быть любимым, не будучи презираемым, и бояться, не будучи ненавидимым. Оно составляет достоинство характера, которое каждый мудрый человек должен стремиться утвердить.

Теперь применим сказанное и на этом закончим.

Если вы обнаружите, что у вас есть поспешность в характере, которая необдуманно вырывается в нескромные выпады или грубые выражения по отношению к вашим начальникам, равным или подчиненным, следите за этим внимательно, сдерживайте это осторожно и призовите «suaviter in modo» себе на помощь: при первом порыве страсти молчите, пока не сможете стать мягким. Трудитесь даже над тем, чтобы овладеть своим лицом настолько, чтобы эти эмоции не читались на нем; невыразимое преимущество в делах! С другой стороны, пусть никакая уступчивость, никакая мягкость характера, никакое слабое желание нравиться с вашей стороны — никакое заискивание, улещивание или лесть со стороны других — не заставят вас отступить ни на йоту от любого пункта, который разум и благоразумие велели вам преследовать; но возвращайтесь к атаке, настаивайте, упорствуйте, и вы обнаружите, что большинство вещей достижимы, если они возможны. Уступчивая, робкая кротость всегда подвергается злоупотреблениям и оскорблениям со стороны несправедливых и бесчувственных; но когда она подкреплена «fortiter in re», ее всегда уважают, и она обычно успешна. В вашей дружбе и связях, так же как и в вашей вражде, это правило особенно полезно; пусть ваша твердость и энергия сохраняют и привлекают к вам привязанности; но, в то же время, пусть ваша манера мешает врагам ваших друзей и подопечных становиться вашими; пусть ваши враги будут обезоружены мягкостью вашей манеры, но пусть они чувствуют в то же время твердость вашего справедливого негодования; ибо есть большая разница между тем, чтобы затаить злобу, что всегда неблагородно, и решительной самообороной, что всегда благоразумно и оправданно. В переговорах с иностранными министрами помните о «fortiter in re»; не уступайте ни в чем, не принимайте никаких уловок, пока крайняя необходимость не доведет вас до этого, и даже тогда оспаривайте почву дюйм за дюймом; но тогда, пока вы боретесь с министром «fortiter in re», не забудьте завоевать человека с помощью «suaviter in modo». Если вы завоюете его сердце, у вас есть хороший шанс повлиять на его понимание и определить его волю. Скажите ему в откровенной, галантной манере, что ваши министерские споры не уменьшают вашего личного уважения к его заслугам; но что, напротив, его рвение и способности на службе своему господину увеличивают его; и что больше всего на свете вы желаете сделать хорошего друга из столь хорошего слуги. Этим путем вы можете, и будете очень часто, в выигрыше: вы никогда не можете быть в проигрыше. Некоторые люди не могут заставить себя быть легкими и вежливыми с теми, кто является их соперниками, конкурентами или противниками, хотя, независимо от этих случайных обстоятельств, они могли бы любить и уважать их. Они выдают застенчивость и неловкость в компании с ними и хватаются за любую мелочь, чтобы разоблачить их; и так, из временных и лишь случайных противников, делают их своими личными врагами. Это чрезвычайно слабо и вредно, как, впрочем, и всякий каприз в делах; которые могут успешно вестись только с помощью неподдельной хорошей политики и правильного рассуждения. В таких ситуациях я был бы особенно и «noblement» (благородно) вежлив, легок и откровенен с человеком, чьи замыслы я перечеркивал: это обычно называют великодушием и благородством, но это, по правде, здравый смысл и политика. Манера часто так же важна, как и содержание, иногда даже более; одолжение может сделать врага, а обида может сделать друга, в зависимости от разной манеры, в которой они соответственно сделаны. Лицо, обхождение, слова, дикция, Любезности добавляют большую эффективность к «suaviter in modo» и большое достоинство к «fortiter in re», и, следовательно, они заслуживают величайшего внимания.

Из сказанного я заключаю этим наблюдением, что мягкость манер с твердостью ума — это краткое, но полное описание человеческого совершенства по эту сторону религиозных и моральных обязанностей. Что вы можете быть серьезно убеждены в этой истине и показать ее в своей жизни и разговорах — самое искреннее и горячее желание вашего...

ПИСЬМО CXXXIV

ЛОНДОН, 11 марта, ст. ст. 1751 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Я получил с последней почтой письмо от аббата Гуаско, в котором он присоединяет свои представления к представлениям лорда Албемарла против того, чтобы вы дольше оставались в ваших очень плохих комнатах в Академии; и, поскольку я не нахожу, что какая-либо польза может возникнуть для вас от того, чтобы быть «interne» (пансионером) в академии, которая находится так же далеко от манежа и от всех ваших других учителей, как, вероятно, будут ваши комнаты, я согласен на ваш переезд в «hotel garni» (меблированные комнаты); аббат поможет вам найти их, как я прошу его в прилагаемом письме, которое вы ему передадите. Я должен, однако, приложить одно условие к вашему переезду в частные комнаты, а именно абсолютное исключение английских завтраков и ужинов в них; первые поглощают все утро, а вторые очень плохо занимают вечера бессмысленными тостами «a l'Angloise» (по-английски) за их адским кларетом. Вы будете обязательно ходить в манеж так часто, как возможно, то есть всякий раз, когда ваши новые дела у лорда Албемарла не мешают вам. Но, во всяком случае, я настаиваю на том, чтобы вы никогда не пропускали Марселя, который в настоящее время важнее для вас, чем все бюро в Европе; ибо это время для вас, чтобы приобрести «tous ces petits riens» (все эти маленькие пустяки), которые, хотя в арифметическом счете, сложенные один к другому «ad infinitum» (до бесконечности), они не составили бы ничего, в счете мира составляют великую и важную сумму. «Les agremens et les graces» (приятности и любезности), без которых вы никогда не будете ничем, абсолютно состоят из всех этих «riens» (пустяков), которые легче почувствовать, чем описать. Кстати, вы можете снять комнаты на один целый год наверняка, благодаря чему вы можете получить их гораздо дешевле; ибо хотя я намерен видеть вас здесь менее чем через год, это будет лишь на короткое время, и вы снова вернетесь в Париж, где я намерен, чтобы вы оставались до конца апреля следующего года, 1752, в какое время, при условии, что вы приобрели всю «la politesse, les manieres, les attentions, et les graces du beau monde» (вежливость, манеры, внимание и любезности светского общества), я помещу вас на какое-нибудь дело, соответствующее вашему предназначению.

Я получил, наконец, ваш подарок — картон Доменикино — через Планше. Он очень прекрасно сделан, жаль, что он не включил все фигуры оригинала. Я повешу его там, где он когда-нибудь снова станет вашим.

Мистер Харт вернулся в полном здравии из Корнуолла и вступил во владение своим домом пребендария в Виндзоре, который очень хорош. Как, я смею сказать, вы всегда будете чувствовать, я надеюсь, вы всегда будете выражать самые сильные чувства благодарности и дружбы к нему. Пишите ему часто и будьте внимательны к письмам, которые получаете от него. Он будет с нами в Блэкхите, иначе БАБИОЛЬ, все то время, которое я предполагаю, вы будете там, что, я полагаю, будет в следующем месяце августе.

Упомянув таким образом вам вероятное время нашей встречи, я немного подготовлю вас к ней. Ненависть, ревность или зависть заставляют большинство людей быть внимательными к обнаружению малейших недостатков тех, кого они не любят; они радуются каждому новому открытию такого рода, которое они делают, и заботятся о том, чтобы опубликовать его. Благодарю Бога, я не знаю, что такое эти три неблагородные страсти, никогда не чувствуя их в своей собственной груди; но любовь имеет точно такой же эффект на меня, за исключением того, что я скрываю, вместо того чтобы публиковать, недостатки, которые мое внимание заставляет меня обнаружить в тех, кого я люблю. Я любопытно выискиваю их; я анализирую их; и, желая либо найти их совершенными, либо сделать их таковыми, ничто не ускользает от меня, и я вскоре обнаруживаю каждую малейшую градацию к этому совершенству или от него. Поэтому вы должны ожидать самого критического «examen» (экзамена), который когда-либо кто-либо проходил. Я обнаружу ваши малейшие, так же как и ваши величайшие недостатки, и я очень свободно скажу вам о них, «Non quod odio habeam sed quod amem» (Не потому, что я питаю ненависть, а потому, что люблю). Но я скажу их вам «tete-a-tete» (с глазу на глаз), и как МИЦИО, а не как ДЕМЕЯ; и я не скажу их никому другому. Я считаю справедливым заранее сообщить вам, где я подозреваю, что мои критические замечания, вероятно, падут; и это больше на внешнего, чем на внутреннего человека; я не подозреваю ни вашего сердца, ни вашей головы; но, чтобы быть откровенным с вами, у меня странное недоверие к вашему виду, вашему обхождению, вашим манерам, вашей «tournure» (осанке) и, в частности, к вашей ДИКЦИИ и элегантности стиля. Все это будет подвергнуто испытанию; ибо пока вы со мной, вы должны будете оказывать почести моего дома и стола; малейшая неточность или отсутствие элегантности не ускользнут от меня; как вы обнаружите по ВЗГЛЯДУ в то время и по выговору впоследствии, когда мы будем одни. Вы увидите много общества всех сортов в БАБИОЛИ, и особенно иностранцев. Сделайте, поэтому, тем временем все эти внешние и декоративные качества своей особой заботой и разочаруйте все мои воображаемые схемы критики. Некоторые авторы критиковали свои собственные работы первыми, в надежде помешать другим делать это впоследствии: но тогда они делают это сами с такой нежностью и пристрастием к своему собственному произведению, что не только само произведение, но и превентивная критика подвергается критике. Я не один из таких авторов; но, напротив, моя строгость возрастает с моей привязанностью к моей работе; и если вы только эффективно исправите все ошибки, которые я найду, я гарантирую вас от всех последующих критических замечаний с других сторон.

Погрузились ли вы немного во внутреннее устройство, в конституцию вещей в Париже? Видели ли вы то, что видели, основательно? Ибо, кстати, немногие люди видят то, что видят, или слышат то, что слышат. Например, если вы идете в Дом Инвалидов, довольствуетесь ли вы осмотром здания, зала, где обедают три или четыре сотни калек, и галерей, где они лежат? Или вы осведомляетесь о численности, условиях их приема, их содержании, стоимости и природе фонда, которым поддерживается все это? Последнее я называю видением, первое — только глазением. Многие люди пользуются возможностью «les vacances» (каникул), чтобы пойти и посмотреть пустые комнаты, где заседали различные палаты парламента; которые комнаты чрезвычайно похожи на все другие большие комнаты; когда вы идете туда, пусть это будет, когда они полны; смотрите и слушайте, что делается в них; изучайте их соответствующие конституции, юрисдикции, объекты и методы ведения дел; слушайте, как рассматриваются некоторые дела в каждой из различных палат; «Approfondissez les choses» (углубляйтесь в вещи).

Я рад слышать, что вы так хорошо устроились у маркиза де Сен-Жермена — [В то время посол короля Сардинии при дворе Франции] — о котором я слышу очень хорошую характеристику. Как вы с другими иностранными министрами в Париже? Посещаете ли вы голландского посла или посланницу? Есть ли у вас какая-то опора у нунция, или у имперского и испанского послов? Это полезно. Будьте более конкретны в своих письмах ко мне относительно того, как вы проводите свое время, и общества, которое вы держите. Где вы обедаете и ужинаете чаще всего? Чей дом больше всего является вашим домом? Прощайте. «Les Graces, les Graces» (Любезности, Любезности).

ПИСЬМО CXXXV

ЛОНДОН, 18 марта, ст. ст. 1751 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Я сообщил вам в предыдущем письме, что внес законопроект в Палату лордов о корректировке и реформировании нашего нынешнего календаря, который является юлианским, и о принятии григорианского. Я дам вам теперь более подробный отчет об этом деле; из которого вам естественно придут на ум размышления, которые, я надеюсь, могут быть полезны, и которые, я боюсь, вы не сделали. Было общеизвестно, что юлианский календарь ошибочен и перегрузил солнечный год одиннадцатью днями. Папа Григорий XIII исправил эту ошибку; его реформированный календарь был немедленно принят всеми католическими державами Европы, а впоследствии принят всеми протестантскими, кроме России, Швеции и Англии. Это было не очень почетно, на мой взгляд, для Англии оставаться в грубой и признанной ошибке, особенно в такой компании; неудобство этого также ощущали все те, кто имел иностранные корреспонденции, политические или торговые. Я решил, поэтому, попытаться провести реформацию; я проконсультировался с лучшими юристами и самыми искусными астрономами, и мы состряпали законопроект для этой цели. Но тут начались мои трудности: я должен был внести этот законопроект, который был обязательно составлен из юридического жаргона и астрономических расчетов, к обоим из которых я совершенно чужд. Однако было абсолютно необходимо заставить Палату лордов думать, что я что-то знаю об этом деле; а также заставить их поверить, что они сами что-то знают об этом, чего они не знают. Что касается меня, я мог бы с таким же успехом говорить с ними на кельтском или славянском, как об астрономии, и они поняли бы меня так же хорошо: поэтому я решил сделать лучше, чем говорить по существу, и понравиться вместо того, чтобы информировать их. Я дал им, поэтому, только исторический отчет о календарях, от египетского до григорианского, развлекая их время от времени маленькими эпизодами; но я был особенно внимателен к выбору своих слов, к гармонии и округлости моих периодов, к моей элокуции, к моему действию. Это удалось, и всегда будет удаваться; они думали, что я информирую, потому что я понравился им; и многие из них говорили, что я сделал все очень ясным для них; когда, Бог знает, я даже не пытался этого сделать. Лорд Маклсфилд, который имел наибольшую долю в формировании законопроекта и который является одним из величайших математиков и астрономов в Европе, говорил впоследствии с бесконечным знанием и всей ясностью, которую столь запутанное дело могло допустить: но так как его слова, его периоды и его произношение были далеко не так хороши, как мои, предпочтение было единодушно, хотя и весьма несправедливо, отдано мне. Так будет всегда; каждое многочисленное собрание — это ЧЕРНЬ, какими бы ни были индивиды, которые его составляют. Чистый разум и здравый смысл никогда не должны быть обращены к черни; их страсти, их чувства, их ощущения и их кажущиеся интересы — вот к чему следует обращаться. Понимания у них коллективно нет, но у них есть уши и глаза, которые должны быть польщены и соблазнены; и это может быть сделано только красноречием, мелодичными периодами, изящным действием и всеми различными частями ораторского искусства.

Когда вы попадете в Палату общин, если вы вообразите, что говорение простого и лишенного украшений смысла и разума сделает ваше дело, вы обнаружите, что глубоко ошибаетесь. Как оратор, вы будете ранжированы только в соответствии с вашим красноречием, и ни в коем случае не в соответствии с вашим содержанием; все знают содержание почти одинаково, но немногие могут украсить его. Я рано убедился в важности и силе красноречия; и с того момента я применил себя к нему. Я решил не произносить ни одного слова, даже в обычном разговоре, которое не было бы самым выразительным и самым элегантным, какое язык мог предоставить мне для этой цели; благодаря чему я приобрел такую определенную степень привычного красноречия, что мне теперь действительно нужно приложить некоторые усилия, если я хочу выразиться очень неэлегантно. Я хочу внушить вам эту известную истину, в которой вы, кажется, ни в коем случае еще не убеждены, что украшения в настоящее время являются вашими единственными объектами. Ваше единственное дело сейчас — блистать, а не взвешивать. Вес без блеска — это свинец. Вам лучше говорить пустяки элегантно самой пустяковой женщине, чем грубо и без элегантного смысла самому солидному мужчине; вам лучше вернуть уроненный веер изысканно, чем дать тысячу фунтов неловко; и вам лучше отказать в одолжении изящно, чем предоставить его неуклюже. Манера — это все, во всем: именно манерой вы можете нравиться и, следовательно, подняться. Весь ваш греческий никогда не продвинет вас от секретаря к посланнику, или от посланника к послу; но ваше обхождение, ваша манера, ваш вид, если они хороши, очень вероятно, могут. Марсель может быть гораздо полезнее для вас, чем Аристотель. Я бы, честное слово, гораздо больше хотел, чтобы вы имели стиль и красноречие лорда Болингброка в говорении и письме, чем все знания Академии наук, Королевского общества и двух университетов вместе взятых.

Упомянув стиль лорда Болингброка, который, несомненно, бесконечно превосходит чей-либо, я хотел бы, чтобы вы прочитали его работы, которые у вас есть, снова и снова, с особым вниманием к его стилю. Переписывайте, имитируйте, подражайте ему, если возможно: это было бы реальной пользой для вас в Палате общин, в переговорах, в разговоре; с этим вы можете справедливо надеяться нравиться, убеждать, соблазнять, навязывать; и вы потерпите неудачу в этих статьях в той пропорции, в какой вы не дотягиваете до него. В целом, отложите в сторону, во время вашего годового пребывания в Париже, все мысли обо всем, что скучные люди называют солидным, и приложите все свои усилия, чтобы приобрести то, что люди моды называют блистательным. «Prenez l'eclat et le brillant d'un galant homme» (Возьмите блеск и сияние галантного человека).

Среди обычно называемых мелочей, на которые вы не обращаете внимания, ваш почерк — одна, который действительно постыдно плох и неблагороден; это ни рука делового человека, ни джентльмена, но прогульщика-школьника; как только, поэтому, вы закончите с аббатом Ноле, пожалуйста, найдите отличного учителя письма (раз вы думаете, что не можете научить себя писать тем почерком, каким хотите), и пусть он научит вас писать изысканным, разборчивым, благородным почерком, и быстро; не почерком стряпчего или учителя письма, но тем сортом почерка, которым обычно пишут первые «Commis» (клерки) в иностранных бюро; ибо я говорю вам правду, что если бы я был лордом Албемарлом, ничего не осталось бы в моем бюро, написанного вашим нынешним почерком. От руки к рукам переход естественен; является ли осанка и движение ваших рук таковыми же? Движение рук — самая существенная часть вида человека, особенно в танцах; ноги далеко не так существенны. Если человек танцует хорошо от пояса вверх, носит свою шляпу хорошо и двигает головой правильно, он танцует хорошо. Говорят ли женщины, что вы одеваетесь хорошо? ибо это необходимо также для молодого парня. Есть ли у вас «un gout vif» (живой вкус) или страсть к кому-либо? Я не спрашиваю к кому: Ифигения дала бы вам и желание, и научила бы вас средствам нравиться.

Через две недели или три недели вы увидите сэра Чарльза Хотама в Париже, на его пути в Тулузу, где он должен оставаться год или два. Пожалуйста, будьте очень вежливы с ним, но не водите его в компанию, кроме представления его лорду Албемарлу; ибо, так как он не должен оставаться в Париже более недели, мы не желаем, чтобы он вкусил этой рассеянности: вы можете показать ему пьесу и оперу. Прощайте, мой дорогой ребенок.

ПИСЬМО CXXXVI

ЛОНДОН, 25 марта, ст. ст. 1751 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Какой счастливый период вашей жизни это? Удовольствие сейчас, и должно быть, вашим делом. Пока вы были моложе, сухие правила и несвязанные слова были неприятными объектами ваших трудов. Когда вы станете старше, беспокойство, неприятности, разочарования, неотделимые от общественных дел, потребуют наибольшей части вашего времени и внимания; ваши удовольствия могут, действительно, способствовать вашим делам, и ваши дела ускорят ваши удовольствия; но все же ваше время должно, по крайней мере, быть разделено: тогда как сейчас оно полностью ваше собственное и не может быть так хорошо использовано, как в удовольствиях джентльмена. Мир сейчас — единственная книга, которая вам нужна, и почти единственная, которую вы должны читать: эту необходимую книгу можно читать только в компании, в общественных местах, за едой и в «ruelles» (салонах). Вы должны быть в удовольствиях, чтобы изучить манеры хорошей компании. В преднамеренных или в формальных делах люди скрывают, или, по крайней мере, стараются скрыть свои характеры: тогда как удовольствия обнаруживают их, и сердце вырывается через стражу понимания. Это часто благоприятные моменты для искусных переговорщиков, чтобы улучшить. В вашем предназначении, в частности, умелое ведение удовольствий имеет бесконечную пользу; содержать хороший стол и оказывать почести его изящно, и «sur le ton de la bonne compagnie» (в тоне хорошего общества), абсолютно необходимо для иностранного министра. Существует определенная легкая застольная болтовня, полезная для того, чтобы отвести неуместные и слишком серьезные темы, которая может быть изучена только в удовольствиях хорошей компании. По правде, это может быть пустяком; но, пустяковым, как это есть, человек способностей и опыта мира придаст приятный оборот этому. «L'art de badiner agreablement» (Искусство приятно шутить) ни в коем случае не следует презирать.

Располагающее обхождение и склонность к галантности часто очень полезны иностранным министрам. Женщины имеют, прямо или косвенно, немало сказать при большинстве дворов. Покойный лорд Страффорд управлял, в течение значительного времени, двором Берлина и сделал свое состояние, будучи в хороших отношениях с мадам де Вартенберг, любовницей первого короля Пруссии. Я мог бы назвать много других примеров такого рода. Тот сорт приятного «caquet de femmes» (женского щебета), необходимых предвестников более близких конференций, можно получить только посещая женщин первого ранга, «et, qui donnent le ton» (и которые задают тон). Пусть любая другая книга уступит место этой великой и необходимой книге, миру, в котором так много различных прочтений, что требуется много времени и внимания, чтобы понять его хорошо: в отличие от всех других книг, вы не должны оставаться дома, но идти наружу, чтобы прочитать ее; и когда вы ищете ее наружу, вы не найдете ее в книжных магазинах и лавках, но при дворах, в отелях, на развлечениях, балах, собраниях, спектаклях и т. д. Поставьте себя на ногу легкой, домашней, но вежливой фамильярности и близости в различных французских домах, в которые вы были представлены: Культивируйте их, посещайте их и покажите желание стать «enfant de la maison» (своим человеком в доме). Познакомьтесь как можно больше с «les gens de cour» (придворными); и наблюдайте, внимательно, как вежливо они могут расходиться и как цивилизованно они могут ненавидеть; как легкими и праздными они могут казаться в множестве своих дел; и как они могут ухватиться за подходящие моменты, чтобы вести их, посреди своих удовольствий. Дворы, одни, учат гибкости и вежливости; ибо там невозможно жить без них. Лорд Албемарл, я слышу, и очень рад этому, отдал вас в руки месье де Бисси. Извлеките пользу из этого и попросите их позволить вам сопровождать их во всех компаниях Версаля и Парижа. Один из них, по крайней мере, естественно приведет вас к мадам де ла Вальер, если он не отвергнут к этому времени, и Геллио — [Знаменитый оперный певец в Париже] — не взят снова. Скажите им откровенно, «que vous cherchez a vous former, que vous etes en mains de maitres, s'ils veulent bien s'en donner la peine» (что вы стремитесь сформировать себя, что вы в руках мастеров, если они хотят взять на себя этот труд). Ваша профессия имеет эту приятную особенность в себе, которая заключается в том, что она связана с удовольствиями и продвигается ими; и это единственная, в которой глубокое знание мира, вежливые манеры и располагающее обхождение абсолютно необходимы. Если юрист знает свой закон, священник свое богословие, а финансист свои расчеты, каждый может сделать фигуру и состояние в своей профессии, без большого знания мира и без манер джентльменов. Но ваша профессия бросает вас во все интриги и кабалы, так же как и удовольствия, дворов: в этих извилинах и лабиринтах знание мира, проницательность характеров, гибкость и универсальность ума и элегантность манер должны быть вашей нитью; вы должны знать, как успокоить и убаюкать монстров, которые охраняют, и как обратиться и завоевать красавицу, которые хранят, золотое руно. Это искусства и достижения, абсолютно необходимые для иностранного министра; в которых должно быть признано, к нашему стыду, что большинство других наций превосходят англичан; и, «caeteris paribus» (при прочих равных условиях), французский министр возьмет верх над английским при любом третьем дворе в Европе. Французы имеют что-то более «liant» (связующее), более вкрадчивое и располагающее в своей манере, чем мы. Английский министр будет проживать семь лет при дворе, не сделав ни одной личной связи там, или не будучи близким и домашним ни в одном доме. Он всегда английский министр и никогда не натурализован. Он получает свои приказы, требует аудиенции, пишет отчет о ней своему двору, и его дело сделано. Французский министр, напротив, не пробыл шести недель при дворе, не имея, тысячей маленьких знаков внимания, втершись в некоторую степень расположения у принца, его жены, его любовницы, его фаворита и его министра. Он утвердил себя на знакомой и домашней ноге в дюжине лучших домов места, где он приучил людей быть не только легкими, но и беззащитными перед ним; он делает себя как дома там, и они думают его таковым. Этим путем он знает внутреннее устройство этих дворов и может почти писать пророчества своему собственному, из знания, которое он имеет о характерах, настроениях, способностях или слабостях актеров. Кардинал д'Оссат рассматривался в Риме как итальянец, а не как французский кардинал; и месье д'Аво, куда бы он ни шел, никогда не рассматривался как иностранный министр, но как туземец и личный друг. Просто голая правда, смысл и знание ни в коем случае не сделают дела одни при дворах; искусство и украшения должны прийти к их помощи. Настроения должны быть польщены; «mollia tempora» (мягкие времена) должны быть изучены и известны: доверие приобретено кажущейся откровенностью и использовано молчаливым мастерством. И, прежде всего, вы должны завоевать и занять сердце, чтобы предать понимание вам. «Ha tibi erunt artes» (Вот твои будут искусства).

Смерть принца Уэльского, которого любили скорее за обходительность и добродушие, нежели ценили за твердость характера и поведение, вызвала беспокойство у многих и опасения у всех. Большая разница в возрасте между королем и принцем Георгом создает перспективу регентства — неприятная перспектива для любой нации! Но следует надеяться, и это весьма вероятно, что король, который ныне полностью оправился от своего недавнего недомогания, доживет до совершеннолетия своего внука. Мальчик он, право, подающий большие надежды: кроткий, добродушный, обладающий здравым смыслом. Это событие превратило здесь всех без исключения в историков, а заодно и в политиков. Наши летописи перерыты в поисках всех обстоятельств шести периодов регентства, которые были у нас со времен Завоевания, а именно: Генриха III, Эдуарда III, Ричарда II, Генриха VI, Эдуарда V и Эдуарда VI; и вы легко можете себе представить, что рассуждения, домыслы, предположения и предсказания в этой нации, где каждый носильщик — законченный политик, должны быть бесчисленны и бесконечны. Доктор Свифт весьма остроумно замечает: «Каждый человек знает, что он разбирается в религии и политике, хотя никогда им не учился; но многие люди осознают, что не разбираются во многих других науках, поскольку никогда их не изучали». Прощайте.

ПИСЬМО CXXXVII

ЛОНДОН, 7 апреля, ст. ст. 1751 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Вот вам все вместе: записные книжки, циркули и образцы. Когда ваши три грации сделают свой выбор, вам нужно будет лишь прислать мне в письме небольшие кусочки тех трех видов мохера, на которых они остановятся. Если я не найду способа отправить их в Париж безопасно и напрямую, я устрою так, чтобы их оставили у мадам Морель в Кале, которая, будучи агентом мадам де Монконсей в том городе, сможет найти способ переправить их вашим трем дамам, которые все принадлежат к кругу вашей подруги мадам де Монконсей. Две из трех, как мне говорят, хороши собой; мадам Полиньяк, могу поклясться, таковой не является; но, впрочем, как водится в мире, две из трех — это весьма неплохой результат.

Вы также найдете в пакете кольцо-компас, оправленное маленькими бриллиантами, которое я советую вам подарить аббату Гуаско, который был вам полезен и будет полезен впредь; поскольку это сущая безделушка, вы должны придать ей ценность своей манерой ее преподносить. Покажите ее ему сначала, и когда он похвалит ее, как он, вероятно, сделает, скажите ему, что она к его услугам, «et que comme il est toujours par voie et par chemins, il est absolument necessaire qu'il ait une boussole» [и поскольку он вечно в разъездах, ему совершенно необходим компас]. Все эти маленькие любезности зависят исключительно от манеры их совершения; как, по правде говоря, и все остальное. Величайшие одолжения можно оказать столь неловко и неуклюже, что это вызовет лишь досаду; и неприятные вещи можно сделать столь любезно, что это почти обязывает. Стремитесь овладеть этим великим секретом; он существует, его можно найти, и он стоит гораздо больше, чем стоил бы великий секрет алхимиков, если бы его можно было найти, чего на самом деле нет. Этому можно научиться только при дворах, где сталкивающиеся интересы, противоречивые мнения и сердечная неприязнь смягчаются и удерживаются в приличных рамках вежливостью и хорошими манерами. Посещайте дворы, наблюдайте и учитесь. Вы вхожи ко двору в Сен-Клу? Часто ли вы бываете в Версале? Вкрадывайтесь и прокладывайте себе путь к расположению в этих местах. Аббат де ла Виль, мой старый друг, поможет вам в последнем; ваши три дамы могут утвердить вас в первом. Хорошие манеры «de la ville et de la cour» [города и двора] различны; но, не решая, что из них по сути лучше, манеры двора, без сомнения, более необходимы вам, кому предстоит жить, расти и возвышаться при дворах. Через два года, когда вы будете к этому готовы, я надеюсь, что смогу пристроить вас в почву МОЛОДОГО ДВОРА здесь: где, если вы проявите всю ловкость, гибкость и разносторонность хорошего придворного, у вас будет отличный шанс преуспеть и процветать. Молодое расположение легко завоевать, если использовать надлежащие средства; а когда оно завоевано, оно теплое, если не долговечное; и теплыми моментами нужно пользоваться и извлекать из них выгоду. «Quitte pour ce qui en peut arriver apres» [будь что будет]. Не упоминайте об этом моем замысле относительно вас ни единой живой душе; но научитесь хранить свои собственные секреты, что, кстати, удается очень немногим.

Если ваш курс экспериментальной физики у аббата Нолле окончен, я хотел бы, чтобы вы обратились к аббату Салье за учителем, который дал бы вам общее представление об астрономии и геометрии; и о том, и о другом вы можете узнать столько, сколько я желаю, за шесть месяцев. Я лишь хочу, чтобы у вас было ясное представление о нынешней планетной системе и истории всех прежних систем. «Множественность миров» Фонтенеля почти научит вас всему, что вам нужно знать по этому предмету. Что касается геометрии, то семи первых книг Евклида для вас будет достаточно. Правильно иметь общее представление об этих отвлеченных науках, чтобы не казаться совсем невежественным, когда они случаются — а это бывает — предметом разговора; но глубокое знание их требует слишком много времени и слишком занимает ум. Я повторяю вам снова и снова: пусть великая книга мира будет вашим главным предметом изучения. «Nocturna versate manu, versate diurna» [читайте днем и ночью]; что можно перевести на английский так: Изучайте ЛЮДЕЙ ДНЕМ, А ЖЕНЩИН НОЧЬЮ. Я имею в виду только лучшие издания.

Что бы ни говорили в Париже о моей речи по поводу законопроекта о реформе нынешнего календаря, или какие бы аплодисменты она ни встретила здесь, все это, уверяю вас, заслуга слов и произношения, но отнюдь не содержания, в котором, как я говорил вам в предыдущем письме, я не был силен. Я упоминаю об этом снова, чтобы показать вам важность хорошо подобранных слов, гармоничных периодов и хорошего произношения; ибо, между нами говоря, речь лорда Маклсфилда стоила, по правде, тысячи моих. Она скоро будет напечатана, и я пришлю ее вам. Она весьма поучительна. Вы говорите, что хотели бы говорить хотя бы наполовину так хорошо, как я; вы легко можете говорить не хуже, чем я когда-либо говорил, если только уделите столько же внимания тем же предметам, что и я в вашем возрасте, и в течение многих лет после; я имею в виду правильность, чистоту и элегантность стиля, гармонию периодов и изящество произношения. Перечитывайте снова и снова третью книгу Цицерона «Об ораторе», в которой он особо рассматривает декоративные части ораторского искусства; они, по сути, и являются собственно ораторским искусством, ибо все остальное зависит лишь от здравого смысла и некоторого знания предмета, о котором вы говорите. Но если вы хотите нравиться, убеждать и одерживать верх в речи, это должно достигаться с помощью декоративных частей ораторского искусства. Сделайте их поэтому привычными для себя; и дайте себе зарок никогда не говорить даже самых обыденных вещей, даже своему лакею, иначе как самыми лучшими словами, какие только сможете найти, и с лучшим произношением. Это, наряду с «les manieres, la tournure, et les usages du beau monde» [манерами, осанкой и обычаями светского общества], — единственные две вещи, которых вам недостает; к счастью, обе они в вашей власти; дай бог, чтобы они у вас были! Прощайте.

ПИСЬМО CXXXVIII

ЛОНДОН, 15 апреля, ст. ст. 1751 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Каковы успехи с грациями, а также в светских навыках, изяществе и всех тех маленьких пустяках, которые так необходимы, чтобы составить приятного человека? Осваиваете ли вы их, делаете ли в них успехи? Великий секрет — это искусство нравиться; и это искусство доступно каждому человеку, обладающему хорошим запасом здравого смысла. Если вам кто-то нравится, проанализируйте почему; делайте так, как он, и вы очаруете других теми же вещами, которые нравятся вам в нем. Чтобы нравиться женщинам, вы должны быть уважаемы мужчинами; а чтобы нравиться мужчинам, вы должны быть приятны женщинам. Тщеславие, несомненно, является господствующей страстью у женщин; и оно очень льстится вниманием человека, который пользуется общим уважением мужчин; когда его достоинства получили печать их одобрения, женщины пускают его в оборот, то есть делают его модным. С другой стороны, если человек не получил последней полировки от женщин, он может быть уважаем среди мужчин, но никогда не будет приятным. Соединение двух полов так же необходимо для совершенства нашего существа, как и для его формирования. Вращайтесь среди женщин с хорошими качествами вашего пола, и вы приобретете от них мягкость и грацию их пола. Тогда мужчины добавят привязанность к тому уважению, которое они питали к вам прежде. Женщины — единственные, кто облагораживает достоинства мужчин; правда, они не могут добавить им веса, но они полируют их и придают им блеск. «A propos» [кстати], меня уверяют, что мадам де Бло, хотя у нее нет особой правильности черт лица, тем не менее, чрезвычайно хорошенькая; и что, несмотря на все это, она до сих пор была безупречно верна своему мужу, хотя замужем уже больше года. Неужели она не понимает, что женщина нуждается в полировке? Я хотел бы, чтобы вы полировали друг друга взаимно. Сила, настойчивость, внимание, нежные взгляды и страстные признания с вашей стороны вызовут некоторые нерешительные желания, по крайней мере, с ее стороны; а когда возникают даже малейшие желания, остальное вскоре последует.

Поскольку я считаю вас величайшим «juris peritus» [правоведом] и политиком всего германского союза, полагаю, вы читали письмо короля Пруссии курфюрсту Майнцскому по поводу избрания короля римлян; а с другой стороны, меморандум под названием «БЕСПРИСТРАСТНОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ ТОГО, ЧТО СПРАВЕДЛИВО В ОТНОШЕНИИ ИЗБРАНИЯ КОРОЛЯ РИМЛЯН» и т. д. Первое написано чрезвычайно хорошо, но не основано на законах и обычаях империи. Второе написано очень плохо (по крайней мере, по-французски), но хорошо обосновано. Мне кажется, что автор — какой-то немец, которому взбрело в голову, что он понимает по-французски. Я, однако, убежден, что элегантность и деликатность письма короля Пруссии возобладают над двумя третями публики, вопреки солидности и истине, содержащимся в другом произведении. Такова сила элегантного и деликатного стиля!

Я хотел бы, чтобы вы были так добры дать мне более подробный и обстоятельный отчет о том, как вы проводите время в Париже. Например, где вы обедаете каждую пятницу в компании того милого и почтенного старика Фонтенеля? Какой дом вы считаете своим домом? Ибо у каждого всегда есть такой, где он устроен лучше и чувствует себя свободнее, чем где-либо еще. Кто те молодые французы, с которыми вы наиболее тесно связаны? Посещаете ли вы голландского посла? Проникли ли вы уже в дом графа Кауница? Имеет ли господин де Пиньятелли честь быть одним из ваших покорных слуг? И включил ли вас папский нунций в юбилей? Скажите мне также откровенно, как у вас дела с лордом Хантингдоном: часто ли вы видитесь? Сближаетесь ли вы с ним? Ответьте на все эти вопросы обстоятельно в своем первом письме.

Мне говорят, что книга Дюкло не в моде в Париже и что ее яростно критикуют: полагаю, это потому, что ее понимают; а быть понятным сейчас уже не в моде. Я питаю огромное уважение к моде, но гораздо большее — к этой книге; которая одновременно правдива, солидна и блестяща. В ней есть даже эпиграммы; чего еще можно желать?

Мистер ———, полагаю, к этому времени уже покинул Париж, чтобы отправиться к месту своего жительства в Тулузу. Надеюсь, он приобретет там манеры; я уверен, что они ему нужны. Он неуклюж, молчалив и не имеет ничего приятного в обращении — это самые необходимые качества, чтобы отличиться в делах, равно как и в СВЕТСКОМ ОБЩЕСТВЕ! По правде говоря, эти две вещи настолько связаны, что человек не может сделать карьеру в делах, если он не способен блистать в большом свете; а чтобы преуспеть в том или другом, нужно быть «utrumque paratus» [готовым ко всему]. Будьте таковы, мой дорогой друг! А теперь желаем вам спокойной ночи.

P. S. Лорд и леди Блессингтон с сыном лордом Маунтджоем будут в Париже на следующей неделе, проездом на юг Франции; я посылаю вам с ними небольшой пакет книг. Пожалуйста, нанесите им визит, как только услышите об их прибытии, и окажите им все возможное внимание.

ПИСЬМО CXXXIX

ЛОНДОН, 22 апреля, ст. ст. 1751 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Я обращаюсь к вам сейчас как к величайшему знатоку этого, а может, и любого другого века; тому, чье превосходное суждение и проницательный глаз помешали королю Польши купить плохую картину в Венеции и чьи решения в области «virtu» [искусства] окончательны и не подлежат обжалованию. Теперь к делу. Мне прислали каталог «d'une Vente a l'aimable de Tableaux des plus Grands Maitres, appartenans au Sieur Araignon Aperen, valet de chambre de la Reine, sur le quai de la Megisserie, au coin de Arche Marion» [частной продажи картин величайших мастеров, принадлежащих господину Араньону Аперену, камердинеру королевы, на набережной Мегиссери, на углу Арш-Марион]. Там я приметил две большие картины Тициана, как описано на прилагаемой странице каталога, № 18, которые я был бы рад приобрести при двух условиях: первое — чтобы они были несомненными оригиналами Тициана в хорошей сохранности; и второе — чтобы они достались дешево. Чтобы удостовериться в первом (но не умаляя вашего мастерства), я хотел бы, чтобы вы попросили нескольких несомненных знатоков внимательно их осмотреть: и если после такой критической экспертизы они будут единодушно признаны бесспорными оригиналами Тициана и хорошо сохранившимися, тогда наступает второй пункт, цена: я не дам более двухсот фунтов стерлингов за обе вместе; но как можно меньше, если сможете их получить. Признаю, что двести фунтов кажутся очень маленькой суммой за два несомненных Тициана такого размера; но, с другой стороны, поскольку большие итальянские картины сейчас не в моде в Париже, где мода решает все, и поскольку эти картины слишком велики для обычных комнат, они, возможно, могут уложиться в указанную выше цену. Я оставляю всю эту сделку (за исключением цены, которую я не превышу) на ваше совершенное мастерство и благоразумие, подкрепленные надлежащим советом. Если вам удастся купить их за эту цену, доставьте их к себе на квартиру и закажите раму ко второй, у которой, как я заметил, ее нет, точно такую же, как у первой, а старую раму заново позолотите; а затем тщательно упакуйте их и отправьте мне через Руан.

Я много слышу о ваших беседах с «les beaux esprits» [остроумцами] в Париже: я очень этому рад; это придает определенную репутацию, особенно в Париже; и их разговоры обычно поучительны, хотя иногда и манерны. Нужно признать, что светская беседа мужчин и женщин в Париже, хотя и не всегда очень глубокая, гораздо менее пуста и легкомысленна, чем наша здесь. Она по крайней мере вращается вокруг какого-то предмета, чего-то из области вкуса, какого-то исторического, критического или даже философского вопроса; что, хотя, вероятно, не совсем так солидно, как у мистера Локка, все же лучше и больше подобает разумным существам, чем наши легкомысленные диссертации о погоде или о висте. Господин Дюкло замечает, и, я думаю, весьма справедливо, «qu'il y a a present en France une fermentation universelle de la raison qui tend a se developper» [что во Франции сейчас происходит всеобщая ферментация разума, стремящегося к развитию]. В то время как, к сожалению, должен сказать, что здесь эта ферментация, кажется, закончилась несколько лет назад, дух испарился, и остался только осадок. Более того, «les beaux esprits» в Париже обычно хорошо воспитаны, чего наши очень часто не делают; с первыми ваши манеры сформируются; со вторыми остроумие обычно приходится компенсировать ценой манер. Знакомы ли вы с Мариво, который, безусловно, изучал сердце и хорошо его знает; но который так утонченно рассуждает о его «plis et replis» [изгибах и складках] и описывает их так манерно, что часто бывает непонятен своим читателям, а иногда, смею сказать, и самому себе? Знаете ли вы «Crebillon le fils» [Кребийона-сына]? Он прекрасный живописец и приятный писатель; его характеры восхитительны, а размышления справедливы. Посещайте этих людей и радуйтесь, но не гордитесь тем, что посещаете их: никогда не хвастайтесь этим как доказательством собственного достоинства и не оскорбляйте, в некотором роде, другие компании, рассказывая им манерно, о чем вы, Монтескье и Фонтенель говорили на днях; как я знал многих людей здесь, в отношении Поупа и Свифта, которые никогда не были в компании ни с тем, ни с другим; и не приносите в другие компании «тон» тех встреч «beaux esprits». Говорите о литературе, вкусе, философии и т. д. с ними, «a la bonne heure» [на здоровье]; но затем, с той же легкостью и большим «enjouement» [весельем], говорите о «pom-pons, moires» [помпонах, муарах] и т. д. с мадам де Бло, если она того требует. Почти каждый предмет в мире имеет свое время и место; в которых никто не выше и не ниже обсуждения. Суть в том, чтобы хорошо говорить на ту тему, о которой вы говорите; и самые пустяковые, легкомысленные темы все равно дадут человеку способному возможность показать их. «L'usage du grand monde» [светское обхождение] может научить только этому. Это была отличительная черта Алкивиада, и счастливая черта, что он мог время от времени и с такой легкостью принимать самые разные и даже самые противоположные привычки и манеры, что каждая казалась ему естественной. Готовьте себя к большому свету, как «athletae» [атлеты] готовились к своим упражнениям: смазывайте (если позволите мне использовать это выражение) свой ум и свои манеры, чтобы придать им необходимую гибкость и податливость; одной силы будет недостаточно, как слишком склонны думать молодые люди.

Как идут ваши упражнения? Можете ли вы справиться с довольно энергичным «sauteur» [прыжком] между столбами? Вы уже в стременах? «Faites-vous assaut aux armes?» [Фехтуете ли вы?] Но, прежде всего, что говорит о вас Марсель? Доволен ли он? Пожалуйста, будьте более подробны в своих отчетах о себе, ибо хотя я часто получаю отчеты о вас от других, я желаю иметь и ваши собственные. Прощайте. Искренне и дружески ваш.

ПИСЬМО CXL

ЛОНДОН, 2 мая, ст. ст. 1751 г.

ДОРОГОЙ ДРУГ: Два отчета о вас, которые я получил совсем недавно от двух хороших судей, привели меня в отличное расположение духа, поскольку они дали мне разумные надежды на то, что вы скоро приобретете все то, чего, как я полагаю, вам не хватает: я имею в виду осанку, обхождение, грацию и манеры светского человека. Поскольку эти два портрета вас очень не похожи на тот, который я получил и отправил вам несколько месяцев назад, я назову двух живописцев: первый — мой старый друг и знакомый, господин д'Айон. Его портрет, надеюсь, похож на вас; ибо он очень хорош: портрет господина Толло еще лучше, и настолько выигрышный, что я не пришлю вам его копию, боясь сделать вас слишком тщеславным. Скажу лишь одно: в обоих их отчетах было только одно «НО»; и оно заключалось в следующем: я задал д'Айону вопрос обычный и необычайный по важному пункту манер; и вырвал из него это: «Но, раз уж вы хотите знать, ему все еще не хватает того последнего прекрасного лака, который поднимает цвета и придает блеск произведению». Будьте уверены, что он его приобретет: у него слишком много ума, чтобы не знать его ценности; и если я не сильно ошибаюсь, более одного человека сейчас пытаются ему его придать. Господин Толло говорит: «Чтобы быть в точности всем тем, чего вы желаете, ему не хватает только тех маленьких пустяков, тех граций в деталях и той приятной легкости, которые можно приобрести только при использовании большого света. Меня уверяют, что он в этом отношении в хороших руках. Не знаю, не подразумевает ли это скорее в прекрасных руках». Не вдаваясь в тонкое обсуждение последнего вопроса, я поздравляю вас и себя с тем, что вы так близки к той точке, в которой я так страстно желаю вас видеть. Я уверен, что все ваше внимание и усилия будут приложены; и если приложены, они увенчаются успехом. Мистер Толло говорит, что вы склонны к полноте, но я надеюсь, что вы будете бороться с этим, насколько сможете; не принимая ничего едкого, чтобы похудеть, а потребляя как можно меньше того, что сделало бы вас полным. Не пейте шоколад; пейте кофе без сливок: вы никак не сможете избежать ужинов в Париже, если только не избежите и общества, чего я ни в коем случае не хотел бы, чтобы вы делали; но ешьте на ужин как можно меньше, и даже делайте поправку на это малое количество во время обедов. Время от времени удваивайте дозу верховой езды и фехтования; и теперь, когда наступило лето, много гуляйте в Тюильри. Быть полным — это реальное неудобство для любого, а кроме того, это не изящно для молодого человека. «A propos» [кстати], я чуть не забыл сказать вам, что поручил Толло обратить особое внимание на ваше произношение и дикцию; два пункта величайшей важности. О первом он говорит: «Его произношение неплохое, но желательно, чтобы оно было еще лучше; и он выражает себя с большим огнем, чем элегантностью. Общение в хорошем обществе научит его и этому». Это, признаю, все мелочи, по отдельности; но в совокупности они составляют важнейший и великий пункт в характеристике джентльмена. В Палате общин вы никогда не сможете сделать карьеру без элегантности стиля и изящества произношения; и вы никогда не сможете преуспеть как придворный при своем дворе или как министр при любом другом без тех бесчисленных «petite riens dans les manieres, et dans les attentions» [маленьких пустяков в манерах и внимании]. Мистер Йорк к этому времени уже в Париже; оказывайте ему знаки внимания, но не так, чтобы вызвать отвращение, в малейшей степени, у лорда Албемарла, которому, возможно, не понравится, что вы считаете мистера Йорка человеком дела, а его — лишь «pour orner la scene» [для украшения сцены]. Каким бы ни было ваше мнение ПО ЭТОМУ ПУНКТУ, постарайтесь не выказывать его; но будьте в хороших отношениях с обоими, не выказывая публичного предпочтения ни одному из них.

Хотя я неизбежно буду повторяться, так часто затрагивая одну и ту же тему, я не могу не рекомендовать вам снова уделить самое пристальное внимание вашей осанке и обхождению. Применяйте себя теперь к урокам Марселя так же усердно, как вы делали это раньше к лекциям профессора Маскова; попросите его научить вас каждой изящной позе, которую может принять человеческое тело; пусть он заставляет вас часто входить и выходить из его комнаты и представляться ему так, будто он по очереди разные люди; такие как министр, дама, начальник, равный, подчиненный и т. д. Учитесь изящно сидеть в разных компаниях; изящно и с хорошими манерами разваливаться в тех компаниях, где вам позволено быть свободным, и почтительно сидеть там, где такая свобода недопустима. Учитесь даже время от времени придавать своему лицу выражение почтительности, веселости и вкрадчивости. Особое внимание уделяйте тому, чтобы движения ваших рук и кистей были легкими и изящными; ибо изящество человека состоит в них больше, чем в чем-либо другом, особенно в танцах. Попросите каких-нибудь женщин указать вам на любую маленькую неловкость, которую они заметят в вашей осанке; они лучшие судьи в этих вещах; и если они будут довольны, то и мужчины будут довольны. Думайте теперь только об украшениях. Знакомы ли вы с мадам Жоффрен, которая обладает большим остроумием и которая, как я информирован, принимает в своем доме только самое лучшее общество? Знаете ли вы мадам дю Пэн, которая, помнится, была красива, а, как я слышу, обладает остроумием и начитанностью? Я хотел бы, чтобы вы общались только с теми, кто либо в силу своего ранга, либо достоинств, либо красоты требует постоянного внимания; ибо молодой человек никогда не сможет совершенствоваться в компании, где он думает, что может расслабиться. Новый лук должен быть постоянно натянут; когда он станет старше и примет правильный изгиб, его можно время от времени ослаблять.

Я только что оплатил ваш вексель на 89 фунтов 75 шиллингов; он был подписан очень хорошим почерком; что доказывает, что хороший почерк может быть написан без помощи магии. Ничто не раздражает меня больше, чем слышать, как люди лениво говорят, что они не могут сделать то, что в силах каждого, если только будет на то их воля. Прощайте.

ПИСЬМО CXLI

ЛОНДОН, 6 мая, ст. ст. 1751 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Лучшие авторы всегда самые строгие критики своих собственных работ; они пересматривают, исправляют, шлифуют и полируют их, пока не решат, что довели их до совершенства. Рассматривая вас как свою работу, я не считаю себя плохим автором, а потому являюсь строгим критиком. Я внимательно вглядываюсь в малейшую неточность или неэлегантность, чтобы исправить, а не выставить их напоказ, и чтобы работа в конце концов стала совершенной. Вы, я знаю, чрезвычайно улучшили свою осанку, обхождение и манеры с тех пор, как находитесь в Париже; но все же, я полагаю, есть место для дальнейшего совершенствования, прежде чем вы придете к тому совершенству, которого я так жажду видеть в вас; и до этого момента я должен продолжать шлифовать и полировать. В письме, которое я получил с последней почтой от вашего друга в Париже, был такой абзац: «Имею честь заверить вас, без лести, что мистер Стенхоп преуспевает сверх того, что можно было ожидать от человека его возраста. Он вращается в очень хорошем обществе; и тот род манер, который поначалу считался слишком решительным и категоричным, теперь оценивается иначе; потому что признано, что это результат искренней прямоты, сопровождаемой вежливостью и надлежащим почтением. Он стремится нравиться и преуспевает. Мадам дю Пюизье на днях говорила о нем с удовлетворением и дружелюбием. Вы будете довольны им во всех отношениях». Это чрезвычайно хорошо, и я радуюсь этому: лишь одно маленькое обстоятельство может, и я надеюсь, будет изменено к лучшему. Приложите усилия, чтобы разубедить тех, кто считал, что «petit ton un peu decide et un peu brusque» [маленький тон немного решительный и немного резкий]; поскольку это не задумывалось таковым, пусть оно и не кажется таковым. Придайте своему лицу выражение мягкости и «douceur» [обходительности], используйте некоторые выражения сомнения в собственном мнении и почтения к мнению других; такие как: «Если мне будет позволено сказать — я бы подумал — не скорее ли это так? По крайней мере, у меня есть все основания сомневаться в себе». Такие смягчающие, располагающие слова ни в коем случае не ослабляют ваш аргумент; но, напротив, делают его более мощным, делая его более приятным. Если это быстрая и поспешная манера речи, которую люди принимают «pour decide et brusque» [за решительную и резкую], предотвратите их ошибки в будущем, говоря более обдуманно и принимая более мягкий тон голоса; поскольку в данном случае вы свободны от вины, будьте свободны и от подозрений. Человечество, как я часто говорил вам, больше управляется видимостью, чем реальностью; и в отношении мнения лучше быть действительно грубым и жестким, с видимостью мягкости и нежности, чем как раз наоборот. У немногих людей достаточно проницательности, чтобы обнаружить, достаточно внимания, чтобы заметить, или даже достаточно интереса, чтобы заглянуть дальше внешности; они берут свои представления с поверхности и не идут глубже: они хвалят как самого мягкого и добродушного человека в мире того, кто имеет самую располагающую внешнюю манеру, хотя, возможно, они были в его компании всего один раз. Осанка, тон голоса, спокойствие лица, выражающее мягкость и нежность, — все это легко приобретается, делают свое дело: и без дальнейшего исследования, и, возможно, при наличии противоположных качеств, этот человек считается самым мягким, скромным и добродушным человеком на свете. Счастлив тот человек, который, обладая определенным запасом способностей и знаний, знакомится с миром достаточно рано, чтобы сделать его своим мыльным пузырем, в возрасте, когда большинство людей являются мыльными пузырями мира! ибо это обычный случай для молодежи. Они становятся мудрее, когда уже слишком поздно; и, стыдясь и досадуя на то, что так долго были мыльными пузырями, слишком часто в конце концов становятся мошенниками. Поэтому не доверяйте внешности и внешнему виду сами, но платите ими другим людям; потому что вы можете быть уверены, что девять из десяти людей в мире доверяют им и всегда будут доверять. Это ни в коем случае не преступная или предосудительная симуляция, если не используется со злым умыслом. Я ни в коем случае не виноват в желании иметь доброе слово, добрую волю и привязанность других людей, если я не собираюсь злоупотреблять ими. Ваше сердце, я знаю, доброе, ваш ум здравый, а знания обширны. Что же вам остается делать? Ничего, кроме как украсить эти фундаментальные качества такими располагающими и пленительными манерами, мягкостью и нежностью, которые сделают вас дорогим тем, кто способен судить о ваших истинных достоинствах, и которые всегда заменяют достоинства для тех, кто не способен. Я не имею в виду этим рекомендовать вам «le fade doucereux» [безвкусную слащавость], безвкусную мягкость нежного дурака; нет, отстаивайте свое мнение, возражайте другим, когда они неправы; но пусть ваша манера, ваша осанка, ваши термины и ваш тон голоса будут мягкими и нежными, и это легко и естественно, а не манерно. Используйте смягчающие средства, когда противоречите; такие как Я МОГУ ОШИБАТЬСЯ, Я НЕ УВЕРЕН, НО Я ПОЛАГАЮ, Я СКОРЕЕ ПОДУМАЛ БЫ и т. д. Завершайте любой спор или дискуссию какой-нибудь маленькой добродушной шуткой, чтобы показать, что вы ни сами не обижены, ни намеревались обидеть своего противника; ибо спор, поддерживаемый долгое время, часто вызывает временное отчуждение с обеих сторон. Пожалуйста, наблюдайте особенно у тех французов, которые отличаются этим характером, «cette douceur de moeurs et de manieres» [эту мягкость нравов и манер], о которой они так много говорят и которую так справедливо ценят; посмотрите, в чем она состоит; в сущих пустяках, и их легче всего приобрести, когда сердце действительно доброе. Подражайте, копируйте ее, пока она не станет для вас привычной и легкой. Без комплиментов вам, я считаю, что это единственное, чего вам сейчас не хватает: ничто не даст вам этого быстрее, чем настоящая страсть, или, по крайней мере, «un gout vif» [живой вкус] к какой-нибудь светской женщине; и, поскольку я полагаю, что у вас есть то или другое к этому времени, вы, следовательно, в лучшей школе. Кроме того, если бы вы сказали леди Херви, мадам Монконсей или другим, кого вы считаете своими друзьями: «Говорят, что у меня есть своего рода манера, которая является скорее слишком решительной и слишком категоричной; однако не в моих намерениях, чтобы она была таковой; я умоляю вас исправлять и даже публично наказывать меня всякий раз, когда я виновен. Не относитесь ко мне с малейшим снисхождением, но критикуйте до крайности. У такого проницательного судьи, как вы, есть право быть строгим; и я обещаю вам, что преступник постарается исправиться». Вчера у меня обедали двое ваших знакомых, барон Б. и его спутник господин С. Я не могу сказать о первом, «qu'il est paitri de graces» [что он слеплен из граций]; и я скорее посоветовал бы ему поехать и спокойно обосноваться дома, чем думать о самосовершенствовании в дальнейших путешествиях. «Ce n'est pas le bois dont on en fait» [это не тот материал, из которого их делают]. Его спутник гораздо лучше, хотя у него сильный «tocco di tedesco» [немецкий оттенок]. Оба они хорошо отзывались о вас, и до сих пор они мне оба нравились. Как у вас дела с милой маленькой Бло? Слушает ли она ваши лестные речи? Включены ли вы в список ее поклонников? Является ли мадам ——— вашей мадам де Люрсе? Вяжет ли она иногда, а вы ее Мейкур? Говорят, у нее мягкость, ум и располагающие манеры; в таком ученичестве можно многому научиться. — [Весь этот отрывок и несколько других намекают на «Заблуждения сердца и ума» Кребийона, сентиментальный роман, написанный примерно в то время и тогда очень популярный в Париже.]

Женщина, подобная ей, которая всегда нравилась и часто была довольна, лучше всего может научить искусству нравиться; тому искусству, без которого «ogni fatica vana» [всякий труд напрасен]. Лекции Марселя — немалая часть этого искусства: они являются располагающим предвестником всех других достижений. Одежда — это также статья, которой нельзя пренебрегать, и я надеюсь, что вы не пренебрегаете ею; она помогает в «premier abord» [первом впечатлении], которое часто бывает решающим. Под одеждой я имею в виду, чтобы ваши вещи были хорошо сшиты, сидели на вас, были по моде и не вычурными; ваши волосы хорошо уложены, а также общая чистота и опрятность в вашем облике. Надеюсь, вы уделяете бесконечное внимание своим зубам; последствия пренебрежения ртом серьезны, не только для самого себя, но и для других. Короче говоря, мой дорогой ребенок, не пренебрегай ничем; еще немного — и все будет завершено. Прощайте. Я не слышал от вас уже три недели, что я считаю очень долгим сроком.

ПИСЬМО CXLII

ЛОНДОН, 10 мая, ст. ст. 1751 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Вчера я получил одновременно ваши письма от 4-го и 11-го по новому стилю, и, будучи гораздо более внимательным к своим поручениям, чем вы к своим, я не откладываю ни на минуту отправку вам моих окончательных инструкций относительно картин. Мужчина, которого вы признаете Тицианом, в хорошей сохранности; женщина — посредственная и поврежденная картина; но поскольку они нужны мне для обстановки определенной комнаты, необходимы пары; и поэтому я готов взять женщину, как говорится, «на все согласен», ради мужчины; и если она не слишком повреждена, я могу ее сносно отремонтировать, как многие прекрасные женщины, умелой рукой здесь; но тогда я ожидаю, что дама должна быть, в некотором роде, брошена в придачу к мужчине; и в этом положении дел, поскольку женщина стоит мало или ничего, я не дам более восьмидесяти луидоров за обе вместе. Что касается Рембрандта, о котором вы упоминаете, хотя он очень дешев, если хорош, я не забочусь о нем. Я люблю «la belle nature» [прекрасную природу]; Рембрандт пишет карикатуры. Теперь о ваших собственных поручениях, о которых вы, кажется, забыли. Вы ничего не упоминаете об образцах, которые получили через господина Толло, хотя я говорил вам в предыдущем письме, которое вы должны были получить до даты вашего последнего, что я буду ждать, пока не получу образцы, выбранные вашими дамами; ибо что касается инструкций, которые вы прислали мне рукой мадам Монконсей, я не смог найти в Лондоне мохера, который точно соответствовал бы этому описанию; поэтому я буду ждать, пока вы не пришлете мне (что вы легко можете сделать в письме) образцы, выбранные вашими тремя грациями.

Я бы во что бы то ни стало хотел, чтобы вы время от времени, на два или три дня, ездили к маршалу Куаньи в Орли; это лишь надлежащая вежливость по отношению к той семье, которая была особенно любезна к вам; и, более того, я хотел бы, чтобы вы ознакомились и изучили внутренние и домашние манеры людей такого ранга и положения. Я также желаю, чтобы вы часто посещали Версаль и Сен-Клу, при обоих дворах которых вас принимали с отличием. Пользуйтесь этим отличием и осваивайтесь при обоих. Великие дворы — это места истинного хорошего воспитания; вам предстоит жить при дворах, не теряйте времени на их изучение. Езжайте и оставайтесь иногда в Версале на три или четыре дня, где вы будете своим в лучших семьях благодаря вашей подруге мадам де Пюизье и моему другу аббату де ла Виль. Ходите на выходы короля и дофина и отличайтесь от остальных ваших соотечественников, которые, смею сказать, никогда не ходят туда, когда могут этого избежать. Хотя молодые французы из высшего общества, возможно, не стоят того, чтобы заводить с ними близкие связи, они вполне стоят того, чтобы познакомиться с ними; и я не вижу, как вы можете этого избежать, посещая так много хороших французских домов, как вы это делаете, куда, конечно, многие из них приходят. Будьте осторожны в том, как вы заводите дружбу, но будьте желающими и даже усердными в приобретении универсального знакомства. Будьте легки и даже инициативны в заведении новых знакомств; это единственный способ узнать манеры и характеры в целом, что является в настоящее время вашей великой целью. Вы «enfant de famille» [свой человек] в домах трех министров; но я хотел бы, чтобы вы имели опору, по крайней мере, в тринадцати, и это, я думаю, вы могли бы легко осуществить с помощью той общей цепи, которая до некоторой степени соединяет тех, кого вы не знаете, с теми, кого вы знаете.

Например, я полагаю, что ни лорд Албемарл, ни маркиз де Сен-Жермен не сделали бы ни малейшего затруднения представить вас графу Кауницу, нунцию и т. д. «Il faut etre rompu du monde» [нужно быть искушенным в свете], что может быть сделано только обширным, разнообразным и почти универсальным знакомством.

Когда вы получите своего изможденного математика, я желаю, чтобы его треугольники, ромбоиды и т. д. не отвлекали вас ни на минуту от хорошей компании, в которой вы в противном случае были бы. Проглатывайте все свои знания по утрам, но переваривайте их в компании по вечерам. Чтение десяти новых характеров — это сейчас больше ваше дело, чем чтение двадцати старых книг; показные и блестящие люди всегда берут верх над всеми остальными, пусть даже очень солидными. Если вы хотите быть великим человеком в мире, когда состаритесь, блистайте и будьте показным в нем, пока вы молоды, знайте всех и старайтесь нравиться всем, я имею в виду внешне; ибо фундаментально это невозможно. Старайтесь завоевать сердце каждой женщины и привязанность почти каждого мужчины, которого вы встречаете. Мадам Монконсей уверяет меня, что вы удивительно улучшили свою осанку, манеры и обхождение: продолжайте, мой дорогой ребенок, и никогда не думайте, что вы достигли достаточной степени совершенства; «Nil actum reputans, si quid superesset agendum» [не считая сделанным ничего, если что-то осталось сделать]; и в этих блестящих частях характера джентльмена всегда есть что-то, что еще предстоит приобрести. Моды и манеры варьируются в разных местах и в разное время; вы должны идти в ногу с ними, знать их и принимать их, где бы вы их ни нашли. Великое использование мира, знание характеров, «brillant dun galant homme» [блеск галантного человека] — это все, что вам сейчас нужно. Изучайте Марселя и «beau monde» [светское общество] с большим усердием, но читайте Гомера и Горация только тогда, когда вам больше нечего делать. Скажите, кто такая «la belle Madame de Case», которую, я знаю, вы посещаете? Мне очень нравится эпитет, данный ей: если она заслуживает его, она заслуживает и вашего внимания. Светский человек должен быть галантен с красивой женщиной, даже если он не ухаживает за ней или может быть занят чем-то другим. «On lui doit des politesses, on fait l'eloge de ses charmes, et il n'en est ni plus ni moins pour cela» [Ей обязаны вежливостью, восхваляют ее прелести, и от этого ни холодно ни жарко]: это нравится, это льстит; вы получаете их доброе слово, и ничего не теряете от этого. Эти «gentillesses» [любезности] должны сопровождаться, как, впрочем, и все остальное, осанкой: «un air, un ton de douceur et de politesse» [осанкой, тоном мягкости и вежливости]. «Les graces» [грации] должны быть в компании, иначе ничего не выйдет; и их так легко получить, что для меня удивительно, что они есть не у всех; их легче приобрести, чем любую женщину с обычной репутацией и приличиями. Преследуйте их, но с осторожностью и вниманием, и вы обязательно насладитесь ими в конце концов: без них, я уверен, вы никогда не насладитесь никем другим. Вы верно замечаете, что мистер ——— «gauche» [неуклюж]; есть надежда, что это исправится с пребыванием в компании; и это пока простительно ему, как только что вышедшему из школы. Но подумайте, что бы вы подумали о человеке, который некоторое время был в свете, и все же был бы таким неловким. Ради Бога, поэтому, теперь думайте только о том, чтобы блистать и даже выделяться в самых вежливых дворах своей осанкой, своим обхождением, своими манерами, своей вежливостью, своей «douceur» [мягкостью], своими грациями. С этими преимуществами (и не без них), поверьте мне на слово, вы одержите верх над всеми соперниками, в делах, так же как и в «ruelles» [дамских будуарах]. Прощайте. Пришлите мне свои образцы со следующей почтой, а также ваши инструкции Гревенькопу относительно печати, о которых вы, кажется, забыли.

ПИСЬМО CXLIII

ЛОНДОН, 16 мая, ст. ст. 1751 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Примерно через три месяца с этого дня мы, вероятно, встретимся. Я смотрю на этот момент так же, как молодая женщина на свою брачную ночь; я ожидаю величайшего удовольствия и все же не могу не опасаться некоторой небольшой примеси боли. Мой разум велит мне немного сомневаться в том, чего ожидает мое воображение. В некоторых пунктах я совершенно уверен, что мои самые смелые желания не будут разочарованы; и это самые существенные из них. В других я боюсь чего-то, что я могу скорее почувствовать, чем описать. Однако я попытаюсь это сделать. Я боюсь отсутствия того милого и располагающего «je ne sais quoi» [не знаю чего], которое, как некоторые философы, довольно невразумительно, говорили о душе, есть все во всем и все в каждой части; оно должно проливать свое влияние на каждое слово и действие. Я боюсь отсутствия той осанки и первого «abord» [впечатления], которое внезапно захватывает сердце, не знаешь отчетливо как или почему. Я боюсь неточности или, по крайней мере, неэлегантности дикции, которая повредит и принизит самый лучший и справедливый предмет. И, наконец, я боюсь неграциозного, если не неприятного произношения, которое опозорит и очернит все целиком. Если эти страхи в настоящее время обоснованы, то объекты их (слава Богу) такого рода, что вы можете, если захотите, в период между этим и нашей встречей, устранить каждый из них. Все эти располагающие и милые достижения механические и могут быть приобретены заботой и наблюдением так же легко, как токарное дело или любое механическое ремесло. Обычный деревенский парень, взятый от плуга и зачисленный в старый полк, вскоре отбрасывает свою шаркающую походку, свою сутулую осанку, свои неуклюжие и неловкие движения: и приобретает военную выправку, регулярные движения и все упражнения полка, и особенно своего соседа справа и слева. Как так? Не от своих способностей; которые были точно такими же до того, как он был зачислен, как и после; но либо от похвального честолюбия быть похожим и равным тем, с кем ему предстоит жить; либо от страха быть наказанным за то, что он не таков. Если тогда оба или один из этих мотивов меняют такого парня примерно за шесть месяцев до такой степени, что его не узнать, насколько сильнее должны быть оба этих мотива у вас, чтобы приобрести в величайшем совершенстве все упражнения светских людей, с которыми вам предстоит жить всю свою жизнь? Честолюбие должно заставить вас решить быть по крайней мере их равным в этом упражнении, так же как и страх наказания; который неизбежно последует за отсутствием его. Под этим упражнением я имею в виду осанку, манеры, грации и стиль светских людей. Ваш друг в письме, которое я получил от него с последней почтой, после некоторых других похвал в ваш адрес, говорит: «Удивительно, что, мысля с такой солидностью, как он, и обладая таким верным и утонченным вкусом, он выражает себя с такой малой элегантностью и деликатностью. Он даже полностью пренебрегает выбором слов и оборотами фраз».

Этому я не был бы так удивлен или обеспокоен, если бы это касалось только английского языка; который до сих пор у вас не было возможности изучать, и лишь немногие имели возможность говорить, по крайней мере, с теми, кто мог исправить ваши неточности. Но если вы не выражаете себя элегантно и деликатно на французском и немецком языках (оба из которых, я знаю, вы знаете в совершенстве и говорите вечно), это может быть только из непростительной невнимательности к тому, что вы ошибочно считаете маленьким объектом, хотя, по правде говоря, это одна из самых важных вещей в вашей жизни. Солидность и деликатность мысли должны быть даны нам: их нельзя приобрести, хотя их можно улучшить; но элегантность и деликатность выражения могут быть приобретены каждым, кто приложит необходимые заботу и усилия. Я уверен, что вы любите меня настолько, что вам было бы очень жаль, когда мы встретимся, если бы я был разочарован или огорчен; и я люблю вас настолько, что уверяю вас, что я был бы и тем, и другим, если бы обнаружил, что вам не хватает каких-либо из тех внешних достижений, которые являются непременно необходимыми шагами к тому положению и состоянию, которые я так страстно желаю, чтобы вы однажды заняли в мире.

Надеюсь, вы не забрасываете свои занятия верховой ездой, фехтованием и танцами, особенно последние: все они способствуют «degourdir» — избавлению от скованности — и придают определенную манеру держаться. Умение хорошо ездить верхом — это не только подобающее и изящное достоинство джентльмена, но и то, что может уберечь вас от многих падений в будущем; умение хорошо фехтовать, возможно, спасет вам жизнь; а умение хорошо танцевать совершенно необходимо для того, чтобы правильно сидеть, стоять и ходить. По правде говоря, мой друг, у меня есть небольшое подозрение, что вы время от времени пренебрегаете этими упражнениями или пропускаете их ради более серьезных занятий. Но сейчас «non est his locus» — всему свое время, и это время предназначено для ваших упражнений; ибо, когда вы вернетесь в Париж, я предлагаю вам продолжать только танцы, которыми вы будете заниматься еще два года, если окажетесь там, где есть хороший учитель танцев. Здесь я прослежу, чтобы вы взяли несколько уроков у своего старого учителя Денойе, который является нашим Марселем.

Что говорит вам мадам дю Пен? Мне сказывали, она до сих пор очень хороша собой; я знаю, что несколько лет назад это было именно так. Она обладает хорошими способностями, начитанностью, манерами и деликатностью: такая связь была бы для вас и почетной, и выгодной. Она будет ожидать от вас той же воспитанности и деликатности, которые присущи ей самой; и, поскольку она уже вышла из возраста ослепительного блеска и «eclat» юности, она, возможно, будет более склонна прислушаться к вашей истории, если вы расскажете ее хорошо. Для серьезного увлечения я бы предпочел ее «la petite Blot», а для простой галантности я бы предпочел «la petite Blot» ей; так что они совместимы, et «l'un n'empeche pas l'autre». Прощайте. Помните о «la douceur et les graces» — мягкости и грации.

ПИСЬМО CXLIV

ЛОНДОН, 23 мая 1751 г. (старого стиля).

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Я только что получил ваше письмо от 25-го числа (нового стиля) и, будучи несколько более внимательным к своим поручениям, чем вы к своим, даю вам немедленный ответ на вопрос, который вы задаете мне о двух картинах: я не дам ни одним ливром больше, чем то, о чем я говорил вам в своем последнем письме; у меня нет никакой нужды в них, и я не очень хорошо представляю, куда их деть, если бы они у меня были.

Я с нетерпением жду ваших окончательных распоряжений насчет мохера; торговец каждый день донимает меня из-за трех кусков, которые я счел неплохими и которые придержал у себя на всякий случай, чтобы обеспечить их наличие, если ваши дамы выберут их.

«Если бы я осмелился!» — что должно мешать вам осмелиться? Человек всегда осмеливается, если есть надежда на успех; а даже если ее нет, он ничего не теряет, осмелившись. Светский человек знает, как и когда нужно осмелиться. Он начинает свои подступы с отдаленных атак, с любезностей и знаков внимания. Если его не оттолкнули сразу и окончательно, он продолжает наступать. После определенных шагов успех неизбежен, и только очень глупые люди могут сомневаться в этом или не пытаться его достичь. Неужели почтенный характер мадам де ла Вальер мешает вам осмелиться, или вас запугивает суровая добродетель мадам дю Пен? Неужели непобедимая скромность прекрасной мадам Кейс обескураживает вас больше, чем ее красота привлекает? Фи, стыдитесь! Будьте уверены, что самая добродетельная женщина, далеко не оскорбившись признанием в любви, польщена им, если оно сделано в вежливой и приятной манере. Возможно, она не будет благосклонна к вашим клятвам; то есть, если она питает симпатию или страсть к другому человеку. Но, во всяком случае, она не будет недовольна вами из-за этого; так что, поскольку опасности нет, это даже нельзя назвать дерзостью. Но если она внимает, если она слушает и позволяет вам повторить ваше признание, будьте уверены: если вы не осмелитесь на все остальное, она будет смеяться над вами. Я советую вам начать скорее с мадам дю Пен, у которой все еще более чем достаточно красоты для такого юноши, как вы. К тому же она обладает знанием света, умом и деликатностью. Поскольку она не так уж молода, выбор любовников не может быть полностью на ее усмотрение. Обещаю вам, она не откажется от предложения ваших покорнейших услуг. Выделите ее, таким образом, знаками внимания и нежными взглядами. Выбирайте благоприятные моменты, чтобы шепнуть, что вы хотели бы, чтобы уважение и дружба были единственными мотивами вашего расположения к ней; но что оно проистекает из чувств гораздо более нежного свойства: что вы сделали это признание не без боли, но что скрывать свою страсть было еще большим мучением.

Я понимаю, что, говоря это в первый раз, вы будете выглядеть глупо, смущенно и даже выражать себя очень плохо. Тем лучше; ибо вместо того, чтобы приписывать ваше замешательство малым опытом в свете, особенно в подобных вопросах, она подумает, что причиной тому избыток любви. В таком случае лучший друг влюбленного — это самолюбие. Не бойтесь же; ведите себя галантно. Говорите красиво, и вас услышат. Если вас не послушали с первого раза, попробуйте во второй, третий и четвертый. Если место еще не занято, будьте уверены, его можно завоевать.

Я очень рад, что вы собираетесь в Орли, а оттуда в Сен-Клу; бывайте и там, и там, а также в Версале, почаще. Именно эта внутренняя, домашняя близость со светскими людьми одна только и может дать вам «l'usage du monde, et les manieres aisees» — знание света и непринужденные манеры. Только с женщинами, которых любишь, или мужчинами, которых уважаешь, проявляется желание нравиться; а без желания нравиться никто на свете не может понравиться. Пусть это желание будет пружиной всех ваших слов и действий. Этот счастливый талант — искусство нравиться, которым обладают немногие, хотя почти все могли бы обладать, — стоит всех ваших знаний и эрудиции, вместе взятых. Последние никогда не возвысят вас без первого, но первое может привести вас, как приводило тысячи людей, очень далеко и без последних.

Я рад, что вы танцуете настолько хорошо, что Марсель причисляет вас к своим лучшим ученикам; продолжайте в том же духе и танцуйте еще лучше. Умение хорошо танцевать приятно «pro tanto» — в известной мере — и составляет часть того необходимого целого, которое состоит из тысячи частей, многие из которых — «les infiniment petits quoi qu'infiniment necessaires» — бесконечно малые, но бесконечно необходимые.

Я никогда не закончу говорить на эту тему, которая совершенно необходима для того, чтобы вы могли занять какое-то положение или составить состояние в мире; и то, и другое я принял близко к сердцу, и для того, и для другого вам сейчас абсолютно не хватает только одного — искусства нравиться; и я не должен скрывать от вас, что вам еще предстоит пройти долгий путь, прежде чем вы овладеете им. Вам все еще не хватает тысячи тех маленьких знаков внимания, которые подразумевают желание нравиться: вам не хватает «douceur» — мягкости — в манере держаться и выражении лица, которая располагает к себе: вам не хватает элегантности и деликатности выражения, необходимых для украшения самого здравого смысла и самого солидного содержания: короче говоря, вам все еще не хватает многого из того, что составляет «brillant» и «poli» — блеск и лоск. Добивайтесь их любой ценой: принесите им в жертву гекатомбы книг: ищите их в обществе и забудьте о своем кабинете, пока не обретете их. Я никогда не получал письма, на которое вы ссылаетесь, если вы его вообще писали. Adieu, et bon soir, Monseigneur.

ПИСЬМО CXLV

ГРИНВИЧ, 6 июня 1751 г. (старого стиля).

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Будучи всегда заботливым и тревожным в стремлении сформировать ваше сердце, ваш ум и ваши манеры и приблизить вас к совершенству настолько, насколько позволяет несовершенство нашей природы, я исчерпал в ходе нашей переписки все, что мог подсказать мой собственный разум, и заимствовал у других все, что, как я полагал, могло быть вам полезно; но это происходило неизбежно урывками и от случая к случаю. Теперь пришло время, и вы в том возрасте, чтобы пересмотреть и взвесить в собственном уме все, что вы слышали и читали на эти темы, и сформировать свой собственный характер, свое поведение и свои манеры на всю оставшуюся жизнь, делая поправку на те улучшения, которые естественным образом даст вам дальнейшее знание света. В этом смысле я бы порекомендовал вам читать с величайшим вниманием книги, которые трактуют именно об этих предметах; серьезно размышляя над ними, а затем сравнивая теорию с практикой.

Например, если вы читаете утром некоторые из максим Ларошфуко, обдумайте их, хорошо изучите и сравните с реальными характерами, которые вы встречаете вечером. Читайте Лабрюйера утром и смотрите вечером, похожи ли его портреты. Изучайте сердце и ум человека и начните со своего собственного. Размышление и рефлексия должны заложить фундамент этого знания, но опыт и практика должны — и только они могут — завершить его. Книги, правда, указывают на работу ума, чувства сердца, влияние страстей, и в этом отношении они полезны предварительно; но без последующей практики, опыта и наблюдений они неэффективны и даже могут привести вас к стольким же ошибкам в фактах, как карта, если бы вы черпали свои представления о городах и провинциях из их изображений на ней. Человек извлек бы очень мало пользы из своих путешествий, если бы совершал их только в своем кабинете по карте всего мира. После двух книг, которые я уже упомянул, я не знаю лучшей для вас, чтобы прочитать и серьезно поразмыслить над ней, чем «Avis d'une Mere d'un Fils, par la Marquise de Lambert» («Советы матери сыну» маркизы де Ламбер). Она была женщиной превосходного ума и знания света, всегда вращалась в лучшем обществе, была озабочена тем, чтобы ее сын занял положение и составил состояние в мире, и знала лучше кого бы то ни было, как указать средства к этому. Она очень короткая и займет у вас гораздо меньше времени на чтение, чем вы должны потратить на размышления о ней после прочтения. Ее сын был в армии, она хотела, чтобы он сделал там карьеру; но она хорошо знала, что для того, чтобы подняться, он должен прежде всего нравиться: поэтому она говорит ему: «Что касается тех, от кого вы зависите, главное достоинство — нравиться». И в другом месте: «На второстепенных должностях искусство нравиться должно быть вашей опорой». Господа похожи на любовниц: какими бы услугами вы ни были им обязаны, они перестают любить, когда вы перестаете быть приятными. Это, могу вас заверить, по крайней мере так же верно при дворах, как и в лагерях, а возможно, и более того. Если к своим достоинствам и знаниям вы добавите искусство нравиться, вы вполне можете со временем стать государственным секретарем; но, поверьте мне на слово, вдвое большие достоинства и знания без искусства нравиться в лучшем случае возвысили бы вас до ВАЖНОЙ ДОЛЖНОСТИ резидента в Гамбурге или Регенсбурге. Мне не нужно говорить вам сейчас, ибо я часто говорил, и ваша собственная проницательность должна была подсказать вам, из какого бесчисленного множества мелких ингредиентов состоит это искусство нравиться и как отсутствие малейшего из них принижает все целое; но главный ингредиент, несомненно, — «la douceur dans les manieres» — мягкость в манерах: ничто не придаст вам ее больше, чем общение с людьми, стоящими выше вас. Мадам Ламбер говорит своему сыну: «Пусть ваши связи будут с людьми выше вас; таким образом вы приобретете привычку к уважению и вежливости». С равными себе человек склонен становиться небрежным, и ум коченеет. Она советует ему также часто бывать у таких людей и видеть их изнанку: «Чтобы судить о людях, нужно быть в тесной связи; так вы видите их без вуали и с их обычными повседневными достоинствами». Счастливое выражение! Именно по этой причине я так часто советовал вам обосноваться и одомашнить себя, где только можете, в хороших домах людей, стоящих выше вас, чтобы вы могли видеть их ПОВСЕДНЕВНЫЙ характер, манеры, привычки и т. д. Нужно видеть людей раздетыми, чтобы верно судить об их фигуре; когда они одеты для выхода, их одежда придумана так, чтобы скрыть или, по крайней мере, смягчить ее недостатки: как пышные парики были придуманы для герцога Бургундского, чтобы скрыть его горб. Счастливы те, у кого нет недостатков, которые нужно маскировать, и слабостей, которые нужно скрывать! Таких мало, если они вообще есть; но несчастны те, кто знает свет недостаточно хорошо, чтобы судить по внешности. Дворы — лучшие ключи к характерам; там каждая страсть занята, каждое искусство пущено в ход, каждый характер проанализирован; ревность, всегда бдительная, не только обнаруживает, но и разоблачает тайны ремесла, так что даже сторонние наблюдатели «y apprennent a deviner» — учатся угадывать. Там также великое искусство нравиться практикуется, преподается и изучается со всеми его грациями и деликатностями. Это первое, что там необходимо: это абсолютно необходимый предвестник достоинств и талантов, какими бы великими они ни были. Без него нельзя продвинуться ни на шаг. Пусть мизантропы и мнимые философы сколько угодно разглагольствуют против пороков, симуляции и диссимуляции дворов; эти инвективы — всегда результат невежества, дурного настроения или зависти. Пусть они покажут мне хижину, где нет тех же пороков, в которых они обвиняют дворы; с той лишь разницей, что в хижине они предстают в своем природном безобразии, а при дворах манеры и воспитанность делают их менее шокирующими и притупляют их остроту. Нет, будьте убеждены, что воспитанность, «tournure» — манера держаться, «la douceur dans les manieres» — мягкость в манерах, которые можно приобрести только при дворах, — это не просто показные пустяки, как некоторые люди называют или думают о них; это солидное благо; они предотвращают массу реального зла; они создают, украшают и укрепляют дружбу; они удерживают ненависть в рамках; они способствуют хорошему настроению и доброй воле в семьях, где отсутствие воспитанности и мягкости манер обычно является первопричиной раздора. Приобретите же, пока не поздно, привычку к этим «mitiores virtutes» — более мягким добродетелям: практикуйте их при каждом, даже самом малейшем случае, чтобы они были легкими и привычными для вас в самых важных; ибо они теряют значительную долю своего достоинства, если кажутся натужными и призываются только по экстраординарным случаям. Я говорю вам правду: это сейчас единственная сомнительная часть вашего характера в моих глазах; и именно по этой причине я так много останавливаюсь на ней и так часто внушаю ее вам. Скоро я увижу, обосновано ли это мое сомнение; или, скорее, я надеюсь, скоро увижу, что это не так.

В этот момент я получаю ваше письмо от 9-го числа (нового стиля). Мне жаль узнать, что у вас был, пусть даже самый легкий, возврат вашего карниолийского недуга; и я надеюсь, что ваш вывод окажется верным и что это будет последний раз. Я пришлю мохер при первой же возможности. Что касается картин, я уже настолько ими переполнен, что решил не покупать ни одной больше, если только по великой случайности не встречу что-то удивительно хорошее и столь же удивительно дешевое.

Я бы подумал, что лорду ———, в его возрасте и с его способностями и обхождением, не нужно было опускаться до содержания оперной шлюхи в таком месте, как Париж, где так много светских женщин щедро служат в качестве волонтеров. Мне еще более жаль, что он влюблен в нее; ибо это выведет его из хорошего общества и погрузит в дурное, такое как скрипачи, дудочники и «id genus omne» — вся эта порода; крайне не назидательное и неподобающее общество для светского человека!

Леди Честерфилд шлет вам тысячу комплиментов. Прощайте, мой дорогой ребенок.

ПИСЬМО CXLVI

ГРИНВИЧ, 10 июня 1751 г. (старого стиля).

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Ваши дамы были так медлительны в своих конкретных распоряжениях, что мохер, образцы которого вы наконец прислали мне, был весь распродан. Однако, чтобы предотвратить дальнейшие задержки (ибо дамы склонны быть очень нетерпеливыми, когда наконец узнают свои собственные желания), я взял необходимое количество трех видов мохера, которые наиболее близки к описанию, присланному мне некоторое время назад собственной рукой мадам Монконсей; и я отправлю их в Кале при первой же возможности. Вручая «la petite Blot» ее кусок, вы имеете прекрасный повод сказать приятные вещи, если есть такое желание.

Леди Херви, которая является вашим глашатаем и панегиристом, пишет мне, что видела вас недавно на балу и что вы танцуете очень изящно. Я чрезвычайно рад это слышать; ибо (согласно максиме, что «omne majus continet in se minus» — все большее содержит в себе меньшее), если вы танцуете изящно, я полагаю, что вы и ходите, сидите и стоите изящно тоже; вещи, которые гораздо проще, хотя и гораздо важнее, чем умение хорошо танцевать. Я знал многих очень изящных людей, которые не умели хорошо танцевать; но я никогда не знал никого, кто танцевал бы очень хорошо, но не был бы изящен в других вещах. Вам, вероятно, часто придется стоять в кругах на приемах у принцев и министров, когда очень необходимо «de payer de sa personne, et d'etre bien plante» — показать себя и стоять твердо, с ногами не слишком близко и не слишком далеко друг от друга. Больше людей стоят и ходят, чем сидят изящно. Неловкие, невоспитанные люди, стесняясь, обычно сидят вытянувшись во фрунт и скованно; другие, слишком небрежные и расслабленные, «se vautrent dans leur fauteuil» — разваливаются в кресле, что неграциозно и невоспитанно, если только фамильярность не является крайней; но светский человек держится непринужденно и выглядит таковым, грациозно опираясь, вместо того чтобы вяло разваливаться; и варьируя эти непринужденные позы вместо той скованной неподвижности застенчивого олуха. Вы не можете себе представить, а я не могу выразить, насколько выгодны хорошая манера держаться, изящные движения и располагающее обхождение не только среди женщин, но и среди мужчин, и даже в ходе дел; они очаровывают чувства, они крадут предпочтение, они играют вокруг сердца, пока не завладеют им. Я знаю человека, и вы тоже, который, не имея ни грана достоинств, знаний или талантов, возвысил себя на миллионы ступеней выше своего уровня, просто благодаря хорошей манере держаться и располагающим манерам; до такой степени, что сам принц, который возвысил его так высоко, называет его «mon aimable vaut-rien» — мой милый бездельник — [Маршал де Ришелье] — но об этом не открывайте рта, «pour cause» — по известной причине. Я даю вам этот секрет как самое сильное доказательство, которое только можно представить, эффективности манеры держаться, обхождения, «tournure» — осанки — и всех этих «petits riens» — мелочей.

Ваш другой глашатай и панегирист, мистер Харт, уехал в Виндзор по пути в Корнуолл, чтобы вернуться достаточно скоро, чтобы встретить вас здесь: я действительно верю, что он так же нетерпелив в ожидании этого момента, как и я, «et c'est tout dire» — и этим все сказано: но, тем не менее, несмотря на мое нетерпение, если случайно вы окажетесь в такой ситуации, что отъезд из Парижа будет стоить вашему сердцу слишком многих мук, я разрешаю вам отложить ваше путешествие и сказать мне, как Фест сказал Павлу: «ПРИ БОЛЕЕ УДОБНОМ ВРЕМЕНИ Я ПОЗОВУ ТЕБЯ». Вы видите по этому, что я в конечном итоге приношу свои чувства в жертву вашим, и это в очень необычном объекте отцовской снисходительности. При условии всегда, и да будет понято (как говорят в актах парламента), что «quae te cumque domat Venus, non erubescendis adurit ignibus» — какая бы Венера ни владела вами, она жжет вас не стыдным огнем. Если ваше сердце позволит вам приехать, возьмите с собой только своего камердинера Кристиана и своего собственного лакея; не своего valet de place, которого вы можете уволить на это время, как и свою карету; но лучше всего вам сохранить за собой жилье, промежуточные расходы на которое будут лишь незначительными, и они понадобятся вам, чтобы оставить там свои книги и багаж. Возьмите только ту одежду, в которой вы путешествуете, один черный костюм, ибо траур по принцу к тому времени еще не совсем закончится, и один костюм из вашей нарядной одежды, две или три ваших кружевных рубашки, а остальные простые; из других вещей, таких как сумки, перья и т. д., как сочтете нужным. Не берите никаких книг, кроме двух или трех для вашего развлечения в дороге; ибо мы должны заняться просто английским, в котором вы, безусловно, не «puriste» — пурист; и я обеспечу вас в достаточной мере подходящими английскими авторами. Я, вероятно, продержу вас здесь примерно до середины октября, и, конечно, не дольше; ибо вам абсолютно необходимо провести следующую зиму в Париже; так что, если какие-то прекрасные глаза прольют слезы из-за вашего отъезда, вы можете осушить их обещанием вашего возвращения через два месяца.

Нашли ли вы учителя геометрии? Если погода очень жаркая, вы можете оставить свою верховую езду в манеже до возвращения в Париж, если только не считаете, что упражнения приносят вам больше пользы, чем жара может принести вреда; но я прошу вас не оставлять Марселя ни на минуту; ваше фехтование также, если хотите, может отойти на второй план на лето; но вы сделаете хорошо, если возобновите его зимой и будете искусны в нем, но ни в коем случае не для нападения, только для защиты в случае необходимости. Доброй ночи. Ваш.

P. S. Я забыл дать вам одно поручение, когда вы приедете сюда: а именно, не забудьте привезти с собой ГРАЦИИ.

ПИСЬМО CXLVII

ГРИНВИЧ, 13 июня 1751 г. (старого стиля).

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: «Les bienseances» — [это единственное слово подразумевает приличие, воспитанность и уместность] — являются наиболее необходимой частью знания света. Они состоят в отношениях людей, вещей, времени и места; здравый смысл указывает на них, хорошее общество совершенствует их (предполагая всегда внимание и желание нравиться), а хорошая политика рекомендует их.

Если бы вам пришлось беседовать с королем, вы должны быть столь же непринужденны и свободны от смущения, как со своим собственным камердинером; но все же каждый взгляд, слово и действие должны подразумевать величайшее уважение. То, что было бы уместно и воспитанно с другими, стоящими гораздо выше вас, было бы абсурдным и невоспитанным с тем, кто стоит так высоко. Вы должны ждать, пока к вам обратятся; вы должны принимать, а не давать тему разговора; и вы должны даже следить за тем, чтобы заданная тема такого разговора не привела вас к какой-либо неуместности. Искусство заключалось бы в том, чтобы перевести его, если возможно, к некоторой косвенной лести; такой как восхваление тех добродетелей в каком-то другом человеке, в которых этот принц либо считает, что он преуспевает, либо, по крайней мере, хочет, чтобы другие так думали. Почти те же меры предосторожности необходимо соблюдать с министрами, генералами и т. д., которые ожидают, что к ним будут относиться почти с таким же уважением, как к их господам, и обычно заслуживают его больше. Есть, однако, та разница, что можно начать разговор с ними, если с их стороны он вдруг прервется, при условии, что вы не переведете его на тему, на которую им неуместно говорить или о которой неуместно говорить с ними. В этих двух случаях определенные позы и действия были бы крайне абсурдны, потому что слишком непринужденны и, следовательно, неуважительны. Как, например, если бы вы скрестили руки на груди, вертели табакерку, топали ногами, чесали голову и т. д., это было бы шокирующе невоспитанно в такой компании; да и, по правде говоря, не очень воспитанно в любой другой. Великая трудность в таких случаях, хотя и вполне преодолимая вниманием и привычкой, состоит в том, чтобы соединить совершенную внутреннюю непринужденность с совершенным внешним уважением.

В смешанных компаниях с равными вам (ибо в смешанных компаниях все люди до определенной степени равны) допускается большая непринужденность и свобода; но и они имеют свои границы в рамках «bienseance» — приличия. Существует социальное уважение, которое необходимо: вы можете начать свою собственную тему разговора со скромностью, очень заботясь, однако, «de ne jamais parler de cordes dans la maison d'un pendu» — никогда не упоминать о веревке в доме повешенного. Ваши слова, жесты и позы имеют большую степень свободы, хотя отнюдь не безграничную. Вы можете держать руки в карманах, нюхать табак, сидеть, стоять или время от времени ходить, как вам нравится; но я полагаю, вы не сочли бы очень «bienseant» — приличным — свистеть, надевать шляпу, распускать подвязки или пряжки, ложиться на кушетку или идти спать и разваливаться в кресле. Это небрежности и вольности, которые можно позволить себе только в полном одиночестве; они оскорбительны для высших, шокируют и обижают равных, грубы и оскорбительны для низших. Та непринужденность в манере держаться и поведении, которая чрезвычайно привлекательна, широко отличается от небрежности и невнимательности и отнюдь не подразумевает, что можно делать все, что заблагорассудится; она означает лишь то, что не следует быть скованным, формальным, смущенным, обескураженным и пристыженным, как деревенские олухи и люди, которые никогда не были в хорошем обществе; но она требует большого внимания к «les bienseances» и их скрупулезного соблюдения: все, что следует делать, нужно делать с легкостью и беззаботностью; чего делать не следует, того не нужно делать вовсе. В смешанных компаниях также к разным возрастам и полам следует обращаться по-разному. Вы не стали бы говорить о своих удовольствиях с людьми определенного возраста, серьезности и достоинства; они справедливо ожидают от молодых людей степени почтения и уважения. Вы должны быть столь же непринужденны с ними, как и с людьми ваших лет, но ваша манера должна быть иной; должно подразумеваться больше уважения; и нелишне намекнуть, что от них вы ожидаете научиться. Это льстит и утешает старость за неспособность принимать участие в радости и хихиканье юности. К женщинам вы всегда должны обращаться с величайшим внешним уважением и вниманием, что бы вы ни чувствовали внутренне; их пол по давнему предписанию имеет право на это; и это входит в обязанности «bienseance»; в то же время это уважение очень правильно и очень приятно смешивается со степенью «enjouement» — игривости, если она у вас есть; но тогда этот «badinage» — шутливость — должен прямо или косвенно склоняться к их похвале и даже не быть подверженным злонамеренному толкованию в их ущерб. Но здесь тоже нужно уделять большое внимание разнице в возрасте, ранге и положении. С «marechale» — маршальшей — пятидесяти лет нельзя шутить, как с молодой кокеткой пятнадцати лет; с первой нужно использовать уважение и серьезный «enjouement», если я могу соединить эти два слова, а с последней простительна простая «badinage», даже с оттенком «un peu de polissonerie» — легкой шаловливости.

Другой важный пункт «les bienseances», на который редко обращают внимание, — это не навязывать свое собственное текущее настроение и расположение духа без разбора всем подряд, а наблюдать, сообразовываться и адаптироваться к ним. Например, если бы вы оказались в прекрасном настроении и на подъеме духа, пошли бы вы петь «pont neuf» — балладу — или выделывать коленца перед мадам маршальшей де Куаньи, папским нунцием, аббатом Салье или любым человеком, обладающим природной серьезностью и меланхолией, или тем, кто в это время находится в горе? Полагаю, что нет; как, с другой стороны, я полагаю, что если бы вы были в дурном настроении или настоящем горе, вы бы не выбрали оплакивать свое положение с «la petite Blot». Если вы не можете совладать со своим текущим настроением и расположением духа, выбирайте для беседы тех, кто находится в настроении, наиболее близком к вашему.

Громкий смех крайне несовместим с «les bienseances», поскольку это лишь вульгарное и шумное свидетельство радости черни по поводу какой-то очень глупой вещи. Джентльмена часто видят, но очень редко слышат смеющимся. Ничто не противоречит «les bienseances» больше, чем грубые шутки или «jeux de main» — рукоприкладство — любого рода, что часто имеет очень серьезные, иногда очень фатальные последствия. Резвость, борьба, бросание друг в друга предметами — это подобающие шутки черни, но они унижают джентльмена: «giuoco di mano, giuoco di villano» — «рукоприкладство — удел деревенщины» — очень верная поговорка, одна из немногих верных поговорок итальянцев.

Категоричность и решительность у молодых людей «contraire aux bienseances» — противны приличиям, и им следует редко казаться утверждающими, всегда используя какое-то смягчающее выражение; такое как «s'il m'est permis de le dire, je croirais plutot, si j'ose m'expliquer» — «если мне позволено будет сказать, я бы скорее подумал, если осмелюсь объясниться», — которые смягчают манеру, не отказываясь и даже не ослабляя сути. Люди более старшего возраста и опыта ожидают и имеют право на такую степень почтения.

Существует «bienseance» также в отношении людей самого низкого звания: джентльмен соблюдает ее со своим лакеем — даже с нищим на улице. Он рассматривает их как объекты сострадания, а не оскорбления; он не говорит ни с кем «d'un ton brusque» — резким тоном, — но исправляет одного хладнокровно, а другому отказывает с человечностью. Есть один случай в мире, в котором «le ton brusque» подобает джентльмену. Короче говоря, «les bienseances» — это другое слово для МАНЕР, и они распространяются на каждую часть жизни. Они — уместность; Грации должны сопровождать их, чтобы завершить их; Грации позволяют нам делать изящно и приятно то, что «les bienseances» требуют делать вообще. Последние — это обязательство для каждого человека; первые — бесконечное преимущество и украшение для любого человека. Пусть вы соедините и то, и другое!

Хотя вы танцуете хорошо, не думайте, что вы танцуете достаточно хорошо, и, следовательно, не переставайте стремиться танцевать еще лучше. И хотя вам скажут, что вы изящны, все равно стремитесь быть еще изящнее. Если Марсель будет доволен, вы не будьте. Продолжайте, ухаживайте за Грациями всю свою жизнь; вы не найдете лучших друзей при дворе: они будут говорить в вашу пользу сердцам принцев, министров и фавориток.

Теперь, когда все бурные страсти и острые ощущения улеглись во мне и у меня нет мучительных забот или шумных удовольствий, чтобы волновать меня, моя величайшая радость — созерцать прекрасную перспективу, которая открывается перед вами, и надеяться и верить, что вы будете наслаждаться ею. Вы уже в свете, в возрасте, когда другие едва слышали о нем. Ваш характер до сих пор не только безупречен в своей моральной части, но даже не запятнан никаким низким, грязным и неджентльменским пороком; и, надеюсь, останется таким. Ваши знания основательны, обширны и признаны, особенно во всем, что касается вашего предназначения. С таким материалом для начала, чего же тогда не хватает! Не состояния, как вы убедились на опыте. У вас было и будет состояние, достаточное, чтобы помочь вашим достоинствам и вашему трудолюбию; и если я смогу этому помочь, у вас никогда не будет достаточно, чтобы сделать вас небрежным к тому или другому. У вас также есть «mens sana in corpore sano» — здоровый дух в здоровом теле, величайшее из всех благ. Все, следовательно, что вам нужно, находится в вашей власти приобрести, так же как съесть завтрак, когда он поставлен перед вами; это только то знание света, та элегантность манер, та универсальная вежливость и те грации, которые общение с хорошим обществом и видение разнообразия мест и характеров неизбежно, при малейшем внимании с вашей стороны, дадут вам. Ваше иностранное предназначение ведет к величайшим вещам, и ваше парламентское положение облегчит ваш прогресс. Рассматривайте же эту приятную перспективу так же внимательно для себя, как я рассматриваю ее для вас. Трудитесь со своей стороны, чтобы реализовать ее, как я буду со своей, чтобы помочь и дать вам возможность сделать это. «Nullum numen abest, si sit prudentia» — «Никакое божество не отсутствует, если есть благоразумие».

Прощайте, мой дорогой ребенок! Я считаю дни до того момента, когда у меня будет удовольствие увидеть вас; скоро я буду считать часы, а в конце концов и минуты, с возрастающим нетерпением.

P. S. Мохер сегодня отправлен отсюда в Кале, рекомендован заботам мадам Морель и адресован, как просили, генеральному контролеру. Три куска стоят шестьсот восемьдесят французских ливров.

ПИСЬМО CXLVIII

ГРИНВИЧ, 20 июня 1751 г. (старого стиля).

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Так мало людей, особенно молодых путешественников, видят то, что они видят, или слышат то, что они слышат, что, хотя я действительно верю, что это может быть излишним для вас, все же не будет вреда напоминать вам время от времени видеть то, что вы видите, и слышать то, что вы слышите; то есть видеть и слышать так, как вы должны. Легкомысленные, пустые люди, которые составляют по крайней мере три четверти человечества, желают видеть и слышать только то, что видели и слышали их легкомысленные и пустые предшественники: как собор Святого Петра, Папа и торжественная месса в Риме; Нотр-Дам, Версаль, французский король и французская комедия во Франции. Человек способный видит и слышит совсем не так, как эти господа, и гораздо больше. Он исследует и осведомляется досконально обо всем, что видит или слышит; и, в частности, поскольку это относится к его собственной профессии или предназначению. Ваше предназначение — политическое; объектом, следовательно, ваших запросов и наблюдений должно быть политическое устройство вещей; формы правления, законы, правила, обычаи, торговля, мануфактуры и т. д. различных наций Европы. Это знание гораздо лучше приобретается в разговоре с разумными и хорошо информированными людьми, чем из книг, лучшие из которых по этим предметам всегда несовершенны. Например, существуют «Современные состояния» Франции, как и Англии; но они всегда дефектны, будучи опубликованы людьми неосведомленными, которые только копируют друг друга; они, однако, стоят того, чтобы заглянуть в них, потому что они указывают на объекты для исследования, которые в противном случае, возможно, никогда не пришли бы на ум; но часовой разговор с разумным президентом или «conseiller» — советником — даст вам больше представления об истинном состоянии парижского парламента, чем все книги во Франции. Точно так же «Almanack Militaire» стоит того, чтобы иметь его; но два или три разговора с офицерами проинформируют вас гораздо лучше об их военных правилах. Люди обычно имеют пристрастие к своим собственным профессиям, любят говорить о них и даже польщены тем, что с ними советуются по этому предмету; поэтому, когда вы находитесь с кем-либо из этих военных господ (а вы вряд ли можете быть в какой-либо компании без них), задавайте им военные вопросы, интересуйтесь их методами дисциплины, расквартирования и обмундирования их людей; осведомляйтесь об их жалованье, их привилегиях, «leurs montres, leurs etapes» — их смотрах, их этапах и т. д. Делайте то же самое в отношении флота и сделайте себя особенно мастером этой детали; которая имеет и всегда будет иметь большое отношение к делам Англии; и по мере того, как вы получаете хорошие сведения, делайте заметки о них в письменном виде.

Правила торговли и коммерции во Франции превосходны, что слишком очевидно для нас по большому росту и того, и другого за последние тридцать лет; ибо, не говоря уже об их обширной торговле как в Ост-, так и в Вест-Индии, они захватили у нас всю торговлю Леванта; и теперь снабжают все иностранные рынки своим сахаром, к разорению почти всех наших сахарных колоний, таких как Ямайка, Барбадос и Подветренные острова. Получите, следовательно, какие можете сведения и об этих делах тоже.

Интересуйтесь также их церковными делами; для чего нынешние споры между двором и духовенством дают вам справедливые и частые возможности. Знайте особые права Галликанской церкви в противовес притязаниям Римского престола. Мне не нужно рекомендовать вам церковную историю, так как я слышал, что вы изучаете «Дюпена» очень усердно.

Вы не можете себе представить, как сильно это солидное и полезное знание других стран выделит вас в вашей собственной (где, по правде говоря, оно очень мало известно или культивируется), помимо огромной пользы, которую оно приносит во всех иностранных переговорах; не говоря уже о том, что оно позволяет человеку блистать во всех компаниях. Когда короли и принцы обладают какими-либо знаниями, они именно такого рода, и более того; и поэтому это обычная тема их придворных разговоров, в которых оно позволит вам принять значительное участие; оно сближает вас с ними; и им приятно, когда люди говорят с ними на тему, в которой они считают, что блистают.

Существует своего рода болтовня, или SMALL TALK — светская беседа, — которая является общим ходом разговора при дворах и в большинстве смешанных компаний. Это своего рода средний разговор, ни глупый, ни назидательный; но, однако, очень необходимый для того, чтобы вы овладели им. Он вращается вокруг общественных событий Европы, и тогда он в своем лучшем виде; очень часто вокруг численности, хорошего или плохого качества, дисциплины или обмундирования войск различных принцев; иногда вокруг семей, браков, отношений принцев и значительных людей; и иногда «sur le bon chere» — о хорошем столе, великолепии общественных развлечений, балов, маскарадов и т. д. Я хотел бы, чтобы вы могли говорить обо всех этих вещах лучше и с большим знанием, чем другие люди; до такой степени, чтобы в этих случаях обращались к вам и чтобы люди говорили: «Я УВЕРЕН, МИСТЕР СТЕНХОП МОЖЕТ НАМ СКАЗАТЬ».

Знания второго сорта и средние таланты продвигают человека дальше при дворах и в деловой части мира, чем превосходные знания и блестящие способности. Тацит очень справедливо объясняет, почему человек всегда оставался в фаворе и пользовался лучшими должностями при тираническом правлении трех или четырех самых худших императоров, говоря, что это было не «propter aliquam eximiam artem, sed quia par negotiis neque supra erat» — «не из-за какого-то выдающегося искусства, а потому что он был равен делам, но не выше их». Благоразумие — великая статья; все эти вещи должны быть изучены, и изучены только путем пребывания в большом количестве лучшего общества. Часто посещайте те хорошие дома, где вы уже имеете доступ, и пробирайтесь каким-нибудь образом в каждый другой. Посещайте дворы, в частности, чтобы получить эту РУТИНУ.

В этот момент я получаю ваше от 18-го числа (нового стиля). Вы уже некоторое время назад получили мои окончательные ответы относительно картин; и, согласно моему последнему, известие о том, что мохер отправлен мадам Морель в Кале с надлежащими указаниями.

Мне жаль, что ваши два зятя, принцы Б——, такие олухи; однако, поскольку они имеют честь быть так близко связанными с вами, я окажу им все любезности, какие смогу.

Признаю, у вас сейчас нет времени на долгие отлучки из Парижа из-за ваших различных учителей, к которым я хотел бы, чтобы вы прилежно относились, пока находитесь в этой столице; но когда вы вернетесь туда после визита, который вы намерены оказать мне, я не предлагаю вам иметь вообще никаких учителей, кроме Марселя, раз или два в неделю. И тогда дворы, я надеюсь, больше не будут для вас чужими странами; ибо я хотел бы, чтобы вы часто наведывались в Версаль и Сен-Клу на три или четыре дня за раз. Вы знаете аббата де ла Виля, который представит вас другим, так что вы скоро будете «faufile» — вхожи — в остальную часть двора. Двор — это почва, на которой вы должны расти и процветать; вы должны быть хорошо знакомы с ее природой; как и всякая другая почва, она местами глубже, местами легче, но всегда способна к значительному улучшению путем культивации и опыта.

Вы говорите, что вам нужны некоторые подсказки для письма леди Честерфилд; больше опыта и знания света научат вас время от времени писать и говорить изящно «sur des riens» — о пустяках, — что, могу сказать вам, является очень полезной частью светского знания; ибо в некоторых компаниях было бы неосмотрительно говорить о чем-то другом; а со многими людьми невозможно говорить о чем-то другом; они бы вас не поняли. Прощайте.

ПИСЬМО CXLIX

ЛОНДОН, 24 июня 1751 г. (старого стиля).

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Манера держаться, обхождение, манеры и грации имеют такое бесконечное преимущество для того, кто ими обладает, и настолько особенно и существенно необходимы для вас, что теперь, когда время нашей встречи приближается, я дрожу от страха, что не найду вас обладающим ими; и, по правде говоря, я сомневаюсь, что вы еще достаточно убеждены в их важности. Есть, например, ваш близкий друг, мистер Х——, который, обладая большими достоинствами, глубокими знаниями и тысячей хороших качеств, никогда не сделает карьеры в мире, пока жив. Почему? Просто из-за отсутствия тех внешних и показных достижений, которые он начал приобретать слишком поздно; и которые, с его склонностью к учебе и философии, я полагаю, он считает не стоящими своего внимания. Он может, очень вероятно, сделать карьеру в республике словесности, но ему было бы в десять тысяч раз лучше сделать карьеру как человеку света и дела в республике Соединенных провинций, чего, поверьте мне на слово, он никогда не сделает.

Поскольку я открываюсь вам без малейшего резерва, всякий раз, когда я думаю, что это может быть вам полезно, я дам вам краткий отчет о себе. Когда я впервые вышел в свет, что было в возрасте, в котором вы сейчас, так что, кстати, вы опередили меня в этом важном пункте по крайней мере на два или три года, — в девятнадцать лет я покинул Кембриджский университет, где был абсолютным педантом; когда я говорил лучше всего, я цитировал Горация; когда стремился быть остроумным, я цитировал Марциала; а когда хотел быть светским джентльменом, я говорил Овидием. Я был убежден, что никто, кроме древних, не обладает здравым смыслом; что классики содержат все, что было необходимо, полезно или украшало людей; и у меня были мысли о том, чтобы носить «toga virilis» — мужскую тогу — римлян вместо вульгарной и неблагородной одежды современников. С этими превосходными понятиями я отправился сначала в Гаагу, где с помощью нескольких рекомендательных писем был вскоре введен во все лучшее общество; и где очень скоро обнаружил, что был полностью неправ почти в каждом понятии, которое у меня было. К счастью, у меня было сильное желание нравиться (смешанный результат добродушия и тщеславия, отнюдь не предосудительного), и я понимал, что у меня нет ничего, кроме этого желания. Поэтому я решил, если возможно, приобрести и средства. Я внимательно и детально изучал одежду, манеру держаться, манеры, обхождение и ход разговора всех тех, кого находил светскими людьми и кто, как было общепризнано, умел нравиться. Я подражал им как мог; если я слышал, что один человек считается удивительно изящным, я тщательно наблюдал за его одеждой, движениями и позами и формировал свои собственные по их образцу. Когда я слышал о другом, чья беседа была приятной и располагающей, я слушал и обращал внимание на ее ход. Я обращался, хотя «de tres mauvaise grace» — очень неловко, — ко всем самым модным светским дамам; признавался и смеялся с ними над своей собственной неловкостью и неопытностью, рекомендуя себя как объект, на котором они могут испытать свое мастерство в формировании. Благодаря этим средствам и страстному желанию нравиться всем, я постепенно стал нравиться некоторым; и, могу вас заверить, что тот небольшой успех, которого я добился в мире, был гораздо больше обязан этому страстному желанию нравиться повсеместно, чем каким-либо внутренним достоинствам или глубоким знаниям, которыми я когда-либо мог владеть. Моя страсть нравиться была настолько сильна (и я очень рад, что это было так), что признаюсь вам честно, я хотел, чтобы каждая женщина, которую я видел, влюбилась в меня, а каждый мужчина, которого я встречал, восхищался мной. Без этой страсти к объекту я никогда не был бы так внимателен к средствам; и признаюсь, я не могу представить, как возможно для любого добродушного и здравомыслящего человека быть без этой страсти. Разве добродушие не склоняет нас нравиться всем, с кем мы беседуем, какого бы ранга или положения они ни были? И разве здравый смысл и обычное наблюдение не показывают, какую бесконечную пользу приносит умение нравиться? О! но можно нравиться хорошими качествами сердца и знаниями ума без той модной манеры держаться, обхождения и манер, которые являются лишь мишурой. Я отрицаю это. Человека могут ценить и уважать, но я бросаю вызов тому, чтобы он понравился без них. Более того, в вашем возрасте я не довольствовался бы просто тем, чтобы нравиться; я хотел блистать и выделяться в мире как человек света и галантности, а также дела. И это честолюбие или тщеславие, называйте как хотите, было правильным; оно никому не вредило и заставляло меня проявлять все таланты, какие у меня были. Это пружина тысячи правильных и хороших вещей.

На днях я беседовал о вас с одним человеком, который очень к вам расположен и часто бывал с вами и в Париже, и в Италии. Среди бесчисленных вопросов, которые я, разумеется, задавал ему о вас, я упомянул о вашей одежде (ибо, по правде говоря, это единственное, в чем я считал его компетентным судьей). На это он ответил, что в Париже вы одевались довольно сносно, но в Италии одевались так плохо, что он имел обыкновение подшучивать над вами по этому поводу и даже рвал вашу одежду. Должен вам сказать, что в вашем возрасте так же нелепо быть плохо одетым, как в моем возрасте было бы нелепо носить белое перо и туфли с красными каблуками. Одежда — один из многих компонентов, способствующих искусству нравиться; она радует глаз, особенно женский. Обращайтесь к чувствам, если хотите нравиться; ослепляйте взоры, услаждайте и льстите слуху людей; завладевайте их сердцами, и пусть их разум делает против вас все, что может. «Suaviter in modo» — вот великий секрет. Всякий раз, когда вы ловите себя на том, что незаметно проникаетесь симпатией к кому-то, кто не обладает ни выдающимися достоинствами, ни особыми талантами, проанализируйте, что именно произвело на вас такое впечатление: вы обнаружите, что это та самая «douceur», та мягкость в обращении, та манера держаться, которую я так часто вам рекомендовал. Отсюда сделайте очевидный вывод: то, что нравится вам в других, будет нравиться другим в вас, ибо все мы слеплены из одного теста, хотя некоторые куски немного тоньше, а другие — немного грубее. В целом, самый верный способ судить о других — это тщательно изучить и проанализировать самого себя. Когда мы встретимся, я помогу вам в этом анализе, в котором каждый человек нуждается в некоторой поддержке против собственного самолюбия. Прощайте.

ПИСЬМО CL

ГРИНВИЧ, 30 июня, ст. ст. 1751 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Прошу вас передать вложенное письмо нашему другу аббату; оно написано, чтобы поздравить его с получением канониката, чему я искренне рад. Надеюсь, это поможет ему откормиться до состояния «каноника» Буало; сейчас он худ, как апостол или пророк. Кстати, представил ли он вас когда-нибудь герцогине д'Эгийон? Если нет, заставьте его представить вас; а если представил, то навещайте ее и передавайте ей от меня множество комплиментов. Она обладает незаурядным умом и знаниями для женщины, а ее дом — прибежище кружка «les beaux esprits». Знакомство с этими господами доставляет удовольствие и придает некий вес; это вводит молодого человека в моду. «A propos des beaux esprits», имеете ли вы доступ к леди Сэндвич, которая, несмотря на преклонные годы, когда я видел ее в последний раз, обладала самым острым умом из всех женщин, которых я когда-либо знал? Если вы с ней не знакомы, то герцогиня д'Эгийон или леди Херви могут, и, смею сказать, захотят вас представить. Уверяю вас, это стоит того как ради нее самой, так и ради людей остроумных и ученых, которые ее посещают. В таких компаниях всегда можно научиться чему-то, помимо хороших манер; разговор там вращается вокруг тем, более значимых, чем пустяки; какой-нибудь вопрос литературы, критики, истории и т. д. обсуждается с изобретательностью и приличием; ибо я должен воздать должное французским ученым людям: они не медведи, как большинство наших, они — джентльмены.

Наш аббат пишет мне, что вы уехали в Компьень: я очень этому рад; другие дворы должны сформировать вас для вашего собственного. Он также сообщает, что вы перестали заниматься верховой ездой в манеже; я не возражаю против этого, это отнимает много времени по утрам; и если вы приобрели благородную и уверенную посадку в седле, этого для вас достаточно, теперь, когда турниры и состязания остались в прошлом. Полагаю, вы охотились в Компьене. Королевская охота там, как мне говорят, — прекрасное зрелище. Французская манера охоты подобает джентльмену; наша же — только для деревенщин и олухов. Бедных зверей здесь преследуют и загоняют звери куда большие, чем они сами, и настоящий британский охотник на лис, несомненно, является видом, свойственным и присущим исключительно этой стране, которого не производит ни одна другая часть земного шара.

Надеюсь, вы используете время, сэкономленное на манеже, для целей более полезных, чем ученые; ибо уверяю вас, это очень разные вещи. Я хотел бы, чтобы вы уделяли греческому языку не более часа в день, и то скорее для того, чтобы сохранить то, что вы уже знаете, а не для того, чтобы приумножить это. Под греческим я подразумеваю полезные греческие книги, такие как Демосфен, Фукидид и т. д., а не поэтов, с которыми вы уже достаточно знакомы. Ваш латинский позаботится о себе сам. Все остальное время, которое у вас может остаться для чтения, прошу посвятить книгам, непосредственно относящимся к вашему предназначению, таким как современная история на современных языках, мемуары, анекдоты, письма, дипломатические отчеты и т. д. Собирайте также, если можете, достоверные сведения о нынешнем состоянии всех дворов и стран Европы, о характерах королей и принцев, их жен, их министров и их любовниц; об их различных видах, связях и интересах; о состоянии их финансов, их военной силе, их торговле, мануфактурах и коммерции. Это и есть полезное, необходимое знание для вас и, по правде говоря, для каждого джентльмена. Но при всем этом помните, что живые книги гораздо лучше мертвых; и не тратьте время (ибо это пустая трата) на последние, если можете с пользой употребить его на первых; ибо книги теперь должны быть вашим единственным развлечением, но ни в коем случае не делом. Я предпочел бы, чтобы вы были страстно влюблены в какую-нибудь решительную кокетку из высшего общества (которая заставила бы вас потанцевать, приучила бы к моде, сделала бы вас гибким и отшлифовала бы), чем чтобы вы знали наизусть всего Платона и Аристотеля: час в Версале, Компьене или Сен-Клу сейчас стоит для вас больше, чем три часа в кабинете с лучшими книгами, когда-либо написанными.

Я слышал, что спор между двором и духовенством улажен полюбовно, обе стороны в чем-то уступили; король побоялся потерять больше своей души, а духовенство — больше своих доходов. Эти господа весьма искусны в том, чтобы извлекать максимум выгоды из пороков и слабостей мирян. Надеюсь, вы прочитали и полностью осведомились обо всем, что касается этого дела; это очень важный вопрос, который в высшей степени затрагивает духовенство каждой страны Европы. Если вы хотите быть полностью убеждены в том, что их десятины имеют божественное установление, а их собственность — это собственность самого Бога, к которой не может прикоснуться никакая земная власть, прочитайте «De Beneficiis» фра Паоло — превосходную и краткую книгу, за которую, как и за некоторые другие трактаты против римского двора, он был заколот стилетом; что заставило его впоследствии, увидев анонимную книгу, написанную против него по приказу Папы, сказать: «Conosco bene lo stile Romano».

Парижский парламент и штаты Лангедока, полагаю, едва ли выкрутятся, имея на своей стороне лишь разум и справедливость, но не имея никаких средств устрашения. Это политические и конституционные вопросы, которые вполне заслуживают вашего внимания и изучения. Надеюсь, вы ими полностью овладели. Также стоит собрать и сохранить все сочинения, написанные по этим темам.

Надеюсь, вас поблагодарили ваши дамы, если уж не заплатили деньгами, за мохер, который я некоторое время назад отправил курьером в Париж, вместо того чтобы отправить его мадам Морель в Кале, как я говорил вам, что сделаю. Нравится ли он им и стали ли они лучше к вам относиться за то, что вы его достали? «Le petite Blot devroit au moins payer de sa personne». Что касается мадам де Полиньяк, полагаю, вы охотно освободите ее от личной оплаты.

Перед возвращением в Англию прошу вас еще раз съездить в Орли на два-три дня, а также в Сен-Клу, чтобы обеспечить себе там хороший прием по возвращении. Спросите также маркиза де Матиньона, нет ли у него для вас поручений в Англии или каких-либо писем или пакетов для лорда Болингброка. Прощайте! Продолжайте в том же духе и преуспевайте.

ПИСЬМО CLI

ГРИНВИЧ, 8 июля, ст. ст. 1751 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: С последней почтой я получил ваше письмо от 3 июля нов. ст. Я рад, что вы в таких хороших отношениях с полковником Йорком, что вас допускают к секретной переписке. Сдержанность лорда Албемарла по отношению к вам, полагаю, больше объясняется его секретарем, чем им самим; ибо вы, кажется, пользуетесь его расположением; и, возможно, У НЕГО НЕТ НИКАКИХ СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНЫХ ПИСЕМ, чтобы сообщать их вам. Однако остерегайтесь выказывать малейшее недовольство по этому поводу: выразите полковнику Йорку надлежащую признательность за то, что он вам показывает, но пусть ни лорд Албемарл, ни его люди не заметят с вашей стороны ни малейшего холодка из-за того, чего они вам не показывают. Очень часто необходимо не выказывать всего, что чувствуешь. Оказывайте внимание полковнику Йорку и поддерживайте с ним как можно более тесную связь; он может быть вам очень полезен в будущем; и когда будете прощаться, не только предложите перевезти какие-либо письма или пакеты в целях безопасности, но даже попросите в качестве одолжения позволить вам быть курьером письма от него к его отцу, канцлеру. «A propos» о вашем приезде сюда; признаюсь, я с нетерпением жду его и считаю, что несколько дней стоят того, чтобы их выиграть; поэтому я хотел бы, чтобы вместо 25-го числа следующего месяца нов. ст., который был днем, назначенным мной некоторое время назад для вашего отъезда из Парижа, вы выехали в пятницу, 20 августа нов. ст.; вследствие чего вы будете в Кале в воскресенье, а вероятно, в Дувре через двадцать четыре часа после этого. Если вы высадитесь утром, то в почтовой карете сможете добраться до Ситтингборна в тот же день; если вы сойдете на берег вечером, то сможете доехать только до Кентербери, где устроитесь лучше, чем в Дувре. Я не хочу, чтобы вы путешествовали ночью или утомляли и перегревали себя, проезжая восемьдесят миль сразу после высадки. Вы приедете прямо в Блэкхит, где я буду готов встретить вас, и который находится прямо на Дуврской дороге в Лондон; и мы вместе отправимся в город, после того как вы отдохнете день или два здесь. Все остальные указания, которые я дал вам в своем предыдущем письме, остаются в силе. Но, несмотря на это распоряжение, если у вас будут особые причины уехать из Парижа на два-три дня раньше или позже вышеуказанного срока, «vous etes maitre». Сделайте все свои приготовления в Париже для пребывания в Англии самое большее на шесть недель.

На днях я получил письмо от лорда Хантингдона, по крайней мере половина которого была вашим панегириком; оно было чрезвычайно приятно мне, будучи от столь достойного человека. Поддерживайте эту дружбу; она сделает вам честь и придаст сил. Связи в нашем смешанном парламентском правлении очень полезны.

Посылаю вам здесь приложенную стоимость каждого из видов мохера; но я не предполагаю, что вы получите хоть шиллинг за какой-либо из них. Однако, если у кого-то из ваших дам возникнет странная прихоть заплатить, самый короткий путь в ходе дел — это оставить деньги у себя и вычесть эту сумму из вашего следующего тратты на сэра Джона Ламберта.

Мне очень жаль слышать, что леди Херви больна. Париж, кажется, ей не подходит; здесь она обычно отличалась крепким здоровьем. «A propos» о ней; помните, когда будете со мной, не упоминайте ее, кроме как когда мы будем совершенно одни, по причинам, которые я сообщу вам при встрече: но это только между нами; и я прошу вас даже не намекать об этом ей или кому-либо еще.

Если старая Курзе отправится в долину Иосафата, я ничего не могу с этим поделать; это будет облегчением для нашей подруги мадам Монконсей, которая, как я полагаю, содержит ее, а малое ее ни в чем не удовлетворит.

Не забудьте привезти матери несколько небольших подарков; они не должны быть ценными, а лишь знаками вашей любви и долга к той, кто всегда нежно вас любила. Вы можете привезти леди Честерфилд маленькую табакерку из Мартена стоимостью около пяти луидоров; и вам не нужно привозить никаких других подарков; нам с вами не нужны «les petits presens pour entretenir l'amitee».

С тех пор как я написал предыдущее, я подробно обсудил вас с лордом Албемарлом, который сказал мне, что может очень искренне похвалить вас по каждому пункту, кроме одного; но над этим одним часто подшучивали как он, так и другие. Я пожелал узнать, что это за пункт; он рассмеялся и сказал мне, что это вопрос одежды, в котором вы чрезвычайно небрежны. Хотя он смеялся, я могу заверить вас, что для вас это не повод для смеха; и вы, возможно, удивитесь, когда я заявлю (но, честное слово, это буквально правда), что быть очень хорошо одетым для вас гораздо важнее, чем все греческие знания, которые у вас будут через тридцать лет. Помните, что мир теперь — ваше единственное дело; и что вы должны принять его обычаи и манеры, глупые они или нет. Пренебрегать своей одеждой — значит наносить оскорбление всем женщинам, с которыми вы общаетесь; это подразумевает, что вы не считаете их достойными того внимания, которое оказывают все остальные; они следят за одеждой, и вы никогда не понравитесь им, если будете пренебрегать своей; а если вы не понравитесь женщинам, вы не понравитесь и половине тех мужчин, которым могли бы понравиться в противном случае. Именно женщины делают молодого человека модным даже в глазах мужчин. Молодой человек должен обладать определенным запасом кокетства, которое должно заставлять его пробовать все средства нравиться, как это может делать любая кокетка в Европе. Старый, как я, и, Бог свидетель, мало думающий о женщинах, я очень далек от того, чтобы пренебрегать своей одеждой; и почему? Из соответствия обычаям и из приличия по отношению к людям, которые ожидают такой степени любезности. Я, правда, не ношу перьев и красных каблуков, что плохо сочеталось бы с моим возрастом; но я забочусь о том, чтобы моя одежда была хорошо сшита, парик хорошо причесан и напудрен, а мое белье и я сам были чрезвычайно чисты. Я даже доплачиваю своему лакею сорок шиллингов в год, чтобы они были опрятны и аккуратны. Ваша фигура, особенно, которая из-за своего роста не может быть очень величественной и интересной, должна быть предметом особого внимания в плане одежды: поскольку она не может быть «imposante», она должна быть «gentile, aimable, bien mise». Она не допускает небрежности и неопрятности.

Полагаю, мистер Хейс думает, что вы в последнее время немного пренебрегаете им, с тех пор как вошли в столь широкий круг общения. Я ни в коем случае не виню вас за то, что вы не посещаете его дом так часто, как вначале, прежде чем вы попали во многие другие дома, более занимательные и поучительные, чем его; напротив, вы поступаете очень хорошо; но, тем не менее, поскольку он был чрезвычайно любезен с вами, постарайтесь быть любезным с ним и восполните манерами то, что упускаете в делах. Увидьтесь с ним, пообедайте с ним перед отъездом и спросите, нет ли у него поручений в Англию.

Ваша треугольная печать готова, и я передал ее английскому джентльмену, который через неделю отправляется в Париж и доставит ее вам сэру Джону Ламберту.

Я не могу закончить это письмо, не вернувшись снова к показным, декоративным, блестящим сторонам вашего характера; если вы ими пренебрежете, то, честное слово, сделаете свои солидные качества абсолютно бесполезными; более того, таков нынешний оборот мира, что некоторые ценные качества даже смешны, если не сопровождаются более изысканными достижениями. Простота, прямота и квакерство, будь то в одежде или манерах, ни в коем случае не подойдут; они должны быть украшены и вышиты; говорить или писать здраво, без элегантности и изящества, будет малоубедительно; а лучшая фигура в мире без манер и умения держаться будет совершенно неэффективна. Некоторые педанты могли говорить вам, что здравый смысл и ученость не нуждаются в украшениях; и, чтобы поддержать это утверждение, элегантно цитируют вульгарную пословицу, что ХОРОШЕЕ ВИНО НЕ НУЖДАЕТСЯ В ВЫВЕСКЕ; но, безусловно, тот небольшой опыт, который вы уже получили в мире, должен был убедить вас, что обратное этому утверждению — истина. Все эти достижения теперь в вашей власти; думайте о них, и только о них. Надеюсь, вы посещаете ярмарку Сен-Лоран, которая, как я вижу, сейчас открыта; вы добьетесь большего, посещая ее со своей дамой, чем оставаясь дома и читая Евклида с вашим учителем геометрии. Прощайте. «Divertissez-vous, il n'y a rien de tel».

ПИСЬМО CLII

ГРИНВИЧ, 15 июля, ст. ст. 1751 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Поскольку это последнее или предпоследнее письмо, которое я, думаю, напишу, прежде чем у меня будет удовольствие видеть вас здесь, нелишним будет немного подготовить вас к нашей встрече и к тому времени, которое мы проведем вместе. Прежде чем короли и принцы встречаются, министры с обеих сторон улаживают важные вопросы старшинства, кресел, правой и левой руки и т. д., чтобы они заранее знали, чего ожидать, на что рассчитывать; и это правильно; ибо они обычно завидуют или ненавидят, но уж точно не доверяют друг другу. Мы встретимся на совершенно иных условиях; нам не нужны такие прелиминарии: вы знаете мою нежность, я знаю вашу привязанность. Моя единственная цель, следовательно, — сделать ваше короткое пребывание у меня как можно более полезным для вас; и ваша, надеюсь, — сотрудничать со мной. Сделаю ли я его приятным для вас, сделав его полезным, я не уверен. Рвотных и слабительных я вам давать не буду, потому что уверен, что они вам не нужны; но к общеукрепляющим средствам вы должны быть готовы; и могу сказать вам, что у меня есть ряд СРЕДСТВ, которыми я ни с кем не поделюсь, кроме вас. Говоря без метафор, я постараюсь помочь вашей юности всем тем опытом, который я приобрел ценой пятидесяти семи лет. Для этого потребуются частые упреки, исправления и наставления; но обещаю вам, что они будут в мягкой, дружеской и конфиденциальной форме; они не поставят вас в неловкое положение в обществе и не испортят вам настроение, когда мы будем одни. Я не ожидаю, что в девятнадцать лет вы будете обладать тем знанием мира, теми манерами, той ловкостью, которыми немногие обладают в двадцать девять. Но я постараюсь дать их вам; и я уверен, что вы постараетесь их усвоить, насколько это позволят ваша юность, мой опыт и время, которое мы проведем вместе. У вас может быть много неточностей (и, конечно, они есть, ибо у кого их нет в вашем возрасте?), о которых мало кто скажет вам, а некоторые никто не может сказать, кроме меня. У вас, возможно, есть и другие, которые глаза менее заинтересованные и менее бдительные, чем мои, не замечают; обо всем этом вы услышите от того, чья нежность к вам возбудит его любопытство и обострит его проницательность. Малейшая невнимательность или ошибка в манерах, малейшая неэлегантность в дикции, малейшая неловкость в вашей одежде и осанке не ускользнут от моего наблюдения и не останутся без дружеского исправления. Два самых близких друга в мире могут свободно говорить друг другу о своих ошибках и даже преступлениях, но никак не могут сказать друг другу о некоторых маленьких слабостях, неловкостях и слепоте самолюбия; чтобы позволить такую безграничную свободу, отношения между нами абсолютно необходимы. Например, у меня был очень достойный друг, с которым я был достаточно близок, чтобы указывать ему на его ошибки; их было немного; я указал ему на них; он принял это от меня с благодарностью и исправил их. Но у него были слабости, о которых я никогда не мог сказать ему прямо, и которые он сам так мало осознавал, что намеки на них пропадали даром. У него была шея длиной около ярда; несмотря на это, поскольку были в моде мешочки для волос, он, право, носил такой к своему парику, и делал это; но никогда не сзади, ибо при каждом движении головы его мешочек оказывался спереди, то на одном плече, то на другом. Ему также взбрело в голову, что он должен время от времени танцевать менуэты, потому что другие это делали; и он делал это не только чрезвычайно плохо, но настолько неловко, настолько разболтанно, настолько худощаво, настолько жалко выглядела его фигура, что даже если бы он танцевал так же хорошо, как Марсель, было бы нелепо, если бы он вообще танцевал. Я намекал ему на эти вещи так прямо, как позволяла дружба, и безрезультатно; но чтобы сказать ему все так, чтобы вылечить его, я должен был бы быть его отцом, чем, слава Богу, я не являюсь. Как обычно бывает с отцами, редко бывает несчастьем быть сиротой; и, учитывая обычный ход дел с сыновьями, так же редко бывает несчастьем быть бездетным. Мы с вами, полагаю, составляем исключение из этого правила; ибо я убежден, что никто из нас не изменил бы наши отношения, если бы это было в нашей власти. Вы будете, я и надеюсь, и верю, не только утешением, но и гордостью моей старости; и я уверен, что буду опорой, другом, наставником вашей юности. Доверьтесь мне без оговорок; я буду советовать вам без личного интереса или тайной зависти. Мистер Харт будет делать то же самое; но все же могут быть некоторые мелочи, которые вам полезно знать и необходимо исправить, о которых даже его дружба не позволила бы ему сказать вам так свободно, как я; и некоторые, в которых он, возможно, не такой хороший судья, как я, не живя так много в большом мире.

Одной из главных тем наших разговоров будет не только чистота, но и элегантность английского языка; в обоих этих аспектах вы очень слабы. Другой темой будет устройство этой страны, о котором, полагаю, вы знаете меньше, чем о большинстве других стран Европы. Манеры, внимание к окружающим и умение держаться также будут частыми предметами наших лекций; и всему, что я знаю об этом важном и необходимом искусстве — искусстве нравиться, — я без оговорок буду обучать вас. Одежда также (которая, как обстоят дела, я могу логически доказать, требует некоторого внимания) не всегда будет ускользать от нашего внимания. Таким образом, мои лекции будут более разнообразными и в некоторых отношениях более полезными, чем лекции профессора Маскова, и поэтому, могу сказать вам, я ожидаю, что мне за них заплатят; но, поскольку, возможно, вы не захотели бы расставаться со своими наличными деньгами, и поскольку я не думаю, что было бы вполне прилично с моей стороны принять их, я соглашусь на оплату и приму ее вниманием и практикой.

Прошу вас, не забудьте расстаться со всеми вашими друзьями, знакомыми и дамами, если они у вас есть в Париже, таким образом, чтобы они не только хотели, но и жаждали видеть вас там снова. Уверьте их в своем желании вернуться к ним; и сделайте это так, чтобы они подумали, что вы искренни, то есть «avec onction et une espece d'attendrissement». Все люди говорят примерно одно и то же по таким случаям; разница лишь в манере; и эта разница велика. Избегайте, однако, насколько можете, брать на себя поручения по возвращении отсюда в Париж; я знаю по опыту, что они чрезвычайно обременительны, обычно дороги и очень редко в конечном итоге удовлетворяют тех людей, которые их дали; в некоторых вы не можете отказать людям, которым вы обязаны и которым хотели бы ответить тем же; но что касается обычных пустяковых поручений, вы можете оправдаться от них, сказав правду, что вы должны вернуться в Париж через Фландрию и осмотреть все эти большие города; что я и намерен сделать, и вы пробудете неделю или десять дней в Брюсселе. Прощайте! Счастливого пути, если это мое последнее письмо; если нет, я могу повторить еще раз то, чего буду желать постоянно.

ПИСЬМО CLIII

ЛОНДОН, 19 декабря, ст. ст. 1751 г. — [Обратите внимание на дату, которая указывает на то, что пребывание у автора закончилось.]

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Вы вступили на поприще деловой жизни, где, надеюсь, однажды займете видное место. Опыт значит очень много, но к нему должны быть приложены старание и внимание. Первое, что необходимо при написании деловых писем, — это предельная ясность и четкость; каждый абзац должен быть настолько ясным и недвусмысленным, чтобы самый тупой человек в мире не смог его истолковать неверно и не был вынужден перечитывать его дважды, чтобы понять. Эта необходимая ясность подразумевает правильность, не исключая элегантности стиля. Тропы, фигуры, антитезы, эпиграммы и т. д. были бы так же неуместны и дерзки в деловых письмах, как они иногда (если используются разумно) уместны и приятны в дружеских письмах на обычные и избитые темы. В делах требуется элегантная простота, результат старания, а не труда. Дела должны быть хорошо, а не вычурно одеты; но ни в коем случае не небрежно. Пусть ваше первое внимание будет направлено на ясность, и перечитывайте каждый абзац после того, как написали его, с критической точки зрения, чтобы обнаружить, возможно ли, чтобы хоть один человек неверно понял его истинный смысл: и исправляйте его соответствующим образом.

Наши местоимения и относительные слова часто создают неясность или двусмысленность; поэтому будьте чрезвычайно внимательны к ним и старайтесь с точностью обозначать их конкретные связи. Например, мистер Джонсон сообщил мне, что видел мистера Смита, который обещал ему поговорить с мистером Кларком, чтобы тот вернул ему (мистеру Джонсону) те бумаги, которые он (мистер Смит) оставил некоторое время назад у него (мистера Кларка): лучше повторить имя, пусть даже излишне, десять раз, чем допустить, чтобы человека перепутали хоть раз. WHO, как вы знаете, относится только к лицам и не может быть применено к вещам; WHICH и THAT в основном относятся к вещам, но не абсолютно исключают лиц; ибо можно сказать: человек, THAT ограбил или убил такого-то; но лучше сказать: человек, WHO ограбил или убил. Никогда не говорят: мужчина или женщина WHICH. WHICH и THAT, хотя в основном относятся к вещам, не всегда могут использоваться безразлично по отношению к вещам, и «euoovca» иногда должна определять их место. Например, письмо, WHICH я получил от вас, WHICH вы упомянули в своем последнем письме, WHICH пришло с курьером лорда Албемарла, WHICH я показал такому-то; я бы изменил это так: письмо, THAT я получил от вас; WHICH вы упомянули в своем последнем письме, THAT пришло с курьером лорда Албемарла, и WHICH я показал такому-то.

Деловая жизнь не исключает (как, возможно, вы хотели бы) обычных терминов вежливости и хорошего тона; но, напротив, строго требует их: таких как: ИМЕЮ ЧЕСТЬ СООБЩИТЬ ВАШЕЙ СВЕТЛОСТИ; ПОЗВОЛЬТЕ МНЕ ЗАВЕРИТЬ ВАС; ЕСЛИ МНЕ БУДЕТ ПОЗВОЛЕНО ВЫСКАЗАТЬ СВОЕ МНЕНИЕ и т. д. Ибо министр за границей, который пишет министру на родине, пишет своему начальнику; возможно, своему покровителю, или, по крайней мере, тому, кого он желал бы видеть таковым.

Деловые письма не только допустят, но и выиграют от ОПРЕДЕЛЕННЫХ ИЗЯЩЕСТВ — но тогда они должны быть рассыпаны скупой и умелой рукой; они должны точно соответствовать своему месту. Они должны пристойно украшать, не обременяя, и скромно сиять, не ослепляя. Но поскольку это высшая степень совершенства в деловых письмах, я не советовал бы вам пытаться использовать эти украшения, пока вы сначала не заложите прочный фундамент.

Письма кардинала д'Оссата — это настоящие деловые письма; письма господина д'Аво превосходны; письма сэра Уильяма Темпла очень приятны, но, боюсь, слишком вычурны. Тщательно избегайте любых греческих или латинских цитат; и не приводите никаких прецедентов из ДОБРОДЕТЕЛЬНЫХ СПАРТАНЦЕВ, ВЕЖЛИВЫХ АФИНЯН И ХРАБРЫХ РИМЛЯН. Оставьте все это тщетным педантам. Никаких витиеватостей, никакой декламации. Но (повторяю еще раз) для хороших деловых писем абсолютно необходимы элегантная простота и достоинство стиля; следите за этим внимательно. Пусть ваши периоды будут гармоничными, не выглядя при этом вымученными; и пусть они не будут слишком длинными, ибо это всегда вызывает некоторую степень неясности. Я не упоминал бы о правильной орфографии, если бы вы очень часто не ошибались в этой детали, что навлечет на вас насмешки; ибо никому не позволено писать с ошибками. Я также хотел бы, чтобы ваш почерк был гораздо лучше; и я не могу понять, почему это не так, поскольку каждый человек, безусловно, может писать тем почерком, каким пожелает. Аккуратность в складывании, запечатывании и адресовании ваших пакетов ни в коем случае не должна игнорироваться; хотя, смею сказать, вы думаете, что это так. Но есть что-то во внешнем виде, даже пакета, что может понравиться или не понравиться; и, следовательно, заслуживает некоторого внимания.

Вы говорите, что ваше время очень хорошо занято; так оно и есть, хотя пока только в общих чертах и в первой РУТИНЕ дел. Их необходимо знать заранее; они сглаживают путь для способностей и ловкости. Дела не требуют колдовства или сверхъестественных талантов, как склонны думать люди, не знакомые с ними. Метод, усердие и осмотрительность продвинут человека с хорошим здравым смыслом гораздо дальше, чем самые блестящие способности без них. «Par negotiis, neque supra» — вот истинная характеристика делового человека; но тогда это подразумевает готовность к вниманию и отсутствие РАССЕЯННОСТИ, а также гибкость и универсальность внимания от одного объекта к другому, не будучи поглощенным ни одним из них.

Будьте начеку против педантизма и аффектации в делах, в которые склонны впадать молодые люди из гордости, что они занимаются ими в юном возрасте. Они выглядят задумчивыми, жалуются на тяжесть дел, бросают таинственные намеки и кажутся полными секретов, которых они не знают. Вы же, напротив, никогда не говорите о делах, кроме как с теми, с кем вы должны их вести; и научитесь казаться свободным и праздным, когда у вас больше всего дел. Из всего вышесказанного, «volte sciollo» и «pensieri stretti» необходимы. Прощайте.

ПИСЬМО CLIV

ЛОНДОН, 30 декабря, ст. ст. 1751 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Парламенты — это суды Франции, и они являются тем же, чем наши суды в Вестминстер-холле здесь. В древности они обычно следовали за двором и отправляли правосудие в присутствии короля. Филипп Красивый впервые закрепил это в Париже эдиктом 1302 года. Тогда он состоял всего из одной палаты, которая называлась «la Chambre des Prelats», поскольку большинство членов были духовными лицами; но множественность дел постепенно сделала необходимым создание нескольких других палат. Сейчас он состоит из семи палат:

«La Grande Chambre», которая является высшим судом, и в которую подаются апелляции из других.

«Les cinq Chambres des Enquetes», которые подобны нашим судам общих тяжб и казначейскому суду.

«La Tournelle», которая является судом по уголовным делам и соответствует нашим Олд-Бейли и суду королевской скамьи.

Всего во Франции двенадцать парламентов: 1. Париж, 2. Тулуза, 3. Гренобль, 4. Бордо, 5. Дижон, 6. Руан, 7. Экс-ан-Прованс, 8. Ренн в Бретани, 9. По в Наварре, 10. Мец, 11. Доль во Франш-Конте, 12. Дуэ.

Существуют три «Conseils Souverains», которые почти можно назвать парламентами; это:

Перпиньян, Аррас, Эльзас.

Для получения дальнейших подробностей о французских парламентах прочитайте «Bernard de la Rochefavin des Parlemens de France» и других авторов, которые рассматривали этот предмет с конституционной точки зрения. Но что будет еще лучше, беседуйте об этом с людьми разумными и знающими, которые проинформируют вас о конкретных объектах различных палат и обязанностях соответствующих членов, таких как «les Presidens, les Presidens a Mortier» (последние так называются из-за своих черных бархатных шапочек с золотым галуном), «les Maitres des Requetes, les Greffiers, le Procureur General, les Avocats Generaux, les Conseillers» и т. д. Главный спорный вопрос касается полномочий парижского парламента в государственных делах и по отношению к Короне. Они претендуют на полномочия Генеральных штатов Франции, когда те созывались (что, я думаю, не происходило со времен правления Людовика XIII, в 1615 году). Корона отрицает эти претензии и рассматривает их только как суды правосудия. Мезере, кажется, на стороне парламента в этом вопросе, который вполне заслуживает вашего изучения. Но как бы то ни было, парижский парламент, безусловно, является очень уважаемым органом и пользуется большим вниманием во всем королевстве. Эдикты Короны, особенно те, что касаются взимания денег с подданных, должны регистрироваться в парламенте; я не говорю, чтобы иметь силу, ибо Корона позаботилась бы об этом; но чтобы иметь пристойный вид и добиться добровольного согласия нации. И сама Корона, какой бы абсолютной она ни была, не любит того сильного противодействия и тех замечательных ремонстраций, с которыми она иногда сталкивается со стороны парламентов. Многие из этих отдельных документов стоят того, чтобы вы их собрали; и я помню, год или два назад, ремонстрацию парламента Дуэ по поводу, как я думаю, «Vingtieme», которая была, на мой взгляд, одним из самых прекрасных и трогательных сочинений, что я когда-либо читал. Они признавали себя, правда, рабами и показывали свои цепи: но смиренно просили Его Величество сделать их немного легче и менее болезненными.

ШТАТЫ ФРАНЦИИ были общими собраниями трех сословий королевства: духовенства, дворянства и «Tiers Etat», то есть народа. Их обычно созывал король по самым важным государственным делам, подобно нашим лордам и общинам в парламенте и нашему духовенству в конвокации. Наш парламент — это наши штаты, а французские парламенты — это только их суды правосудия. Дворянство состояло из всех лиц благородного происхождения, принадлежащих ли к ШПАГЕ или к МАНТИИ, за исключением тех, кто был избран (что иногда случалось) «Tiers Etat» в качестве их депутатов в Генеральные штаты. «Tiers Etat» был в точности нашей Палатой общин, то есть народом, представленным депутатами по их собственному выбору. Те, кто занимал наиболее значительные должности «dans la robe», присутствовали на этих собраниях в качестве комиссаров со стороны Короны. Штаты встретились впервые, насколько я могу найти (я имею в виду под названием «les etats»), в правление Фарамонда, в 424 году, когда они подтвердили Салический закон. С того времени они созывались очень часто, иногда по важным поводам, таким как ведение войны и заключение мира, реформирование злоупотреблений и т. д.; в другое время — по казалось бы пустяковым, таким как коронации, бракосочетания и т. д. Франциск I созвал их в 1526 году, чтобы объявить недействительным свой знаменитый Мадридский договор, подписанный и скрепленный клятвой во время его пребывания там в плену. Они стали обременительны для королей и их министров, и их созывали лишь изредка после того, как власть Короны окрепла; и о них ничего не было слышно с 1615 года. Пришел Ришелье и сковал нацию, а Мазарини и Людовик XIV заклепали эти оковы.

В некоторых провинциях Франции, которые называются «pais d'etats», все еще существует скромная местная имитация, или, скорее, подражание великим «etats», как в Лангедоке, Бретани и т. д. Они встречаются, они говорят, они ворчат и, наконец, подчиняются всему, что приказывает король.

Независимо от внутренней полезности этого рода знаний для каждого делового человека, стыдно быть невежественным в этом, особенно по отношению к любой стране, в которой вы долго находились. Прощайте.

ЗАКЛАДКИ РЕДАКТОРА ЭЛЕКТРОННОЙ КНИГИ:

Одолжение может сделать врага, а обида — друга; Аффектация деловитости; Аплодировали часто, не одобряя; При первом порыве страсти молчите, пока не сможете быть мягким; Избегайте какофонии и, что почти так же плохо, монотонности; Молчите, пока не сможете быть мягким; Быть понятным теперь уже не в моде; Лучше изящно отказать в одолжении, чем неуклюже его оказать; Болингброк; Лабрюйер; Дела должны быть хорошо, а не вычурно одеты; Дело теперь в том, чтобы блистать, а не взвешивать; Но склоняется, чтобы победить, и преклоняет колени, чтобы подняться; Перестаньте любить, когда перестаете быть приятным; Светская болтовня, полезная для того, чтобы избежать неуместных и слишком серьезных тем; Совершение враждебных действий против Изящества; Скрывал, какие знания у меня были; Сознание достоинства делает здравомыслящего человека более скромным; Неприятные вещи можно делать так приятно, что это почти обязывает; Споры с жаром; Доктор Фелл; Легкость без небрежности; Элегантность в одном языке воспроизведет себя во всех; Каждый человек знает, что он понимает религию и политику; Каждое многочисленное собрание — это ЧЕРНЬ; Каждый человек на что-то годен; Выражает себя с большим огнем, чем элегантностью; Откровенный без нескромности; Парики с полным дном были придуманы для его горба; Мягкость манер с твердостью ума; Немец, которому взбрело в голову, что он понимает по-французски; Становиться мудрее, когда уже слишком поздно; Привычное красноречие; Рука школьника; Закаленный к нуждам и бедствиям человечества; Научились ли вы резать мясо?; Если свободны от вины, будьте свободны и от подозрений; Склонен к полноте, но надеюсь, вы от нее избавитесь; Лениво говорят, что не могут сделать; Информация подразумевает наше предыдущее невежество; она должна быть подслащена; Информация в некоторой степени унизительна; Внушает себя только в уважение дураков; Это реальное неудобство для кого-либо быть толстым; Знайте себя и других; Зная, сколько у вас есть и как мало вам нужно; Последний прекрасный лак, который поднимает цвета; Учитесь хранить свои секреты; Любим, не будучи презираемыми, и боимся, не будучи ненавидимыми; Здравомыслящий человек может спешить, но никогда не может суетиться; Неуместно или не к месту все; Смягчающие, привлекательные слова ни в коем случае не ослабляют ваш аргумент; ЧЕРНЬ: Понимания у них коллективно нет; Часто необходимо не выказывать всего, что чувствуешь; Нужно часто уступать, чтобы победить; Только потому, что она не хочет, а не потому, что не может; Наши легкомысленные диссертации о погоде или о висте; Внешний вид скромности во всем, что он делает; Ришелье пришел и сковал нацию; Ларошфуко; Ларошфуко, который, боюсь, изображает человека очень точно; Видеть то, что видишь, и слышать то, что слышишь; Кажется, не имеет собственного мнения; Редко бывает несчастьем быть бездетным; Она обладает незаурядным умом и знаниями для женщины; Разговаривая с самим собой в зеркале; Стиль — это одежда мыслей; Успех зависит гораздо больше от манеры, чем от сути; Свифт; Тацит; Принимать характеры, как и большинство вещей, на веру; Они думали, что я информирую, потому что я им нравился; Непринужденное молчание на эту тему — единственное верное средство; Непонятный для своих читателей, а иногда и для самого себя; Используйте паллиативы, когда противоречите; Мы любим, когда нам приятно, больше, чем когда нас информируют; Женщина, подобная ей, которая всегда нравилась и часто была довольна; Женщины — единственные, кто облагораживает достоинства мужчин; Уступали обычно без убеждения.