ПИСЬМА

МАЙОРА

ДЖЕКА ДАУНИНГА,

ИЗ

ДАУНИНГВИЛЛЬСКОГО ОПОЛЧЕНИЯ.

«Конституция — это демократическая машина, и управлять ею надо как демократической машиной, иначе она вовсе не поедет!»

— Майор Джек Даунинг — Линкольну.

ТРЕТЬЕ ИЗДАНИЕ.

НЬЮ-ЙОРК: VAN EVRIE, HORTON & CO., № 162 НАССАУ-СТРИТ, ПРИНТИНГ-ХАУС-СКВЕР. 1866.

Зарегистрировано в соответствии с Актом Конгресса компанией Bromley & Co. в 1864 году в канцелярии окружного суда Соединенных Штатов по Южному округу Нью-Йорка.

LOVEJOY & SON,

ELECTROTYPERS & STEREOTYPERS,

15 Vandewater st., N.Y.

СОДЕРЖАНИЕ.

 

PAGE.

LETTER I.

The Major Announces that he "Still Lives"‌—‌The Reason why he has not Spoken before‌—‌Writes to "President Linkin," who at once Sends for him‌—‌How Lincoln Shakes Hands‌—‌His Troubles‌—‌The Major's Advice‌—‌ Lincoln to get an "Appintment on Gineral McClellan's Staff"‌—‌A Story About Old Rye, from Mr. Lincoln.

15

LETTER II.

Deacon Jenkins, of Downingville, Sent for to Cut and Make the President's Uniform‌—‌A Provoking Accident‌—‌Mr. Lincoln Tells a Story‌—‌The Major as a "Commentater" on the Constitution‌—‌Mrs. Lincoln's Party‌—‌"Insine Stebbins, of the Downingville Insensibles, Writes a Paradox for the Occasion"‌—‌The Major gets Angry‌—‌Lincoln Tells a Story About Virginia Mud.

23

LETTER III.

The Major has an Attack of the Ague and Fever‌—‌Begins to get the Hang of Matters at Washington‌—‌Mr. Lincoln's Improvement in "Military Nollege"‌—‌Studying "Stratygims" for Gen. McClellan‌—‌The Major Suggests a Difficulty‌—‌Mr. Stanton Called on‌—‌The Negroes at Port Royal‌—‌"The Nigger-Teachin Fever"‌—‌Deacon Jenkins' Daughter goes to Port Royal to Teach the Negroes.

32

LETTER IV.

A Delegation Calls upon the President‌—‌The Major Indignant‌—‌Mr. Lincoln Tells a Story‌—‌Curious Composition of the Republican Party‌—‌Difficulty of Keeping it Together‌—‌The President Hopes to do it by "Sloshin About"‌—‌Deacon Jenkins Again‌—‌He is a Temperance Man, but Takes a Glass of Old Rye.

40

LETTER V.

A Blue Time‌—‌The Major Wins a Hat of the President‌—‌The Richmond Expedition of Gen. McClellan‌—‌Mr. Lincoln's Trick on the Major‌—‌A Letter from Jerusha Matilda Jenkins‌—‌She gives her Experience in Negro-Teaching‌—‌Priscella Huggins and Elder Sniffles‌—‌Cloe, the Negro Girl who "Could not be Good unless she was Licked"‌—‌A Negro Meeting‌—‌Dancing and Singing‌—‌The Unpleasant Odor‌—‌Negroes Steal Miss Huggins' Clothes‌—‌They Purloin Jerusha's Petticoat‌—‌It is Thought that their Religion is not "Very Deep"‌—‌Mr. Lincoln Hears the Letter Read‌—‌He Declares that Port Royal is a "Cussed Hole" ‌—‌Deacon Jenkins Shocked‌—‌He Proves it by the Scriptures.

48

LETTER VI.

The Question of the "Contrybands"‌—‌Lincoln and the Major Discuss it‌—‌The Major tells a Story‌—‌Shows Mr. Lincoln That the Government is out of Order‌—‌Says it's a "Dimmycratic Machine," and that Seward and Chase don't know How to Run it‌—‌They are Like Old Jim Dumbutter and the Thrashing Machine‌—‌The Major Tells Another Story‌—‌"The Kernel" Gets a Joke on Seward‌—‌Tells a Story about the "Giascutis."

59

LETTER VII.

War "Noose"‌—‌The President's Anxiety‌—‌Mr. Lincoln Determines to Apply "the Principle"‌—‌The Story of Zenas Homespun‌—‌The Major's Views on Negroes‌—‌Poetry‌—‌The Emancipation Ball‌—‌The Major going to "Cifer" on the Finances.

67

LETTER VIII.

Matters get Confused‌—‌The "Kernel and the Major" Compelled to go to Fortress Monroe to Straighten Things Out‌—‌Mr. Lincoln takes his Revolver‌—‌The Major Sticks to His Hickory‌—‌Arrival at Fort Monroe ‌—‌They go on a "Tippergraphical Rekonnisanze"‌—‌A Night Alarm‌—‌ Secretary Stanton tries to get on the President's Pantaloons.

75

LETTER IX.

The Major Figures on the "Nashinal Debt"‌—‌Horse Contracts and "Abolishin Preechers"‌—‌Banks Defeated‌—‌The Major Suggests a New-Fashioned Shield, expressly for Retreats‌—‌A Wheelbarrow for every Soldier!‌—‌Excitement in Washington‌—‌The President not Scared "a Hooter."

82

LETTER X.

The Major Troubled with his Old Complaint, the "Rumatics"‌—‌He Examines the Finances‌—‌Mr. Chase Frightened‌—‌The Major Figures up the Accounts on His Slate‌—‌Returns and Shows the Result to Mr. Lincoln‌—‌He is Astounded‌—‌The "Kernel and the Major" take some Old Rye‌—‌The Major Proposes to Return to Downingville to Spend the Fourth of July.

88

LETTER XI.

The Major does not go to Downingville‌—‌Loses His Hickory‌—‌Gets a Bottle of Whiskey by Adams Express Co.‌—‌The Major declines to Sign the Receipt at First‌—‌Whiskey and the Constitution‌—‌"The Constitushinal Teliskope"‌—‌A Magical Change‌—‌Mr. Seward's Trick‌—‌ The Major discovers it‌—‌A Negro in It.

99

LETTER XII.

The Major Disappointed‌—‌Meets the President at West Point‌—‌Sees Gen. Scott‌—‌They Talk over Strategy‌—‌Returns to Philadelphia with the President‌—‌Makes a Speech at Jersey City‌—‌Mr. Lincoln also Speaks‌—‌Meets Seward at the Astor House‌—‌A Wheel within a Wheel‌—‌ Mr. Seward Caught.

108

LETTER XIII.

The Major Returns to Washington‌—‌Things Get Mixed Up‌—‌Lincoln and the Panther‌—‌Splitting Rails and the Union‌—‌The Major and the President Visit Gen. McClellan's Army‌—‌Going up James River‌—‌Alarm of the Rebels‌—‌Exciting Scene on Board the Boat‌—‌Nobody hurt‌—‌The President Reviews the Troops at Harrison's Landing‌—‌The Return Trip‌—‌The President and Party Bathe in the Potomac‌—‌Almost a Catastrophe‌—‌The Major's Life-Preserver‌—‌The Moral of it‌—‌The President Proposes a Conundrum.

116

LETTER XIV.

The President has an Attack of Fever and Ague‌—‌The Major Prescribes Elder-Bark Tea‌—‌A Fearful Mistake‌—‌The Bark Scraped the Wrong Way‌—‌Mr. Lincoln has to be Rolled‌—‌Stanton, Seward and the Major‌—‌ A Ludicrous Scene‌—‌The "Kernel" comes to and Begins to Joke‌—‌The Moral of taking the wrong Medicine‌—‌"The Irrepressible Conflict."

125

LETTER XV.

Gen. McClellan's Change of Base‌—‌A Bear Story‌—‌A Delegation of Clergymen‌—‌The Major's Opinion on Negroes and "Edecated Peepel"‌—‌How General Jackson Saw Through Them‌—‌How the War is to End‌—‌Mr. Lincoln tells Another Story.

133

LETTER XVI.

The Science of "Military Strutegy"‌—‌The Major's Opinion upon it‌—‌A Call from the Secretary of the American and Foreign Benevolent Society for Ameliorating the Condition of the Colored Race‌—‌His Speech‌—‌The President's Reply‌—‌A Curious Prayer‌—‌The Major's Opinion on Slavery‌—‌The Critical Condition of Affairs‌—‌Mr. Lincoln Tells a Story.

141

LETTER XVII.

A Cabinet Meeting‌—‌The President Calls for the Opinion of Each Member‌—‌Speeches of Seward, Chase, Stanton, Blair, Welles, Smith and Bates‌—‌The Major Called on for an Opinion‌—‌The Peperage Log Story‌—‌The Major Proposes an Armistice‌—‌No Conclusion Arrived at.

150

LETTER XVIII.

The Major not Ill‌—‌The President has "the Gripes"‌—‌The Witch-Hazel Medicine‌—‌Going to the bottom of a Subject‌—‌The Democrats and the War‌—‌The Emancipation Proclamation‌—‌A Visit to Gen. McClellan's Army‌—‌The Soldiers Cool‌—‌Mr. Lincoln tells a Story‌—‌"Sloshing About."

159

LETTER XIX.

The President Nervous‌—‌The State Elections‌—‌Mr. Lincoln Astonished ‌—‌He takes Cordial‌—‌Mr. Seward Turns Democrat‌—‌The Major tells a Story‌—‌Mr. Seward and the Major Take a Drink‌—‌How John Van Buren got Gen. Scott's Letter‌—‌Mr. Stanton on the Elections.

168

LETTER XX.

The New York Election‌—‌Mr. Lincoln tells a Story‌—‌Cannot do Justice to the Subject‌—‌Mr. Lincoln Feels Bad‌—‌The Major Amuses him by a Joke‌—‌How to get up a Message‌—‌Keeping a Party Together‌—‌The Excelsior Political Prepared Glue‌—‌The Different Stripes of Abolitionists‌—‌Boating on the Mississippi River‌—‌Poleing Along.

175

LETTER XXI.

The Message‌—‌A Cabinet Council‌—‌Speeches of Seward, Chase, Stanton, Welles, Blair and Bates‌—‌Mr. Lincoln tells a Story‌—‌The Major gives His Opinion‌—‌Mr. Chase Accuses Him of Disloyalty‌—‌The Major Demands a Retraction‌—‌It is Given.

182

LETTER XXII.

The Message Finished‌—‌Mr. Sumner says it is not Grammatical‌—‌The Major's Excuse‌—‌Mr. Sumner Finds Fault with the Major's Spelling ‌—‌The Major Stumps Him‌—‌He Gives His Views on "Edication"‌—‌Mr. Lincoln Proposes a Conundrum‌—‌The Major tells a Story‌—‌Mr. Seward's Opinion on the War.

191

LETTER XXIII.

The Major Goes to See the Postmaster-General about Stopping Papers‌—‌Mr. Blair Promises to Release Them‌—‌The President Again in Trouble‌—‌A Change in the Cabinet Demanded‌—‌The Major Suggests a Remedy for "the Crysis."

199

LETTER XXIV.

The Emancipation Proclamation‌—‌The Way to Get to Richmond‌—‌Splitting the Union‌—‌The Major tells a Story about Splitting‌—‌The President Gets Indignant‌—‌Seizes the Boot-jack‌—‌The Major Pacifies Him‌—‌A Dream‌—‌The Major Returns to Downingville.

207

LETTER XXV.

The Major Feels Sorrowful over the Fate of His Country‌—‌The Story of the Black Heifer‌—‌The Man who Made a "Siss"‌—‌The Union‌—‌"Insine" Stebbins Again‌—‌His Reception at Downingville‌—‌"The Insensibles"‌—‌A Provoking Accident.

214

LETTER XXVI.

The Democratic Party Whipped‌—‌Things as bad as they can be‌—‌A Story in Point‌—‌Mr. Lincoln sends for the Major again‌—‌The Major writes him a Letter‌—‌The Return of "Kernel" Stebbins, formerly "Insine" ‌—‌His Reception at Downingville‌—‌"Kernel" Doolittle's Speech‌—‌ "Kernel" Stebbins' Reply‌—‌Elder Sniffles' Preaches a Sermon.

221

LETTER XXVII.

The Major starts for Washington‌—‌Takes his Axe with Him‌—‌Mr. Lincoln Glad to see Him‌—‌The Cabinet in Session‌—‌The opinion of Seward, Chase, Stanton and others‌—‌The Major called on for an opinion‌—‌The Story of Old Sam Odum‌—‌Mr. Stanton gets Excited.

228

LETTER XXVIII.

The Major and the "Kernel" at work on the Message‌—‌The Major visits Mr. Chase again‌—‌Sees the Machines for Printing Greenbacks‌—‌A Machine for every General‌—‌The Accounts mixed Up‌—‌Mr. Lincoln gets Flighty over them‌—‌The Major Puts him to bed, and applies a mustard-plaster‌—‌He Revives, and proposes a Conundrum‌—‌The Major also proposes one.

235

LETTER XXIX.

The Trouble about the Message‌—‌Chase and Seward Find Fault with it‌—‌The Story of Old Deacon Grimes' Oven‌—‌Mr. Lincoln Overrun with Visitors‌—‌The Major Suggests a Way to Get Rid of Them‌—‌The Small Pox dodge‌—‌The Message Finished‌—‌Mr. Lincoln tells a Story.

242

LETTER XXX.

The Major visits Parson Blair‌—‌The Loyal Leaguers of the White House‌—‌A Wonderful Dream‌—‌The Grave of the Union‌—‌The President Don't Like It‌—‌About Leather‌—‌How the Capital Looks.

248

ВВЕДЕНИЕ.

Даунингвилль, 15 июля 1864 г.

Редакторам «Да-Бук»:

Милостивые государи: Я получил ваше письмо, в котором вы сообщаете, что мистер Бромли с Компанией хотят напечатать мои письма в виде книги, и раз вы, по-видимому, считаете, что они понимают толк в таком деле и являются подходящими людьми для этого, то у меня нет никаких особых возражений. Прошло ровно тридцать лет с тех пор, как моя первая Книга Писем была напечатана Харпером с Компанией, но я слышал, что с тех пор они подались в аболиционисты, а если это так, то я бы не позволил им печатать мою книгу ни за какие коврижки.

Получив ваше письмо, я сел и написал Кернелу, спрашивая его мнения насчет печатания Писем в виде книги, и он ответил мне сразу же, сказав, что я должен сделать это без промедления. Кернел вырезал их все из газет и вклеил в альбом, но это как-то неудобно, и он хочет привести их в лучший вид. Я пообещал ему, что вы пришлете ему экземпляр, как только он выйдет, и вы непременно должны сказать Бромли с Компанией, чтобы они это сделали. Я также написал Кернелу, что, по моему мнению, было бы неплохо издать Прокламацию, приказывающую всем людям купить эту книгу, особенно Лоялистам, солдатам в армии, всем сборщикам налогов, таможенным чиновникам, прово-маршалам, почтмейстерам, копперхедам, военным демократам, аболиционистам, черным республиканцам и т. д., и т. д. Кернел сказал, что это отличная идея, и велел мне написать ее за него. Он сказал, что Сьюард написал почти все его Прокламации, но в этом деле он доверится мне. Он сказал, что считает мои письма «Офиц. док.», а потому конгрессмены должны их франкировать и читать тоже. Он сказал, что не против маленьких шуток в них на свой счет, ибо если есть что-то на свете, за что он может простить человека, так это за шутку. Он не понимал, как тот, кто достаточно умен, чтобы ее придумать, может удержаться от этого.

Так что я написал Прокламацию, которую вы найдете в конце этого письма и можете напечатать вместе с ним. Думаю, когда генерал Бэнкс, Роузкранс и все те генералы, которые иногда задерживают книги и газеты, прочтут ее, они поймут, что мешать моей книге не стоит.

Есть одна вещь, которая немного смущает меня насчет издания книги. Моим образованием в детстве не очень-то занимались, и в результате я не так силен в грамматике и правописании, как некоторые люди. Но одно можно сказать наверняка: я всегда умею донести свою мысль, а это, в конце концов, главное. Я хочу, чтобы Бромли с Компанией немного подправили правописание, и тогда, думаю, книга сойдет.

Я не рассчитываю дожить до написания другой книги; на самом деле, я и не хочу. Я трудился на благо своей страны так же усердно, как любой другой человек, и все же дожил до того, что увидел, как все идет прахом. Я даже не знаю, напишу ли еще хоть одно письмо, ибо человек моих лет не чувствует в себе сил для такой работы. Но в одном я уверен. Хотя тучи сейчас выглядят темными и черными, и хотя я не надеюсь дожить до того времени, когда все снова станет правильно, все же Демократия в конце концов восторжествует. Этого не вычеркнуть. Это в самой природе вещей. Люди по своей природе демократы, так говаривал старый генерал Джексон, и нужно много и упорно лгать, чтобы сделать их кем-то другим. Иногда лжецы берут верх на время, как сейчас, но это не может длиться вечно.

Я не хочу, чтобы вы писали предисловие к моей книге, ибо я почти всегда обнаруживал, что предисловия полны лжи. Я просто хочу, чтобы моя книга судилась по своим достоинствам, если они у нее есть. Я старался говорить правду о политике, как я ее понимаю, и если бы Линкин только послушался моего совета, страна сейчас была бы почти как новенькая. Но он не захотел, и поэтому я предоставил ему самому выбираться из той передряги, в которой он оказался, как умеет. Кернел, однако, не стал хуже ко мне относиться из-за того, что я был с ним откровенен. Он думает, что мои идеи насчет ниггеров совершенно неверны, а я думаю, что его идеи неверны, и именно здесь мы расходимся, ибо как ни крути этот вопрос, как ни выворачивай его наизнанку, в конечном счете все упирается в ниггера. Как у человека мысли вертятся вокруг ниггеров, так примерно в том же духе будут и его взгляды на войну. Возьмите законченного аболициониста, который считает, что ниггеры немного лучше белых, и он будет за подчинение, конфискацию и истребление до победного конца. Если он считает, что ниггеры такие же хорошие, как белые, но не лучше, тогда он немного мягче к Югу; и так далее, через все градации сторонников войны, горечь против Юга идет рука об руку с невежеством насчет ниггеров. Наконец, человек, который точно знает, на что годятся ниггеры и что им нужно, чтобы стать полезными и счастливыми, является самым ярым противником войны. Так что видите, это доказывает, что ниггер — основа всей этой войны.

Есть, однако, много вещей, которые делают положение еще хуже. Гринбеки, должности и т. д. ужасно развращают народ. Почти каждый второй человек сейчас имеет должность, а те, у кого ее нет, заинтересованы в гринбеках. Потребуется немалое усилие, чтобы отстранить нынешнюю партию от власти; но если демократы будут честны и решительны, они смогут это сделать. Я хочу дожить до того, чтобы проголосовать за демократический список этой осенью и помочь этому свершиться.

Ваш до гроба,

Майор Джек Даунинг

«ПРОКЛАМАЦИЯ А. ЛИНКИНА КАСАТЕЛЬНО КНИГИ МАЙОРА ДЖЕКА ДАУНИНГА.

Вашингтон, 15 июля 1864 г.

Поскольку мой друг, майор Джек Даунинг из Даунингвилльского ополчения, выпустил Книгу Писем, содержащую его взгляды на общественные дела, войну и т. д., и т. д.

Теперь, посему, я настоящим издаю эту мою Прокламацию, предписывающую каждому лояльному, а равно и нелояльному гражданину, включая Лоялистов, аболиционистов, республиканцев, военных демократов, копперхедов, «глиняных берегов», «угольщиков» и т. д., купить эту книгу и прочесть ее под страхом конфискации всего их имущества, включая ниггеров всякого рода. Более того, всем офицерам, подчиненным мне, будь то гражданские, военные или иные, настоящим приказывается под страхом военно-полевого суда приобрести упомянутую книгу и прочесть ее. Этот приказ распространяется на всех почтмейстеров и их клерков (которым также приказано содействовать продаже книги), на всех таможенных чиновников, на всех прово-маршалов, на всех сборщиков налогов, оценщиков, офицеров по вербовке, вербовщиков, брокеров, дезертиров-наемников и особенно на всех правительственных мошенников, подрядчиков, неплательщиков и т. д., на всех иностранных послов, полномочных министров и их секретарей по судебным тяжбам, а также на служителей Евангелия, распространителей трактатов, миссионеров по ниггерам, мужского и женского пола и т. д., и т. д. Более того, генералы Грант, Шерман и все другие генералы, включая генерала Бэнкса, проследят за тем, чтобы письма майора широко распространялись в их армиях, ибо множество хороших историй моих, а также майора, содержащихся в книге, будут поддерживать боевой дух солдат.

Более того, если какой-либо нелояльный редактор осмелится сказать что-либо против этой книги или посоветует кому-либо не продавать или не распространять ее, или будет пособничать им в этом, он должен быть немедленно арестован, а его газета закрыта.

Далее, если какое-либо лицо, дабы избежать упомянутых выше наказаний, одолжит упомянутую книгу, оно должно, если это будет доказано, быть оштрафовано на 1000 долларов золотом. Если доказательств нет, оно должно быть отправлено в Форт-Лафайет.

Наконец, каждый, кто приобретет экземпляр Писем майора, освобождается от призыва. Все остальные должны быть немедленно схвачены и отправлены на фронт.

Совершено в этом моем городе Вашингтоне, в четвертый год моего правления.

А. Линкин.

ПИСЬМА МАЙОРА ДЖЕКА ДАУНИНГА.

 

ПИСЬМО I.

Майор объявляет, что он «все еще жив» — Причина, по которой он не выступал раньше — Пишет «Президенту Линкину», который немедленно посылает за ним — Как Линкольн жмет руки — Его беды — Совет майора — Линкольн должен получить «назначение в штаб генерала Макклеллана» — История о ржаном виски от мистера Линкольна.

Вашингтон, 4 февраля 1862 г.

Редакторам «Кокешиан», Нью-Йорк:

Милостивые государи: Я полагаю, почти все верили, что я умер, потому что они не видели моих писем в газетах уже довольно давно. Но это не так. Я жив, и хотя я не могу лягаться так резво, как раньше, я все еще могу ездить верхом почти так же хорошо, как двадцать лет назад. Мне сейчас под восемьдесят, и все же, если не считать того, что я устаю легче, чем раньше, я думаю, что чувствую себя почти таким же бодрым, как в юности. Последние письма, которые я писал для газет, были лет десять назад, когда я ездил по всей стране с Кошутом и показывал ему достопримечательности. С тех пор я жил в Даунингвилле, округ Пенобскот, штат Мэн, и наслаждался в общем и целом хорошим здоровьем. Но если публика не слышала обо мне, то не потому, что я не следил за делами и событиями. А истинная правда вот в чем: я давно видел, к чему все идет. Я говорил Кошуту, что проклятые аболиционисты погубят его, так оно и вышло, и я давно знал, что они уведут эту страну с демократического пути и разобьют ее вдребезги. Ну что ж, они это сделали. Вы можете удивиться, почему я не выступал и не говорил стране все это раньше. Ну, причина вот в чем: я видел, что постромки порвались еще несколько лет назад, и нет смысла кричать «тпру!» «тпру!» после этого. Я видел, как самая ленивая старая кляча, какая только жила на свете, лягалась и бежала как ошалелая, как только оглобли касались ее пяток, и именно в таком состоянии мы находимся в этой стране уже некоторое время. Мы лягаемся, бежим и вообще творим черт знает что уже десять лет, и все из-за этих проклятых кудрявоголовых ниггеров. Как нет смысла пытаться остановить бегущую лошадь после того, как порвались постромки, пока она не добежит до низа холма, так нет смысла говорить стране, пока она несется в том же направлении. Разве Ной не проповедовал целому поколению допотопных людей, и толку не было. Они смеялись ему прямо в лицо; и собирались вокруг него, и спрашивали, что он собирается делать с лодкой, полной курятников, конюшен и так далее. И наконец, когда дождь начал лить как из ведра, они клялись, что «это вовсе не такой уж большой потоп». Ну, точно так же обстоит дело и с этим поколением. Я подозреваю, что антирабовладельцы — какая-то родня допотопным людям, и этим объясняется их похожее поведение.

Но я думаю, что мы уже почти дошли до низа холма, и пора приводить дела в какой-то порядок. Придя к этому выводу, дней десять назад я написал письмо президенту Линкину, рассказывая ему, что старый друг генерала Джексона еще жив, и что если ему нужны мои услуги или совет, я приеду в Вашингтон и помогу ему справиться. Ну, я получил письмо в ответ, в котором Линкин сказал, что «был до смерти рад услышать, что старый друг генерала Джексона, майор Джек Даунинг, все еще жив, и что он хочет, чтобы я немедленно приехал в Вашингтон». Так что я сорвался, как пуля, и даже не остановился в Йорке на день, а то бы зашел повидаться с вами. По правде говоря, я чертовски рад, что приехал. Я пошел прямо в Белый дом, который выглядит так же естественно, как когда мы с генералом Джексоном жили там, и подал свою карточку. Через минуту слуга вернулся и говорит: «проходите». Я поднялся наверх, а затем в комнату Линкина, и вы никогда не видели парня, который был бы больше рад видеть человека, чем он меня. Он схватил меня за руку и говорит: «Майор, вы — кремень. Я тысячу раз думал, что если бы у меня был такой друг, как у генерала Джексона в вашем лице, я бы справлялся так же легко, как чихнуть. Но видите ли, Майор, все эти политики — кучка вечных лицемеров, и я их ненавижу». И он продолжал говорить и трясти мою руку, пока я не подумал, что он вывихнет мне запястье. Так что я говорю: «Мистер Линкин, я не выношу сильного сжатия так хорошо, как раньше, так что не держите так крепко». Тогда он извинился и сказал, «как он был так обеспокоен желанием увидеть меня, что был почти сумасшедшим». Я сказал ему, что «я приехал, чтобы помочь ему, точно так же, как я делал это для генерала Джексона, и что я буду стоять за него, пока на нем есть хоть рубашка, если только он будет поступать правильно».

«Ну», — говорит он, — «Майор, это как раз то, что я хочу сделать. Но ужасно трудно сказать, что есть правильно. Вот я и тянусь то в одну сторону, то в другую».

Теперь, говорю я, «Линкин, я собираюсь говорить с вами прямо. Дело в том, что никогда не было президента, у которого за спиной была бы такая партия, как у вас. Видите ли, она состоит из старых вигов, аболиционистов и демократов свободной почвы. Теперь, в этом конгломерате нет больше настоящего смешения, чем в масле и воде. По правде говоря, я бы скорее взял иллинойскую грязь, джерсийскую тину и массачусетские булыжники, чтобы сделать из них хороший строительный раствор, чем стал бы собирать такие материалы для политической партии. Вы никогда не заставите их работать вместе».

«Ну», — говорит он, — «Майор, я и сам начал так думать. По правде говоря, я все лето пытался угодить всем, и чем больше я пытаюсь это сделать, тем меньше у меня получается. Когда я консервативен, тогда антирабовладельцы набрасываются на меня как ошалелые, во главе со старым Горасом Грили. Когда я иду немного в другую сторону, тогда консерваторы и мои старые соседи, кентуккийцы, набрасываются на меня, и это выводит меня из себя. Я не могу этого вынести. Так что видите, Майор, я все время как на иголках».

«Я вижу ваши беды», — говорю я, — «Мистер Линкин, и мне придется осмотреться несколько дней, прежде чем я пойму точный ход вещей, но как только пойму, я сделаю все ясным, как божий день».

«Ну», — говорит он, — «Майор, чувствуйте себя как дома и просто просите все, что вам нужно».

Я сказал ему, что мне нужно только две вещи, кроме еды, а это трубка и табак, да еще немного ржаного виски время от времени. Это дало ему намек, и Линкин позвонил в колокольчик, и появился подозрительный парень в довольно плохой одежде. Линкин велел ему принести табак и черную бутылку. Парень вскоре принес их, и Линкин сказал, что этому «ржаному виски» двадцать лет, и это чуть ли не лучший ликер, который он когда-либо пил. Он сказал, что находит его очень полезным для успокоения нервов после тяжелого рабочего дня. Я сказал ему, что именно это всегда говорил генерал Джексон — «Правда?» — говорит Линкин; «Ну», — говорит он, — «я хочу только подражать Джексону. Этого было бы достаточно для моей славы».

«Ну, теперь», — говорю я, — «Линкин, первое, что вы должны сделать, чтобы быть популярным, — это стать военным человеком. Именно так Джексон поднялся в мире, и если бы я никогда не был майором, я действительно верю, что обо мне никогда бы не услышали за пределами Даунингвилля. Теперь, как только люди поверят, что вы офицер, с эполетами, они будут считать вас величайшим человеком, который когда-либо жил».

«Ну», — говорит Линкин, — «я думаю, что это первоклассная идея. Как ее можно осуществить?»

«Ну», — говорю я, — «вы должны получить назначение в штаб генерала Макклеллана! в звании Кернела. Ничего меньшего не подойдет. Затем заведите великолепную форму и прекрасную лошадь, и пусть газеты опишут их, и сделайте картины, и лавочники заполнят свои окна литографиями, и через шесть месяцев вы будете самым популярным человеком в стране и наверняка станете следующим президентом».

Когда я это сказал, он вскочил и говорит: «Майор, вы стоите своего веса в золоте. Вы попали прямо в точку. Я сделаю это; клянусь Вечным, я еще улажу эту беду».

«Вот это разговор», — говорю я. — «Просто твердо встаньте на ноги, и будьте уверены, все уладится».

Затем Линкин сказал мне: «Майор, сделайте хороший глоток этого ржаного виски. Если вы чувствуете себя больным, простудились, или у вас расстройство желудка, или нужно слабительное, или у вас ревматизм, или боль в спине, или головная боль, нет ничего лучше ржаного виски, чтобы поставить вас на ноги, как новенького. Послушайте, Майор, позвольте мне рассказать вам историю: — Был один парень на Западе, у которого заноза попала в ногу. Он как-то колол рельсы, топор соскочил, и кусок каштанового дерева вонзился ему в пятку размером с топорище. Ну, он перепробовал все на свете. Наконец, он пришел ко мне, я дал ему немного ржаного виски, и заноза вышла через пять минут после этого».

«Ну», — говорю я, — «Линкин, это довольно хорошая история, и ржаное виски — отличный напиток, но что касается лекарства, дайте мне мое старое средство, отвар коры бузины. Оно удобно в использовании. Соскребите его вниз, и это первоклассное слабительное, а соскребите вверх — это отличное рвотное. Единственная опасность в том, что если соскребете его круговыми движениями, то это вызовет в животе человека землетрясение, равное извержению Везувия. Кошут однажды совершил такую ошибку, и мне пришлось заколотить его в бочку из-под муки и катать по комнате, прежде чем он пришел в себя».

Когда Линкин услышал, как я катал Кошута в бочке из-под муки, он откинулся назад и расхохотался во весь голос, и сказал, что не чувствовал себя в таком хорошем настроении с тех пор, как приехал в Вашингтон.

Я сказал ему, что он не должен хандрить, и что я буду его подбадривать. Затем он взял меня за руку и очень сердечно пожелал мне спокойной ночи, а парень в плохой одежде проводил меня в мою комнату. Я спал всю ночь как убитый и чувствую себя сегодня утром как новенький.

Надеюсь, я скоро здесь все улажу, и если случится что-нибудь интересное, вы можете услышать от меня снова.

Ваш друг до гроба,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО II.

Дьякон Дженкинс из Даунингвилля вызван, чтобы раскроить и сшить президентскую форму — Досадный случай — Мистер Линкольн рассказывает историю — Майор как «комментатор» Конституции — Вечеринка миссис Линкольн — «Прапорщик Стеббинс из Даунингвилльских Нечувствительных пишет парадокс по случаю» — Майор сердится — Линкольн рассказывает историю о вирджинской грязи.

Вашингтон, 15 февраля 1862 г.

Редакторам «Кокешиан»:

Милостивые государи: — Разве я не говорил вам, что, как только приеду сюда, я все исправлю? Вы не увидите более счастливого человека в наши дни, чем Линкин. Когда я приехал сюда, он был почти готов слечь с чахоткой. Он пустил дела на самотек, ими управляли два-три парня, и они вечно тянули в разные стороны. Линкин имел привычку говорить, что он не военный человек. Я сказал ему, что он должен прекратить это немедленно — что он знает не меньше любого из них. Поэтому, когда я сказал ему, что он должен быть Кернелом, он сразу же согласился. Ну, я был занят как пчела в дегтярной бочке, готовя его солдатскую одежду. Я послал в Мэн за дьяконом Дженкинсом, который шил всю одежду для Даунингвилльских Нечувствительных, и он прибыл сюда на прошлой неделе. Нелегко кроить на фигуру Линкина, но я знал, что дьякон сможет это сделать, если кто-либо на свете сможет. Но дьякон Дженкинс, видите ли, маленький, коренастый человек, не намного длиннее, чем шире — в то время как Линкин почти такой же высокий, как рельс, и почти такой же тонкий. Ну, я не подумал об этом; так что, когда дьякон приехал, он не мог измерить Линкина вокруг шеи для военного стоячего воротника, не больше, чем мог бы залезть на бобовый стебель. Линкин сказал, что встанет на колени или на четвереньки, если нужно, но я не позволил ему, потому что это было бы недостатком достоинства. Поэтому я взял два стула и положил доску поперек них, и дьякон Дженкинс встал на них. Пока он стоял там, доска сломалась, и дьякон рухнул прямо на пол, заставив Белый дом снова содрогнуться. Он покраснел до корней волос, но Линкин сказал, «что это не идет ни в какое сравнение с падением, которое он однажды совершил с каштанового дерева. Он сказал, когда был мальчиком, он выходил и просто на завтрак колол воз рельсов. Однажды утром он залез на дерево, чтобы достать молодых ворон из гнезда, ветка сломалась, и он полетел вниз с высоты тридцати футов. Некоторые люди думали, что он мертв, но он всегда верил, что это причина, почему он такой высокий, ибо он начал расти сразу после этого и не останавливался, пока не стал шесть футов пять дюймов!»

«Пока он стоял там, доска сломалась, и дьякон рухнул прямо на пол». — Стр. 24.

К тому времени, как Линкин закончил рассказывать свою историю, дьякон снова встал на стулья и снял мерку. Затем он сшил одежду, и через три дня она была готова. Ну, я хотел бы, чтобы вся страна увидела Кернела (я называю его Кернелом все время теперь) в его новой одежде. Он выглядит как новый человек, и, что более важно, он действует как новый.

На днях я сказал ему, что он должен отдавать приказы новому военному министру, но он как-то сдержался и сказал, что не любит брать на себя слишком много сразу. Кроме того, он не чувствовал, что это правильно для Кернела диктовать таким образом. Тогда я сказал ему, что эта должность — лишь дань уважения, но что он на самом деле генерал и коммодор в одном лице. Ну, он сказал, «что не может этого понять». Тогда я сказал ему, как Конституция говорит, что он «Главнокомандующий Армией и Флотом», и что это делает его генералом и коммодором. Когда я сказал это, он вскочил со стула и говорит: «Майор, вы чуть ли не самый проницательный комментатор Конституции, которого я когда-либо слышал. Послушайте, Майор, если бы я только подумал об этом, я бы включил это в свою инаугурационную речь. Разве это не произвело бы сенсацию?»

Ну, с тех пор как Кернел взял вожжи в свои руки, он стал доводить дела до конца, и победы приходили так быстро, как только возможно. Линкин — ужасный работник, когда у него есть желание. Он довел министра Стэнтона до приступа головокружения в первую же неделю, как тот взялся за дело, а что касается других членов Кабинета, нет ни одного, кто мог бы сравниться с ним.

С тех пор как я здесь, было ужасное время с финансами; но победы в Кентукки и Роуингоуке заставили многие унылые лица выглядеть такими же добродушными, как если бы Союз снова был в порядке. Я сказал генералу Уилсону из Массачусетса на днях, что он должен проголосовать за золотую медаль президенту в честь хороших новостей, но Самнер хотел вставить «Оговорку Уилмота» в законопроект, и поэтому я не хотел иметь с этим ничего общего. Я не ожидаю, что, в конце концов, они будут готовы отдать Линкину должное, ибо здесь нет человека, от сенатора в Конгрессе до сержанта морской пехоты, который не ожидал бы стать следующим президентом.

Ну, я так разговорился о политике и тому подобном, что почти забыл рассказать вам о вечеринке миссис Линкин. Я видел много больших вещей в этом роде с тех пор, как был мальчиком, но это было немного впереди всего. Солдаты, женщины, кабинет министров и иностранные полномочные министры с их секретарями по судебным тяжбам — все были там. Столы были покрыты сахарной глазурью, почти такой же белой, как сугроб в Мэне, а миссис Линкин выглядела как молодая девушка, только что из школы. То, как она развлекала компанию, было уроком для людей, которые не знают, как это делается. Прапорщик Стеббинс из Даунингвилльских Нечувствительных был там, и если в армии есть умный парень, то прапорщик — один из них. Он может писать стихи почти равные Лонгфелло, а что касается пения, итальянская банда-дити не может с ним сравниться. Когда компания села за стол, дьякона Дженкинса попросили сказать молитву, и когда они закончили, вся компания попросила прапорщика Стеббинса спеть парадокс, который он сочинил специально для этого случая, а именно:

С ледяных гор Вермонта,

Из ненавидящего ликер Мэна,

Где потоки золотого виски

Идут прямо против зерна;

Со многих сельских кокусов,

Из многих сельских лавок,

Мы пришли приветствовать тебя, Линкин,

На этой вот Линкин-вечеринке!

Что с того, что северо-западные ветры

Дуют немного над холмом Джорджтауна,

И также замораживают

Войска у Тернерс-Милл?

Что с того, что армейские лошади

Дохнут от нехватки еды?

Мы будем пить Старый Ржаной с Абрамом,

Потому что Старый Ржаной хорош.

Что с того, что янки-нация

Изливает воинственный поток,

И солдаты всех званий

Стоят в грязи?

Что с того, что хитрые подрядчики

Обманывают нас направо и налево,

И старый чулок дяди Сэма

Опустошен от всей его наличности?

Что с того, что налоги мучают нас,

И кучи кукурузы должны гнить,

В то время как бедняки трижды

Должны кипятить свою кофейную гущу?

Разве великий доктор Чивер,

(И должен ли он говорить напрасно?)

Не велит нам избавить

Землю от цепей рабства?

Должны ли мы, чьи сердца облегчены

Ржаным, тортом и вином,

Должны ли мы Каффу и Дине

Дать лишь корку и кожуру?

Аболиция! Аболиция!

Радостный звук провозгласи,

Пока каждый самый отдаленный ниггер

Не выучил имя Линкина!

«Аминь! сел-ер!» — заорал дьякон Дженкинс во весь голос, в то время как почти вся компания, казалось, была очень довольна, за исключением Линкина, его жены и меня. Я был так зол, что чуть не взорвался. Я подошел прямо к прапорщику и говорю: «Прапорщик Стеббинс, я знал, что вы и дьякон Дженкинс — оба ярые аболиционисты, но я думал, что у всех людей в Даунингвилле есть здравый смысл и они знают, что не стоит вводить политику на праздничном мероприятии, особенно что-либо благоприятное для Чивера, Грили и компании, которые все время оскорбляют Линкина и миссис Линкин». Тогда прапорщик сказал, что Самнер помог ему написать парадокс, специально чтобы посмотреть, как Линкину это понравится. «Ну», — сказал я ему, — «это как раз столько смысла и манер, сколько я ожидал от Самнера». Затем подошел дьякон Дженкинс и сказал что-то, и я набросился на него за то, что он кричал «Аминь» прямо перед всем дипломатическим корпусом, как будто он был на молитвенном собрании в школьном доме Даунингвилля. Миссис Линкин была очень довольна тем, как я проучил дьякона. Кернел не сказал многого, но метал кинжалы глазами и казался почти таким же злым, как поперечная пила, весь остаток вечера. Бал, однако, прошел во всех других отношениях первоклассно, и миссис Линкин теперь считается самой элитой моды.

Больше ничего нового на этой неделе нет. Дороги были в непроходимом состоянии некоторое время, и если какой-нибудь парень не сможет изобрести патент на то, чтобы ставить их на ребро для дренажа, я не верю, что они едва ли будут уложены до летнего солнцестояния. Я сказал Линкину, что никогда не видел такой грязи в свои дни. «Ну», — говорит он, — «позвольте мне рассказать вам историю о грязи. Вирджиния не идет ни в какое сравнение с Иллинойсом в этом отношении. Однажды человек ехал по дороге чуть северо-восточнее Спрингфилда, когда нашел шляпу, лежащую в грязи, прямо посреди дороги. Он осторожно вышел, чтобы достать ее, и был поражен, обнаружив под ней голову человека, а он сам в грязи по самый подбородок. «Черт возьми, сосед, если ты не в беде. Давай, дай мне ухватиться за тебя, и я помогу тебе выбраться». «Нет! Нет!» — сказал парень в грязи, выплевывая грязную воду; «Нет! Нет! Мне не нужна твоя помощь — премного благодарен — ибо у меня под собой хорошая лошадь, и она вытащит меня так же верно, как проповедь!»

«Ну», — говорю я, — «Кернел, я не буду пытаться сравниться с этой историей сегодня». По правде говоря, я не был в настроении. Я чувствую себя неважно после бала. Вашингтон — ужасное место для лихорадки и всех видов желчных жалоб. Один из маленьких сорванцов президента был опасно болен несколько дней, но я надеюсь, что он поправится.

Я получил ваше письмо, в котором говорится, что некоторые из ваших подписчиков хотят, чтобы я писал письмо каждую неделю для вашей газеты. Ну, я буду, если смогу, но не могу обещать наверняка. Видите ли, старик под восемьдесят лет не чувствует себя достаточно гибким, чтобы писать всегда и везде, но когда у меня нет люмбаго или ревматизма, и мои идеи не замерзли, вы будете слышать от меня раз в две недели, а может и чаще, когда погода станет более устойчивой.

Ваш друг,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО III.

Майор перенес приступ лихорадки — Начинает понимать ход дел в Вашингтоне — Улучшение мистера Линкольна в «военном знании» — Изучение «стратагем» для генерала Макклеллана — Майор указывает на трудность — Призван мистер Стэнтон — Ниггеры в Порт-Ройале — «Лихорадка обучения ниггеров» — Дочь дьякона Дженкинса едет в Порт-Ройал учить ниггеров.

Вашингтон, 1 марта 1862 г.

Редакторам «Кокешиан»:

У меня был ужасный приступ лихорадки с тех пор, как я писал вам в последний раз, и одно время я думал, что это вопрос жизни и смерти, победит ли лихорадка или природа, но у меня сильная конституция, и она вышла победителем, как это всегда было до сих пор в жизни. Линкин тоже чувствовал себя неважно. Потеря его маленького мальчика подействовала на него ужасно. Если бы не хорошие новости и победы Союза, я не знаю, как бы мы справились. Но сейчас мы все очень быстро поправляемся, и дела начинают выглядеть ярче.

Я начинаю понимать ход дел здесь сейчас, и то, как Линкин, Стэнтон и я уладим дела в скором времени, будет уроком. Стэнтон — паровой двигатель в штанах. Большая беда, которая сейчас у Линкина — это аболиционисты. Они пытаются заставить его освободить всех ниггеров на Юге, и все проповедники, моральные реформаторы и лекторы постоянно пишут сюда письма, умоляя Линкина идти вперед и отпустить всех ниггеров на свободу. Иногда мы получаем до трех бушелей писем за одно утро от сильных духом женщин и слабых духом мужчин на Севере, которые знают о ниггерах не больше, чем о человеке на луне. Линкин не делает вид, что читает их или даже смотрит на них. Он сказал мне однажды, что я могу просмотреть их и увидеть, есть ли смысл в каком-нибудь из них, но я не мог найти ничего, кроме текстов из Писания, псалмов, гимнов и отрывков из газеты Грили и проповедей Чивера. Когда я сказал Линкину об этом, он ответил, что не хочет знать о них больше, ибо с него хватит таких проклятых фанатиков. Я могу просто сказать тем парням, которые пишут сюда такие длинные письма, что это бесполезно.

Но великая тема, которая занимала внимание всех нас последние две недели, — это великое движение вперед. Линкин улучшает свои военные знания очень быстро и почти готов выпуститься из Кернела в генералы. Ну, как я уже говорил, мы были заняты как пчелы, готовя все к старту. Если Стэнтон, генерал Макклеллан, Кернел и я не работали усердно над стратагемами, то такого слова нет в словаре. У нас были карты, диаграммы, компасы для измерения расстояний и всевозможные странные инструменты, названия которых я не могу вспомнить. Но генерал Макклеллан знал о них все, я вам скажу. Он мог сказать, как далеко от одного места до другого на карте, так же легко, как если бы он прошел по земле и измерил ее десятифутовым шестом. Ну, когда он говорил расстояние от одного места до другого, Кернел записывал его на листке бумаги, чтобы видеть, как далеко великой армии придется путешествовать, прежде чем они доберутся до Ричмонда. Ну, вскоре Линкин получил ряд цифр, которые покрывали целую страницу писчей бумаги, а затем он взялся складывать их. Однако прошло немного времени, прежде чем он так все запутал, что не мог отличить голову от хвоста. Наконец он повернулся ко мне и говорит: «Майор, не можете ли вы помочь мне выбраться из этой передряги?» Я сказал ему, что помогу, если он только пошлет за грифельной доской, но что я не могу считать на бумаге, что я учился считать на доске, и что мне всегда ужасно неудобно считать в другом стиле. Поэтому он позвал того парня в довольно плохой одежде и велел ему принести доску. Когда она пришла, я принялся за работу, и хотя я не был в деле с тех пор, как считал счета для генерала Джексона в банке сквайра Биддла, я вскоре выправил дела, и Линкин был ужасно доволен. Он сказал: «Апостол Павел сам не смог бы лучше». Я забыл сказать вам, что Кернел называет генерала Макклеллана своим Апостолом Павлом, так что вам не нужно верить никаким историям в аболиционистских газетах о том, что Кернел и генерал Макклеллан в ссоре. Даже генерал Джексон и мистер Ван Бюрен никогда не были лучшими друзьями, чем Линкин и Макклеллан. Ну, короче говоря, мы все уладили, хотя это заняло последнюю ночь почти до утра, прежде чем мы закончили. Я так долго наклонялся над столом, глядя на диаграммы, что у меня был прострел в спине, а Линкин был согнут почти вдвое.

После того, как все было закончено и все было решено, говорит Линкин: «Майор, не думаете ли вы, что это первоклассная стратагема?» Говорю: «Да, Кернел, это почти так правильно, как только можно; но», — говорю я, — «есть одна вещь, которую вы не предусмотрели». Говорит он: «Что это?» «Ну», — говорю я, — «огонь с тыла!» «Ну», — говорит Линкин, — «теперь Майор шутит над нами, ибо нет шансов для огня с тыла, кроме как от Джона Булля, а разве Сьюард не обезвредил его пушки?» «Теперь», — говорю я, — «Кернел, вы не так стары, как я; если бы были, вы бы увидели, что я имею в виду». Говорю: «Разве вы не знаете, что аболиционистские газеты ненавидят генерала Макклеллана так же сильно, как Джеффа Дэвиса, и как только великая армия начнет движение, они раскроют все его планы, и мятежники получат их все в Ричмонде вовремя, чтобы победить их?» «Ну, это факт», — говорит Линкин, — «я никогда не думал об этом; но они так же верно, как проповедь, сделают именно то, что говорит Майор; но что мы можем сделать?» «Ну», — говорю я, — «я скажу вам, что делать. Просто пусть министр Стэнтон издаст приказ, останавливающий все военные новости, и посадит каждого аболиционистского редактора, который осмелится ослушаться, в Форт-Лафайет. Дайте им дозу их собственного лекарства и посмотрите, как им это понравится».

Когда Линкин услышал это, он вскочил и говорит: «это как раз то, что нужно. Эти аболиционисты были для меня такой же бедой, как сецессионисты, и я не знаю, не больше ли. Я подозреваю, что мне придется повесить нескольких из них, прежде чем я смогу добиться прочного мира».

Затем Линкин спросил министра Стэнтона, что он думает о моей идее, и он сказал, что это именно то, что нужно, и поэтому Линкин велел ему составить приказ и провести его решительно. Ну, так что вы видите, как «Юказ», как называют его некоторые наши йоркские редакторы, был издан. Я вижу, некоторые из них ворчали и рычали из-за этого, как бешеные собаки, но толку не было. Они теперь знают, каково это — быть под винтами. Так что если вы можете получить новости, просто посидите тихо немного, и вы услышите музыку.

Здесь сейчас нет ничего нового. Но на днях сюда приехал парень из Йорка, чтобы повидаться с Линкиным о том, что нужно сделать для ниггеров в Порт-Ройале. Он спросил Линкина, что можно сделать? «Ну», — говорит Линкин, — «я полагаю, вы слышали историю о парне, который выиграл слона в лотерею, и после того, как получил его, не знал, что с ним делать? Ну, так и с ниггерами, которые у нас есть. Они там, но если какой-нибудь живой человек может сказать, что с ними делать, я хотел бы его послушать. Они едят больше, чем солдаты, ленивы и стоят дороже, чем приносят пользы, прямо как собака старого индейца».

Затем этот субъект, который казался человеком духовным, вроде проповедника, сделал скорбное лицо и сказал, что эти цветные люди — наши братья во Господе, что их воспитывали как язычников, никогда не учили ни читать, ни писать, ни считать, а лишь гнули к земле цепями и рабством. Он сказал, что глубоко сочувствует им и что совесть не дает ему покоя ни днем, ни ночью, и он готов посвятить свои дни проповеди им Евангелия и т. д., и т. п., но в конце концов этот пройдоха выложил, что хотел бы попросить Линкина порекомендовать Конгрессу выделить немного денег на благо этих бедных созданий. Когда он это сказал, я сразу его раскусил и подмигнул Линкину. Тот отшил его, сказав, что подумает над этим. Когда он ушел, я прямо сказал Линкину, что о нем думаю. Что он из тех поющих псалмы янки, которые вечно ищут способ прожить, не работая.

Удивительно, однако, как распространяется эта лихорадка обучения негров. Она вспыхнула даже здесь, в Вашингтоне. Дочь дьякона Дженкинса, Джеруша Матильда, которая приехала со своим папашей, когда его вызвали шить солдатскую форму для Линкина, столкнулась с этим типом, и он уговорил ее поехать в Порт-Ройал преподавать в негритянских школах. Джеруша — девица толковая; ее мать и моя жена были двоюродными сестрами. Она пишет стихи довольно неплохо для своих лет, ведь ей не больше двадцати двух, но у нее в голове вся эта негритянская чепуха, и я не могу ее оттуда выбить, как ни старайся. Почему-то аболиционизм овладевает чувствами женщин, а происходит это оттого, что они не знают, что такое негр на самом деле; поэтому я сказал Джеруше: поезжай, и если тебе не станет тошно пытаться заставить негров делать дела, учиться, считать и читать, как белых, тогда я оплачу все твои расходы и сам стану негритянским миссионером. Но она назвала меня старым брюзгой. Оказывается, тот важный тип сказал ей, что негров каждое утро перед завтраком пороли плетью-девятихвосткой, а кормили только кукурузными стеблями да семенами хлопка! Это поразительно подействовало на чувства Джеруши, она упаковала свои лучшие наряды и уехала с ним. Она обещала написать мне, как у нее дела и что она думает о тамошних порядках. Если в письме будет что-нибудь интересное, я пришлю его вам для печати.

Ваш друг,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО IV.

Делегация у президента — Майор возмущен — Мистер Линкольн рассказывает историю — Любопытный состав Республиканской партии — Трудности удержания ее единства — Президент надеется добиться этого, «барахтаясь» — Снова дьякон Дженкинс — Он сторонник трезвости, но выпивает стаканчик ржаного виски.

Вашингтон, 18 марта 1862 г.

Редакторам «Кокашиана»:

Господа: С тех пор как я писал вам в последний раз, у нас тут полный разброд и шатание. Мятежники разрушили все наши стратегии. Дело в том, что у нас был план поймать их так же легко, как кролика в ловушку, но они не захотели попадаться. Линкин говорит: «Они как блоха у Пэдди: когда доберешься туда, где они, их там уже нет». Здесь все уверены, что кто-то из клики Самнера, которые так ненавидят генерала Макклеллана, действительно сообщил врагу о наших передвижениях, и это дало им время собрать свой скарб и выбраться из ловушки. Видите ли, Самнер, Грили и Ко боятся, что Макклеллан станет следующим президентом, и делают все возможное, чтобы его свалить. На днях целая толпа этих аболиционистов пришла к президенту, чтобы потребовать «справедливости для Фримонта». Я стоял прямо за спиной Линкина в кабинете, когда вошли старый Морилл из моего штата, Лавджой, Самнер, Хейл, Джулиан, Эшли и еще целая куча таких же. Они сказали, что «пришли как комитет от партийного кокуса, чтобы потребовать, как акт справедливости, назначения Фримонта на какое-нибудь командование». Когда я услышал, что они требуют, у меня кровь закипела до самых сапог; на самом деле, казалось, будто сапоги полны кипятка. Они заявили, что представляют Республиканскую партию, что партия этого требует, народ этого требует, газеты этого требуют, и что если он этого не сделает, они сочтут, что он намерен предать свою партию и перейти к демократам. Все это время я чувствовал, что отдал бы тысячу долларов за один час Старого Гикори. Как бы он заставил перья лететь, если бы кто-то попытался диктовать ему в таком тоне. Но Линкин ничего не сказал, пока они не закончили, а потом поднялся, как-то обмякнув, и говорит: «Джентльмены, я обдумаю это дело и посмотрю, что можно сделать. Думаю, я смогу как-нибудь уладить все к вашему удовольствию». Затем они ушли.

После того как они ушли, Линкин повернулся ко мне и говорит: «Майор, что вы об этом думаете?» «Ну, — говорю я, — полковник, скажу вам прямо, о чем я думал, пока этот наглец говорил. Я желал, чтобы генерал Джексон был жив и оставался президентом хотя бы двадцать четыре часа. Ведь если бы этот субъект заговорил с ним в таком тоне, он бы схватил свою палку и выгнал его из комнаты». Я сказал: «Полковник, вы слишком добродушны. Эти назойливые политики загонят вас в погибель, да и страну тоже, если вы не будете осторожны».

«Ну, — говорит Линкин, — что же мне делать? Нет сомнений, что моя партия вся антирабовладельческая, а многие из них — законченные аболиционисты. Они тянут меня, как одержимые. Они вцепились в мои ноги, пальцы, фалды сюртука, брюки и тянут так, будто хотят содрать с меня всю одежду, и я не уверен, не оторвут ли они мне ноги от туловища. Я держусь изо всех сил, но чувствую, что хватка слабеет. Что же мне, черт возьми, делать?»

«Ну, — говорю я, — полковник, нет ничего лучше, чем перехватиться, когда чувствуешь, что хватка слабеет. Так что просто плюньте на ладони, как делают матросы, и возьмитесь по-новому».

«Знаете, майор, — говорит Линкин, — это напоминает мне одну историю. Ирландцы как-то копали колодец, и по какой-то причине веревка на вороте порвалась, и ведро упало на дно. Как его достать — вот в чем вопрос. Подумав и попланировав некоторое время, Пэдди О'Брайен, который был за главного, говорит Тедди О'Фланагану: «Я возьмусь за ворот руками, а ты, Тедди, возьмись за мои ноги, пусть Патрик возьмется за ноги Тедди, и так далее, пока мы не сможем спуститься к ведру и достать его». Они все взялись за дело, но вскоре Пэдди обнаружил, что тяжесть слишком велика, и почувствовал, что его хватка на вороте слабеет. Он крикнул Тедди, который был под ним: «Тедди, сынок, держись крепче, пока я плюну на ладони», и как только он отпустил руки, чтобы плюнуть, вся компания полетела на дно колодца. Так вот, — говорит Линкин, — именно так будет и со мной. Если я отпущу руки, чтобы плюнуть, вся моя партия полетит на дно, и никто ее больше не увидит».

«Ну, — говорю я, — полковник, если вы так полетите вниз, то окажетесь сверху!» «Это факт, — говорит Линкин. — Я об этом не подумал, но кто захочет оказаться на вершине такой партии! Видите ли, если бы в партии был материал, из которого можно было бы сколотить другую, была бы хоть какая-то перспектива. Но вы же видите, ее нет. Материал с сучками, косослойный, и большая часть его изрядно подгнила. Если бы я мог расколоть ее пополам, чтобы приварить один кусок к Демократической партии, я бы это сделал. Но ее невозможно расколоть, как бревно из черной камеди. Я кое-что смыслю в колке дров, и если бы кто-то мог это сделать, то это я. Нет, майор, если моя партия и развалится, то на тысячу щепок, точно каштановое дерево, в которое ударила молния».

«Ну, — говорю я, — полковник, вы собираетесь дать Фримонту командование?» «Ну, — говорит он, — полагаю, мне придется что-то для него сделать. Я дам ему место, где он не сможет натворить бед; если нет, эти ребята остановят колеса правительства, и я больше не смогу им управлять». «Ну, — говорю я, — полковник, если они остановят колеса правительства, то я бы лучше ехал на осях, чем уступил этим назойливым тварям. Вы уже немного уступили им в своей прокламации об эмансипации, и если продолжите в том же духе, вы пропали, и правительство тоже. Вы не восстановите Союз таким способом, как не построите каменную стену из ракушек. К тому же вы оттолкнете своих друзей из Кентукки».

«Ну да, это так, — говорит Линкин, — но разве вы не видите, майор, что мне придется с кем-то порвать? Если я сделаю то, чего хотят кентуккийцы, я порву со своей партией, а если нет — придется порвать с ними. Что же выбрать? Вот в чем вопрос. Демократов в Конгрессе недостаточно, чтобы быть мне полезными, а те немногие, что там есть, — как последний улов сельди: очень тощие и очень жалкие. Там нет и трех-четырех, которые осмелились бы сказать, что их души принадлежат им самим, и я не могу ладить с такой партией. Надеюсь, я выберусь, барахтаясь то в одну, то в другую сторону, не поссорившись ни с кем из них, но если нет — «довольно для каждого дня своей заботы», как говорит Писание».

Я не получал писем от Джеруши Матильды, дочери дьякона Дженкинса, с тех пор как она уехала в Порт-Ройал с тем важным типом. Ее папаша, дьякон Дженкинс, который шил солдатскую форму для Линкина, все еще здесь. Он очень набожный человек, этот дьякон, и думает, что Джеруша принесет неграм огромную пользу, став миссионером. Он считает, что негры воспитаны как язычники и никогда не слышали имени Божьего. Я сказал ему: «Полагаю, если бы они побольше крутились там, где солдаты из Мэна, они бы слышали Его имя довольно часто, ибо они умеют ругаться похлеще любого, кого мне доводилось слышать». Когда дьякон услышал, как был взят Манассас, он пришел прямо в Белый дом и поздравил Линкина с успехом. Линкин поначалу был доволен, но когда я сказал ему, что это не такая уж победа — позволить целой армии ускользнуть у нас из-под носа, Линкин, похоже, тоже так подумал. Но дьякон Дженкинс заявил, что может доказать это по Писанию, достал большую Библию и прочитал 61-й псалом, где все про Манассас, Галаад, Моав, умывальные чаши и так далее. Я сказал ему, что не вижу никакого сходства, но он настаивал, что это прообраз отступления мятежников. Линкин прочитал это два или три раза и сказал, что звучит это в точности как одно из уклончивых писем Сьюарда. Сначала он подумал, что похоже, потом — что нет, и в конце концов сдался в отчаянии. Я сказал им, что они могут пытаться черпать утешение из Библии, но я подавлен этим делом и не знаю, смогу ли уснуть. Линкин сказал, что ему тоже не по себе, но дьякон заявил, что чувствует себя первоклассно. Я сказал Линкину, что мне нужно выпить ржаного виски, прежде чем я смогу лечь спать, и он сказал, что его нервы тоже очень расшатаны. Тогда тот парень в плохой одежде принес черную бутылку, и мы сделали по хорошему глотку. Я сказал дьякону, что ему не нужно пить, раз он так хорошо себя чувствует, но он настоял. Дьякон притворяется великим трезвенником, когда он дома, но я обнаружил, что он любит стаканчик виски время от времени, особенно если думает, что жители Даунингвилля об этом не узнают. Надеюсь, я получу известия от Джеруши к тому времени, как буду писать вам снова.

Ваш друг,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО V.

Тяжелые времена — Майор выигрывает шляпу у президента — Ричмондская экспедиция генерала Макклеллана — Розыгрыш Линкина над майором — Письмо от Джеруши Матильды Дженкинс — Она делится опытом обучения негров — Присцилла Хаггинс и старейшина Сниффлс — Хлоя, негритянская девочка, которая «не могла быть хорошей, если ее не выпорят» — Негритянское собрание — Танцы и пение — Неприятный запах — Негры крадут одежду мисс Хаггинс — Они крадут нижнюю юбку Джеруши — Считается, что их религия «не очень глубока» — Мистер Линкин слушает чтение письма — Он объявляет Порт-Ройал «проклятой дырой» — Дьякон Дженкинс шокирован — Он доказывает это по Писанию.

Вашингтон, 1 апреля 1862 г.

Редакторам «Кокашиана»:

Господа: Я ужасно приуныл с тех пор, как писал вам в последний раз. Дела идут совсем не так быстро, как мы все ожидали некоторое время назад; но я не могу сказать вам причину, ибо нельзя писать новости — мятежники их узнают. Линкин тоже чувствует себя удивительно плохо; однажды, когда мы оба были в подавленном настроении, пришел Сьюард и говорит: «Ободритесь, все закончится через тридцать дней». Линкин говорит, что Сьюард напоминает ему парней, которых он видел на Западе, у которых была лихорадка. Один день они думают, что здоровы, а на следующий снова трясутся, как одержимые. Ну, Линкин действительно думал, что Макклеллан будет в Ричмонде к 1 апреля, даже Макклеллан так думал. Я сказал Линкину, что не будет, и поспорил с ним на новенькую шляпу. Сегодня я ее выиграл, но поверите ли, Линкин меня перехитрил. Он ужасно хитрый субъект в своем роде. Говорит мне, подшучивая, как я думал: «Майор, поспорите со мной?» «Да, — говорю, — полковник, я только что выиграл у вас спор, и было бы нечестно не дать вам шанс». «Ну, — говорит он, — поспорим на шляпу, что я могу чихнуть, когда захочу». «Полковник, — говорю, — я не верю, так что поспорим. Ну, — говорю, — давайте, чихайте». «Ну, — говорит он, — я сейчас не хочу. Так что, — говорит, — гоните новую шляпу». Говорит: «Майор, вы не так умны, как думали». «Полковник, — говорю, — подождите сорок одну сотую минуты. Вы поспорили со мной на новую шляпу, а я с вами — просто на шляпу, так что, — говорю, — можете забирать старую!» «Ну, — говорит Линкин, — майор, вы самый проницательный янки, о котором я когда-либо слышал. Вам всегда удается меня перехитрить».

На днях я получил письмо от Джеруши Матильды, дочери дьякона Дженкинса, и Линкину не терпелось узнать, как поживают миссионеры Чейза. Так что я сел, дьякон Дженкинс тоже был там, и прочитал все Линкину, а вам посылаю для печати, как и обещал. Вот оно целиком. Джеруша — девица очень толковая, и думаю, найдется немного таких, как она, кто может ее превзойти:

Бофорт, Южная Каролина, 25 марта 1862 г.

Дорогой дядя — Берусь за перо, чтобы выполнить свое обещание. Сейчас я напишу вам всю правду о делах в этой части виноградника Господня. Я сообщу вам важные новости, так что вы не должны говорить об этом папе, ибо если скажете, он напишет домой, и тогда об этом скоро узнает весь Даунингвилль. Я бы не возражала, если бы мама знала, но она расскажет тете Бетси Уигглс, а тетя Бетси пойдет прямо к старой Деливеранс Граймс и расскажет ей, а та наденет чепец и разнесет по всему городу, а если Джим Пендерграсс узнает, он замучает меня до смерти, ибо он настоящий прорабовладельческий демократ и считает, что наши цветные братья и сестры годятся только в рабы. Не могу отрицать, что я сильно пала духом с тех пор, как здесь. Видите ли, у нас здесь очень странная компания девиц и мужчин. Некоторые из них — довольно пожилые девицы, которым не очень повезло в жизни, и естественно, они чувствуют себя озлобленными по отношению к мужчинам в целом. Некоторые из них много лет были школьными учительницами, а некоторые — модистками. Две из них устроили настоящую ссору на лодке, пока мы сюда плыли. Вот как это случилось. Есть одна старая дева с приятной внешностью по имени Присцилла Хаггинс из Бостона, которая очень одарена в молитве, и она положила глаз на старейшину Сниффлса, молодого проповедника, который является одним из самых набожных людей, каких я когда-либо видела. Она довольно пожилая девица, а была еще одна девица, миловидная и совсем молодая, из Йорка. Ее звали Мелисса Баггс. Однажды Мелисса нанесла мисс Хаггинс ужасный удар, сказав, что, по ее мнению, та притворяется такой набожной только ради того, чтобы поймать старейшину Сниффлса. Когда мисс Хаггинс это услышала, она сказала что-то неуважительное о модистках. «Она не верит, — сказала она, — что хоть кто-то из них религиозен, и, более того, они не такие уж добропорядочные, как должны быть». Когда она это сказала, Мелисса набросилась на нее обеими руками, вцепилась ей в волосы, и, помилуй бог, если она не выдрала почти все волосы с ее головы, ибо оказалось, что это были накладные волосы, а не настоящие. Когда мисс Хаггинс увидела свои волосы на полу, она покраснела как свекла, а Мелисса сказала, что ее сердце, должно быть, такое же фальшивое, как ее волосы. Это разозлило ее еще больше, и как раз в этот момент подошел старейшина Сниффлс. Он подошел и говорит: «Мои дорогие сестры, это не путь хождения в страхе Господнем и назидания друг друга благочестивой беседой. Боюсь, что Господь не благословит ваши труды с нашими дорогими цветными братьями, которые так долго стонали и взывали к святым об избавлении от цепей и рабства». Это их вроде как пристыдило, но с тех пор в нашей компании постоянный раздор.

Когда мы прибыли сюда, мы все были очень разочарованы, не найдя дилижанса, готового отвезти нас в отель, но помилуй бог! у них здесь нет ничего приличного. Вместо отеля нам сказали, что мы должны сами готовить себе еду, и как вы думаете, что нам дали? Правительство обещало кормить и селить нас за обучение бедных дорогих цветных людей и заботу об их душах, и мы думали, что они сделают это в приличном стиле. Вместо этого все, что мы смогли получить, — это немного соленой свинины и сухой хлеб, точно такой же, как дают простым солдатам. Говорю вам, разве мы все не были в ярости, когда парень в медных пуговицах сказал нам, что это все, что у него для нас есть. Думать о том, чтобы так обращаться с леди и джентльменами, было шокирующе. Говорю вам, разве старейшина Сниффлс не высказал ему все, что думает, и братья Слик, Гуденаф, старейшина Уоттлс и молодой дьякон Долиттл — все присоединились, но они не смогли сдвинуть этого парня ни на йоту. Поэтому мы сняли дом, лучший из пустых, что смогли найти, и начали вести хозяйство сами.

Но я должна рассказать вам кое-что о наших цветных братьях и сестрах. Солдаты здесь обращаются с ними очень плохо, пинают, толкают и ругаются такими ужасными словами, что кровь стынет в жилах. Но мы взяли их за руки и ведем любовью. Та старая дева из Бостона, Присцилла Хаггинс, буквально обнимала и целовала одну пожилую цветную леди, пока все остальные смеялись и прыгали, как будто считали это очень забавным. Что касается меня, то я положила глаз на одну молодую черную девицу, когда только приехала. Она сказала, что ее зовут Хлоя, но она вела себя так сильно как Топси в том дорогом хорошем романе той дорогой хорошей женщины, мисс Стоу, что я взяла Топси себе в ученицы. Поначалу у меня с ней все шло хорошо. Я задала ей много вопросов, среди прочего, где она родилась. Она сказала, что вообще не родилась, а «была выращена на Эдисто». Но как только я заканчивала с ней говорить, она, казалось, все забывала и начинала танцевать и выкидывать коленца в стиле Джима Кроу. Через день или два она стала по-настоящему дерзкой, и я ничего не могла с ней поделать. Однажды мне пришлось буквально выгнать ее из своей комнаты, но не прошло и минуты, как она снова просунула туда свою шерстистую голову. Тогда я снова сказала ей: «Я приехала сюда специально, чтобы возвысить и просветить тебя, что ты такая же свободная, как я, и что тебе больше никогда не придется слушаться свою старую хозяйку». Когда я это сказала, она разрыдалась, как ребенок. «Что случилось, дорогая Топси?» — спрашиваю я. «О, — говорит она, — я никогда не могу слышать, как говорят о старой хозяйке, чтобы не разрыдаться. О! какой хорошей хозяйкой она была! бу-у! бу-у! бу-у!» — и она продолжала плакать, как будто ее сердце сейчас разорвется. Я подумала, что это ужасно странно, что она плачет, желая вернуться в рабство. Но вскоре все прошло, и она начала танцевать по комнате, как будто и не думала плакать. Вскоре она опрокинула стул, на который я положила кое-какие вещи, и я была ужасно раздосадована. Я схватила ее и чувствовала, что готова разорвать ее на части, когда спросила: «Топси, почему ты не хочешь быть хорошей?» «Помилуй, мисс, — ответила она, — я не могу быть хорошей, если меня не выпорят». Говорю вам, я пала духом. В тот вечер я пошла на цветное собрание. Цветные люди очень религиозны, хотя их религия не кажется такой глубокой, какой должна быть. Они танцевали и пели что-то вроде трясущихся квакеров, и я не могу сказать, что это было очень назидательно. В этом не было ничего духовного, а запах в комнате был очень неприятный. Почему-то у цветных людей очень своеобразный запах, о котором я не знала, пока не приехала сюда, и братьям и сестрам это совсем не нравится. Мне пришлось буквально зажимать нос носовым платком на протяжении всего собрания, и все же это было почти невыносимо. Когда собрание закончилось, я была очень рада выбраться оттуда, говорю вам. Не знаю, что мы будем делать здесь все лето, но надеюсь, скоро привыкнем. На следующий же день после собрания, как вы думаете, что случилось? Мы все пошли посмотреть плантацию, и пока нас не было, цветные братья, которых мы так ценили и которые притворялись такими набожными, украли все провизию, которую нам дало правительство! Все пропало, и, более того, я потеряла свое лучшее платье и новенькую нижнюю юбку, которую тетя Бетси Уигглс подарила мне как раз перед отъездом в Вашингтон. Но вы бы посмеялись, глядя, как старая мисс Хаггинс убивалась из-за того, что потеряла. Они забрали все, кроме одной пары чулок и лучшей ночной рубашки, что у нее была. Когда Мелисса Баггс услышала об этом, она вскочила, захлопала в ладоши и от души посмеялась. Они также унесли средство старой мисс Хаггинс для чистки ее вставных зубов, и вы никогда в жизни не слышали, чтобы женщина так убивалась. Думаю, если бы старейшина Сниффлс слышал, как она неистовствует, он бы подумал, что ее набожность не очень глубока. Я не так сильно переживала из-за потери юбки, но если тетя Бетси узнает, я никогда не услышу конца, а если Джим Пендерграсс узнает, что мне делать? Он самый ужасный насмешник, который когда-либо жил, и он сидит в церкви в Даунингвилле прямо перед папиной скамьей. Он будет ухмыляться мне все время. Но я легко отделалась, говорю вам. Другим девицам пришлось делиться с мисс Хаггинс, иначе не знаю, что бы она делала. Как бы то ни было, если у нас украдут еще что-нибудь, нам всем придется вернуться домой и покупать новый гардероб. Все братья и сестры были очень озадачены этим странным делом. Цветные люди все кажутся такими набожными, что долгое время не верилось, что они могли украсть вещи, но, похоже, это сделали они, ибо старая мисс Хаггинс была полна решимости выяснить правду, пошла к некоторым хижинам и нашла их там — они пытались расчесать свои шерстистые головы одним из ее гребней для тонких волос!

Говорю вам, дядя Джек, боюсь, я отправилась в глупое путешествие. Почему-то здесь все выглядит не так, и если мы не добьемся большего успеха в будущем, чем до сих пор, в просвещении этих цветных людей, боюсь, наш труд будет напрасен. Они будут хорошо говорить вам в лицо, но это ненадолго. Но вы не проговоритесь жителям Даунингвилля, что я совсем пала духом. Если я вернусь домой, то под предлогом, что климат мне не подходит. Старейшина Сниффлс говорит, что никто не должен уезжать по другой причине, ибо это навлечет позор на великое дело. Старейшина Сниффлс собирается впредь регулярно проповедовать цветным братьям, и он надеется, что скоро научит их, как грешно воровать. Как только он научит их этому, он перейдет к другим темам, но этому их нужно научить немедленно, ибо еще одна или две такие кражи у нас — и мы все вернемся домой, «не имея что надеть».

Ваша любящая племянница,

Джеруша Матильда Дженкинс.

Когда я закончил, Линкин вскочил со стула и топнул ногой так, что дом затрясся. Говорит: «Что за проклятая дыра этот Порт-Ройал!» Дьякон Дженкинс говорит: «Не произносите нечестивых слов устами своими, мистер президент». «Ну, — говорит Линкин, — это проклятая дыра, и я могу доказать это по Писанию». «Не думаю», — говорит дьякон. «Ну, — говорит Линкин, — разве Господь не проклял землю за грехи человеческие?» «Да», — говорит дьякон. «Ну, мне бы хотелось знать, — говорит Линкин, — считаете ли вы, что Порт-Ройал был исключением?» Я никогда не видел, чтобы человек выглядел таким ошарашенным, как дьякон, и я расхохотался, ибо дьякон считает себя таким знатоком Писания. Линкин, однако, заявляет, что не имеет никакого отношения к этому негритянскому школьному обучению, а это все планы Чейза. Но все выходит именно так, как я и ожидал; Джеруша теперь начинает понимать, что то, что я ей говорил, было правдой. Девица скоро вернется, можете быть уверены, но она будет излечена от негритянства; это будет одним хорошим делом. Я только хотел бы отправить всех старых дев и глупых девиц Новой Англии туда. Они бы быстро выбили негритянские идеи из своих голов.

Ваш друг,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО VI.

Вопрос о «контрабанде» — Линкин и майор обсуждают его — Майор рассказывает историю — Показывает мистеру Линкину, что правительство не в порядке — Говорит, что это «демократическая машина» и что Сьюард и Чейз не знают, как ею управлять — Они как старый Джим Дамбаттер и молотилка — Майор рассказывает другую историю — «Полковник» подшучивает над Сьюардом — Рассказывает историю о «Гиаскутисе».

Вашингтон, 15 апреля 1862 г.

Редакторам «Кокашиана»:

Господа: Я приболел с тех пор, как писал вам в последний раз. Правда в том, что этот климат весной очень ослабляет конституцию. Линкин тоже был ужасно встревожен военными новостями и приближением жаркой погоды. Но великий предмет, который мы с полковником обсуждали, — это «контрабанда». Что с ними делать? Вот в чем вопрос, и Линкин говорит, что хотел бы увидеть того, кто может ему ответить. Однажды вечером Линкин достал большую карту, сел и говорит: «Майор, давайте взглянем на все творение и посмотрим, нет ли места, куда мы могли бы отправить эти назойливые кудрявые головы и избавиться от них». «Ну, — говорю я, — полковник, я согласен». Мы взялись за дело. Сначала Линкин положил палец на Гаити. «Ну, — говорит он, — вот остров, который как раз подходит для негритянской конституции. Допустим, они отправятся туда?» «Но, — говорю я, — полковник, они не поедут, а если бы и поехали, то ничего бы не делали». «Ну, — говорит он, — неважно, лишь бы они больше не беспокоили нас здесь». «Но, — говорю я, — есть еще одна причина. Остров недостаточно велик, чтобы вместить всех негров — четыре миллиона или около того». «Ну, — говорит он, — есть Центральная Америка — что вы думаете об этом месте?» «Ну, — говорю я, — полковник, это прекрасная страна, естественно. Творец устроил ее с размахом, но с ней нельзя заключить договор, как нельзя сосчитать пятна на поросенке, когда он все время бегает. Правда в том, что нельзя сказать, кто будет ее президентом с утра до вечера, и неграм, которых вы туда отправите, могут перерезать горло, как только они высадятся». «Ну, — говорит Линкин, — это небольшое возражение. Но давайте обратимся к Африке. Есть Либерия, как насчет этого, майор?» «Ну, — говорю я, — полковник, эта страна — самый большой обман из всех. Поначалу кое-кто действительно думал, что из этого что-то выйдет, но после сорока лет траты денег на нее шансов цивилизовать Африку таким способом не больше, чем сделать нарезную пушку из липового бревна. Несколько проповедников, которые не могут найти никого, кто хотел бы их слушать, прибрали ее к рукам и делают на этом хорошие деньги. Что касается отправки туда наших негров, то для этого потребовался бы весь флот мира и больше денег, чем Чейз мог бы напечатать на паровом станке за год». «Ну, — говорит Линкин, — куда же нам их отправить?» «Ну, — говорю я, — полковник, у меня есть своя идея на этот счет. Я думаю, им лучше всего там, где они есть, и такими, какие они есть, но если вы должны от них избавиться, я бы отправил их всех в Массачусетс! Люди, которые так жаждут, чтобы другие были наводнены свободными неграми, должны быть готовы разделить часть этих благ сами. Так что пусть все, кто здесь, в Вашингтоне, будут отправлены прямо в Бостон». «Да, это могло бы подойти, — говорит Линкин, — но ведь если они имеют право на свободу, им должно быть позволено ехать туда, куда они хотят». «Но, — говорю я, — некоторые штаты вообще их не примут, и они не могут туда поехать. Так что же делать?» «Ну, — говорит Линкин, — скажу я вам, майор, это чертовски сложный предмет. Я кое-что смыслю в колке рельсов и вообще в тяжелой работе, но этот негритянский вопрос озадачил меня больше, чем все, с чем я имел дело раньше». «Ну, — говорю я, — полковник, я могу объяснить причину». «Давайте, майор», — говорит он. «Ну, — говорю я, — полковник, где вы носите бумажник?» «Какое отношение это имеет к предмету?» — говорит он. «Подождите, увидите». «Ну, — говорит он, — я всегда ношу его прямо там, в левом кармане брюк». «А у вас никогда не было дырки в этом кармане день-два, и не приходилось ли класть бумажник в другой?» «Майор, было такое». «Что вы делали тогда?» «Ну, — говорит он, — я положил его в правый карман, но он натер мне ногу, потому что я не привык, да и было очень неудобно. Тогда я положил его в боковой карман сюртука, но каждый раз, когда я наклонялся, он выпадал. Тогда я положил его в задний карман, но все время был начеку, боясь, что какой-нибудь карманник украдет его. Наконец, чтобы сделать его в безопасности, я положил его в верхнюю часть шляпы под бумаги, но шляпа стала слишком тяжелой, и все перевернулось, рассыпав содержимое. Говорю вам, я был рад, когда карман починили и я вернул его на старое место».

«Теперь, — говорю я, — полковник, это в точности случай с неграми. Как только вы вытаскиваете их со своего места, вы не знаете, что с ними делать. Мы весь вечер искали по карте, нельзя ли найти место, куда их поместить. Но все без толку. С ними нужно поступать так же, как вы поступили со своим бумажником. Поместите их туда, где они должны быть, и тогда у вас больше не будет проблем».

Линкин не сразу понял, как я собираюсь применить эту историю, а когда понял, выглядел ошарашенным. Когда я увидел, что попал в точку, я продолжил: «Полковник, это правительство не в порядке, как утверждают Сьюард и Чейз. Они просто пытаются управлять им не с той стороны — вот в чем вся беда. У меня была молотилка, я продал ее старому Джиму Дамбаттеру, и после того, как он ее получил, он сказал, что она ни на что не годится — не работает и т. д. Я пошел посмотреть, и клянусь, он собрал машину задом наперед. Я взялся за дело, и через некоторое время она заработала как по маслу, гладко, как свисток. Видите ли, старый Дамбаттер не понимал машину и поэтому не мог заставить ее работать. Теперь, — говорю я, — полковник, наша Конституция — это демократическая машина, и она должна работать как демократическая машина, иначе она вообще не будет работать! Сьюард пытается управлять ею на основе своего принципа «высшего закона», но она не была для этого создана, и в результате все почти развалилось».

«Ну, — говорит Линкин, — дела выглядят мрачно. Не знаю, чем все закончится, но, думаю, я издам прокламацию, чтобы священники молились за нас. Может, это принесет пользу». «Полковник, — говорю я, — это напоминает мне старого старейшину Дулиттла, который однажды ехал по дороге мимо того места, где старый Сол Хопкинс, очень нечестивый старый грешник, полол кукурузу. Сезон был поздний, и кукуруза была очень хилой. Старейшина говорит: «Мистер Хопкинс, ваша кукуруза в этом году не очень выросла». «Нет, она чудовищно плоха, — говорит Хопкинс, — и думаю, у меня не будет и половины урожая». «Ну, — говорит старейшина, — мистер Хопкинс, вам следует молиться Господу о хорошем урожае; может, Он услышит вас». «Ну, может, услышит, а может, и нет, — говорит старый Сол, — но будь я проклят, если не считаю, что этой кукурузе нужно удобрение гораздо больше, чем молитвы». Теперь, — говорю я, — Линкин, я думаю, эта страна чем-то похожа на кукурузу старого Хопкинса. Ей нужно государственное управление гораздо больше, чем молитвы». Линкину, похоже, не очень понравилось мое замечание, ибо он сменил тему, и с тех пор больше не спрашивал меня, что лучше делать с неграми.

На днях полковник отпустил хорошую шутку насчет Сьюарда. Вы знаете, какой он по натуре важный тип. Ну, с тех пор как он стал главным клерком президента, он выглядит еще важнее. Он вошел в кабинет Линкина, и полковник говорит: «Слышали новости, босс?» «Нет, — говорит Сьюард, — что случилось?» «Ну, — говорит Линкин, — Гиаскутис на свободе». «Что это?» — говорит Сьюард. «Как, — говорит Линкин, — вы никогда не слышали историю о Гиаскутисе?» Сьюард сказал, что нет. «Ну, — говорит полковник, — я должен вам рассказать. Несколько лет назад пара янки путешествовала по Западу, и у них кончились деньги. Они решили «поднять ветер» следующим образом: они должны были прийти в деревню и объявить о шоу, притворяясь, что у них есть замечательное животное, которое они только что поймали в Скалистых горах. Новенький зверь, какого еще никто не видел. Название — «Гиаскутис». Его должны были показывать в комнате, и один из парней должен был играть «Гиаскутиса». Его посадили за ширму, дали цепи, чтобы греметь, а также он ухитрялся рычать или выть так, как ни одно существо никогда не выло. Ну, жители деревни пришли посмотреть на Гиаскутиса, и после того, как комната заполнилась, его компаньон начал объяснять аудитории, какой у него ужасный зверь, как он убил десять человек, двух мальчиков и пять лошадей при поимке, и как он теперь достал его с «огромными затратами», чтобы показать. Как раз когда все разинули рты и уставились, вдруг раздалось самое ужасное рычание, вой и лязг цепей; и в суматохе шоумен, почти задыхаясь, завопил во весь голос: «Гиаскутис на свободе! Бегите! бегите! бегите!» И люди бросились вниз по лестнице, кубарем, теряя все, что заплатили, и ничего не увидев. Теперь, — говорит Линкин, — «Мерримак» на свободе, и когда я читаю о судах, буксирах и пароходах, удирающих, как только ее увидели, я подумал, что она — «Гиаскутис», точно, только боюсь, что она настоящий Гиаскутис, без ошибки». С тех пор Линкин все время называет «Мерримак» Гиаскутисом.

Ваш друг,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО VII.

Военные «новости» — Тревога президента — Мистер Линкин решает применить «принцип» — История Зенаса Хамспэна — Взгляды майора на негров — Поэзия — Бал эмансипации — Майор собирается «посчитать» финансы.

Вашингтон, 29 апреля 1862 г.

Редакторам «Кокашиана»:

Господа: Мы все здесь на взводе из-за военных новостей. Линкин встает иногда посреди ночи, чтобы услышать депешу, полученную секретарем Стэнтоном, и столько, сколько считается полезным для здоровья народа, отправляется в газеты. В ту ночь Линкин позвал меня. Это было очень необычно для него, ибо обычно он рассказывает мне утром за завтраком и спрашивает мое мнение, но он послал за мной в ту ночь и сказал, что я должен встать и прочитать новости. Я спустился, и он показал мне депешу, которую генерал Митчелл получил от Борегара. «Ну, — говорит полковник, — видите, майор, мы загнали негодяев в угол. Им придется сражаться или бежать, а если они будут сражаться — они разбиты, а если побегут — они разбиты. У нас скоро будет Мемфис, и это заперло Джеффа Дэвиса в Вирджинии. Видите, майор, Борегар говорит, что у него всего 35 000 солдат». «Полковник, — говорю я, — дайте мне взглянуть на эту депешу». Я надел очки и прочитал ее два или три раза очень внимательно, а затем говорю: «Полковник, не думаю, что вам стоит питать к этому большое доверие. Как говорил старейшина Дулиттл: «может, это пчела, а может, и оса». Этот Борегар — великий мастер стратегии, и это может быть еще один его маневр. И опять же, полковник, это было до того, как вы подписали закон об отмене рабства в округе Колумбия. Будьте уверены, это будет стоить Джеффу Дэвису ста тысяч солдат». «Ну, — говорит Линкин, — пусть, кто заботится? Правда в том, майор, что мы, республиканцы, говорили о великом принципе равенства всех людей, включая индейцев, негров, китайцев и так далее, и теперь они хотят, чтобы я применил этот принцип, и я собираюсь это сделать. Думаю, в этом есть какой-то обман, но я не совсем вижу где, и раз они не дадут мне покоя и все равно не будут удовлетворены, пока это не будет сделано, я собираюсь довести это до конца». «Ну, — говорю я, — полковник, вперед, но берегитесь шквалов. Может, — говорю, — вы никогда не слышали историю о Зенасе Хамспэне, «применяющем принцип». Надеюсь, у вас не будет такой неудачи, как у него». «Нет, — говорит Линкин, — я никогда не слышал этой истории. Что это было?» «Ну, — говорю я, — Зенас был добродушным парнем, который жил в Даунингвилле, и удивительно любознательным, вечно совал нос во все дела. Если он покупал часы, он разбирал их все до винтика своим перочинным ножом, просто чтобы посмотреть, как они устроены. Так вот, примерно в то время, когда появился телеграф и в нашем городе открыли офис, Зенас был до смерти озадачен, пытаясь понять, как эта штука работает. Однажды он пошел в офис и попросил парня показать ему все. Парень был очень вежлив и объяснил ему великий принцип, на котором она работала, но Зенас не совсем понял и продолжал задавать вопросы и докучать парню, пока тот не потерял терпение. Наконец он говорит Зенасу: «Может, вы хотите увидеть, как я применяю этот принцип?» Зенас, конечно, сказал, что хочет. «Ну, — говорит он, — тогда возьмитесь за эти медные ручки и держитесь крепко». Зенас схватился за них, как одержимый, но не успел он толком взяться, как оказался распростертым на полу. «Принцип» сбил его с ног. Теперь, Зенас был ужасным курильщиком и вечно носил карманы, полные люциферовых спичек, чтобы прикуривать трубку. Случилось так, что у него была целая коробка в кармане фалд сюртука, когда он рухнул на пол, и при падении они так сильно потерлись друг о друга, что все загорелись. Не прошло и минуты, как фалды сюртука Зенаса были в огне, и прежде чем его удалось потушить, он прожег ужасно большую дыру в сиденье его брюк и изрядно опалил его там. Зенас вопил и орал ужасно и сказал, что не хочет больше знать ничего о «применении принципа». Теперь, — говорю я, — полковник, надеюсь, у вас не будет такой неудачи, как у Зенаса, но поверьте, это применение принципов, которые вы не совсем понимаете, — опасное дело. Если вы где-нибудь не обгорите, это будет чудо».

«Ну, — говорит Линкин, — майор, ты мастак рассказывать байки, но скажи-ка мне, как по-твоему, разве негр и белый человек произошли не от одних и тех же прародителей?» «Ну, — говорю я, — полковник, это вы задали глубокий вопрос. Видите ли, невозможно сказать, что мог сотворить Творец. Может, Он сначала создал только один вид человека, а потом изменил их сложение, цвет кожи и мозги. Видите ли, для Творца все возможно. Или, может, негр произошел от Хама, который был проклят за свои грехи, но я не вижу ничего противного Писанию в том, чтобы верить, что все виды людей были созданы в самом начале такими, какие они есть сейчас. Но не имеет никакого значения, как они такими стали, раз уж они разные. Вы не можете сделать белого человека из негра точно так же, как не можете вывести льва из скунса. Видите ли, противно самой природе ожидать, что из негра выйдет что-то, кроме негра. Вы не получите персик из дички, тыкву из арбуза или орлов из утиных яиц. Вы не вырастите цыплят из баклажанов и не получите крыжовник из гусят. Видите ли, полковник, все в природе должно идти согласно природе. Если бы негр был предназначен быть равным белому человеку, он был бы создан точно таким же, как белый человек, и сам факт, что он таким не создан, — прямое доказательство того, что он не предназначался для места белого человека. Пытаться заставить негра вести себя как белый — это все равно что старина Сол Хопкинс однажды запряг своего ленивого вола и коня вместе, чтобы пахать кукурузу. Вол был ленив донельзя, а конь — молодой, горячий зверь, и такой тягомотины вы никогда не видели. Это чуть не убило обоих. Видите ли, это было против природы. Это была попытка сделать из коня вола, а из вола — коня, чего сделать невозможно. Видите ли, полковник, все в природе должно идти согласно природе».

«Ну, — говорит Линкин, — в том, что ты говоришь, много правды, но люди-то в это не верят. Они думают, что негр черен лишь случайно, а если ему не хватает ума и способностей, то все это из-за рабства, и они не поверят ни во что другое, пока не увидят сами. Говорю тебе, майор, этот принцип должен быть применен, неважно, сколько фалд сюртуков или штанов при этом сгорит».

«Но, — говорю я, — полковник, разве они не видят, как это сработало там, где пытались ввести равенство негров?» «Это не решает вопроса, майор. Люди в этом отношении точно свиньи. Ты когда-нибудь видел, чтобы в корыто налили горячих помоев, и каждая свинья в загоне совала туда рыло и обжигалась? Ни одна не учится на ошибках других. После того как мы попробуем равенство негров, мы узнаем, что это такое и как оно нам нравится. Мы должны применить этот принцип, и можешь быть уверен, майор, так или иначе, все негры на Юге будут отпущены на свободу».

«Ну, — говорю я, — полковник, полагаю, есть и другие люди, которые думают так же, как вы, потому что кто-то прислал мне вырезанные из газеты стишки по поводу грядущего великого освобождения. Я прочту их вам:

БАЛ ОСВОБОЖДЕНИЯ,

ДАННЫЙ ЧЕТЫРЕМ МИЛЛИОНАМ НЕГРОВ ВЕЛИКОЙ РЕСПУБЛИКАНСКОЙ П-А-Р-Т-И-Е-Й.

Скоро будет еще один бал,

Такого вы еще не видали,

Приглашенья разосланы, я видел парочку,

Гостей я знаю, да и вы тоже.

Милая Роза! Самбо, иди!

Слышишь, банджо звенит?

Бум! Бум! Бум!

Первый в списке — мистер Сноу,

А за ним — Джим и Дина Кроу;

Мел да слоновая кость! Пятки да голени!

Белый человек, жди, пока начнется танец!

Милая Роза! Самбо, иди!

Слышишь, банджо звенит?

Бум! Бум! Бум!

Помпей Смэш и его прекрасная дама!

Можешь биться об заклад, они оба будут там!

И мистер Даклегс — молодец!

Таких лап-ласт вы еще не видали.

Милая Роза! Самбо, иди!

Слышишь, банджо звенит?

Бум! Бум! Бум!

И Гамбо Сквош со своей блаженной ухмылкой,

С кудрявой шевелюрой и подбородком —

Червонный король придет на бал,

Пусть девицы берегут свои чувства!

Милая Роза! Самбо, иди!

Слышишь, банджо звенит?

Бум! Бум! Бум!

Старина дядя Нед, бросай мотыгу!

А ты, Дина, бросай тесто!

Весь Дикси свободен, делать нечего,

Только танцевать всю ночь и весь день тоже.

Милая Роза! Самбо, иди!

Слышишь, банджо звенит?

Бум! Бум! Бум!

Белому отребью сказать нечего,

Только работать! работать! и платить налоги;

Пока блаженные черномазые танцуют вволю,

Пусть белое отребье оплатит счет скрипачу!

Милая Роза! Самбо, иди!

Слышишь, банджо звенит!

Бум! Бум! Бум!

Белые люди! Белые люди! Будьте уверены,

Вороны заберут вашу кукурузу!

Они окружают ваши поля на каждом дереве,

И чернят небо, насколько хватает глаз.

Милая Роза! Самбо, оставайся,

В краю Дикси,

Далеко-далеко».

Линкин посмеялся, когда я закончил, и сказал, что это очень даже неплохо для какого-нибудь желчного демократа, но что Уиттиер мог бы написать на другую сторону так, что это и в подметки бы не годилось. Я сказал ему, что Уиттиер, может, и пишет стихи получше, но сомневаюсь, что в них будет столько же правды, сколько здесь.

Линкин говорит, что хочет, чтобы я изучил для него финансы. Он говорит, что долг становится пугающим, а так как я силен в счете, он говорит, что я должен попытаться помочь ему в этом вопросе. Он хочет включить это в свое следующее послание. Прошло немало времени с тех пор, как я занимался такой работой, но если будет желание, я возьмусь за это и напишу вам, как у меня идут дела.

Ваш друг,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО VIII.

Дела запутываются — «Полковник и майор» вынуждены отправиться в Форт-Монро, чтобы навести порядок — Мистер Линкольн берет свой револьвер — Майор не расстается со своей гикори — Прибытие в Форт-Монро — Они отправляются в «типографическую рекогносцировку» — Ночная тревога — Секретарь Стэнтон пытается влезть в штаны президента.

Вашингтон, 13 мая 1862 г.

Редакторам «Кокешиана»:

Господа: — Ну, если я не устал до смерти, то я уж и не знаю. Когда я писал вам в прошлый раз, я сказал, что Линкин хотел, чтобы я разобрался с финансами и посчитал, к чему мы идем, но у меня еще не было времени этим заняться. Дела здесь в последнее время запутались в двойной узел. Секретарь Стэнтон и генералы Макклеллан и Макдауэлл чуть не вцепились друг другу в глотки. Один тянет Линкина в одну сторону, другой — в другую, так что он стал почти сумасшедшим. Макклеллан хотел больше солдат. Стэнтон сказал, что у него их нет для него. Макдауэлл сказал, что хочет больше, и Бэнкс хотел больше. Так что, видите, тут получилась знатная каша. Наконец, мистер Линкин говорит: «Майор, что мне делать на этом свете?» «Ну, — говорю я, — полковник, скажу вам свою идею. Вам лучше спуститься в Форт-Монро и посмотреть самому. Я всегда замечал, когда у меня было много работников в поле на сенокосе, нет ничего лучше, чем присутствие хозяина. Если его нет, каждый хочет быть начальником». «Ну, — говорит Линкин, — думаю, это хороший план, майор; и если ты поедешь со мной, я спущусь туда, и если я не наведу там порядок, то мое имя не Эйб Линкин. Но, майор, как нам ехать?» «Ну, — говорю я, — полковник, сделайте точно так, как делал генерал Джексон; уезжайте потихоньку, чтобы никто не знал, но можете пригласить всех, кого хотите, поехать с вами». «Ну, — говорит он, — думаю, я возьму с собой Чейза и Стэнтона. Мне нужен Стэнтон, чтобы задавать вопросы; а если я оставлю Чейза здесь, они со Сьюардом точно перессорятся, будьте уверены. Никогда не видел двух людей, которые так ревновали бы друг к другу. Они оба так сильно хотят стать президентом, что я жду только того, что однажды они украдут мои старые сапоги».

На следующий день Линкин собрался, надел свою лучшую одежду и причесался так, что выглядел довольно неплохо. Затем он взял свой шестизарядный револьвер и положил его в боковой карман сюртука. Говорю: «Полковник, на кой черт вам револьверы?» «Ну, — говорит он, — майор, разве мы не едем на землю сецессионистов, и кто знает, не попадем ли мы в засаду?» «Ну, — говорю я, — полковник, это факт; но я не возьму ничего, кроме своей старой гикори. Генерал Джексон однажды чуть не убил человека своей гикори, и я верю, полковник, хоть я и стар, я задам любому сецессионисту хорошую трепку этой старой палкой».

«Ну, — говорит Линкин, — я воспитан не так. Я бы предпочел топор, чем любое другое оружие, потому что верю, что мог бы расколоть Южную Конфедерацию на рейки за неделю и огородить ее, если бы было модно воевать таким образом; но видишь, майор, мы должны разбить мятежников по науке, иначе Джон Булль и Луи Наполеон поднимут шум. Так что мне придется держаться револьверов».

«Ну, — говорю я, — полковник, это правильно; но дайте мне гикори. Если я не защищу себя ею, то мое имя не майор Джек Даунинг. Я не собираюсь делать из себя замаскированную батарею».

Так что мы все приготовились и отправились на «Майами» так тихо, что вашингтонские люди почти и не знали. Генерал Вул был ужасно рад нас видеть, и он пожал мне руку так сильно, как только мог. Я не видел старого генерала много лет, но он не кажется ни на йоту старше, чем был лет двадцать назад. На следующий день после того, как мы прибыли, у нас был военный совет, и было решено атаковать Норфолк. Но как это сделать — вот в чем был вопрос. «Ну, — говорит Линкин, — скажу вам что, я кое-что смыслю в лодках, а майор здесь быстр почти во всем. Так что завтра мы отправимся в типографическую рекогносцировку». Говорю: «Полковник, эти умные слова, может, и правильные, но будь я проклят, если верю, что они английские». Говорю: «Разве не проще сказать, что мы отправляемся в военный наблюдательный тур?»

На следующее утро мы отправились на «Майами» в сторону Норфолка. В каждом месте, куда мы приходили, морские офицеры говорили, что оно не подходит для высадки войск. Это невозможно сделать. Наконец, я показал Линкину место близко к берегу, и он говорит: «Те старые баржи, что стоят там у форта, которые, как ты сказал, выглядят так, будто это ходовая часть ковчега Ноя, ни на что не годятся, кроме как быть отбуксированными сюда, чтобы войска могли на них высадиться». Говорю: «Полковник, это так, и если морские капитаны не могут этого сделать, я могу, потому что я однажды ходил на шлюпе в Мэне и кое-что смыслю в этом деле». Когда Линкин указал на это место, они снова попытались найти изъян и заговорили о приливе, о затоплении лодок и т. д. Тут я выступил вперед и говорю: «Мистер президент, я старый человек, но если вы хотите, чтобы солдаты высадились здесь, я высажу их в целости и сохранности; если нет, то мое имя не майор Джек Даунинг». Когда эти напыщенные ребята в медных пуговицах услышали, что я майор Джек Даунинг, вы никогда не видели более пристыженных людей. Они вдруг начали извиняться и говорить, что попробуют, что, мол, полагают, это можно сделать, и так далее. Я сразу раскусил этих ребят. Они не хотели, чтобы Линкину досталась хоть какая-то заслуга; но когда они увидели, что я собираюсь это сделать и забрать всю заслугу себе, тогда они стали готовы работать. Я действительно верю, что нет ни одного офицера в армии или на флоте, который не рассчитывал бы получить в этой войне достаточно славы, чтобы стать президентом. Ну, после того как мы определились с этим местом, мы все вернулись в форт, и генерал Вул предоставил нам первоклассные комнаты в офицерских казармах. На следующее утро, рано-рано, солдаты отправились в путь, а генерал Вул вел их. Как оказалось, все прошло гладко. Мятежники бросили все и сбежали, и брать было некого. Генерал вошел в город, поднял звезды и полосы, и все было кончено. Норфолк был наш.

«Будь я проклят, если эта тварь не была занята тем, что пыталась влезть в штаны Линкина». — Стр. 80.

Генерал Вул был так доволен своим успехом, что старик примчался обратно поздно ночью, чтобы рассказать об этом Линкину и Стэнтону. Мы все уже легли спать. Мы спали в комнатах, которые соединялись друг с другом, Линкин занимал среднюю комнату, а я и Стэнтон — по бокам, с дверями, выходящими в комнату Линкина. Когда мы ложились спать, полковник сказал мне, шутя: «Майор, если сецессионисты нападут на нас ночью, ты должен держать свою гикори наготове». Говорю: «Полковник, берегите свой револьвер и положите его под подушку, чтобы вы могли схватить его поудобнее». Ну, что должно было случиться под утро, как не ужасный шум, кто-то колотил, топал и орал, как одержимый. Сначала я подумал о сецессионистах и сразу схватил свою гикори и направился в ночной рубашке в комнату полковника, чтобы посмотреть, как он там. Я чуть не лопнул от смеха, потому что там Линкин стоял на стуле, выглядя во всем как загнанный на дерево дикобраз; его волосы стояли дыбом, и он размахивал пистолетом, как будто собирался стрелять. Говорю: «Погодите, полковник; не стреляйте. Давайте посмотрим, что это за шум, прежде чем стрелять». Стэнтон был в комнате Линкина, выглядя как призрак в своей белой ночной рубашке; и будь я проклят, если эта тварь не была занята тем, что пыталась влезть в штаны Линкина! Он натянул их кое-как, но его ноги прошли лишь наполовину, и он стоял там, запутавшись, выглядя ужасно виноватым, как будто хотел издать бюллетень, но не смог? Все это время шум становился громче, и наконец я говорю: «Кто, черт возьми, поднимает такой шум?» «Это я. Это я», — говорит голос. Говорю: «Кто это «я»? Вы за Союз или сецессионисты?» «Я генерал Вул, — говорит он, — и я хочу сообщить вам новости». Теперь, мы ожидали увидеть генерала Вула не больше, чем Джеффа Дэвиса; но, конечно, это был он, и он ворвался с грохотом и ударил своей старой тростью об пол. Говорит: «Норфолк наш, клянусь...» Я не буду вставлять ругательства. Вы никогда не видели такой перемены. Линкин спрыгнул со стула и схватил старого генерала за руку, чуть не оторвав ее, а Стэнтон взял его прямо в объятия. Когда история была выслушана, и Линкин пошел искать свои штаны, там был Стэнтон с ногами в них, придерживая их руками. Говорю: «Полковник, мистер Стэнтон станет президентом, если вы не будете осторожны, потому что я вижу, он надел штаны президента». Когда я это сказал, я подумал, что Стэнтон сейчас растает. Он выглядел ужасно пораженным, но сказал, что не имел понятия, что это штаны Линкина, и быстро вылез из них.

На следующий день во всей армии было большое ликование, и мы все вернулись в Вашингтон на «Майами». Я только что вернулся и успел написать вам только это письмо. Когда вы услышите от меня снова, надеюсь, я не буду таким уставшим и постараюсь дать вам более интересное письмо.

Ваш друг,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО IX.

Майор подсчитывает «национальный долг» — Конские контракты и «аболиционистские проповедники» — Бэнкс разбит — Майор предлагает щит нового образца специально для отступлений — Тачка для каждого солдата! — Волнение в Вашингтоне — Президент не испугался «ни на йоту»

Вашингтон, 26 мая 1862 г.

Редакторам «Кокешиана»:

Господа: — С тех пор как я писал вам в последний раз, я занимался подсчетами национального долга, и скажу вам, это самый запутанный предмет, за который я когда-либо брался. Я исписал две дюжины грифельных досок и целую телегу грифелей. Линкин послал в Йорк за свежим запасом, и когда они придут, я возьмусь за это снова. Банк сквайра Биддла и в подметки не годится этому военному долгу. Видите ли, подрядчики и политики, члены Конгресса и губернаторы штатов, редакторы и даже аболиционистские проповедники — все они по уши в этом замешаны. Очень странно, как много этих проповедников имели конские контракты. Кажется, аболиционизм и торговля лошадьми идут рука об руку. Один благочестивый парень написал на обороте своего контракта: «Конь — вещь суетная для спасения. Уповай на Господа». Я бы сказал, что такие лошади, каких он поставлял, были бы суетной вещью для спасения, потому что почти все они были с накостниками, или с кольцевым копытом, или с опоем, или с вертячкой. Говорю вам, поучительно просмотреть эти контракты. Линкин дал мне карт-бланш, чтобы вникнуть во весь предмет, но Чейз ужасно извивается, когда я допрашиваю его с пристрастием. Но я еще и наполовину не закончил. На днях, когда я корпел над своей последней доской, которая была почти вся исписана, Линкин послал за мной в большой спешке. Я сразу же отправился, гадая, что, черт возьми, случилось. Когда я вошел, у полковника был снят сюртук и закатаны рукава, и он говорит: «Майор, ты не знаешь, где я могу достать первоклассный топор?» Говорю: «Полковник, я знаю, где есть лучший топор, который когда-либо рубил дрова, но, — говорю, — он далеко в Даунингвилле». Говорит: «Это не пойдет, майор; мне нужен топор прямо сейчас, иначе я лопну; я не могу жить, если не выпущу этот пар». Я увидел, что полковник находится в состоянии сильного возбуждения, и говорю: «Погодите минутку, полковник, и скажите мне, что, черт возьми, случилось?» «Случилось!» — говорит он, — «просто прочти это, майор, и скажи мне, не считаешь ли ты, что этого адского мерзавца Стэнтона нужно вышвырнуть из кабинета?» Я взял газету, и там была депеша от генерала Бэнкса, в которой говорилось, как мятежники разбили его и гонят назад, как одержимые, и все потому, что Стэнтон забрал его войска и отправил их туда, где они не были нужны. Говорю: «Полковник, у меня было много сомнений насчет этого парня, Стэнтона, с тех пор как он пытался влезть в ваши штаны в Форт-Монро. Видите ли, никогда нельзя полагаться на перевертыша. Он когда-то притворялся сторонником рабства, а теперь выступает за аболиционистов даже сильнее, чем самые чистокровные. Говорю вам, полковник, вам лучше остерегаться его». «Ну, — говорит Линкин, — у нас нет времени говорить об этом. Сецессионисты снова почти у Вашингтона, и только подумай, что скажут Франция и Англия. Ведь Сьюард писал им с последним пароходом, что все кончено — что Новый Орлеан открыт — что Ричмонд будет взят через несколько дней; и вот, из-за этой глупой ошибки, мы снова там же, где были год назад, и я должен призывать больше войск для защиты столицы. Что, черт возьми, нам делать?» «Ну, — говорю я, — полковник, если ругань или даже рубка дров помогут, я бы посоветовал вам сделать одно или другое; но вы видите, они не помогут. Так что наденьте сюртук, и давайте обсудим это дело». Так что мы просто обсудили предмет и вскоре решили, что делать. Говорю вам, мы заставили телеграф летать весь день в воскресенье, и к ночи мы все почувствовали себя гораздо легче. В ту ночь у нас с полковником был долгий разговор, и я сказал ему, что изобрел новую военную систему, чтобы предотвратить опасности отступления, и что если бы она была принята в случае с генералом Бэнксом, он бы вышел со всеми своими людьми и почти без царапины. Полковник был ужасно нетерпелив узнать, что это такое. Так что я сказал ему, что моя идея — снабдить каждого человека щитом из листового железа, около пяти футов в длину и около двух футов в ширину, чтобы пристегивать прямо к спине, когда он начинает отступать. Тогда враг мог бы стрелять сколько угодно, в то время как наши солдаты могли бы не спешить и не быть вынужденными бежать, пока не выбьются из сил.

«Ну, — говорит Линкин, — как они будут нести его во время марша?» Он думал, что поймал меня, но говорю: «Полковник, мой план предполагает полное изменение в военном искусстве. Вместо такого количества обозных фургонов и таких длинных поездов, я бы дал тачку каждому солдату! Неужели не видишь, — говорю, — полковник, как здорово это сработало бы? Каждый человек мог бы нести свои собственные припасы, и свои боеприпасы, свой щит и т. д., и т. д., так полно, как только можно. Когда нужно было бы сражаться, тачки можно было бы поставить в тылу, солдаты вооружаются и идут сражаться. Если бы их разбили, все, что им нужно было бы сделать, — это отступить к тачкам, пристегнуть щит и уйти! Тогда не было бы беготни, чтобы убраться из зоны досягаемости пуль, и отступления по тридцать пять миль в день были бы бесполезны. С армией такого рода, полковник, мы могли бы покорить Южную Конфедерацию за «шестьдесят дней» и выставить Сьюарда пророком в конце концов». «Боюсь, майор, уже слишком поздно вводить твою новую военную систему. Эту адскую Южную Конфедерацию нужно разбить довольно скоро с такими старыми лошадьми и фургонами, какие у нас есть, иначе этот Союз расколется так же верно, как мое имя Эйб Линкин. Видишь, майор, нельзя сделать свисток из свиного хвоста, и мне кажется почти невозможным когда-либо снова сделать из мятежников людей Союза. Однако они не получат Вашингтон, если мне придется призвать каждого человека на Севере сюда, чтобы защитить его». Говорю: «Полковник, это правильно. Я бы держался за Белый дом, пока крышу не снесет и подвал не провалится».

Вы лучше поверьте, мы здесь в ужасном волнении с тех пор, как пришли новости о Бэнксе. Сьюард выглядит бледнее, чем когда-либо, в то время как Чейз напуган до смерти из-за его влияния на Казначейство. Полковник и я, однако, сохраняем спокойствие, и мы приводим дела в порядок, так что если сецессионисты придут сюда сейчас, они могут пожалеть, что когда-либо подобрались так близко к Вашингтону.

Линкин говорит, «он не испугался ни на йоту, а был только в ярости». Во всяком случае, он выглядел ужасно свирепо, и если бы у него был мой топор, я действительно верю, что он мог бы наколоть достаточно рейки, чтобы огородить Южную Конфедерацию.

Я намеревался вернуться в Даунингвилль до первого июня, но Линкин говорит, что и слышать не хочет о моем отъезде, пока не увидит больше света на Юге. Я должен быть там 4 июля, в любом случае, потому что я никогда не позволяю этому дню пройти без смотра даунингвилльской милиции.

Ваш друг,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО X.

Майор страдает от своей старой болезни, «ревматизма» — Он изучает финансы — Мистер Чейз напуган — Майор подсчитывает счета на своей доске — Возвращается и показывает результат мистеру Линкольну — Он ошеломлен — «Полковник и майор» выпивают немного ржаного виски — Майор предлагает вернуться в Даунингвилль, чтобы провести 4 июля.

Вашингтон, 8 июня 1862 г.

Редакторам «Кокешиана»:

Господа: — С тех пор как я писал вам в последний раз, стояла очень неприятная погода, и у меня был довольно острый приступ ревматизма. Эти холодные июньские дожди тяжелы для организма, который пережил около восьмидесяти зим; но как бы то ни было, с небольшим количеством чая из коры бузины, мое любимое средство, когда оно смешано с большим количеством ржаного виски, я снова стал почти как новенький. Так что на днях я сказал Линкину, что собираюсь закончить свои подсчеты по финансам. Он сказал, что хотел бы, чтобы я это сделал, потому что он уже начал думать о закладке фундамента для своего следующего послания, и ему нужны факты, чтобы включить их. Так что я сказал ему, что он должен дать мне письмо с полномочиями, которое я мог бы показать секретарю Казначейства, чтобы он увидел, что я не какой-то обычный парень, пришедший совать нос в то, что не мое дело. Так что Линкин сел и написал письмо следующего содержания:

«Дорогой сэр: — Майор Джек Даунинг уполномочен изучить состояние финансов в частности.

А. Линкин.»

Когда полковник впервые написал письмо, у него не было последних двух слов курсивом. Я попросил его добавить их, и он сделал это. «Майор, зачем вам эти слова?» «Ну, — говорю я, — полковник, эти слова озадачат Чейза до смерти и так встревожат его, что он подумает, если осмелится скрыть правду, вы обязательно дадите ему пинка под зад. Видите ли, полковник, вы должны быть немного загадочным с этими политиками, иначе они не будут вас бояться».

Затем я положил письмо в шляпу, прямо под подкладку, и, взяв доску под мышку, а гикори в руку, отправился к зданию Казначейства. Оно недалеко от Белого дома, и я вскоре добрался туда. Это огромная груда камней, скажу я вам, и должно быть, стоило кучу денег, чтобы сделать его таким красивым. Как раз когда я входил в дверь, я встретил мистера Чейза, выходящего оттуда. Он знал меня, а я его, хотя он ни на минуту не подозревал, зачем я пришел. Говорит: «Майор, я очень рад вас видеть. Моему сердцу приятно видеть истинно лояльного человека в эти дни мятежа, и я знаю, что вы один из них». «Ну, — говорю я, — мистер секретарь, если генерал Джексон был лояльным человеком, то я один из них, а если он не был лояльным, то нет такой вещи, как лояльность». Говорит: «Майор, вы правы, и что я могу сделать для вас этим утром?» «Ну, — говорю я, — мистер секретарь, я пришел узнать о состоянии финансов. Президент говорит, что он очень занят, а так как я силен в цифрах, он хотел, чтобы я просто взглянул на книги и увидел, как обстоят дела со счетами».

Когда я сказал это, я увидел, что он совсем не обрадовался. Он начал приносить какие-то извинения, что счета задерживаются и так далее, но я сказал ему, что не придирчив ко всем мелким пунктам и что хочу только получить общую сумму; но так как он все еще, казалось, колебался, думаю про себя, сейчас самое время показать ему письмо президента — это точно его исправит. Так что я снял шляпу и показал его ему. Когда он прочел его, он был вежлив, как негр, когда хочет вас обмануть. Он долго смотрел на него, прежде чем что-то сказать. Когда он заговорил, говорит: «Майор, что означают эти последние слова «в частности»?» «Ну, — говорю я, — не знаю, могу ли я сказать. Президент вставил их туда, а я не спрашивал его, что он имел в виду». Видите ли, я не собирался быть таким дураком, чтобы позволить ему думать, что я предложил ему вставить их, потому что это испортило бы все мои планы. Я видел, что он обеспокоен, а это как раз то, что мне было нужно.

После этого он пригласил меня в свой кабинет и начал рассказывать, что финансы находятся в очень процветающем состоянии. Он снял большую книгу, которую, по его словам, подготовили для него клерки, чтобы он мог видеть каждую субботу вечером, сколько правительство должно. Я взглянул на нее, но не мог понять ни начала, ни конца. Он сказал, что они ведут свои книги двойной записью. Я сказал ему, что думаю, что одинарной записи было бы достаточно для такого долга, как наш. «Теперь, — говорю я, — мистер секретарь, я хочу подойти к этому предмету так, чтобы «простые люди», как говорит полковник, могли понять его». Говорю: «Какой сейчас долг?» «Ну, — говорит он, — это 491 000 000 долларов». «Это все?» — говорю я. «Почему, в своем отчете прошлой зимой вы оценивали, что он будет 517 000 000 долларов, и вы не говорите, что он меньше оценки». «Ну, — говорит он, — майор, так говорят книги». «Теперь, — говорю я, — мистер секретарь, эти книги с двойной записью не стоят и горсти опилок. Был сын дьякона Дулиттла, Хосея, из Даунингвилля, который поехал в Йорк и открыл торговлю мануфактурой. Когда он разорился, его книги показывали, что он стоит двести тысяч долларов, и все же у него не было денег, чтобы отправить жену домой к отцу. Видите ли, двойная запись — это во многом как езда на двух лошадях сразу; вы не можете ими управлять, и вещи так запутываются в прибылях и убытках, и векселях к оплате и векселях к получению, что вы не можете сказать, в каком положении находитесь. Теперь, — говорю я, — мистер секретарь, я хочу задать вам несколько вопросов по одинарной записи, и я запишу ответы на доске». Говорю: «Разве вы не говорили в своем отчете, что оценка для армии была на 400 000 солдат — 400 000 000 долларов; на 500 000 солдат — 500 000 000 долларов и так далее?» «Да, майор, это было заявление, я полагаю». «Ну, теперь, — говорю я, — мы можем посчитать это в короткой форме. Сколько солдат у вас было?» «Ну, — говорит он, — более 600 000 было оплачено, около 700 000». «Теперь, — говорю я, — мистер секретарь, вам не нужна никакая двойная запись или тройная запись, чтобы получить это; таблица умножения — такой же хороший документ, как я хочу. Возьмите ее и мою доску, и я могу посчитать это за минуту. Видите ли, это 700 000 000 долларов одним махом. Ваши книги могут показывать, что вы заплатили, но вы видите, мистер секретарь, вы ведете эту войну в кредит, и потому что вы не заплатили все свои долги, это не значит, что вам не придется. Кроме того, — говорю я, — мистер секретарь, вы сделали, вы знаете, некоторые просчеты, и, может быть, вы сделаете еще. В вашем первом отчете в июле 1861 года, я читал его внимательно, и у меня это отмечено на доске здесь, вы сказали, что расходы на 1862 год будут 318 000 000 долларов, но в декабре вы сказали, что они будут 543 000 000 долларов. Теперь, здесь была ошибка более чем в 200 000 000 долларов. Вы сказали в июле, что тариф даст 57 000 000 долларов. В декабре вы сказали, что не можете рассчитывать более чем на 32 000 000 долларов. Вы оценили поступления от продажи земли в июле в 3 000 000 долларов. Вы сократили их в декабре до 2 300 000 долларов; а теперь Конгресс, приняв закон о гомстедах, сведет это на нет. Здесь, вы видите, есть некоторые большие ошибки, но есть некоторые и на другой стороне счета. Есть некоторые статьи расходов, которые вы также упустили. Есть 30 000 000 долларов, недавно принятые для урегулирования счетов Кэмерона. Затем есть 100 000 000 долларов непогашенных долгов. Затем есть 100 долларов вознаграждения каждому солдату, что к тому времени, как война закончится, составит 100 000 000 долларов в любом случае. Затем есть 1 000 000 долларов, данных на покупку негров в этом округе. Давайте посмотрим, сколько это составляет. Я сложу это — 250 000 000 долларов, которые, добавленные к 700 000 000 долларов, составляют 950 000 000 долларов, как текущий долг, который дядя Сэм имеет на своих плечах. Вы могли бы так же хорошо назвать это Тысячей Миллионов Долларов и покончить с этим».

Когда я закончил, секретарь выглядел удивительно красным в лице, и говорит: «Майор, правда в том, что когда так много людей тратят деньги, очень трудно уследить за всеми статьями». «Ну, — говорю я, — есть только еще один пункт, по которому я хочу показать вам, что вы сделали ошибку. В декабре прошлого года вы рассчитали, что военные расходы на 1863 год будут 360 000 000 долларов, но Палата уже приняла законопроекты для армии на сумму 520 000 000 долларов. Затем вы думали, мистер секретарь, что война закончится к июлю, но вот уже около того времени, а мы, кажется, только по-настоящему входим в самую гущу боя».

«Ну, по правде говоря, майор, эта война разочаровала всех нас, но я думаю, что я не был таким глупым, как Сьюард. Я никогда не говорил, что она закончится за «шестьдесят дней»».

«Это так, — говорю я, — но вы видите, нет ничего лучше, чем говорить правду прямо, и всегда очень плохо обманывать людей в денежных вопросах. Вы можете любить негров, мистер секретарь, сколько хотите, но не пытайтесь пустить пыль в глаза белым людям или позволять другим людям делать это, потому что это разрушит администрацию так же верно, как мое имя майор Джек Даунинг».

«Ну, — говорит он, — майор, это так, и когда я пришлю свой следующий отчет, я собираюсь просто высказаться прямо. Я старался изо всех сил сдерживать расходы, но не могу, и когда у меня будет еще один шанс, я собираюсь возложить вину туда, где она должна быть».

Говорю: «Это правильно, мистер секретарь. Не позволяйте негодяям уйти без разоблачения. Но если вы возьметесь покрывать их следы, вы закончите так же, как старый сквайр Биддл в том деле с Банком Соединенных Штатов».

Затем я пожелал секретарю «доброго утра» и отправился обратно в Белый дом. Он был очень вежлив со мной и сказал, что надеется, что президент и я будем смотреть на предмет благосклонно. Я сказал ему, что полковник сделает то, что будет справедливо, и что если он будет только внимательно следить за грабителями и ворами, я буду его другом до смерти. Он сказал, что будет, и мы пожали руки и расстались.

Когда я вернулся, Линкин сидел в кресле, крепко спал, положив ноги на стол. Я дал по столу стук своей гикори, и полковник выпрямился, как открывающийся складной нож, и говорит: «Я спал, майор?» «Да, так же крепко, как бревно. Что, черт возьми, заставляет вас спать, — говорю я, — прямо посреди дня?» «Ну, — говорит он, — майор, правда в том, что я читал «Нэшнл Интеллидженсер»!» «Конечно, — говорю я, — это хуже опиума». «Но, — говорит он, — что насчет финансов?» Затем я показал ему доску и как я подсчитал долг, и рассказал ему все, что сказал мистеру Чейзу. Я никогда не видел человека более смущенного, чем Линкин. «Ну, — говорит он, — майор, если бы я был снова в Иллинойсе, в целости и сохранности, ты бы никогда не поймал меня снова баллотироваться в президенты. Я не имел понятия, что долг был хоть сколько-нибудь похож на этот. Но если музыку нужно встретить лицом к лицу, я встречу ее. Есть одна вещь, майор, в которой у нас есть преимущество перед любой другой администрацией. Мы можем сказать, что этот долг был «военной необходимостью!» Это отсекает дебаты». «Ну, — говорю я, — полковник, возможно, люди будут удовлетворены этим, а возможно, и нет. В любом случае, это не сделает налоги легче платить». «Ну, — говорит Линкин, — мы оставим этот предмет потомкам». Говорю: «Справедливо ли это, полковник, обременять потомков в такой манере?» «Ну, — говорит он, — что потомки когда-либо сделали для нас?»

Затем полковник записал цифры с моей доски в свою книгу и сказал, что сохранит их для своего следующего послания.

Затем Линкин говорит: «Майор, ты работал как проклятый над этими цифрами, а это ужасно сухой и тяжелый предмет. Так что я думаю, тебе лучше выпить немного ржаного виски, чтобы как-то завершить это». Затем он позвал парня в довольно плохой одежде, который выполняет поручения, и велел ему принести черную бутылку. «Теперь, майор, — говорит полковник, — сделай хороший глоток. Это будет полезно для твоего ревматизма. Что касается меня, я просто выпью немного ради компании. Я сам не пью, ты знаешь, майор, но я люблю иметь немного ржаного виски под рукой; и я всегда говорю старухе, если что-то из него пропало, не задавать никаких вопросов». После того как мы закончили пить, говорю: «Полковник, я был здесь с вами с 1 февраля, и когда я приехал, я не ожидал остаться больше чем на месяц. Теперь 4 июля уже близко, и я должен думать о том, чтобы вернуться в Даунингвилль, потому что я должен быть там до 4-го. Теперь, — говорю я, — полковник, если вы только поедете со мной туда, как генерал Джексон, я обещаю вам отличный прием».

«Ну, — говорит он, — майор, я не могу поехать. Правда в том, что мятежники нуждаются в присмотре. Но ты скажи даунингвилльским людям, что как только мятеж будет подавлен, я приеду туда. Город, который может выставить такой лояльный полк, как «Даунингвилльские бесчувственные», и таких талантливых офицеров, как прапорщик Стеббинс, должен быть, как мы, западники, говорим, «чертовски хорошим местом». Мне жаль, что ты уезжаешь, майор, но я надеюсь, что ты сможешь вернуться после национального юбилея».

«Ну, — говорю я, — полковник, я не могу обещать, но я посмотрю, как пойдет мой ревматизм».

Я упакуюсь через несколько дней, если не произойдет ничего неожиданного, и может быть, в следующий раз, когда вы услышите от меня, это будет из Даунингвилля. Если вы напечатаете это письмо, я надеюсь, вы извинитесь за его скучность, потому что цифры — это очень сухое чтение для большинства людей. Однако, если они не будут изучать цифры в эти дни, я боюсь, пройдет немного времени, прежде чем они пожалеют, что не сделали этого.

Ваш друг,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО XI.

Майор не едет в Даунингвилль — Теряет свою гикори — Получает бутылку виски через «Адамс Экспресс Ко.» — Майор сначала отказывается подписывать квитанцию — Виски и Конституция — «Конституционный телескоп» — Волшебная перемена — Трюк мистера Сьюарда — Майор обнаруживает его — Негр внутри.

Вашингтон, 18 июня 1862 г.

Редакторам «Кокешена»:

Сударь: — Полагаю, вы будете немало удивлены, получив от меня еще одно письмо из Вашингтона, да и сам я удивлен, ибо рассчитывал быть в Даунингвилле давным-давно. Но из этого письма вы поймете, что уехать было невозможно. Я уже упаковал чемоданы и собрался в путь, как вдруг — о горе! — обнаружил, что моя гикори, которую подарил мне генерал Джексон, пропала! А без своей трости из гикори я путешествовать не могу, это все равно что пытаться склеить наш разбитый Союз снятым молоком. Я сказал Линкину, что готов, но трость пропала. Он позвал того парня в поношенной одежде, который выполняет поручения в Белом доме, и спросил, не видел ли он ее. Тот ответил, что нет. Тут я вспомнил, что накануне вечером было заседание кабинета, и мне пришло в голову, что кто-то из членов кабинета утащил ее. Линкин послал парня разузнать. Когда он ушел, я сказал Линкину: если кто ее и взял, то, готов поспорить, это Стэнтон, ибо, говорю, «Полковник, с тех пор как он пытался влезть в ваши брюки в форте Монро, он ведет себя так, будто хочет сыграть генерала Джексона, и если ему удастся заполучить кусок гикори, который держал в руках старый генерал, он решит, что встал на путь к славе». И точно, она была у него, но он притворился, что все вышло случайно, совсем как тогда, когда я застукал его в брюках Полковника. Поверьте, за Стэнтоном нужен глаз да глаз, ибо он из тех, кто вообразил, что предназначен для чего-то великого, хотя сам не знает для чего.

Потеря трости задержала меня еще на день, а на следующий день я получил бутылку бурбона, которую вы мне прислали. Принес ее парень по имени Адамс, и он даже не взял платы за беспокойство. Я спросил его, не родственник ли он Фила Адамса, который держал кожевенный завод в Даунингвилле, ибо тот был очень толковый человек и всегда помогал соседям задаром. Парень расхохотался и сказал: «Не вижу связи». Говорю: «Чего вы не видите?» «Ну, — сказал он, — не берите в голову, старина, не травите длинных историй, а просто поставьте здесь свою подпись», — и протянул большую книгу, полную записей. Говорю: «Мистер Адамс, я никогда не подписываюсь под тем, чего не понимаю. Это может быть документ сецессионистов, почем я знаю». Парень говорит: «Да бросьте! Это просто расписка за бутылку». «Ну, — говорю, — если только это, тогда ладно». Я достал очки и гусиное перо, ибо никогда не пишу новомодными штуками, и вывел «Майор Джек Даунинг» в таком стиле, что парень аж глаза вытаращил. Говорю: «Мистер Адамс, среди тех, с кем вы имеете дело, полно ужасных писак, но за этот почерк мне нигде не стыдно». Парень посмотрел на подпись, потом на меня и наконец говорит: «Молодец!» — и вмиг исчез, даже не попрощавшись и не пожав руки.

Когда он ушел, я принес бутылку в кабинет Линкина и открыл ее. «Ну, — говорю, — Полковник, давайте попробуем этого зелья». «Ну, — говорит он, — Майор, я знаток бурбона, ведь он из моего родного штата Кентукки». Увидев надпись на бутылке «Мистер Коттон, Вашингтон-стрит, 306, Нью-Йорк», Линкин спросил: «Майор, как вы думаете, это лояльный виски?» «Почему, — говорю, — Полковник, вы задаете такой вопрос?» «Ну, — говорит он, — разве вы не видите, что фамилия человека — Коттон (Хлопок)!» «Ну, — говорю, — Полковник, что за идея! Неужели вы думаете, что ему опасно жить на Юге, где они жгут хлопок так быстро, как только могут?» «Ну, не берите в голову, Майор, давайте попробуем виски. Я могу сказать, лояльный он или нет». Я открыл бутылку, налил, и Полковник сделал добрый глоток. Я тоже пригубил, и мы оба признали, что это первоклассный напиток, да к тому же лояльный. «Ну, — говорю, — Полковник, можете ли вы сказать, почему этот виски похож на Конституцию Соединенных Штатов?» «Нет, — говорит он, — я не вижу никакого сходства». «Ну, — говорю, — Полковник, этот виски был сделан для белых людей, точно так же, как и Конституция». Он говорит: «Майор, откуда вы знаете, что она была сделана для белых людей?» «Ну, — говорю, — для меня это ясно как день. Видите ли, Полковник, этот напиток вам подходит. Он приятен на вкус. Он вам не повредит; одним словом, он соответствует природе. Это знак того, что он был сделан для вас. Так же и с Конституцией. Она в точности применима к белым людям, и они всегда отлично с ней ладили. А вот дайте этот виски неграм — они напьются, натворят бед, а белые люди, для которых он был сделан, знают, как им пользоваться, и он не причинит им никакого вреда. Так же и с Конституцией: примените ее к неграм, и она будет для них так же вредна, как виски. Они не знают, как ею пользоваться, все разрушат и сделают хуже и себе, и всем остальным». «Ну, — говорит Полковник, — Майор, хотел бы я понять, почему Конституция не применима к неграм так же, как к белым». Говорю: «Полковник, вы смотрите на Конституцию не через конституционные очки. Вас сбивает с толку эта Чикагская платформа». «Ну, — говорю, — Полковник, если я сделаю вам конституционный телескоп, пообещаете ли вы им пользоваться? Если да, то он будет для вас таким же хорошим проводником, как если бы я сам остался здесь на все лето». Говорю: «Он покажет Конституцию такой, какая она есть, и Союз таким, каким он был». Услышав это, Линкин сказал, что был бы до смерти рад, если бы я сделал ему такой. Я сказал, что справлюсь за день, и хотя мне очень хотелось домой, я все улажу, прежде чем уеду. Я пошел к себе в комнату и начал планировать. У меня была пара старых очков, подаренных генералом Джексоном, и я знал, что их стекла — самые настоящие конституционные стекла, через которые когда-либо смотрели. Я вынул их из оправы, взял увеличительное стекло, вставил между ними и закрепил в длинном узком ящике. У меня ушел почти весь день, прежде чем я закончил. Когда все было готово, я посмотрел в него, и вы никогда не видели такого великолепного зрелища. Я видел все так, словно весь Союз лежал передо мной. Там были звезды и полосы, орел и тридцать миллионов белых людей, все счастливые и довольные, а радость и процветание улыбались повсюду. Небо, казалось, склонилось так низко, что почти касалось земли, а высоко в облаках я видел лучи света, и мне показалось, что я даже вижу ангельские одеяния Вашингтона, Джефферсона, Мэдисона и старого генерала, смотрящих вниз, а прямо над всем этим были слова «Слава» и «Мир» огромными буквами. Это было поистине прекрасно. Я засмотрелся и забыл обо всем, погрузившись в своего рода грезы, а когда очнулся, обнаружил, что плачу, потому что, видите ли, это был Союз таким, каким он был, а не таким, как сейчас. На самом деле, когда я очнулся, было уже совсем темно, так что Линкин не смог посмотреть в телескоп в ту ночь. Тогда я взял кусок мела, написал «Телескоп Линкина» и отнес его ему.

«Вот, — говорю, — Полковник, телескоп готов, и завтра вы сможете взглянуть на Союз таким, каким он был, и на Конституцию такой, какая она есть». Говорю: «Зрелище великолепное». Я оставил телескоп в комнате Линкина на ночь и пошел спать.

На следующее утро, позавтракав, я зашел к нему. «А теперь, — говорю, — Полковник, мы должны испытать телескоп». Я решил сначала посмотреть сам, чтобы убедиться, что стекла установлены правильно, и никогда в жизни я не был так ошарашен. Вместо радости, счастья, улыбающихся лиц и тридцати миллионов белых людей, вместо лучей света в небе со словами «Слава» и «Мир» — все было мрачно и уныло. Все, что я видел, — это какие-то 4 000 000 негров, война, кровопролитие, нищета, лагеря, полные больных солдат и разбитых фургонов, плачущие женщины и дети, а небо было черным, и высоко на черном облаке, еще более черными буквами, я видел слова «Негритянская свобода и война».

Я отпрянул, словно меня ударили, когда увидел это. Линкин спрашивает: «В чем дело, Майор?» Говорю: «Полковник, этот телескоп неисправен. Что-то не так». Но Линкин сказал, что не трогал его, и я был озадачен. Подумав немного, говорю: «Полковник, был ли здесь кто-нибудь вчера вечером после того, как я ушел?» «Да, — говорит он, — заходил Босс Сьюард, мы обсуждали дела». Говорю: «Он трогал его?» «Ну, он смотрел на него с любопытством, я сказал ему, что это такое, и он был очень впечатлен, внимательно его осмотрел».

«Нет, — говорю, — это все объясняет. Этот вредный субъект сыграл со мной одну из своих хитрых шуток; но я не Джек Даунинг, если не разоблачу его. Ни один настоящий конституционный телескоп не даст такого вида Союза». Я сел, достал свой перочинный нож и принялся разбирать его. С ящиком все было в порядке; в трубке ничего не было, и я ломал голову, в чем же дело, когда сдвинул увеличительное стекло, а прямо за ним оказался маленький «бумажный негр», черный как туз пик, которого этот Сьюард хитро подсунул туда! Вы видите, это сразу объяснило всю беду, ибо увеличительное стекло отражало негра вместо того, что оно должно было отражать по своей природе, — белого человека. Когда я вынул негра, все снова стало как надо, и когда Линкин посмотрел в него, он был совершенно поражен. «Ну, — говорю, — Полковник, видите, что попытка поставить негра туда, где ему не место, — причина всех наших бед. Ему не место в Конституции, и когда мы беремся впихнуть его туда, ничего не выйдет. Эта выходка Сьюарда как раз показывает, что он затевает. А теперь, Полковник, я собираюсь завтра рано утром отправиться в Даунингвилл и оставлю вам этот телескоп, чтобы вы могли взглянуть на Союз таким, каким он был, и не позволяйте Сьюарду, Самнеру или кому-либо из этих парней завладеть им. Когда вы будете в замешательстве, просто посмотрите в него, и можете быть уверены, он направит вас прямо. Если попадете в большую беду, пишите мне, я дам совет, или, если не сможете обойтись без меня, я вернусь после Четвертого июля и останусь с вами, пока вы не выберетесь из этой передряги с мятежниками. Я обещал, что буду с вами, и я буду». Я попрощался с Полковником и его женой в тот вечер, готовый отправиться на утреннем поезде.

Я намерен дать вам полный отчет о праздновании Четвертого июля в Даунингвилле. Прапорщик Стеббинс из Даунингвилльских «Нечувствительных», который написал стихотворение о бале миссис Линкин и был ранен при Чикенхомини, а потом вернулся домой в отпуск, будет оратором на этом мероприятии. Джеруша Матильда Дженкинс, дочь дьякона Дженкинса, которая ездила в Порт-Ройал учить контрабанду по букварям, тоже будет там. Прапорщик — очень толковый парень, хоть он и негрофил, и я надеюсь, он проявит себя достойно.

Простите за это длинное письмо и верьте мне,

Ваш до гроба,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО XII.

Майор разочарован — Встречает Президента в Вест-Пойнте — Видит ген. Скотта — Они обсуждают стратегию — Возвращается в Филадельфию с Президентом — Выступает с речью в Джерси-Сити — Мистер Линкольн также выступает — Встречает Сьюарда в отеле «Астор Хаус» — Колесо в колесе — Мистер Сьюард пойман.

Даунингвилл, 5 июля 1862 г.

Редакторам «Кокешена»:

Не думаю, что есть что-то, что так выводит меня из строя, как неопределенность. Когда я писал вам в последний раз, я только что покидал Вашингтон, и когда вы услышите, как я носился по стране с тех пор, вы удивитесь. Видите ли, я спешил домой как мог, потому что хотел успеть в Даунингвилл, чтобы проследить, что приготовления к 4-му июля идут как надо. Но когда я добрался до Бостона, я был ошеломлен, получив телеграмму от Линкина с просьбой не ехать дальше, пока не получу от него известий. Это ужасно озадачило меня, и я был в состоянии жуткой неопределенности. Думаю про себя: «Что-то случилось. Что бы это могло быть? Неужели этот Стэнтон опять выкинул какой-то номер?» Но я был так озадачен, что не мог вообразить, в чем дело. Я подождал несколько дней, а потом получил письмо от Полковника, в котором он просил меня встретиться с ним в Вест-Пойнте вместе с генералом Скоттом, так как затевается какая-то великая стратегия, по поводу которой он хотел посоветоваться. Тогда я понял, что где-то беда, поэтому просто упаковал чемоданы и сел на поезд до Олбани, чтобы спуститься по Северной реке к Вест-Пойнту. Я прибыл туда ночью, как раз перед тем, как Линкин приехал рано утром.

Я не сомкнул глаз, а просто переправился через реку на однолошадном пароме, который там есть, и стал ждать Полковника на станции. Он был почти так же рад видеть меня, как тогда, когда я впервые приехал в Вашингтон. Он взял меня за руку и говорит: «Майор, я чувствую себя гораздо спокойнее, когда вы рядом, ибо знаю, что вы меня не обманете». Говорю: «Полковник, этого я никогда не делаю ни с кем. Если ему не нравится моя прямота, пусть не слушает, но если я говорю, то должен говорить чистую правду». «Ну, — говорит он, — Майор, мы пойдем и увидимся со старым генералом, а потом я изложу вам все свои беды».

«Он сказал, что приехал просто посмотреть и показаться, и не собирается болтать о государственных делах». — Стр. 111.

Позавтракав, мы пошли в комнату старого генерала, достали карты и принялись за дело. Я никогда в жизни не изучал географию быстрее, чем тогда. Полковник сказал, что новости от генерала Макклеллана таковы, что он будет вынужден идти к реке Джеймс за припасами, и главный вопрос был в том, сможет ли он повернуть свое правое крыло так, чтобы развернуться к реке, как открывающаяся дверь сарая. Генерал Скотт сказал, что, по его мнению, это можно сделать, если сделать быстро. Я сказал им, что часто замечал: когда я открываю одну дверь сарая, сразу поднимается порыв ветра, и вторая открывается сама, как бы я ни старался. Говорю: «Полковник, если мятежники ударят по левому крылу, пока правое разворачивается, обе двери будут открыты, и они могут сорваться с петель». Генерал Скотт сказал, что боится, как бы так и не вышло, но если дело дойдет до худшего, он не видит иного выхода. Видите ли, армия под Ричмондом была в тисках, и Линкин это знал. Когда Полковник рассказал генералу Скотту, как обстоят дела, старик заплакал и сказал, что не хочет дожить до того дня, когда мятежники разобьют эту великую армию. Вся страна была в великом смятении из-за того, зачем Линкин ездил к Скотту, но это было все. Когда он уезжал на следующий день, он сказал, что хочет, чтобы я встретился со Сьюардом, и если генерал Макклеллан будет разбит, посоветовался с ним, что делать. Поэтому я поехал с Полковником обратно до Филадельфии, где решил остановиться на несколько дней, чтобы посмотреть, как все обернется. Когда мы добрались до Джерси-Сити, люди хотели, чтобы Полковник выступил с речью. Сначала он сказал, что не выйдет, но в конце концов крики стали такими громкими, что я сказал ему, что он должен выйти. «Ну, — говорит он, — Майор, я не могу. Вы просто скажите им, что я слишком устал». Я вышел на платформу, помахал своей тростью и говорю: «Граждане, Президент путешествовал две или три ночи и не в состоянии говорить. Вы должны его извинить». Когда они услышали это, им это совсем не понравилось, и многие закричали: «Кто вы такой?» Тут я вспомнил, что забыл представиться. Я вышел и говорю: «Я Майор Джек Даунинг». Тогда вы должны были слышать, как они закричали, а Линкин, вы знаете, парень любопытный и хочет знать все, что происходит, поэтому он вышел посмотреть, в чем дело. После того как он вышел, конечно, он не мог отказаться от короткой речи. Он сказал, что «просто вышел посмотреть и показаться, и не собирается болтать о государственных делах». Вскоре раздался свисток, и мы поехали. По дороге ничего не случилось, я попрощался с Полковником в Филадельфии и отправился в отель «Континенталь», чтобы подождать и посмотреть, чем закончится битва. Здесь негры-официанты, одетые как квакеры, и говорят, что поэтому его называют отелем «Континенталь».

Через несколько дней я увидел, чем закончилась битва, и понял, что Сьюард скоро будет здесь. Полковник прислал мне телеграмму, что будет в «Астор Хаусе» в такой-то день, и я согласился встретиться с ним там. Я был полон решимости выкурить старого лиса на этот раз, если это в моих силах, и начал изучать его. Там был Уида, который считает себя очень хитрым, и губернатор Морган и другие. Поскольку Макклеллан был вынужден отступить от Ричмонда, все они думали, что Франция и Англия вмешаются, и что делать? Сьюард сказал, что мы должны сделать хорошую мину при плохой игре и набрать больше людей для борьбы с мятежниками, и что, демонстрируя решимость, мы можем отпугнуть европейские державы. Он сказал, что думает, что все может быть улажено в «шестьдесят дней», и если Макклеллан не может уладить это боем, он может сделать это дипломатией. Он сказал, «что будет управлять машиной, пока осталась хоть одна чека, и пусть Джон Булль и Луи Наполеон делают что хотят». Уида хотел знать, если у нас будет война с Англией, не лучше ли вести ее по контракту. Он думал, что правительство может отдать ее на откуп и заработать на этой операции. Он сказал, что может поставить порох и сукно, и не возьмет более пяти процентов комиссии. Губернатор Морган сказал, что он за войну с Англией, и так как это будет в основном морская война, правительству понадобится много судов, а у него есть брат, который является отличным знатоком таких дел. Стетсон сказал, что думает, что война с Англией улучшит бизнес в Йорке, особенно гостиничный, а так как «Астор Хаус» удобно расположен в нижней части города, это будет первоклассное место для штаб-квартиры офицеров.

После того как все высказались, они спросили мое мнение. Я повернулся прямо к мистеру Сьюарду и говорю: «Босс, я буду говорить прямо». Он говорит: «Правильно, Майор. Никто не может вас упрекнуть. Вы лояльный человек, и имеете право высказать свое мнение». «Ну, — говорю, — во-первых, Босс, я хочу задать вам прямой вопрос. Мы все знаем, что вы управляете правительственной машиной, и всякий раз, когда я смотрю на машину, я хочу знать, из чего сделано ведущее колесо. Видите ли, если с ним все в порядке, дела пойдут почти правильно». Сьюард говорит: «Майор, у меня есть модель моей машины, и если хотите, можете посмотреть». Он достал маленькую любопытную коробочку, а из нее — машину. Это была занятная штуковина. «Вот, — говорит он, — видите это большое колесо? — это ведущее колесо». Я посмотрел на него и увидел, что на ободе написано: «Союз и Конституция». «Ну, — говорю, — Босс, это выглядит правильно. Любая машина, которая работает на этой основе, должна работать правильно. Но, — говорю, — почему-то она работает не очень хорошо. Мы не должны были попасть в такую беду, если бы работали на старой конституционной основе». «Ну, — говорит он, — Майор, видите, так уж вышло». «Ну, — говорю, — Босс, где-то что-то не так. Либо масло плохое, либо материал не тот, иначе наша правительственная машина на этой основе работала бы как по маслу».

Чем больше я смотрел на машину, тем больше она меня озадачивала. Я знал, какой Сьюард лис, и помнил, как он подсунул маленького негра в телескоп Линкина. И тут мне в голову пришла старая поговорка: «всегда есть колесо в колесе». Я не сказал этого вслух, а говорю: «Босс, позволите мне посмотреть, нет ли чего не так?» Он говорит: «Конечно, Майор — валяйте». Я вытащил свой перочинный нож и принялся за дело. Я разобрал ее всю. Когда я добрался до колеса, я увидел, что Босс начал морщиться, но я продолжал, и вскоре увидел, что внешнее колесо — лишь прикрытие, ибо настоящее колесо, которое приводило в движение правительственную машину, было помечено «Высший закон — Аболиционизм». «Ну, — говорю, — Босс Сьюард, с вами я закончил. Вот оно, колесо в колесе, как я и ожидал. Это показывает, какой вы адский лицемер, и если вы хотите воевать с Джоном Буллем, или Югом, или всем миром, пока вы работаете на этом колесе, я вам не помощник». Я взял свою трость и вышел из комнаты. Вы никогда не видели такой ошарашенной, перепуганной компании, а Сьюард выглядел так, будто готов был провалиться сквозь землю. После этого я сразу отправился в Даунингвилл, но не успел к началу приготовлений. Прапорщик произнес свою речь, а Джеруша спела оду, подготовленную для этого случая. Мое письмо такое длинное, что я не могу рассказать вам ничего об этом, но когда напишу в следующий раз, может быть, расскажу, если не случится чего-то более важного.

Ваш до гроба,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО XIII.

Майор возвращается в Вашингтон — Все смешалось — Линкольн и пантера — Расщепление рельсов и Союз — Майор и Президент посещают армию ген. Макклеллана — Путешествие вверх по реке Джеймс — Тревога мятежников — Волнующая сцена на борту лодки — Никто не пострадал — Президент проводит смотр войск в Харрисонс-Лэндинг — Обратный путь — Президент и его свита купаются в Потомаке — Почти катастрофа — Спасательный круг Майора — Мораль — Президент загадывает загадку.

Вашингтон, 21 июля 1862 г.

Редакторам «Кокешена»:

Ну вот, я снова в Вашингтоне. Я не ожидал приехать до осени, во всяком случае, но получил письмо от Линкина, в котором он говорит, что никак не может без меня обойтись. Он сказал, что с тех пор, как я уехал, все загоны открыты, и скот, лошади, свиньи, овцы и мулы — все перемешалось. Ну, каждый фермер знает, какая каша получается, когда вы смешиваете в одну кучу жирный скот, коров, овец, лошадей и свиней. Я сразу понял, в какой переплет попал Линкин, и решил снова отправиться в Вашингтон, чтобы посмотреть, не смогу ли я помочь ему выбраться. Стояла необычайная жара, и это было тяжелым испытанием для конституции, которой пришлось пережить около восьмидесяти таких лет. Как бы то ни было, никто не должен стоять в стороне от жары, когда речь идет о служении своей стране, даже если он не получает жалованья, не имеет контракта или брата или сына, на которых можно нажиться. Я никогда не получал ни цента за все, что сделал, и не взял бы. Думаю, если на земле есть человек более подлый, чем другой, то это тот, кто грабит народ, притворяясь патриотом. Когда я прибыл, говорю: «Полковник, в чем дело?» Он говорит: «Майор, вы когда-нибудь слышали историю о человеке, который поймал пантеру за хвост?» Говорю: «Да, Полковник, слышал». «Ну, — говорит он, — я и есть этот человек. Я держу за хвост самого большого самца-пантеру, о котором вы когда-либо слышали. Если бы я колол рельсы, я бы знал, что делать». «Почему, — говорю, — Полковник, что бы вы сделали?» «Ну, — говорит он, — просто засунул бы его хвост в щель бревна, выбил клин и убежал. Но видите ли, Майор, я сейчас не колю рельсы, и этот план не сработает». «Ну, — говорю, — Полковник, вы не колете рельсы, но я боюсь, что вы колете что-то другое». Он говорит: «Что?» Говорю: «Союз!» «Ну, Майор, — говорит Полковник, — вы же не думаете, что я хочу расколоть Союз?» «Нет, — говорю, — не думаю, что вы действительно пытаетесь расколоть его, но вы всю жизнь были таким раскалывателем, что, возможно, делаете это сами того не зная. Видите ли, Полковник, пока вы держитесь этих аболиционистов, Союз будет не только оставаться расколотым, но раскол будет шириться. Они — клин, а вы — молот. Вы просто выбейте клин, и Союз сойдется, как закрывающийся перочинный нож. Видите ли, они считают, что в некоторых штатах есть институт, который они считают неправильным, и они полны решимости искоренить его. Пытаясь сделать это, они разобьют все вдребезги, и к тому времени, как они закончат, будет казаться, что молния ударила в эту страну от Мэна до Техаса, в местах, расположенных не более чем в шести дюймах друг от друга».

«Ну, — говорит Полковник, — Майор, это поднимает великий моральный вопрос, как сказал негр, когда воровал кур, а у нас сейчас нет времени обсуждать это. Видите ли, Майор, я послал за вами, чтобы узнать, что мне делать с Макклелланом. Я получаю самые противоречивые истории из его армии, и я до смерти озадачен, что делать». «Ну, — говорю, — Полковник, нет ничего лучше, чем самому отправиться в поле и все проверить, если хотите знать, как обстоят дела». «Ну, — говорит он, — я как раз об этом и думал, и так как вы военный человек, я хотел, чтобы вы поехали со мной». Я сказал ему, что не возражаю против поездки, и если у меня будет шанс, я думаю, смогу сказать, как все выглядит. Мы собрались, и Полковник попросил сына старого Блэра, Фрэнка, и главного клерка секретаря Стэнтона поехать с нами. Мы спустились по Потомаку, зашли в форт Монро, а затем поднялись по реке Джеймс к Харрисонс-Лэндинг. Поднимаясь по реке, мы внимательно следили за мятежниками, которые выстроились на берегу и стреляли по нашим лодкам. Я сказал Полковнику, что он должен быть очень осторожен и не попасть под пулю, так как падение акций на Уолл-стрит было бы предостережением. Поэтому я отвел его вниз, когда мы подошли к опасным местам. Там лодка была обшита тюками сена. Он говорит: «Майор, откуда стреляют?» «Ну, — говорю, — Полковник, не скажешь, но, — говорю, — вам лучше спрятаться за этот тюк, он большой, а вот еще один с другой стороны, так что, думаю, вы будете в безопасности». Пока он сидел там, он говорит: «Майор, я ни капли не боюсь, но видите ли, я не хочу, чтобы эти сецессионисты хвастались, что убили меня». «Нет, — говорю, — Полковник, это никуда не годится». В этот момент «бах» — что-то похожее на выстрел. Полковник подпрыгнул футов на десять, прямо через лодку, и ударил Фрэнка Блэра левым сапогом прямо туда, куда не следовало. Фрэнк подумал, что его ударило пушечным ядром, и кубарем полетел, выставив самое почетное место наружу. Главный клерк Стэнтона вел себя так, будто наелся ягод и у него жуткие колики в животе. Похоже, один из тюков сена опрокинулся, когда Полковник совершил свой прыжок, и ударил парня прямо в брюхо. Мы все были изрядно напуганы, ибо скажу вам, человек чувствует себя очень нервно, когда находится во вражеской стране и может в любой момент получить пушечное ядро или пулю Минье. Стрельба — это хорошо, пока стреляют в кого-то другого; но когда дело доходит до тебя, ноги становятся ватными, а иногда начинается диарея. Когда мы разобрались, однако, мы узнали, что испугались зря. Пилот, поворачивая на одном из крутых изгибов реки, слишком сильно дернул цепи, и одна из них лопнула. Этот шум в каюте и приняли за выстрел.

Когда мы добрались до пристани, генерал Макклеллан приготовил лошадей для всех нас. Линкин выбрал черную и сел на нее. Говорю: «Полковник, черный — ваш любимый цвет?» Он говорит: «Майор, без шуток. Это серьезное дело». Поэтому я взял белую. Я не могу ездить так ловко, как тридцать или сорок лет назад, но не каждая кляча сбросит меня сейчас. Стремена Линкина были слишком коротки для его ног, хотя их опустили так низко, как только можно. Его сильно скрючило, и прежде чем мы закончили смотр войск, он говорит: «Майор, я не могу выносить это сгибание суставов. Я собираюсь исправить это»; и он просто перекинул одну ногу через шею лошади и остальное время ехал боком. Солдаты приветствовали его, когда мы проезжали мимо, и, казалось, были очень рады его видеть. В одном месте он поднялся на бруствер и произнес короткую речь. Он закончил ее, сказав, что с ним Майор Джек Даунинг, старый друг генерала Джексона. Когда он это сказал, приветствия удвоились, и я ответил на комплимент, сняв шляпу и сделав самый изящный поклон, какой только можно.

После того как мы осмотрели все войска и навели все справки, мы уехали. Сецессионисты не беспокоили нас на обратном пути, и вскоре мы снова плыли вверх по Потомаку. День был теплый, и мы все чувствовали себя отлично от того, что у Макклеллана все не так уж плохо; Полковник сказал, что чувствует себя так, будто хотел бы поплавать. Все согласились, что это отличная возможность, и Линкин, Блэр и главный клерк Стэнтона разделись для купания. Полковник попросил меня тоже пойти, но я сказал ему, что, как ни жарко, мой ревматизм не позволяет этого. Когда они были почти готовы, говорю: «Полковник, будьте осторожны и не заплывайте туда, где глубоко, ибо если вы выбьетесь из сил или у вас случится судорога, вы можете не вернуться к лодке». Он сказал, «что опасности нет — он переплыл реку Миссисипи почти вдоль и поперек, когда был мальчиком, и думает, что справится с Потомаком». И они пошли. Линкин мог переплавать всю компанию, а Блэр и другой парень рядом с ним выглядели как солнечные рыбки рядом с осетром. Я подумал, что Линкин может переутомиться, или у него случится судорога, поэтому я просто подошел к своему саквояжу и достал свой патентный гуттаперчевый спасательный круг. Я хотел, чтобы он был наготове, если что-то случится. Ну, я не успел вернуться к борту лодки, как увидел, что Полковник барахтается, брыкается и отдувается, как будто задыхается.

Блэр и главный клерк Стэнтона пытались помочь ему, но это было как слепой ведет слепого, и такой суматохи в воде вы никогда не видели. Я понял, что пришло время для моего спасательного круга, поэтому просто надул его и крикнул Линкину, чтобы он схватился за него, а Блэру и другому парню сказал оставить его в покое, что это спасет его. Когда Линкин схватился за него, он просто поднялся и выглядел таким счастливым, как мальчик с новой шляпой. Он поплыл прямо к лодке и вскоре поднялся на борт. Он говорит: «Майор, я обязан вам вечной благодарностью. Вы спасли мне жизнь». Он говорит: «Майор, этот ваш спасательный круг — величайшая вещь из когда-либо изобретенных. Когда я оденусь, я хочу осмотреть его». Вскоре он пришел и говорит: «Давайте взглянем на него». Я показал ему. Первое, что он увидел на одной стороне, были следующие слова: «Конституция такой, какая она есть, и Союз таким, каким он был». Он говорит: «Майор, зачем вы нанесли этот девиз на спасательный круг?» «Ну, — говорю, — Полковник, я поместил его туда из-за сходства между этими двумя вещами. Ну, этот круг спас вам жизнь, не так ли?» «Да, — говорит он, — Майор, спас». «Ну, чувства в этих словах — это спасательный круг страны. Вы не можете спасти страну, не придерживаясь их, так же, как вы не могли бы спасти себя, не держась за спасательный круг. Вы должны придерживаться Конституции такой, какая она есть, а не такой, какой ее хотят видеть Самнер и Грили». Полковник начал выглядеть озадаченным, когда понял, как я его подловил, и, видя свое преимущество, я продолжал. Говорю: «Полковник, правда в том, что вы сейчас плаваете с Грили, Самнером, Уилсоном, Лавджоем и Фэддом Стивенсом, и неудивительно, что страна, как вы только что, задыхается и готова утонуть. Вы должны выйти из такой компании, и единственный способ сделать это — ухватиться за «Конституцию такой, какая она есть», и если вы это сделаете, вы спасете страну так же легко, как я спас вас этим спасательным кругом». Он говорит: «Майор, притормозите, вы загоняете свою лошадь прямо в мою конюшню, и не даете мне шанса сказать «тпру». Говорю: «Полковник, валяйте, и если сможете опровергнуть то, что я сказал, я хотел бы на это посмотреть». Он говорит: «Майор, вы знаете, почему лицо человека похоже на торец старинного дома?» Говорю: «Нет, Полковник, не могу сказать». «Ну, — говорит он, — потому что это его «фронтон» (gabble end)». «Ну, — говорю, — это может быть хорошая шутка, но, в конце концов, Полковник, она не отвечает на мои аргументы». Но я не смог вытянуть из Линкина ни слова о политике в тот день. Он казался более задумчивым, чем я когда-либо видел его раньше. Мы все благополучно вернулись в Белый дом в тот вечер, и, в целом, поездка была не только приятной, но и полезной, ибо она приведет к некоторым великим переменам через несколько дней.

Ваш до гроба,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО XIV.

Президент заболел лихорадкой и ознобом — Майор прописывает чай из коры бузины — Страшная ошибка — Кору соскоблили не в ту сторону — Линкольна приходится катать — Стэнтон, Сьюард и Майор — Комичная сцена — «Полковник» приходит в себя и начинает шутить — Мораль неправильного лечения — «Непреодолимый конфликт».

Вашингтон, 1 августа 1862 г.

Редакторам «Кокешена»:

Сударь: — Скажу вам, у меня было полно хлопот с тех пор, как я писал вам в последний раз. Линкин был почти при смерти от лихорадки и озноба. Конечно, нельзя было допустить, чтобы телеграф узнал об этом, ибо это повергло бы Уолл-стрит в спазмы и обрушило бы акции сильнее, чем отступление генерала Макклеллана. Поэтому Стэнтон наложил цензуру на новости, и на этом все закончилось, а я взялся лечить Полковника, как мог. Видите ли, Полковник последний месяц или около того был лишен сна. Иногда он почти всю ночь совещался со Стэнтоном, Халликом и Сьюардом, и ночной воздух оказался для него слишком тяжелым. Берега Потомака в июле и августе очень тяжелы для конституции, и если в человеке есть хоть какая-то желчность, это почти наверняка проявится. Линкин говорит, что его конституция — как война, пока что почти вся «желчная». Однажды я зашел в комнату Полковника и, увидев, что он выглядит посиневшим, говорю: «Полковник, в чем дело?» Он говорит: «Майор, я чувствую себя как мороженая репа». Говорю: «Полковник, не лихорадка ли у вас?» Он говорит: «Нет, Майор, не думаю, что она начинается, она у меня уже есть». «Ну, — говорю, — Полковник, если есть человек на земле, который может вылечить лихорадку и озноб, то это я». «Ну, — говорит он, — Майор, я хотел бы, чтобы вы взялись, ибо не могу позволить себе болеть сейчас. Правда в том, что если бы у меня был хороший топор и немного каштанового дерева, я бы сам быстро справился с трясучкой. У меня она была, когда я был мальчиком, очень сильная, но я мог выйти утром и сбить лихорадку, расколов сотню рельсов на завтрак; но теперь, полагаю, я должен пичкать себя какими-то ядовитыми докторскими снадобьями, просто потому, что Президенту не подобает колоть рельсы». «Нет, — говорю, — Полковник, вам не нужно принимать никакие ядовитые снадобья. Я приготовлю вам лекарство, которое было большим фаворитом у генерала Джексона, и оно вылечит вас, как пить дать». Он говорит: «Что это?» Говорю: «Чай из коры бузины». Я пошел и попросил парня в поношенной одежде, который выполняет поручения в Белом доме, сходить в пригороды и наскрести мне коры. Я очень подробно объяснил ему, как это сделать, и быть очень осторожным, чтобы не соскабливать ее поперек волокон. Видите ли, кора бузины — самая странная вещь в мире. Если соскабливать ее вниз, она действует как слабительное, а если вверх — как рвотное, в то время как соскабливание поперек — это ни то ни се, а просто вызывает у человека такие колики и боли, будто холера, желтая лихорадка и хронический ревматизм схватили его одновременно. Вскоре парень вернулся, и я принялся за чай. Приготовив его, я пошел и дал Линкину, который трясся так, будто готов был развалиться на части. «А теперь, — говорю, — Полковник, если вам станет плохо ночью, просто позовите меня, и я посмотрю, в чем дело». Ближе к утру кто-то застучал в мою дверь как сумасшедший. Я выскочил так быстро, как мог, и спустился вниз. Там был Линкин, стонущий и корчащийся, бледный как призрак и худой как рельс. Они послали за Сьюардом и Стэнтоном, и все были в ужасном возбуждении. Сьюард казался ужасно обеспокоенным. Он говорит: «Майор, что мы будем делать, если Линкин умрет, ведь он единственный из нас, в кого народ хоть немного верит?» Стэнтон ничего не сказал, но я подумал, что он оглядывается, чтобы увидеть, где брюки Полковника. Как только я взглянул на Полковника и почувствовал его пульс, я начал подозревать, в чем дело. Первым делом я позвал парня в поношенной одежде, который принес кору, и спросил его, как именно он ее соскабливал. Оказалось, олух срубил кусты и соскабливал их поперек, как раз то, что я просил не делать. Я понял ситуацию в мгновение ока. Говорю: «Мистер Сьюард, я понимаю все об этом случае, и если вы отойдете на четыре дюйма и будете делать все, как я скажу, мы поставим Полковника на ноги в кратчайшие сроки». Затем, повернувшись, говорю: «Стэнтон, я хочу, чтобы вы тоже помогли и были полезны, и не убегайте выпускать прокламацию, прежде чем узнаете, что к чему». «А теперь, — говорю, — парень, который добыл кору для Полковника, соскоблил ее не в ту сторону, и лекарство не действует. Единственный способ исправить это — перекатить Полковника четырнадцать раз через весь пол. Это жесткое средство, но отчаянные болезни требуют отчаянных мер». Я сказал Сьюарду и Стэнтону взяться за дело, и то, как мы катали Полковника, было предостережением. Казалось, это может сломать каждую кость в его теле, ибо его фигура такая острая и полная углов, что его трясло и дергало, как при качении колеса фургона, когда на спицах нет обода. Наконец он пришел в себя, мы подняли его на кровать, и через некоторое время он почувствовал себя другим человеком. Сьюард и Стэнтон все еще выглядели испуганными, но я сказал им, что им нечего бояться — Полковник здоров как бык. Стэнтон сказал, что повредил позвоночник, катая Линкина; во всяком случае, он пыхтел и отдувался, как морж. Я посоветовал ему пойти домой и приложить к больному месту «гринбеки» Чейза, и если это не поможет, то в «законных платежных средствах» нет никакой добродетели. Сьюард сказал, что, раз я такой хороший доктор, он хотел бы знать, что хорошо от яда. Он сказал, что в детстве отравил одну из своих ног, и это беспокоило его всю жизнь. Я посоветовал ему взять одну из речей Самнера и привязать к этому месту, ибо нет ничего лучше яда, чтобы вытянуть яд, и я подумал, что речи Самнера вытянули бы яд даже из мертвецов, и я удивлялся, почему доктора не используют их для оживления людей, которые отравились лауданумом, синильной кислотой и тому подобным.

«Так что я сказал Сьюарду и Стэнтону взяться за дело, и то, как мы перевернули Кернела, было просто чудом». — Стр. 128.

Как только Кернел пришел в себя, он начал шутить. Говорит: «Майор, знаешь ли ты, почему вы со Сьюардом и Стэнтоном, катая меня по полу, были похожи на людей, ворошащих сено на лугу?» Говорю: «Нет, Кернел, не знаю, разве что ворошение и катание — это почти одно и то же». «Нет, нет, — говорит он, — Майор, причина в том, что это было сделано, чтобы вылечить меня!» «Ну, — говорю я, — Кернел, это довольно остроумно, но знаешь ли ты, почему твоя болезнь похожа на Союз?» «Нет, — говорит он, — не вижу связи, разве что потому, что нам обоим приходится несладко». «Нет, — говорю я, — не в этом дело». «Ну, — говорит он, — а в чем же?» «Ну, — говорю я, — потому что он принимает не то лекарство!» Говорит он: «Как это, Майор? Я тебя не понимаю». «Ну, — говорю я, — все просто. Ты же знаешь того парня, который выполняет для тебя поручения, он соскоблил кору бузины не с той стороны, и когда ты ее принял, это чуть не свело тебя в могилу. А я-то не знал, думал, все в порядке, вот и дал ее тебе. Ну, так вот оно и идет с тех пор, как ты стал Президентом. Сьюард — тот самый парень, который соскабливает лекарство для Союза, и он соскабливает его совсем не с той стороны, а ты все это время принимал его, сам того не зная. Видишь ли, всю страну скрутило от колик и лихорадки, точно так же, как тебя совсем недавно, и все это от неправильного лекарства Сьюарда. Видишь ли, Сьюард пытается заставить людей проглотить «неизбежный конфликт», который устроен примерно так:

Higher Law

2 oz.

Confiscation

2 oz.

Taxation

2 oz.

Justice

0 oz.

Abolition

8 oz.

(well mixed.)"

«Ну, Кернел, такая доза вызвала бы у любой страны спазмы и лихорадку похуже тех, что когда-либо случались прежде. Старина Джон Дамбаттер, самый ленивый человек, которого я знал в Мэне, говорил, что однажды в Мичигане его так трясло от лихорадки, что с пальто все пуговицы отлетели; но такое лекарство, какое Сьюард дает стране сейчас, вытрясет даже хвостовые перья из великого американского Орла».

Линкин говорит: «Попридержи коней, Майор, не надо палить по мне такими горячими снарядами, когда я болен». Я придержал; но скажу я вам, с тех пор Кернел чувствует себя очень подавленно. Однажды он говорит: «Майор, какую же огромную ошибку я совершил, не сделав компромисс Криттендена основой моей администрации; но что толку плакать над пролитым молоком. Лидеры нашей партии хотели, чтобы чикагская платформа была реализована, а я такой человек, что довожу дело до конца, или иду ко дну при попытке». «Или раскалываете Союз?» — говорю я. «Ну, — говорит он, — не знаю насчет этого, но то, что стоит на пути, должно быть убрано».

Дела здесь сейчас идут очень плохо, и мы все боимся, что может стать еще хуже, а не лучше. Стэнтон хочет издать прокламацию, которая, по его мнению, все исправит, но Сьюард говорит, что прокламации себя изжили. Линкин одно время подумывал объявить день поста и молитвы, но Халлек против этого. Так что дела идут кое-как, но я постараюсь держать вас в курсе, как обычно.

Ваш до гроба,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО XV.

Смена базы генерала Макклеллана — История о медведе — Делегация священнослужителей — Мнение Майора о неграх и «образованных людях» — Как генерал Джексон видел их насквозь — Чем должна закончиться война — Мистер Линкольн рассказывает еще одну историю.

Вашингтон, 14 августа 1862 г.

Редакторам «Кокашена»:

Господа: — С тех пор как я писал вам в последний раз, стояла самая жаркая погода, какую я когда-либо видел. Кернел говорит, что чувствует себя вялым, как угорь, и скажу я вам, это вытянуло все силы из всех нас. Если я не напишу в этот раз письмо, достойное печати, то только потому, что мои идеи как бы вытекли через кожу. Однажды Кернел говорит мне: «Майор, что ты думаешь о новой базе Макклеллана на реке Джеймс?» «Ну, — говорю я, — Кернел, это мне до боли напоминает охоту на медведя старины Тракстона Миллера, далеко на севере Мэна, когда я был мальчишкой». Кернел любит слушать истории не меньше, чем рассказывать их, поэтому он настоял, чтобы я рассказал ему все как было. И я продолжил: «Старина Тракстон был самым известным охотником на медведей в той округе, и нечасто бывало, чтобы медведь ушел, если уж он взялся за него. Он мог орать и вопить не хуже диких индейцев и обычно распугивал всю живность на несколько миль вокруг. Одной весной медведи стали очень досаждать, утаскивая его овец, ягнят и даже телят и годовалых бычков, и Тракстон поклялся, что пойдет и атакует медведей в их берлоге. И вот он отправился со своим двуствольным ружьем и своей большой собакой Геркулесом на настоящую медвежью охоту. Вскоре он напал на их след и выследил их до самой берлоги. Как раз когда один медведь заходил внутрь, он выстрелил и попал одному из них в бедро. Это только ухудшило дело, потому что выскочили еще два или три, и вскоре старика атаковали со всех сторон. Он чувствовал себя довольно уверенно с Геркулесом, но вскоре медведи набросились на собаку и в мгновение ока разорвали ее на куски. Тракстон застрелил одного из них, но это только разозлило остальных, и старику пришлось «улепетывать», как говорят в наши дни. Увидев поблизости дерево, он попытался взобраться на него, но мощный зверь полоснул его лапой и содрал заднюю часть штанов. Он спасся, и это было все, и в смятении смотрел вниз на медведей. Ну, — говорю я, — Кернел, я думаю, что «новая база» Макклеллана — это что-то вроде базы старины Тракстона. Но все его соседи сбежались и в конце концов вызволили старика из беды, и когда он спустился, то сделал такое замечание: «Соседи, одно дело охотиться на медведя, но совсем другое дело, когда медведь охотится на тебя!» И я говорю: «Кернел, одно дело охотиться на сецессионистов, но совсем другое дело, когда сецессионисты охотятся на тебя, и мне кажется, что Макклеллан загнан на дерево на своей «новой базе»». «Ну, Майор, — говорит Кернел, — как нам его оттуда вытащить?» «Ну, — говорю я, — сделайте то же самое, что сделали соседи старины Тракстона — распугайте медведей! Распугайте сецессионистов! Окружите их со всех сторон и заставьте их поверить, что вы собираетесь атаковать их со всех направлений, и они вскоре разбегутся, так что Генерал сможет снова сменить свою базу. Назовите это «великим стратегическим маневром», и люди не заметят разницы». «Ну, — говорит Кернел, — именно это и нужно сделать, и хотя это очень опасный маневр, прямо перед лицом мятежников, но его нужно сделать, иначе все войска умрут от дизентерии там, где они сейчас». Прежде чем это письмо дойдет до ваших читателей, телеграф объявит обо всем этом движении».

На днях Кернела посетили несколько проповедников-негров. Он послал за ними, чтобы поговорить и узнать, не согласятся ли они отправиться в Центральную Америку, но им это не очень понравилось. Они сказали, что подумают об этом и сообщат. Я сказал Кернелу, что когда он добьется того, чтобы негры эмигрировали, следующим делом он сможет выпрямить им волосы. Он говорит: «Почему бы и нет, Майор?» «Ну, — говорю я, — потому что это не в их природе». И говорю: «Кернел, ты разговариваешь с этими неграми так, будто они белые люди, если не считать цвета кожи. Ты, кажется, думаешь, что они будут делать что-то ради своего потомства, чем-то жертвовать, но они не будут. Негра заботит только настоящее. У мулатов есть кое-какие таланты белых людей, а у негра — ни капли».

«Ну, Майор, — говорит Линкин, — ты предвзят. Разве не все великие люди мира, все ученые мужи Европы и все христианские филантропы, разве не считают они своим высшим долгом попытаться возвысить черную расу?» «Ну, — говорю я, — Кернел, мне плевать на всех великих людей мира. Немного здравого смысла я всегда находил более полезным, чем гору книжных знаний, и если кто-нибудь возьмется за негритянскую расу и изучит ее на практике, то увидит, что они всегда были тем же нецивилизованным, языческим народом, когда белые люди не контролировали их. Отправь их в Центральную Америку, и через поколение или около того они снова будут есть ящериц и поклоняться змеям, как они делают это в Африке сейчас».

Говорю: «Кернел, нет в мире людей, которые могли бы сбить тебя с толку так легко, как образованные люди. Они все помешаны на этом негритянском вопросе, как были помешаны во времена старины Коттона Мэзера на ведьмах. Образованные люди, Кернел, не обладают большим умом или здравым смыслом, чем другие люди, но они пытаются заставить вас поверить, что обладают, и будут говорить высокопарные слова, просто чтобы напугать вас, если смогут. Они пытались провернуть это со старым Генералом во времена Банка Биддла, но не смогли сдвинуть его ни на дюйм. Однажды банкиры, ростовщики и брокеры с Уолл-стрит прислали комитет к Генералу, чтобы умаслить его и не допустить наложения вето на банковский законопроект. Огден Хаффман, тогда величайший оратор и самый умный юрист в Йорке, был послан в качестве представителя. Он мог говорить гладко, как по маслу, и знал больше законов за минуту, чем старый Генерал за весь день. Однажды ночью он оставался почти до утра, говоря и говоря, немного ругая и гораздо больше льстя. Старый Генерал не говорил много, лишь изредка вставляя вопрос. Наконец Хаффман собрался уходить и спросил, что Генерал думает об аргументах, которые он привел. Старый Генерал сдвинул очки на лоб, запустил пальцы в волосы и, вскочив со стула, прошелся по комнате, как будто был в ярости, прямо к мистеру Хаффману. Когда он подошел, он сказал: «Мистер Юрист, ваша речь очень красивая, очень красноречивая и очень ученая, с латынью, но (и тут он опустил свою старую дубинку из гикори на пол) я наложу вето на этот Банк Биддла, клянусь Вечностью!» Видите ли, старый Генерал и в подметки не годился Хаффману, что касается учености и красноречия, но у него был настоящий здравый смысл, который видел насквозь весь предмет. Так что говорю вам, Кернел, не доверяйте образованным людям. Если весь мир думает, что можно сделать белого человека из негра, это лишь показывает, что весь мир состоит из дураков».

«Ну, — говорит Линкин, — все это может быть очень верно, но видишь ли, Майор, у меня на руках эти контрабанды, и мне нужно либо ловить рыбу, либо резать наживку. У нас сейчас всего несколько тысяч свободных, и люди на Севере готовы убить их, если я пришлю туда еще. Скоро у меня на руках будет две войны, если я не придумаю какой-нибудь план, как избавиться от курчавых голов. Видишь ли, Майор, огонь спереди и огонь сзади — это будет слишком много хорошего».

«Вижу, вижу, Кернел, — говорю я, — тебе нужно сменить базу».

«Точно, Майор, ты попал прямо в точку».

«Ну, — говорю я, — Кернел, я не могу дать тебе ни одного совета, кроме того, что давал все это время. Поставь негра на его место, и он не доставит тебе ни малейших хлопот, но пока ты пытаешься ладить с ним, когда он не на своем месте, ты будешь в горячей воде. А что касается поездки в Центральную Америку, они не поедут туда скорее, чем на Камчатку».

«Ну, — говорит Линкин, — если они этого не сделают, мы все очень скоро окажемся в пренеприятной ситуации».

«Ну, — говорю я, — Кернел, можешь ли ты сказать мне, как, по-твоему, закончится эта война?»

«Ну, Майор, я пока не могу точно видеть весь предмет, но я расскажу тебе историю, которая примерно выражает мои нынешние идеи на этот счет. Однажды ночью в таверне в Иллинойсе двух пьяных мужчин отправили спать в одну комнату. В комнате было две кровати, но они были так пьяны, что оба залезли в одну, даже не заметив этого. Едва улегшись, один крикнул другому: «Эй, Билл, какой-то парень в моей кровати». Другой ответил: «Эй, Джим, какой-то парень и в моей кровати тоже». После того как они некоторое время ругали хозяина за то, что он не дал им отдельные кровати, Билл крикнул: «Эй, Джим, я собираюсь вышвырнуть своего парня из кровати». «Ну, — говорит Билл, — и я тоже». И они принялись за дело, пинаясь изо всех сил, пока оба не растянулись на полу. Они вышвырнули сами себя из кровати! Теперь, Майор, я думаю, что именно так эта война и закончится. При том, как мы идем, и Север, и Юг вышвырнут друг друга из кровати, прежде чем остановятся, да и из дома тоже».

«Ну, — говорю я, — Кернел, это примерно и моя идея тоже, и я не верю, что к тому времени, как они закончат, у какой-либо из сторон останется хоть одеяло, или даже целая рубашка. Они будут в худшем положении, чем Билли Брэдли, когда он дрался с пумой, от которого не осталось ни лоскута, кроме ошейника на шее».

На этом разговор прервался. Кернел выглядел очень печально, и я подумал, что не буду говорить ничего, что могло бы задеть его чувства.

Здесь сейчас нет ничего нового, кроме прибытия новых полков. Сьюард чувствует себя счастливым, как маленькая девочка с новой куклой, каждый раз, когда приходит полк. Стэнтон достает свою большую книгу и прибавляет их к числу уже находящихся в армии, в то время как Чейз готовится выпускать больше гринбеков.

Ваш друг,

Майор Джек Даунинг.

 

LETTER XVI.

Наука «военной стратегии» — Мнение Майора о ней — Визит секретаря Американского и иностранного благотворительного общества по улучшению положения цветной расы — Его речь — Ответ Президента — Любопытная молитва — Мнение Майора о рабстве — Критическое состояние дел — Мистер Линкольн рассказывает историю.

Вашингтон, 2 сентября 1862 г.

Редакторам «Кокашена»:

Господа: — С тех пор как я писал вам в последний раз, я изучал военную стратегию. Это великая наука. Наша армия в Вирджинии в последнее время была в большой беде, и если бы не военная стратегия, все они были бы взяты в плен. Кернел говорит мне на днях: «Майор, как ты думаешь, в чем заключается военная стратегия?» «Ну, — говорю я, — Кернел, она заключается в том, чтобы убраться с дороги врага, когда он слишком силен для тебя, и встать на его пути, когда ты слишком силен для него». И говорю: «Кернел, не знаю, написано ли это в книгах, но это взгляд на предмет со здравым смыслом». «Ну, — говорит Линкин, — в чем бы ни заключалась стратегия, у нас ее, похоже, ни на грош, потому что мы встаем на пути врага как раз тогда, когда он слишком силен для нас, и убираемся с его пути, когда он не слишком силен. Я почти разочаровался в таком роде военной стратегии». «Ну, — говорю я, — Кернел, у тебя слишком много Генералов и слишком много армий. Слишком много парней, у которых больше меди на лицах, чем на пуговицах, которые хотят быть самыми большими жабами в луже. Но может быть только одна большая жаба, а значит, может быть только один главный Генерал. Тебе следует сделать одного человека Главнокомандующим и заставить его выйти в поле, чтобы он мог сам видеть, как идут дела. Генерал Халлек здесь, в Вашингтоне, — это не то».

«Ну, Майор, нет смысла плакать над пролитым молоком. Войска в Вирджинии снова были очень грубо потрепаны мятежниками и так перемешались, что потребуется много стратегии, чтобы привести их в порядок. Вопрос в том, что делать?»

Как раз когда я собирался дать Кернелу совет, вошли Самнер и парень с белым платком на шее, и еще два или три серьезного вида типа. Парень с белым платком заговорил и сказал: «Мистер Президент, мы пришли посочувствовать вам в национальном горе, ибо Господь снова поразил нас ударами — ах. Мистер Президент, я главный секретарь Американского и иностранного благотворительного общества по улучшению положения цветной расы — ах — и я был назначен председателем комитета, чтобы ждать вас и выразить вам наше мнение в нынешний страшный кризис в истории нашей страны. Наше общество, которое состоит из всех самых благочестивых девиц нашего города — ах — которым за сорок лет, и, следовательно, их можно считать мудрыми и рассудительными, желает, чтобы я выразил вам их глубокое убеждение, что Бог никогда не благословит наши армии победой — ах — до тех пор, пока вы не будете сражаться за свободу наших горячо любимых цветных братьев — ах. Наше Общество, мистер Президент, уделяет большое внимание положению наших цветных братьев — ах. Вы можете судить о масштабах нашего труда, когда я сообщу вам, что сестры нашего Общества раздали в прошлом году нашим цветным братьям в Либерии 500 фланелевых рубашек — ах — 600 шерстяных носков — ах — 100 Библий — ах — 100 трактатов о трезвости — ах — 500 зубочисток — ах — и большой запас одеколона — ах! Мы были бы рады снабдить страдающих рабов той же угнетенной расы в нашей собственной стране, но гнусное восстание адских рабовладельцев помешало этому. Мы просим вас сейчас провозгласить свободу пленникам и «отпустить народ» — ах. Не ожесточайте свое сердце, как это сделал Фараон, но спасите нашу землю от печали, а наши армии от дальнейших поражений указом праведности. Тогда Господь улыбнется нам, и тогда слава покроет землю — ах».

Я думаю, что передал эту речь довольно близко к тому, как ее произнес тот парень, ибо он говорил очень медленно и величественно, как будто пытался произвести впечатление. Когда он закончил, Линкин встал и сказал: «Мистер Секретарь, я рад вас видеть и скажу лишь, что нам нужна всякая помощь в эти времена, какую мы можем получить, и если бы я думал, что Господь поможет нам победить мятежников, я бы освободил негров. И если бы я думал, что он поможет нам, освободив их, я бы сделал это. На самом деле, все, что я делаю, и чего — я не делаю, я делаю это, или не делаю, так, как я думаю, Господь скорее всего поможет нам. Главное — получить помощь Господа, и я приму новые взгляды на этот счет настолько, насколько сочту их хорошими». Когда Линкин закончил, я дернул его за фалду сюртука и сказал: «Кернел, сам Сьюард не смог бы превзойти эту уклончивую речь». Он говорит: «Тише, Майор, не подливай масла в огонь». В этот момент парень с белым платком заговорил и сказал: «Давайте помолимся», и начал. Говорит: «О Господь, пролей великий свет на разум нашего Главы государства — ах — даруй нам победы над мятежниками — ах — даруй нам в этом году великие победы — ах — не такие маленькие победы, как у нас были в прошлом году — ах — но сокруши мятежников рукой своей силы. Аминь — ах». После этого они все пожали руки и ушли. Когда они ушли, Кернел говорит: «Майор, это удивительно благочестивый парень». «Да, — говорю я, — Кернел, я думаю, он такой, по-своему, но, — говорю я, — находить недостатки у Господа, потому что Он не дает нам больших побед, не очень похоже на христиан ранних времен». И говорю: «Его молитва о больших победах напоминает мне молитву старины Джо Банкера. Джо был нечестивым старым грешником, который ругался хуже матроса. Однажды он ругался, потому что у него не было кукурузы получше. Кто-то сказал ему, что он должен молиться о хорошей кукурузе, если хочет ее. И вот однажды кто-то шел по дороге мимо кукурузного поля старика и, услышав шум, остановился, и шум исходил от скупого старого скряги Банкера, который молился. Говорит: «О Господь! Дай нам хороший урожай кукурузы в этом году, длинные початки, длинные, как твоя рука, а не такие проклятые маленькие огрызки, как у нас были в прошлом году». Ну, — говорю я, — Кернел, я думаю, что между этими двумя молитвами есть большое сходство, и я думаю, что Господь с такой же вероятностью ответит на одну, как и на другую». И говорю: «Кернел, ты мог бы развалить пятнадцать Союзов легче, чем уничтожить рабство». Он говорит: «Майор, я не совсем понимаю это, и хотел бы знать причину». «Ну, — говорю я, — Кернел, причина именно в этом: люди создали Союз, но Бог создал рабство, и я скажу тебе, — говорю я, — Кернел, когда ты пытаешься бодаться с этим, ты бодаешься с большой темой». И говорю: «Разве все не боролись с рабством последние тридцать лет, и разве они не остались в проигрыше, в то время как негритянское рабство росло и расширялось вопреки им? Бог создал негра, чтобы служить и подчиняться белому человеку, и пока он не изменен и не сделан другим существом, ты не сможешь сделать его никем, кроме слуги. Эти парни, вроде того парня в белом галстуке, который только что был здесь, и которые тратят свое время, посылая фланелевые рубашки и зубочистки дикому негру в Африку, не знают о неграх больше, чем об устройстве земли. Ты мог бы сохранить все мозги, которые у них есть, в капле бренди, и у них было бы столько же места, сколько у головастика в озере Верхнем».

«Ну, — говорит Линкин, — Майор, давай оставим негра сейчас, так как я хочу спросить тебя, думаешь ли ты, что мятежники могут взять Вашингтон?» «Ну, — говорю я, — Кернел, это снова зависит от стратегии. Если ты держишь в поле Генералов, которые не обращают никакого внимания на «линии отступления», прежде чем ты узнаешь, Кернел, тот парень с «Каменной стеной» в имени окажется на северной стороне Белого дома, и я боюсь, что моя «линия отступления» в Даунингвилль будет отрезана». «Это так, Майор, и мое отступление в Спрингфилд может стать трудной дорогой». Когда Линкин сделал это замечание, он выглядел довольно неспокойно. Я не знал, что сказать, поэтому сделал то, что всегда делаю в таких случаях, — я свистнул! Линкин говорит: «Майор, ты свистишь, чтобы поддержать свою храбрость?» Говорю: «Нет, Кернел, я ни капли не боюсь, но, — говорю я, — я в том, что старина дьякон Дулиттл называет затруднительным положением». Он говорит: «В чем твое затруднение?» «Ну, — говорю я, — я думал, что я буду делать, если мятежники возьмут Вашингтон». Кернел молчал около минуты. Он выглядел очень серьезным и, наконец, сказал: «Майор, мы в трудном положении, и нет смысла отрицать это, но нет никакой пользы впадать в истерику из-за этого». «Да, — говорю я, — Кернел, но мне становится грустно видеть, как этот великий Старый Корабль Государства бьется вокруг, и, может быть, готов затонуть». «Ну, Майор, — говорит Кернел, — это замечание напоминает мне историю. Много лет назад один старик, свободный и легкий парень, владел пароходом на реке Миссисипи, и он был великим скрипачом. Ему нечего было делать, и он обычно ходил вверх и вниз по реке на лодке, проводя время за игрой на скрипке и рассказывая истории. Однажды лодка наткнулась на корягу и быстро наполнялась водой. Старик был в каюте, пиля на своей скрипке, когда лодка ударилась, но он не обратил на это внимания, а продолжал играть. Наконец, один из пассажиров вошел и сказал ему, что капитан не пытается спасти лодку, как следует, и что она погибнет через десять минут. «Ну, — говорит старик, — она была убыточным предприятием в течение пяти лет», и он продолжал играть. Вскоре другой пассажир ворвался и закричал: «Она оседает очень быстро». Он говорит: «Я хотел бы, чтобы она осела вместе со мной, прежде чем пойдет ко дну», и все еще продолжал играть. В следующий раз его видели, когда он плыл к берегу со скрипкой под мышкой и смычком во рту. Теперь, Майор, если они возьмут Вашингтон и корабль затонет, мы доплывем до берега!»

«Да, — говорю я, — Кернел, и я полагаю, ты возьмешь негра с собой, точно так же, как тот старик взял скрипку, потому что негр был скрипкой, на которой играла твоя партия!»

Кернелу, похоже, не понравилось это применение его истории, но он не сказал ни слова. Я чувствовал себя очень торжественно, ибо не мог удержаться от слез, когда думал о том, как эта великая нация может потерпеть кораблекрушение, прежде чем он узнает об этом, из-за группы парней, которые были так увлечены негром, что позволили стране пойти к разрушению.

Я лег спать в ту ночь с тяжелым сердцем и получил ужасный приступ желчности, от которого мне пришлось выпить около галлона чая из коры бузины, чтобы вылечиться. С тех пор мне стало лучше, и если Бог сохранит мою жизнь, я буду держать вас в курсе наших национальных дел, пока существует нация.

Ваш друг,

Майор Джек Даунинг.

 

LETTER XVII.

Заседание Кабинета — Президент просит мнение каждого члена — Речи Сьюарда, Чейза, Стэнтона, Блэра, Уэллеса, Смита и Бейтса — Майора просят высказать мнение — История о бревне из пепельного дерева — Майор выступает против перемирия — Никакого вывода не сделано.

Вашингтон, 13 сентября 1862 г.

Редакторам «Кокашена»:

Господа: — Такого времени, как у нас здесь, с тех пор как я писал вам в последний раз, вы никогда не слышали. Одно время мы все думали, что сецессионисты возьмут нас со всем нашим скарбом; но сейчас нам легче, и все надеются, что кризис миновал. Прямо посреди этой беды Линкин созвал заседание Кабинета, чтобы посоветоваться о трудном положении дел, и он настоял, чтобы я встретился с ними, так как это было не время придерживаться прецедентов и прочего, и, кроме того, он сказал, что хочет помощи каждой унции лояльных мозгов в стране. Он говорит: «Майор, я могу положиться на тебя, ибо хотя ты иногда наносишь мне тяжелый удар, ты всегда имеешь в сердце благо своей страны». Говорю: «Кернел, я очень благодарен тебе за твое хорошее мнение, и я могу заверить тебя, что каждое слово — правда. Если есть человек на этой земле, который любит свою страну больше, чем я, я хотел бы его видеть»; и говорю: «Кернел, я скажу тебе, почему моя страна кажется мне такой дорогой. Я старый человек сейчас, мне под восемьдесят; я помню, когда Джефферсон победил того старого федералиста, Джона Адамса, в 1800 году. Я не был достаточно взрослым тогда, чтобы голосовать за него, хотя хотел; но когда он баллотировался во второй раз, я голосовал за него и сделал все, что мог для его избрания. Ну, я был демократом с того дня прямо до времен старого Генерала, и я демократ до сих пор; но я люблю свою страну превыше всех партий. И одна из причин, почему моя страна так дорога мне, заключается в том, что мне больше нечего любить сейчас. Почти все мои родственники мертвы, и на земле не осталось ничего, что я мог бы любить, кроме моей страны; и когда я вижу ее растерзанной, разделенной и истекающей кровью, я плачу; и, — говорю я, — Кернел, я не могу с этим поделать».

«Ну, — говорит Кернел, — Майор, это необычайно тяжело для таких стариков, как ты, я знаю; но ты просто встреться с Кабинетом сегодня утром, и давай посмотрим, нельзя ли принять какой-нибудь новый план, чтобы выбраться из этой передряги».

Так что, когда пришло время, я взял свою палку из гикори и вошел. Вскоре разные члены начали заходить, один за другим, и все, казалось, были очень рады видеть меня, кроме Сьюарда, который никогда не прощал мне того, что я разоблачил его обман Линкина, когда он изменил мой «Конституционный телескоп». После того как все расселись, Линкин говорит: «Джентльмены, нет больше смысла поступать так, как делает страус — прятать головы в песчаную отмель и говорить, что мы «не видим этого», ибо мы разбиты и отброшены назад — одним словом, мы потерпели неудачу. Теперь, настоящий вопрос в том, почему мы потерпели неудачу? В чем причина этого? Как только мы сможем выяснить причину нашей неудачи, мы будем знать, что делать, чтобы исправить ее. Теперь, — говорит Кернел, — я хочу, чтобы каждый из вас высказал мне свое откровенное, прямое мнение о причине. Сначала я обращусь к мистеру Сьюарду».

Сьюард встал, бледный как полотно, и сказал: «Ну, это не моя вина. Я не обращал внимания на войну, но был занят тем, чтобы не дать иностранным нациям вмешаться, и я преуспел; но если бы я должен был высказать свое мнение о причине неудачи наших усилий по восстановлению Союза, я бы сказал, что это произошло исключительно из-за ультра-республиканцев, которые хотели убить рабство, прежде чем они его обезвредили. Это выпустило кота из нашего мешка раньше времени. Это возбудило и объединило Юг и разделило Север. Они увидели, к чему мы стремимся. Если бы моя политика умиротворения Юга и разговоров о «Союзе» с Севером была соблюдена, мы бы обезвредили змею рабства, а затем могли бы убить ее на досуге».

Затем Линкин вызвал Чейза. Он начал с того, что не согласился с мистером Сьюардом относительно причины нашей неудачи. Он сказал, что именно эта нерешительная политика погубила нас. Конгресс выполнил свой долг, но Президент еще не осмелился заставить мятежников почувствовать силу Конгресса. Он сказал, что снабжал армию «гринбеками», и это все, что он должен был делать. Он выполнил свой долг, но не верил, что мы когда-нибудь преуспеем, пока не будем сражаться за свободу и свержение рабства. Мы всегда будем терпеть неудачу в восстановлении Союза, пока не сделаем этого.

Затем выступил Стэнтон. Он сказал, «что считает одной из главных причин нашей неудачи то, что он не продолжал издавать свои прокламации, как делал вначале. Он сказал, что считает, что его прокламация о «духе Господнем» позволила нашим солдатам взять Нэшвилл. Затем, — говорит он, — Генерал Макклеллан слишком медлителен. Он мог быть создан для инженера железной дороги, где не было спешки со строительством дороги, но он никогда не был создан для Генерала. Он был неудачей, и, следовательно, это была неудача во всем».

Затем выступил Блэр. «Ну, — говорит он, — если есть человек, который выполнил свой долг, то это я. Я остановил в почте каждую газету, которая не поддерживала политику Администрации; следовательно, люди видели аргументы только с одной стороны. Если мы потерпели неудачу, следовательно, это не может быть потому, что за чтением людей не следили. Я не позволил их умам быть отравленными какими-либо «копперхедскими» демократическими доктринами. Ничто, кроме антирабовладельческих настроений, не может пройти через почту сейчас. Если мы потерпели неудачу, я думаю, это должно быть потому, что Сьюард и Стэнтон не были более строгими в аресте людей, которые говорили——»

Здесь Сьюард и Стэнтон оба вскочили и заявили, что Блэр очень несправедлив, и сказали, что они арестовали каждого человека, на которого могли что-то найти, и немало тех, на кого не могли ничего найти.

Ну, Блэр сказал: «в любом случае, неудача была не его виной. Если они не верят ему, пусть спросят его отца, который знал о политике больше, чем любой другой человек в стране!»

«Сьюард и Стэнтон оба вскочили и заявили, что Блэр очень несправедлив». — стр. 154.

Затем старый Уэллес встал, выглядя очень сонным. Он сказал, «что неудача не может быть возложена на Флот. Это было самое бдительное учреждение века. Оно достигло всех побед». [Здесь Стэнтон снова вскочил, но Уэллес не уступил слово.] «Армия не могла ничего сделать без его канонерок. Каждый раз, когда мятежники добирались до них, им приходилось отступать к его канонеркам. По его мнению, армия потерпела неудачу, потому что не могла возить с собой его канонерки. Он сказал, что пытался придумать план, чтобы снабдить каждый полк канонеркой для службы на суше. Если бы он мог это сделать, он думал, что Ричмонд мог бы быть взят ранней весной! Единственное во всей войне, что не было неудачей, — это его канонерки!»

Затем мистер Смит, старик с Запада, встал. Он сказал, «что принадлежит к внутренним районам и не знает многого о том, что происходит. Он слышал, что идет война и что были довольно серьезные бои, но он не знал, была ли это победа или неудача. Если мы потерпели неудачу, он думал, что это должно быть потому, что мы не были успешны, а если мы преуспели, он думал, что это должно быть потому, что мы не потерпели неудачу!»

Мистер Бейтс сказал, «что согласен с мистером Смитом, за исключением одного пункта. Он слышал, день или два назад, впервые, что мы потерпели неудачу. Просмотрев Блэкстона, чтобы увидеть, был ли какой-нибудь подобный случай, он был очень разочарован, не найдя ни одного. Он думал, что мы должны были потерпеть неудачу, потому что не следовали Блэкстону».

После того как он закончил, Линкин вызвал меня. Я просто вытащил свою старую палку из гикори и положил ее на стол, а затем, положив локти на стол, чтобы отдохнуть, я начал. Говорю: «Кернел, мне немного страшно высказывать свое мнение прямо здесь, после такой демонстрации учености и красноречия; но, — говорю я, — как я понимаю вопрос, он таков: Мы сражались, чтобы восстановить Союз, и мы потерпели неудачу. Теперь, в чем причина неудачи?» И говорю: «Это так, Кернел?» Он говорит: «Да, Майор; это так, точно». «Ну, — говорю я, — я всегда хочу встать на след, прежде чем начну, и тогда я могу сказать довольно точно, где я окажусь. Теперь, — говорю я, — Кернел, я хочу задать тебе вопрос: Ты когда-нибудь пытался расколоть бревно из пепельного дерева?» «Нет, — говорит он, — Майор, я никогда этого не делал. Никто не был бы таким дураком, чтобы пытаться расколоть бревно из пепельного дерева». «Ну, — говорю я, — Кернел, предположим, какой-нибудь парень пришел бы к тебе и сказал, что он полтора года пытался расколоть бревно из пепельного дерева и не смог этого сделать, что он потерпел неудачу и хочет, чтобы ты сказал ему, что делать, что бы ты сказал ему?» — «Сказал бы ему! — почему, я бы сказал ему, что он мог бы так же хорошо свистеть на бревно, как пытаться расколоть его — что не в природе такой сучковатой, узловатой, поперечно-волокнистой древесины раскалываться; другими словами, что он пытался сделать невозможную вещь». «Теперь, — говорю я, — Кернел, это как раз моя идея о попытке спасти этот Союз борьбой! Ты пытаешься сделать невозможную вещь. После полутора лет борьбы вы все признаете, что потерпели неудачу, и весь Кабинет удивляется, почему вы потерпели неудачу. Теперь, для меня это не чудо. Вы потерпели неудачу просто потому, что, по самой природе вещей, то, что вы пытаетесь сделать, нельзя сделать таким образом. Вы берете не тот путь, чтобы сделать это».

Когда я сказал это, вы никогда не видели такого переполоха. Стэнтон очень покраснел в лице и сказал, «что меня следует отправить в Форт Лафайет». Я сказал ему, что не боюсь всех Фортов по эту сторону Чистилища и что буду говорить свое мнение до дня своей смерти, что бы ни случилось. Это охладило его. Затем я сказал Кабинету, что единственный способ выбраться из этой передряги — это объявить перемирие, прекратить борьбу и начать разговаривать — что обе стороны уже имели достаточно кровопролития, чтобы удовлетворить их, и что единственный способ прийти к соглашению — это сделать так. Они проголосовали по этому вопросу, и все проголосовали за него, кроме Линкина, Чейза и Уэллеса. Кернел сказал, что он настолько привержен аболиционистским Губернаторам Севера, что не может пойти на перемирие. Чейз сказал: «если дойдет до этого, то все деньги были потрачены зря, и меня будут проклинать за долг во веки веков». Старый Уэллес сказал, что он думает, что мы будем успешны, как только он введет в действие свои новые Патентные Сухопутные Канонерки, и он был за то, чтобы сражаться до конца! Другие члены Кабинета сказали, что они думают, что могут отступить без особых хлопот. Сьюард сказал, что он никогда не видел такой маленькой дыры, через которую он не смог бы, в крайнем случае, пролезть, особенно с помощью Уида. Он думал, что станет демократом! Стэнтон сказал, что намерен присоединиться к церкви и стать методистским проповедником. Блэр сказал, что не знает, что будет делать, пока не посоветуется со своим отцом! Он знал, что старик может помочь ему выбраться. Смит и Бейтс сказали, что они вернутся в лоно своих семей и, если необходимо для их безопасности, наденут кринолин!

Никакого вывода, однако, не было сделано о перемирии. Кернел пока не может довести себя до этой идеи. Если бы только Губернаторы были за это, он сделал бы это немедленно. Так что я полагаю, на данный момент мы будем продолжать пытаться сделать невозможную вещь — получить Союз, сражаясь за него. Поверьте мне, попытка расколоть бревна из пепельного дерева — это ничто по сравнению с этим.

Ваш до гроба,

Майор Джек Даунинг.

 

LETTER XVIII.

Майор не болен — У Президента «колики» — Лекарство из гамамелиса — Дойти до сути предмета — Демократы и война — Прокламация об эмансипации — Визит в армию генерала Макклеллана — Солдаты холодны — Мистер Линкольн рассказывает историю — «Шлепанье вокруг».

Вашингтон, 6 октября 1862 г.

Редакторам «Кокашена»:

Господа: — Я видел, вы писали в своей газете на прошлой неделе, что, возможно, у меня ревматизм, и что это причина, почему я не писал вам. Ну, вы ужасно ошиблись, ибо у меня давно не было ни одного приступа ревматизма. Причина, по которой я не писал на прошлой неделе, была именно в этом: Сразу же после того, как Линкин издал эту Аболиционистскую Прокламацию, его схватил ужасный приступ колик. Пришли новости, что некоторые солдаты становятся неуправляемыми и отказываются сражаться за негра, и я думал одно время, что Кернел сойдет с ума. Он ходил по полу всю ночь и выглядел так, будто умрет. В конце концов, это вызвало колики, и тогда его состояние было ужасным. Я пробовал чай из коры бузины, но он не помог ни капли, поэтому я сказал ему, что есть только одно лекарство, которое вылечит его, и это палочки гамамелиса, смешанные с патокой. Поэтому я послал за несколькими веточками, нарезал их кусочками примерно по дюйму, добавил патоку и все перемешал. Кернел посмотрел на это очень пристально и говорит: «Майор, ты же не собираешься давать мне пить настоящий забор, правда? Лекарство будет хуже болезни». «Ну, — говорю я, — Кернел, тогда это будет в точности как твоя Аболиционистская Прокламация», и я продолжал перемешивать это большой ложкой. «Теперь, — говорю я, — Кернел, хорошие стороны этого лекарства в том, что, проходя через парня, оно полностью его очищает. Оно конфискует, искореняет, уничтожает и запутывает все. Это равносильно твоей Аболиционистской Прокламации и Закону о конфискации, объединенным в одно». И говорю: «Кернел, есть только одна вещь в нем, которая неправильна. Иногда палочки переплетаются или запутываются, как бревна, плывущие вниз по реке в Мэне весной года, и требуется довольно сильный толчок, чтобы сдвинуть их с места. Но, — говорю я, — нет никакой опасности, что это убьет кого-то, и нет другого способа для тебя избавиться от этой боли, кроме как приняв его». Кернел посмотрел на это довольно пристально и говорит: «Майор, я не могу выносить это внутреннее землетрясение намного дольше, и если ты говоришь, что этот настоящий забор вылечит меня, я проглочу его, даже если это снимет волосы с моей головы». Поэтому я просто сказал ему принять это, и он проглотил это так легко, как если бы это был настоящий Бурбон. Не прошло и немного времени, как ему стало хуже. Он ходил по полу и стонал, как будто собирался умереть. Говорит: «Майор, эта адская штука убьет меня, точно. Я верю, что проглотил дозу зубьев вил или полпинты иголок для штопки. Это напоминает мне историю, Майор, но я чувствую себя слишком плохо, чтобы рассказать ее. Это первый раз в моей жизни, когда я был так близок к концу». Я сразу понял, в чем дело. Палочки перепутались и застряли, и я знал, что нельзя терять время. Поэтому говорю: «Кернел, я могу вылечить тебя. Ты просто иди сюда и сядь на этот стул». Он подошел, и когда он собрался сесть, я выдернул стул прямо из-под него, и он грохнулся на пол. Я скажу вам, это заставило весь дом содрогнуться; но я знал, что он должен получить хороший толчок, иначе с ним было покончено. Это заставило его увидеть звезды на короткое время, ибо Кернел, вы знаете, длинноногий, и это было не шуточным делом для него упасть с такой высоты. Но все закончилось в течение минуты, и когда он встал, он сказал, что чувствует себя другим человеком; но, говорит он, «Майор, это то, что я называю дойти до сути предмета». «Ну, — говорю я, — Кернел, это как раз то, что ты пытаешься сделать в негритянском вопросе, и если ты не увидишь звезд в этом, прежде чем закончишь, я удивлюсь». И говорю: «Кернел, ты ожидаешь, что Демократы будут поддерживать тебя в освобождении негров?» «Ну, — говорит он, — Майор, не настоящие, подлинные Демократы; но видишь ли, у вас в партии есть куча парней, которые называют себя Демократами, которые вовсе не Демократы. Вы так долго занимали должности в своей партии, что естественно привлекли кучу парней, которые хотят только должностей. Эти парни в основном были лидерами вашей партии годами и годами, и теперь, когда у нас есть должности, и почти нет шансов, что Юг когда-нибудь даст им что-то еще, они все приходят к нам, и я могу получить их почти по любой цене, от бригадного генерала до четверти доллара. Я пытался привлечь некоторых подлинных Демократов, чтобы смешать их, но вы не можете их тронуть». Говорю: «Кернел, я думаю, ты обнаружишь, что основная масса Демократов не будет сражаться за освобождение негров. Они не могут быть такой кучкой проклятых дураков». «У тебя слишком высокое мнение о своей партии, Майор, — говорит Кернел. — В ней гораздо больше проклятых дураков, чем ты можешь себе представить. Ты говоришь, что они не будут сражаться за подавление рабства. Разве они не говорили, что не будут сражаться за принуждение Юга? И разве они не сделали это? Разве они не говорили, что будут только защищать Столицу и не будут вторгаться в Вирджинию, и разве они не сделали это?»

«Майор, вот это я называю докопаться до самой сути». — Стр. 161.

«Да, — говорю я, — полковник, должен признать, это правда; но, — говорю, — они призывали Бога в свидетели, что если война когда-нибудь станет войной против рабства, они сложат оружие». «Да, — говорит он, — но разве они теперь не говорят, что им нет дела до политики правительства и что их единственный долг — сражаться?» «Ну, — говорю я, — полковник, некоторые из них это говорили, но не может быть, чтобы это было общее мнение. Если они следуют этому принципу, то если вы провозгласите себя императором или королем и прикажете им сражаться за установление монархии, они сделают и это». «Это вы уж слишком далеко заводите свои идеи, майор, как вы обычно и делаете. Но что вы думаете о том, чтобы нам отправиться в армию, провести смотр солдатам и посмотреть, не так ли я популярен, как был всегда?» «Ну, — говорю я, — полковник, я думаю, это хорошая идея, и я смогу довольно точно судить, как ваша Прокламация ложится на желудки солдат, по тому, как они будут вас приветствовать. Если они будут кричать так же громко, как когда были в Харрисон-Лэндинг, значит, я ошибся». Итак, на следующий день мы отправились в штаб генерала Макклеллана на специальном поезде. Сначала мы поехали в штаб генерала Самнера, и вскоре туда прибыл и генерал Макклеллан. Было немного разговоров о Прокламации, и Линкин сказал генералу, что было две великие причины, по которым он ее издал. Одна — чтобы остановить вмешательство иностранных держав, а другая — чтобы заставить мятежников пойти на условия. Он думал, что это их точно прижмет.

Генерал Макклеллан не сказал ни слова ни за, ни против, но выглядел необычайно торжественно и спросил полковника, не хочет ли он провести смотр войск. Я сразу увидел, что генералу это не по душе и что он хочет сменить тему. Затем мы отправились в путь и осмотрели войска на Мэриленд-Хайтс и Болливар-Хайтс, и все вокруг переправы мистера Харпера. Мистера Харпера дома не было, так что мы его не видели, да и переправа была не в лучшем виде, а причина в том, что там побывали мятежники и уничтожили почти все. Когда мы ехали, я сказал: «Полковник, те приветствия звучат не так, как на реке Джеймс». Полковник ничего не ответил, но выглядел очень серьезным. Когда показался генерал Макклеллан, вы бы слышали, как солдаты кричали, визжали и махали фуражками. Я никогда не видел полковника таким бледным и худым, и я не смог вытянуть из него ни слова. Что касается произнесения речи, об этом не могло быть и речи. После того как мы закончили смотр солдат, полковник и все мы спустились с высот и сели у дороги на старой повозке. Линкин рассказывал истории, чтобы скоротать время, и вскоре мы вернулись в штаб генерала Самнера, где и остались на ночь. На следующее утро мы отправились в штаб генерала Макклеллана, а затем на поле битвы при Энтитеме. На следующий день мы вернулись домой, оба порядком уставшие. Полковник снял сапоги, как только вошел в дом, как он почти всегда делает, а я достал свою трубку, чтобы покурить.

«Ну, — говорю я, — полковник, что вы думаете о своей поездке?» Он говорит: «Майор, все именно так, как вы мне и говорили. Эта моя Прокламация непопулярна, и я знал, что так будет. Но посмотрите, в каком положении я оказался. С одной стороны, меня подгоняли губернаторы-аболиционисты, а с другой — Франция и Англия. Что мне было делать? Я не мог стоять на месте. Я не мог отступить. Так что мне пришлось «пустить все на самотек». Я все тыкаюсь, майор, с тех пор как стал президентом, пытаясь нащупать дно, но никак не могу его найти. Теперь надеюсь, что нащупаю». «Да, — говорю я, — полковник, но, может, ваш шест был не конституционным шестом. Если бы он был таким, вы бы давно нащупали дно». Говорю: «Поверьте, полковник, там, где вы тыкаетесь, дна нет, и если будете тыкаться до самого Страшного суда, ничего не найдете».

Говорю: «Полковник, разве вы не знаете, что в своей инаугурационной речи вы сказали, что не имеете права вмешиваться в дела рабства и не собираетесь этого делать?»

Он говорит: «Разве, майор? Я об этом совсем забыл. Правда в том, майор, что когда я оглядываюсь на два года, что я президент, это напоминает мне одну историю: старина Билл Джонс напился в день выборов где-то в Иллинойсе и до вечера успел поучаствовать в нескольких драках. На следующий день его привели к мировому судье, и судья спросил: «Мистер Джонс, вы вчера ударили Тома Смита?» «Ну, не знаю, судья, — говорит Билл, — я там изрядно шатался, и не могу точно сказать, что я делал». «Ну, мистер Джонс, а Джима Уоттлса вы ударили?» «Ну, теперь, судья, не могу быть уверен; правда в том, что я, кажется, шатался там почти весь день». «А теперь, мистер Джонс, скажите, ударили ли вы Дика Робинсона?» «Не могу сказать, судья, — ответил Билл. — Полагаю, в общем, я шатался там почти весь день». «Ну, мистер Джонс, — сказал судья, — что вы имеете в виду под «шатался там»?» «Ну, судья, — сказал Билл, — «шататься там» — это значит идти прямо сквозь толпу и косить направо и налево, ударяя каждого встречного по лицу и глазам». Так вот, правда в том, майор, что я «шатаюсь» с тех пор, как стал президентом, нанося удары в темноте и не зная точно, куда попал. Эта моя Прокламация — удар в темноте, но так как я первый президент-противник рабства, мне приходится прокладывать новую колею, а значит, делать то же, что и старина Билл Джонс — продолжать «шататься».

«Ну, — говорю я, — полковник, это рискованное дело, и если вы не «шатанетесь» лишний раз, это будет чудо. Но, — говорю, — полковник, я ужасно устал после этой поездки, и что вы скажете насчет того, чтобы выпить немного ржаного виски, прежде чем мы ляжем спать?» — «Это именно то, о чем я думал, майор». Затем полковник сказал парню в плохой одежде, который выполняет у нас поручения, принести нам немного, и мы оба сделали хороший глоток настоящего ржаного виски и легли спать. Я был почти выжат как лимон, но сегодня утром чувствую себя почти так же хорошо, как прежде.

Ваш до гроба,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО XIX.

Президент нервничает — Выборы в штатах — Мистер Линкольн удивлен — Он принимает лекарство — Мистер Сьюард становится демократом — Майор рассказывает историю — Мистер Сьюард и майор выпивают — Как Джон Ван Бюрен получил письмо генерала Скотта — Мистер Стэнтон о выборах.

Вашингтон, 20 октября 1862 г.

Редакторам «Кокашиана»:

Господа: Ну, полковник снова заболел. Удивительно, как мало его теперь выбивает из колеи. Его конституция, кажется, почти совсем ни к черту. Ржаной виски не очень помогает, и я перепробовал все виды лекарств, но ничего, кажется, не действует хорошо. В этот раз его нервы были ужасно расшатаны, и он был таким беспокойным, что я решил попробовать «Кордиал Годфри». Это его изрядно успокоило, но только после того, как он принял около четырех или пяти бутылок. Причиной всего этого волнения стали недавние выборы в Огайо, Индиане и Пенсильвании. Самнер, Грили и Эндрюс говорили полковнику, что единственный способ выиграть выборы этой осенью — это издать прокламацию об эмансипации; что если он этого не сделает, партия будет полностью разгромлена в каждом штате. Поэтому он решил попробовать, но когда пришли результаты, вы никогда не видели такого убитого горем человека. Однажды ночью он услышал плохие новости из Огайо, встал в ночной рубашке, пришел в мою комнату и спросил, что я об этом думаю. Я зажег свет и достал свою грифельную доску. У полковника в руках был прошлогодний альманах Грили. Он говорит: «Майор, пойдемте в телеграфное агентство, посмотрим, как идут дела с большинством, и мы сможем сделать предположение, которое будет так же близко к истине, как прыжок кролика». Итак, я просто натянул одежду, и мы отправились. Новости приходили густо и часто, и когда парень на телеграфе зачитывал цифры, я записывал их на свою доску, а полковник сравнивал их со своим большинством в букваре Грили. Я видел, что он меняется в лице, и наконец он говорит: «Майор, мы пропали так же окончательно, как если бы мы сейчас были на Солт-Ривер, а не здесь. Я бы просто хотел поменяться местами с каким-нибудь коннозаводчиком и заняться контрактами на лошадей». Говорит: «Майор, пойдем домой. Я увидел этого слона столько, сколько хотел». Поэтому он набил карманы фалд своего сюртука депешами, и мы отправились прочь. Когда он пришел домой, говорит: «Майор, моя администрация — самый большой провал, который когда-либо случался в истории этой или любой другой страны. Теперь я вижу это так же ясно, как вижу ту бутылку ржаного виски. Я слушал этих проклятых дураков, Самнера и Грили, и в какую красивую переделку они меня втянули».

Говорю: «Полковник, не в моих правилах бить человека, когда он лежит, или задевать чьи-то чувства, ссылаясь на прошлое. Но, — говорю, — вы не помните историю о том, как «применять принцип»?» Он говорит: «Да, помню; я хорошо ее помню». «Ну, — говорю я, — теперь посмотрите на результат «применения принципа». Я говорил вам тогда, что вы обожжетесь хуже, чем Зенас Хампсан, когда возился с телеграфом, если возьметесь проводить в жизнь принцип аболиционизма, но вы сказали, что дело должно дойти до дна, и вы намерены довести его до конца. Теперь вы видите, что народ вас не поддерживает. Они не хотят, чтобы негров уравнивали с белыми людьми, и не хотят, чтобы их освобождали, чтобы они стали для них обузой. Несколько таких парней, как Грили, чьи мозги, кажется, состоят из отрубного хлеба и свободной любви или какой-то другой лунной чепухи, и несколько ученых дураков, вроде Самнера, хотят провести эксперимент, но они не представляют народ. Так что вы видите, полковник, что, применяя принцип, вы сами себя перехитрили, и я упоминаю об этом только для того, чтобы показать вам: если бы вы последовали моему совету, вам не пришлось бы оплакивать эти великие поражения».

Полковник выглядел очень серьезно и говорит: «Майор, я знаю, что мне было бы гораздо лучше, если бы я следовал вашему совету все это время, пока длились эти неприятности, но вы же видите, я должен был идти со своей партией, и если бы она привела меня на другой берег Иордана, полагаю, я бы пошел вместе с ней».

В ту ночь я думал, что у полковника начнутся спазмы, таким он был нервным. Я достал горячей воды, попарил ему ноги, натер живот бренди, приложил фланель и смазал виски камфорой и ромом. Но ему становилось все хуже. Наконец я начал вливать в него кордиал, и тогда он начал приходить в себя. Но он почти не сомкнул глаз всю ночь. Утром он был самым обмякшим куском человечества, который я когда-либо видел. Я действительно верю, что его можно было завязать в узел, как угря, таким он был гибким.

Сразу после завтрака кто должен был войти, как не Сьюард? Он почти не разговаривал со мной с тех пор, как я его отчитал за изменение «Конституционного телескопа» полковника, но сегодня утром он был таким вежливым и любезным, насколько это возможно. Говорит: «Майор, новости о выборах хорошие, и наша партия успешна». Говорю: «Мистер Сьюард, я вас не понимаю». «Почему, майор, — говорит он, — и он сделал одну из самых странных улыбок, которые я когда-либо видел на лице человека, — разве вы не знаете, что я стал демократом?» Говорю: «Не может быть». «Да, — говорит он, — я теперь демократ, и без ошибок». Полковник выглядел так, будто его поразил гром. «Ну, — говорю я, — мистер Сьюард, это напоминает мне историю, как сказал бы полковник». «Ну, — говорит он, — майор, что это за история? Мне всегда нравится слушать ваши истории. Они такие меткие». «Ну, — говорю я, — может, эта окажется немного метче, чем вам хотелось бы; но, как бы то ни было, так как я никогда не порчу хорошую историю ради знакомства, я ее расскажу. Однажды, говорят, старый енот вышел ночью поискать корма среди кукурузных полей и не вернулся в свою нору до самого утра. Когда он пришел домой, он увидел, что в его норе поселился скунс. Он подошел и говорит: «Кто здесь?» Скунс ответил: «Енот». «Ты енот?» «Да, — сказал скунс, — я енот». «Ну, — сказал енот, — ты не выглядишь как енот; ты не ведешь себя как енот, и будь я проклят, если ты пахнешь как енот».

«Теперь, — говорю я, — мистер Сьюард, вы можете быть демократом, но вы не выглядите как один из них, не ведете себя как один из них и не пахнете как один из них, и будь я проклят, если я верю, что вы один из них».

Он говорит: «Майор, вы переходите на личности». «Ну, — говорю я, — я не имею в виду ничего обидного, и, — говорю, — если вы действительно хотите быть демократом, давайте выпьем ржаного виски за победы в Огайо, Пенсильвании и Индиане». Итак, он подошел, и мы оба сделали хороший глоток виски. Полковник смотрел на нас и скрежетал зубами. «Ну, — говорит он, — если вы собираетесь радоваться моему поражению, я пойду и навещу Стэнтона, посмотрю, не сможет ли он меня приободрить». Итак, полковник ушел. После того как он ушел, Сьюард и я сделали еще по глотку ржаного виски, а вскоре попробовали его снова. Секретарь — отличный выпивоха, и он знает, что такое хороший ликер, так же хорошо, как любой парень, которого я когда-либо видел. Наконец он пришел в очень хорошее настроение и говорит: «Майор, мы достаточно долго были плохими друзьями». Так что он буквально обнял меня и сказал, что не было человека, которого он любил бы так сильно, как старого генерала, а после него — своего друга майора Даунинга. Когда я подумал, что привел его в хорошее настроение и он стал очень разговорчивым, говорю: «Мистер секретарь, можете ли вы сказать мне, как Джон Ван Бюрен получил то письмо генерала Скотта?» Он говорит: «Да, майор, могу. Вы знаете, я не хочу, чтобы этот парень Уодсворт был избран, потому что он мой заклятый политический враг; так что письмо попало наружу вот как: — Уид, вы знаете, мой приятель. Так вот, у нас есть договоренность, что все, что я не могу сказать ему, я кладу в правый карман фалды своего сюртука. Видите ли, тогда я могу отрицать, что сделал это достоянием гласности. Этот карман — карман Уида, и он всегда лезет в него за секретами. Ну, я положил письмо в этот карман, и Уид достал его оттуда. У Уида тоже есть такой же карман. У всех умных политиков есть такой карман. Теперь, приятель Уида — Бен Уэлч, комиссар-генерал, и Бен достал его из кармана Уида. Теперь, Джон давно приятель Бена, и он достал его из кармана Бена. Вот как это письмо попало наружу, вокруг которого столько тайн».

Сразу после этого вошел полковник, и нам пришлось прекратить разговор, потому что Сьюард подмигнул мне, как бы говоря, что он не хочет, чтобы Линкин знал об этом все.

Затем я спросил полковника, что сказал Стэнтон. Он сказал, что Стэнтон выступает за издание прокламации по поводу великих побед администрации в Огайо, Индиане, Пенсильвании и Айове. Он сказал, что народ больше не верит газетам, и прокламация, объявляющая, что выборы прошли благоприятно, будет принята на веру без колебаний. Стэнтон считает, что нет ничего мощнее прокламации. Сьюард сказал, что прежде чем это делать, лучше созвать кабинет. На этом дело закончилось, и так как полковник выглядел необычайно мрачно, я оставил его наедине с его собственными размышлениями и поднялся наверх в свою комнату.

Ваш до гроба,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО XX.

Выборы в Нью-Йорке — Мистер Линкольн рассказывает историю — Не может воздать должное теме — Мистер Линкольн чувствует себя плохо — Майор развлекает его шуткой — Как составить послание — Удержание партии вместе — Политический клей «Excelsior» — Разные сорта аболиционистов — Плавание по реке Миссисипи — Тыканье шестом.

Вашингтон, 10 ноября 1862 г.

Редакторам «Кокашиана»:

Полагаю, вы были очень удивлены, не получив от меня письма на прошлой неделе, но правда в том, что одно у меня было наполовину написано как раз тогда, когда пришли новости о выборах в Нью-Йорке и Джерси, и я бы закончил его и отправил, если бы полковник не заболел так внезапно. Когда впервые прошел слух, что город Нью-Йорк проголосовал более чем тридцатью тысячами за Сеймура и что Фернандо и Бен Вуд и Джеймс Брукс были избраны в Конгресс, полковник не сказал ни слова, но выглядел так, будто провалится сквозь пол. Я не хотел говорить первым, но видел, что полковник не собирается, и поэтому говорю: «Как вы себя чувствуете, мистер президент?» «Ну, — говорит он, — майор, я расскажу вам историю. Много лет назад в нижнем Кентукки жил старик по имени Джош Миллер. Так вот, в той части страны все считали, что старый Джош может переругать любого, кто когда-либо жил. Джош был своего рода общим возчиком и имел повозку с двумя лошадьми, на которой выполнял поручения для всех в деревне. Однажды у него был воз золы, и он ехал вверх по крутому холму, сидя на передке своей повозки. Когда он был на полпути, задний борт его повозки вылетел, и старый Джош, не оглядываясь, вытряс почти всю золу, так что когда он добрался до вершины холма, у него не осталось и полной кастрюли. Однако он остановил лошадей, вышел, и целая куча парней, знавших способности старого Джоша в ругани, собрались вокруг, ожидая услышать самые крепкие слова. Старик посмотрел сначала на свою повозку, потом на золу, рассыпанную вдоль дороги, и наконец говорит: «Парни, нет смысла пытаться — я не могу воздать должное этой теме». А теперь, майор, — говорит полковник, — это как раз мое состояние сейчас — я не могу воздать должное этой теме, и у меня нет желания разговаривать; на самом деле, я не могу разговаривать».

Я видел, что полковник чувствует себя очень плохо, и если он не мог ни говорить, ни рассказывать истории, я не знал, что на земле может случиться. Я боялся, что он так наполнится, что начнется что-то вроде водянки. И точно, в ту ночь он не произнес ни слова и не рассказал ни одной истории. Следствием было то, что он начал раздуваться и отекать, как бешеный дикобраз. Я сразу понял, что должен снова стать доктором, иначе неизвестно, как скоро он может отдать концы. Ему быстро становилось хуже, он начал буквально синеть. Поэтому говорю: «Полковник, тут нет другого выхода; вас нужно откачать!» «Откачать!» — говорит он, — «Майор, откачать! В моем доме никогда ничего не «откачивали», что длилось бы дольше недели. О нет! Я еще не готов умирать». Я вижу, что «страсть к власти сильна и при смерти», как говорят поэты; но как только я вытянул из него шутку, я понял, что он выживет. Поэтому думаю про себя, посмотрю, смогу ли я привести его в чувство другой шуткой; поэтому говорю: «Полковник, предположим, «откачка» убьет вас, вы отправитесь в мир духов!»

Когда я сказал это, он вскочил со своего стула, смеясь, и, взяв меня за руку, говорит: «Майор, вы лучший друг, который у меня есть. Когда я болен, вы меня лечите, а когда я в унынии, вы просто шуткой выводите меня из хандры». Говорит: «Майор, у меня есть большое желание сделать вас главнокомандующим армии». «Нет, нет, — говорю я, — полковник, не делайте этого, потому что я подумаю, что вы имеете что-то против меня и хотите передать меня аболиционистам, чтобы меня наказали!»

Полковник и я также были заняты с тех пор, как я писал вам в последний раз, составлением следующего послания. Он записывал свои идеи на маленьких клочках бумаги шириной около двух дюймов, как они приходили ему в голову, а затем представлял их мне, чтобы я их немного отшлифовал. Полковник говорит, что написание послания во многом похоже на заготовку древесины для сарая в лесу. Сначала нужны нижние венцы, потом стойки, потом балки, потом верхние обвязки и, наконец, стропила. Мы еще не совсем обтесали и подогнали нижние венцы. Правда в том, что полковник немного обеспокоен тем, как именно заложить фундамент. Уилсон, который сейчас здесь, говорит, что нижние венцы должны быть из аболиционистской древесины, и без ошибок. Я сказал полковнику, что такой материал — это худший вид липы, и он ни за что не устоит. Затем он подумал о том, чтобы добавить смесь аболиционистской древесины и нескольких конституционных бревен, но я сказал ему, что это сделает ее такой косослойной, что она не выдержит никакого веса, и к тому времени, как мы поставим стропила, все рухнет в кучу. «Ну, — говорит он, — майор, я должен что-то сделать, чтобы удержать свою партию вместе. Я должен придумать какую-то смесь, которая не будет выглядеть слишком по-аболиционистски, и в то же время не отпугнет старых, настоящих друзей свободы». «Ну, — говорю я, — не думаю, что ваша партия сможет продержаться вместе гораздо дольше, в любом случае. Мне кажется, она уже почти развалилась, и не потребуется много времени, чтобы разбить ее на столько кусков, что вы не сможете склеить их вместе, так же как нельзя найти конец радуги».

«Ну, — говорит полковник, — майор, разве вы не думаете, что я хорошо справился, удерживая ее вместе так долго?» Говорю: «Да, полковник, если есть парень в этой стране, который должен получить патент на «Политический клей Excelsior», так это вы. Вы удержали вместе самую косослойную, сучковатую, узловатую кучу политического материала, которая когда-либо была собрана в какую-либо политическую партию». Говорю: «Есть сорт Грили. Ну, достаточно вызвать диспепсию у любой партии, имея в ней такой набор отрубного хлеба, свободной любви, длинноволосых парней. А есть Геррит Смит и его сорт, своего рода каштановая, помесная порода политиков, что-то вроде скрещивания ямайского негра и эскимоса; а потом есть Уэнделл Филлипс и старина Гаррисон, своего рода аболиционистские аллигаторы; и, наконец, у вас есть своего рода «ни то ни се» парни в вашей партии, которые пытаются быть консервативными, которые цитируют Блэкстона и юридические словари и придают большое значение тому, чтобы быть очень умеренными. Теперь, как вы умудрились, полковник, удержать все эти разные ингредиенты вместе — это загадка». «Ну, майор, если бы я не научился кое-чему о плавании по реке Миссисипи, когда был молод, я не верю, что смог бы вообще управлять кораблем государства». «Почему, — говорю я, — как это?» «Ну, — говорит он, — плавание вверх по реке Миссисипи во многом похоже на то, чтобы быть президентом. Иногда приходится идти в одну сторону, а иногда в другую. Иногда вы врезаетесь прямо в один берег, а иногда в другой, а потом совсем не редкость сесть на песчаную отмель и лежать там, никто не знает сколько. Теперь, майор, это во многом похоже на то, чтобы быть президентом, и вы видите, я удерживал свою партию вместе, просто идя сначала в одну сторону, а потом в другую. Когда аболиционистский прилив становился сильным, я просто позволял судну следовать за течением, идти с ним, а когда она ударялась о другой берег, конечно, она брала другой курс. Иногда, когда все начинали ссориться, я просто пускал ее прямо на песчаную отмель и позволял ей лежать там, пока они не улаживали свои споры. Но, говорю вам, майор, есть одно, что было лучше всего для удержания моей партии вместе. Когда они становились довольно мятежными, я угрожал уволить всех и набрать новую команду. Тогда вы бы видели, как быстро они перестают ссориться. Нет ничего, чего они так боятся, как потерять должности. Заберите корову, которая дает молоко, и они все будут блеять, как отнятые от груди телята. Так что, когда я останавливаю корабль и говорю им, что собираюсь очистить палубу и набрать новую команду, говорю вам, они тише мышей. Так что вы видите, я иду, тыкаясь шестом. Сначала в эту сторону, потом в ту, прямо как при плавании вверх по реке Миссисипи, честное слово».

«Ну, — говорю я, — полковник, это кажется мне довольно случайным, безполитичным способом быть президентом. Это не по-государственному».

«Ну, майор, может, и так, а может, и нет; но я собираюсь заставить все трястись теперь, когда выборы закончились. Дела должны стать более оживленными». Я ничего не сказал, потому что видел, что полковник начинает злиться. Наконец говорю: «Полковник, вы пробовали в последнее время немного того ржаного виски?» Он говорит: «Нет, майор, нет, но я чувствую желание промочить горло сегодня вечером. Как вы себя чувствуете?» «Ну, — говорю я, — полковник, немного хорошего виски никогда не идет против шерсти». На это полковник послал за парнем, который выполняет поручения, и мы оба сделали по глотку. Когда я подумал, что он в довольно хорошем настроении, говорю: «Полковник, почему вы сняли Макклеллана?» Он говорит: «Майор, я не могу сказать вам сейчас, но просто вспомните мою историю о «тыкании шестом» и попадании в «аболиционистские течения», и вы сможете догадаться». Я ничего не сказал, потому что видел, что полковник очень молчалив, поэтому я пожелал ему спокойной ночи и спал на этом ржаном виски так же крепко, как когда был мальчиком. Полковник, в любом случае, славится хорошим виски.

Ваш до гроба,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО XXI.

Послание — Совет кабинета — Речи Сьюарда, Чейза, Стэнтона, Уэллса, Блэра и Бейтса — Мистер Линкольн рассказывает историю — Майор высказывает свое мнение — Мистер Чейз обвиняет его в нелояльности — Майор требует опровержения — Оно дано.

Вашингтон, 22 ноября 1862 г.

Редакторам «Кокашиана»:

Господа: — Ну, послание еще не готово. Полковник продолжает возиться с ним понемногу каждый день. Я говорю ему, что он просто как бондарь, стучащий по бочке. Он продолжает колотить, а когда заканчивает, оказывается ровно там, откуда начал. На днях я сказал полковнику, что можно было бы ускорить дело, созвав совет кабинета, и, возможно, собрав все головы вместе, мы могли бы придать посланию какой-то вид. Конгресс должен был собраться вскоре, и времени терять было нельзя. Полковник сказал, что считает это хорошей идеей, и поэтому совет был созван. Полковник настаивал, чтобы я присутствовал, хотя я не очень хотел, так как знал, как Сьюард пытается играть в консерватора и становиться демократом. Как бы то ни было, я решил пойти, но ничего не говорить. Полковник открыл бал, рассказывая всем, как они с майором работали над посланием несколько недель, время от времени, как фермеры, сортирующие кукурузу, но они не могли привести документ в надлежащий вид, и поэтому он созвал их, чтобы услышать их мнения по этому вопросу и узнать, в каком состоянии находится каждое ведомство. Он сказал, что хочет затронуть все темы, и сначала он спросит мистера Сьюарда о наших иностранных делах. Сьюард встал, выглядя очень бледным, и первое, что он сказал, было то, что он полагает, что Сеймур был избран губернатором Нью-Йорка. Мистер Чейз хотел знать, «какое это имеет отношение к иностранным делам, но, — говорит он, и здесь он выглядел очень знающим, — возможно, мистер Сьюард может сказать, как Сеймур был избран?» На это Сьюард ощетинился и спросил его, «что он имеет в виду?» «Ну, — говорит он, — я имею в виду именно это, что если бы вы и Уид не лили холодную воду на Уодсворта, Сеймур никогда не был бы избран». «Это ложь», — сказал Сьюард, и Чейз вскочил, как будто собирался что-то сделать, но полковник сразу вмешался и сказал, что он не посылал за ними, чтобы ссориться из-за выборов, которые и так были достаточно плохими, Господь знает, но он хотел знать, как обстоят дела с иностранными делами. Сьюард сказал, «что, переходя к сути, иностранные дела никогда не выглядели лучше. Мы были в мире со всем миром, и он не сомневался, что с помощью своего друга Уида и щедрого использования денег на секретные службы он сможет сохранить мир. Он сказал, что теперь выглядит так, будто через шестьдесят дней всякая идея иностранного вмешательства в пользу мятежников будет отброшена, и тогда мятеж будет раздавлен сразу».

Затем полковник спросил мистера Чейза, как обстоят дела с финансами. Ну, Чейз сказал, что все работает великолепно; что только на днях он получил заем на Уолл-стрит выше номинала; что все растет в цене, и что народ в восторге от красивых банкнот, которые он выпустил; что они им так нравятся, и они настолько удобнее золота и серебра, что в последнее время они не используют ничего другого. Он сказал, что думает, что его запишут как величайшего финансиста со времен Ликурга, который делал деньги из железа и таким образом сделал всех людей богатыми сразу. Он сказал, что сделает их всех богатыми, если бумага не станет слишком дорогой, а есть некоторая опасность этого, так как у проклятых мятежников есть весь хлопок, чтобы ее делать. Только достаньте это, и он щелкнет пальцами на весь мир.

Затем встал Стэнтон. Он сказал, что все теперь прогрессирует прекрасно с тех пор, как суперинтендант железной дороги был уволен. Он не сомневался, что Бернсайд будет в Ричмонде к тому времени, как соберется Конгресс, и он думал, что это так верно, что посоветовал Линкину включить это в свое послание сразу. Он сказал, что его идея была, как только Ричмонд будет взят, издать прокламацию, назначающую день благодарения и молитвы за нашу победу над мятежниками. Он сказал, если бы его планы были выполнены, мы были бы в столице мятежников давным-давно, но теперь все в порядке, и никому не нужно иметь никаких опасений.

Затем заговорил дедушка Уэллс. Он сказал, что мистер Стэнтон, кажется, думает, что армия собирается сделать все, но он мог бы сказать ему, что он обнаружит, что его канонерские лодки должны сыграть большую роль. Он все лето строил целую кучу бронированных монстров, и если война не закончится слишком скоро, они заставят перья летать. Во всяком случае, они будут готовы отпраздновать мир, что будет чем-то. Со своей стороны, он не думал, что война близка к завершению; еще в самом деле, он не видел, как она может закончиться, пока все контракты не будут выполнены. Нельзя разочаровывать так много хороших членов партии, которые еще не имели своей очереди покупать суда по комиссии или строить канонерские лодки.

Затем встал мистер Блэр, выглядя так, будто он думал, что мудрость наверняка умрет вместе с ним. Он сказал, что полагает, что страна в безопасности. Он сказал, что держал довольно пристальный взгляд на газеты, чтобы увидеть, не выступает ли кто-нибудь из них против войны или не пропагандирует ли рабство. Он думал, что народ никогда не имел таких преимуществ на почте, как с тех пор, как он стал генеральным почтмейстером. Народ, сказал он, раньше должен был сам выбирать газеты, которые они хотели выписывать, теперь он делает это за них. Он сказал, что думает, что знает лучше, что для них хорошо, ибо его отец был редактором много лет, и когда ему нужна была информация, он всегда обращался к старику! Когда Блэр сел, полковник призвал мистера Бейтса, но тот уснул, поэтому они пропустили его и призвали мистера Смита. Он сказал, что министерство внутренних дел находится в процветающем состоянии, но он недавно слышал, что локо-фоко снова победили в Индиане, и это так обеспокоило его, что вызвало зубную боль. Если они хотят знать что-нибудь еще об этом ведомстве, он спросит своего главного клерка. Здесь полковник спросил Сьюарда, не разбудит ли он мистера Бейтса. Сьюард просто подошел, взял его пальцем и большим пальцем и ущипнул старика за нос. Так как он дышал очень тяжело через него, он вскочил, как будто его укололи булавкой. Говорит: «Мятежники взяли Сент-Луис?» Сьюард сказал ему, что это совет кабинета. «Ай, — говорит он, — что случилось?» «Ну, — говорит Линкин, — мы хотим знать состояние вашего ведомства?» Говорит: «Я не военный генерал и не командую никаким ведомством!» Старик еще не совсем проснулся; говорит Сьюард, говорит он, — «Думаю, мне придется дать ему еще один щипок». «Теперь, — говорит полковник, — это напоминает мне историю. Старый священник в Коннектикуте имел очень сонную паству. Однажды, когда многие спали, он остановился прямо посреди своей проповеди и выкрикнул: «Дьякон Джайлс, спойте 119-й псалом на мотив «Старой сотни». Дьякон начал и спел один стих. Когда он закончил, священник заорал во весь голос: «спойте еще один стих, дьякон; они еще не все проснулись». Пока все смеялись над историей полковника, мистер Бейтс стал довольно бодрым и сказал, что его дела смешались со делами Стэнтона, и на самом деле сейчас нет никаких судов, судей или присяжных, и очень мало нужды в генеральных прокурорах — генералы были все другого рода. Он сказал, что когда война закончится, он намерен написать юридическое мнение против нее, но он боялся, что будет нелояльно делать это сейчас, и поэтому он проводил большую часть своего времени, читая переплетенный том «Христианского альманаха», который у него был за пятьдесят лет назад. Он думал, что страна находится в очень процветающем состоянии, ибо он получал свое жалованье регулярно.

После того как он закончил, полковник призвал меня сделать несколько замечаний, но я сказал ему: «Я не пришел сюда, чтобы говорить что-либо, а только чтобы слушать и посмотреть, смогу ли я узнать достаточно о том, что происходит, чтобы завершить послание». Они все тогда набросились, особенно Сьюард, и сказали, что я должен высказать свои впечатления, если не больше. «Ну, — сказал я им, — если я что-то скажу, я буду таким же прямолинейным, как ручка насоса, и они не должны обижаться; и что, насколько я обеспокоен, я мог бы так же хорошо пойти в школу пения, чтобы научиться танцевать, как прийти сюда, чтобы найти что-нибудь о состоянии страны. Каждый из них, казалось, думал о себе, а не о стране. Потому что они получали свое жалованье регулярно и имели достаточно еды и питья, они думали, что никто не пострадал. Я сказал им, что полагаю, что у них у всех были «Очки прославления» и что все было увеличено для них. Затем я сказал, что именно то, что полковник хотел знать, чтобы включить в свое послание, было то, сколько у нас солдат и сколько они стоят; и сколько у нас матросов, и сколько кораблей, и сколько они стоят. Затем я сказал им, что народ хотел бы знать, сколько бедных парней потеряли свои жизни с тех пор, как началась война; сколько было искалечено и т.д., и т.д.; и сколько будет долг после того, как мы все закончим; и, наконец, какое великое благо мы получили от всего этого». Здесь Чейз высказался. Говорит: «Мы установим свободу и восстановим Союз». «Ну, — говорю я, — если вы хотите четыре миллиона негров, чтобы заботиться о них, вы добро пожаловать к ним, но что касается восстановления Союза войной, пока что это было похоже на лазание по смазанному шесту; как только вы залезаете вверх, вы соскальзываете назад, и, — говорю я, — так будет до конца главы, если я не ошибаюсь». Говорит Чейз, говорит он, — «Майор нелоялен». Когда он сказал это, я вскочил прямо со своей палкой и говорю: «Разве вас не зовут Сэлмон?» Говорит: «Да». «Ну, — говорю я, — это будет недолго, если вы не возьмете это назад». Я никогда не видел парня, который выглядел бы таким испуганным. Говорит: «Майор, я не имел в виду никакой обиды, и поэтому я возьму это назад, ибо я думаю, что вы имеете в виду хорошо». Я сказал ему, «что я не позволяю никому говорить или намекать, что я не был другом Конституции и Союза».

Полковник здесь заговорил и сказал, что его кабинет во многом похож на мальчиков старого Джоша Пендлтона в нижнем Иллинойсе. Они всегда приходили домой каждый Новый год, чтобы увидеть старика и поговорить о старых временах, но прежде чем они заканчивали, они всегда устраивали регулярную драку. Поэтому он подумал, что отложит кабинет из страха, что здесь будет потасовка.

Затем они все отправились восвояси, а послание не стало ближе к завершению, чем когда-либо. Полковник и я сидели ночь за ночью и пили ржаной виски, но это бесполезно, мы не можем привести его в надлежащий вид. Полковник говорит, что полагает, что он просто выпустит послание в черновом виде и отправит его в Конгресс, и пусть Самнер, Чендлер, Лавджой и Тэд Стивенс приведут его в порядок.

Ваш до гроба,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО XXII.

Послание закончено — Мистер Самнер говорит, что оно не грамматично — Оправдание майора — Мистер Самнер находит ошибку в правописании майора — Майор ставит его в тупик — Он дает свои взгляды на «образование» — Мистер Линкольн предлагает загадку — Майор рассказывает историю — Мнение мистера Сьюарда о войне.

Вашингтон, 6 декабря 1862 г.

Редакторам «Кокашиана»:

Господа: — Ну, я рад сказать, что Конгресс собрался вместе, и Послание было прочитано и переварено. Он не позволил Сьюарду или Чейзу иметь что-либо общее с ним, но он просто сам все это вымучил. На следующий день после того, как Послание было отправлено, Самнер пришел и сказал, что Послание не совсем грамматично во всех своих частях. Я сказал ему, что «я полагаю, если бы ему пришлось работать вокруг коротких углов, как полковнику, не спотыкаясь, он нашел бы это очень трудной работой, чтобы сделать все именно согласно грамматике». Я сказал ему, «грамматика не имела никакого значения, пока длился мятеж — что, как и Конституция, грамматика была приостановлена или заперта там, где хабеас корпус не мог добраться до нее. На самом деле, — говорю я, — мистер Самнер, я думаю, что любой человек, который говорит о том, что необходимо соблюдать законы грамматики или любые другие законы, когда нация находится в смертельной борьбе с предателями, является нелояльным человеком и должен быть отправлен в Форт-Лафайет». Когда я сказал это, Самнер изменился в лице и говорит: «Ну, майор, возможно, вы правы насчет грамматики; но я думаю, вы должны писать имя президента правильно в своих письмах. Это неуважение к главному магистрату не делать этого». «Ну, — говорю я, — мистер Самнер, у меня есть свои идеи насчет правописания. Правописание во многом похоже на ухаживание за девушками — это просто как парень берет идею. Моя идея в том, если я пишу слово так, чтобы получить его звук, я прав, и мне плевать, что вы говорите, это единственное правило правописания, которое остается верным в долгосрочной перспективе. Теперь, — говорю я, — если Л-и-н-к-и-н не пишется Линкин, что на земле оно означает?» Это, казалось, поставило его в тупик. «Но, — говорит он, — майор, есть некоторые общие правила, которые должны соблюдаться — правила, которые используют все школы». «Ну, — говорю я, — я не много знаю о школах, и я полагаю, полковник тоже нет. Я ходил в школу шесть недель, а полковник говорит, что ходил шесть месяцев. Школьное обучение — очень плохой груз, чтобы вложить в голову парня, если у него там нет много мозгов. Сейчас в мире больше образованных дураков, чем дураков любого другого рода, а их великое множество, Господь знает. И, — говорю я, — именно эти образованные дураки создают все неприятности».

«Почему, майор, — говорит он, — вы не враг образования, я надеюсь».

«Ну, нет, мистер сенатор, я не враг образования; я только ненавижу образованных дураков».

Говорит он: «Майор, что вы имеете в виду под образованными дураками?»

«Ну, — говорю я, — когда я был мальчиком и ходил в школу те шесть недель, о которых я говорю, в моем классе был мальчик, который мог победить меня в правописании и чтении, и почти во всем, но я мог побить его так же легко, как мог свистеть. У него не было больше задора, или смелости, или мужества, чем у больного котенка, и очень мало настоящего здравого смысла. Его отец, однако, отправил его в колледж, и первое, что я услышал о нем, газеты называли его ученым человеком, и он не сделал ничего с тех пор, кроме как болтать на аболиционистских собраниях и произносить аболиционистские речи. Теперь, — говорю я, — это то, что я называю образованным дураком. Прямо как ученая свинья, он может делать то, чему учится или видит, как делают; но что касается реального здравого смысла, чтобы сказать, является ли вещь правильной или неправильной, он не стоит больше для этого, чем бульдог, чтобы ловить крыс».

Самнер выглядел довольно бледным, когда я это сказал, но я не проронил ни слова, и как раз в этот момент вошел полковник, который спускался вниз за своим рожком для обуви. Говорит: «Доброе утро, мистер Самнер. Готов поспорить на один из гринбеков Чейза, — говорит он, — что вы не сможете сказать, почему этот рожок для обуви похож на соискателя должности». Самнер сказал, что не может. «Ну, — говорит полковник, — потому что он неотступно следует по пятам за президентом».

Я рассказал полковнику, как Самнер говорил, что в Послании нарушена грамматика. «Ну, — говорит он, — я полагаю, что с тех пор, как я стал президентом, все идет наперекосяк. Страна вверх дном; негры доставляют больше хлопот, чем когда-либо прежде; белые люди перерезают друг другу глотки, и кажется, будто Бедлам вырвался на свободу; а теперь еще говорят, что нарушена грамматика. Ну, интересно, на что я вообще гожусь. У меня никогда не получалось хорошо работать на плоскодонке; у меня всегда был плохой урожай, когда я пытался быть фермером; я был слишком высок, чтобы ловко колоть дрова; а как юрист я был не выше среднего уровня. Если я не могу быть президентом, то не вижу, для чего я вообще был создан».

«Ну, — говорю я, — полковник, может, вы похожи на собаку старого квакера». Говорит он: «Как это, майор?» «Ну, — говорю я, — я расскажу вам эту историю. Там в Мэне, недалеко от Даунингвилля, жил старый квакер по имени Хезекия Пибоди. У него была желтая собака, которая вечно валялась вокруг дома. Однажды Соломон Хопкинс, грубоватый старик, проходил мимо и говорит: «Мистер Пибоди, мне нужна собака для охоты на лис. Как вы думаете, ваша собака годится для лис?» «Ну, — говорит квакер, — сосед Соломон, я никогда не пробовал собаку на лисах, ибо охота на любых животных — не мое дело; но если тебе нужна собака для лис, то, согласно Писанию, эта собака должна быть хорошей собакой для лис». «Ну, а вы поручитесь, что она хорошая собака для лис?» «Я не могу этого сделать, сосед Соломон, ибо никогда не пробовал ее на лисах; но, согласно Писанию, ты можешь быть уверен, что собака хороша для лис». И старый Сол, решив, что доказательство из Писания должно быть веским, дал квакеру пять долларов за собаку. Он взял ее домой, а на следующий день увидел лису, бегущую через один из его участков. Он позвал собаку и показал ей лису, но она не сдвинулась с места ни на дюйм. Это привело старого Сола в ужас, и на следующий день он привел собаку обратно к квакеру и говорит в своей грубой манере: «Мистер Пибоди, эта собака не стоит ни черта!» «Тише, тише, сосед Соломон, тебе не следует сквернословить». «Может быть, — говорит старый Сол, — но разве вы не говорили мне, что эта собака хороша для лис?» «Нет, сосед Соломон, я так не думаю. Я сказал, что согласно Писанию она должна быть хороша для лис». «Ну, — говорит старый Сол, — как вы это объясните?» «Ну, сосед, в Писании сказано: «ничто не создано напрасно», и поскольку я пробовал эту собаку на всем, кроме охоты на лис, я подумал, что именно для этого она и была создана!» «Теперь, — говорю я, — полковник, надеюсь, не окажется, что вы, подобно собаке старого квакера, «созданы напрасно» или, как выразился старый Сол Хопкинс, «не стоите ни черта!», но, — говорю я, — если вы не восстановите этот Союз до истечения вашего срока, люди подумают, что вы были гораздо хуже собаки квакера, ибо если она ни на что не годилась, то и вреда особого не причинила».

Полковнику, похоже, не очень понравилась эта история, ибо он говорит: «Майор, мне кажется, вы переходите на личности». Говорю я: «Нет, полковник; я не хотел этого, но вы же знаете, истории иногда подходят ближе, чем вы думаете, когда начинаете их рассказывать».

Как раз в этот момент вошел Сьюард и с улыбкой, как на кладбище, говорит: «Доброе утро, господин президент. У меня хорошие новости из Англии. Никакой интервенции теперь не будет, и мятеж закончится через 60 дней. Мой друг Уид тоже так считает».

«Что там, босс?» — говорит Линкин. Это имя, которым он называет Сьюарда. «О, — говорит тот, потирая руки, — разве вы не видите в газетах, какую огромную сумму денег купцы в Йорке жертвуют для бедных, терпеливых, голодающих английских рабочих. Да благословит их Бог». Тут Сьюард глубоко вздохнул и говорит: «Это произведет такой хороший эффект в Англии! Интервенция мертва. Мятеж подавлен, и все благодаря этой великой и благородной идее накормить голодающих бедняков. Что только не сделает филантропия, если все сделать правильно!» И тут Сьюард начал потирать руки, расхаживать по комнате и вести себя как девушка, которая вот-вот выйдет замуж. Я ничего не сказал, и полковник тоже ничего не сказал, и не прошло и минуты, как Сьюард выскочил за дверь так же быстро, как и вошел. После того как он ушел, я говорю: «Полковник, сколько раз Сьюард уже подавлял мятеж?» «О, — говорит он, — он ложится спать каждую ночь с твердой уверенностью, что Союз будет восстановлен к рассвету; что Джефф Дэвис будет болтаться на кислой яблоне к полудню, и что он сам будет избран следующим президентом к закату». «Ну, — говорю я, — полковник, мне кажется, у вас странный кабинет». «Да, — говорит он, — это точно. Сьюард думает, что его письма в Европу собираются свергнуть мятеж. Чейз думает, что это невозможно сделать иначе, как с помощью его гринбеков и освобождения негров. Старый дедушка Уэллс уверен, что ничто не восстановит Союз, кроме его канонерок; в то время как Блэр уверен, что может сделать это, запретив демократические газеты!» Говорю я: «Почему бы вам их не сменить?» «Ну, — говорит он, — какой смысл менять шило на мыло? Ничего этим не добьешься. Нет, я не буду менять свой кабинет, если меня к этому не принудят. Сейчас и так плохо, но одному Богу известно, что может быть, если я возьмусь его менять».

Я надеялся, что смогу убедить Линкина ввести новых людей и убрать Чейза, Сьюарда, Стэнтона и Блэра. Но все без толку. Так что мы будем плестись по-старому. Где мы будем весной, никто не может сказать. Конгресс всерьез взялся за поправку финансов и за то, чтобы демократы не засудили Линкина за приостановку действия хабеас корпус. Филантропы тоже заняты, и они собираются устроить всем неграм здесь рождественский обед, который, я полагаю, должен хватить им на весь год. Наедаться как турок один день и голодать 364 дня — это, по моим понятиям, плохой способ жизни.

Ваш, до самой смерти,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО XXIII.

Майор идет к генеральному почтмейстеру по поводу запрета газет — Мистер Блэр обещает их освободить — Президент снова в беде — Требуется смена кабинета — Майор предлагает средство от «кризиса».

Вашингтон, 20 декабря 1862 г.

Редакторам «Кокешена»:

Господа: — Ну, если я не был занят с тех пор, как писал вам в последний раз, то я уж и не знаю. Я получил ваше письмо насчет встречи с Блэром по вопросу рассылки «Кокешена» по почте, и у меня не было сомнений, что он сделает это, как только я представлю ему предмет в нужном свете. Отец Блэра, «пастор Блэр», как его называли во времена старого генерала, и я были очень близки. Он помогал мне кое-что подсчитать, когда я вводил генерала в курс дела по поводу банка Биддла. Но я давно не видел старика, пока не зашел к нему на днях. Он был ужасно рад меня видеть и пожал мне руку так, будто думал, что в ней нет чувств. Говорит: «Майор, прошло много времени с тех пор, как мы виделись, и я знаю, что вы лояльный человек, ибо нет такого последователя генерала Джексона, который мог бы быть кем-то иным». Говорю я: «Если в этой стране есть лояльный человек, то это я. Я за то, чтобы прижать каждого, кто выступает против Конституции, мне все равно, кто он такой. Я только жалею, что у нас нет старого Хикори, чтобы вмешаться сейчас и просто вершить правосудие повсюду, без всякой предвзятости. Думаю, есть немало парней, которые этого не ожидают, но могут быть вздернуты». «Ну, — говорит он, — майор, я точно вашего мнения. Правда в том, что я думаю, эта администрация отыграла свое. Ультрас ее погубят». «Ну, — говорю я, — мистер Блэр, я пришел к вам по другому делу. Ваш сын Монтгомери, который был маленьким сорванцом во времена старого генерала, занял место Амоса Кендалла, и он запрещает демократические газеты в почте». «О нет, — говорит он, — я так не думаю; только некоторые нелояльные листки». «Нет, — говорю я, — я дам вам сто долларов за каждое слово нелояльности против Конституции, которое вы найдете в этой газете». Тут я достал «Кокешен» из кармана и протянул ему. Он просмотрел его и не нашел ничего, к чему можно было бы придраться. Затем я показал ему девиз на первой полосе, взятый из его собственных слов о свободе прессы, а потом сказал ему, что хочу, чтобы он пошел со мной к Монтгомери и посмотрел, нельзя ли это исправить. Мы пошли, и вы никогда не видели человека, который так бы таращился, как Монтгомери. Говорит: «Майор Даунинг, я рад вас видеть. Мне кажется, вы пренебрегаете мной с тех пор, как в Вашингтоне. Вы были почти у всех членов кабинета, кроме меня». «Ну, — говорю я, — я не хожу много, кроме как по делам полковника; но теперь, — говорю я, — я пришел с другим поручением; я пришел узнать, почему вы не позволяете всем демократическим газетам идти по почте?» «Ну, — говорит он, — майор, это как раз то, что я собираюсь сделать. Это было плохое дело для нас, что мы когда-либо останавливали эти газеты. Это принесло больше голосов демократической партии, чем любая другая причина. Правда в том, что это никогда не было моей политикой. Я никогда в это не верил, и теперь они все видят, что от этого нужно отказаться». Говорю я: «Мистер Блэр, если вы в это не верили, вы должны были отказаться это делать. Это не то, как действовал старый генерал, а он мой идеал. Если он считал, что что-то неправильно, не было смертного человека, высокого или низкого, который мог бы заставить его это сделать. Он бы умер, прежде чем сделал то, что его совесть считала неправильным, и именно такие люди — великие люди, и они спасут нашу страну, если она когда-нибудь будет спасена». «Ну, — говорит он, — майор, вы почти правы, и я не думаю, что останусь в этой лодке намного дольше. Дела идут от плохого к худшему». «Да, — говорю я, — они как умирающая корова старого Сола Хопкинса, «не становятся лучше очень быстро»». «Но, — говорит он, — майор, вы можете быть спокойны насчет газет. Мы возвращаемся к принципу свободной прессы и позволим людям идти своим путем». «Ну, — говорю я, — я рад это слышать. Пора бы уже произойти переменам».

Я попрощался с ним и вернулся к полковнику, которого застал в большой беде. Говорю: «Что теперь случилось!» — ибо сразу увидел, что что-то не так. Говорю: «Бернсайд снова разбит, или Стоунволл Джексон у нас в тылу?» «Нет, — говорит он, — майор, ничего такого, но что-то почти столь же плохое». «Ну, — говорю я, — что же это?» «Ну, — говорит он, — только что был комитет из Сената, который требует, чтобы я сменил свой кабинет. Они говорят, что у нас нет успехов, и народ требует перемен». Говорю я: «Вы выгнали их взашей?» «Нет, — говорит он, — я этого не сделал». «Ну, — говорю я, — следовало бы. Они с таким же успехом могли попросить вас уйти в отставку». Говорю я: «Разве ваш кабинет не согласен с вашей политикой? Разве они не делают то, что вы хотите?» «Да, — говорит он, — делают». «Ну, — говорю я, — тогда какой смысл менять? Если вы намерены изменить свою политику, тогда разумно просить вас сменить кабинет, но иначе — нет». «Ну, — говорит он, — майор, это точно моя идея, но я им этого не сказал; я подумал, что подожду и посмотрю, что вы об этом думаете». «Ну, — говорю я, — я вижу всю причину переполоха. Поражение Бернсайда сделало их такими злыми, что они не знали, что делать, и решили, что должны найти вину в чем-то». Говорю я: «Сражаться с мятежниками — это все равно что охотиться на медведя. Много лет назад, когда это было обычным делом в Мэне, почти все соседи время от времени собирались охотиться на медведя. Если они ловили его, то отлично проводили время, устраивали большой ужин и пили виски, пока не напивались до беспамятства. Но если они не ловили медведя, то один винил другого, а другой — третьего, и иногда дело заканчивалось настоящей дракой. Так же и сейчас. Если бы Бернсайд разбил мятежников, все было бы хорошо». Линкин говорит: «Майор, вы правы. Но что мне делать? Они жалуются на кабинет и хотят, чтобы я его сменил». «Ну, — говорю я, — полковник, я скажу вам, как это исправить. Сведите комитет и кабинет лицом к лицу, и пусть они переругаются». «Это была бы отличная идея, майор, но как мне это сделать?» «Ну, — говорю я, — вы просто созовите кабинет к двенадцати часам завтра, а потом пошлите за комитетом, и посадите их в одну комнату, и посмотрите, как эта счастливая семейка справится». Полковника поразила эта идея, и на следующий день кабинет был собран, а вскоре после этого появился комитет с Фессенденом в качестве председателя. Вы никогда не видели более растерянных людей в этом мире, чем эти. Но отступать было некуда. Полковник призвал собрание к порядку и сказал, что получил много жалоб и хочет, чтобы дело было полностью обсуждено. Фессенден встал и сказал, что люди устали от войны и что единственный способ удовлетворить их — это сменить кабинет. Бернсайд был разбит, Бэнкс был отправлен далеко, когда он был нужен дома, солдатам не платили, канонерки не были закончены и т. д. Чейз встал первым; он сказал, что если солдатам не платили, то это не его вина. Дело в том, что бумага неожиданно подорожала, а его запасы были низки. Как только бумаги станет больше и он запустит новую запатентованную десятицилиндровую вращающуюся машину, солдатам будут платить регулярно. Затем встал Стэнтон, пыхтя как морская свинья. Говорит: «Мистер президент, эти замечания неуместны, и если бы моя воля, я бы отправил каждого из этого комитета в Старую Капитолию. Я хотел бы знать, что эти люди понимают в войне и стратегии. Почему они говорят о поражении Бернсайда? Это чепуха, сэр; он не был разбит! Людей дурачат газеты. Жаль, что в стране есть хоть одна газета. Они вмешиваются в мою стратегию. Бернсайд добился большого успеха. Он обнаружил силу укреплений врага в той точке, и теперь мы знаем, что нужно выбрать другой путь, а не этот. Если бы не эта битва, мы бы этого не узнали. Этот комитет старых джентльменов, или старых женщин, я почти сказал, не понимает искусства войны. Их разговоры — чистая дерзость. Я бы подавил их прокламацией, если не другим способом».

Затем встал дедушка Уэллс и сказал, что ему не нравится, что его винят в том, что его канонерки не готовы. Он сказал, что хотел бы видеть хоть кого-то, кто работал бы больше, чем он. Он сказал, что спал не более четырнадцати часов в сутки в течение шести месяцев, в то время как его естественный отдых требовал восемнадцати. Он пожертвовал всем этим ради блага своей страны и не верил, что кто-то из комитета сделал столько же. Блэр встал и сказал, что ему все равно, как быстро его выгонят. Он готов уйти в любое время, так как считает, что дело почти отыграно. Бейтс сказал, что считает, что дела выглядят более радостно, чем когда-либо прежде, так как он только что обнаружил, что негры могут быть гражданами, и что решение по делу Дреда Скотта — это обман. Когда они все закончили, состоялся общий разговор, и они наконец пришли к выводу, что причин для перемен после всего нет, и все разошлись в довольно хорошем настроении.

Так закончился великий кризис кабинета, и полковник чувствует себя как новый человек. Моя идея собрать их всех вместе лицом к лицу, говорит полковник, спасла нацию. В ту ночь мы сидели до полуночи и, наконец, выпив порядочно ржаного виски, легли спать. На следующее утро полковник был весел, как жаворонок, и мог рассказывать истории так же хорошо, как всегда.

Ваш до смерти,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО XXIV.

Прокламация об освобождении — Путь к Ричмонду — Раскол Союза — Майор рассказывает историю о расколе — Президент возмущается — Хватается за рожок для обуви — Майор успокаивает его — Сон — Майор возвращается в Даунингвилль.

Даунингвилль, штат Мэн, 4 февраля 1863 г.

Редакторам «Кокешена»:

Господа: — Я полагаю, вы были в недоумении, почему так долго не получали от меня вестей. Я полагаю, вы также удивитесь, почему мое письмо датировано Даунингвиллем, а не Вашингтоном. Ну, мне придется рассказать всю историю: — Вы знаете, последнее письмо, которое я вам писал, было как раз перед первым января, когда полковник обещал издать свою прокламацию о свободных неграх. Я всегда был категорически против этого и думал, что отговорю его от этого, и тем самым спасу страну от великого позора и пятна, которым это станет. Но правда в том, что у нас с полковником вышла ссора из-за этого, и я уехал. Историю я расскажу так, как она произошла: на следующее утро после Нового года я спустился вниз, а полковник сидел в своем кресле, положив ноги на стол. «Ну, — говорит он, — я сделал это». «Сделал что?» — говорю я. «Почему, — говорит он, — я подписал прокламацию». «Ну, — говорю я, — лучше бы вы подписали свой собственный смертный приговор, ибо это смертный приговор Союзу». Говорит: «Майор, мне жаль, что вы так суровы к этому». «Ну, — говорю я, — полковник, я не слишком суров к этому, как вы убедитесь к своему огорчению». «Теперь, майор, позвольте мне спросить вас об одном. Мы должны взять Ричмонд, а разве мы не пробовали все способы, кроме этого? Разве мы не ходили через долину Шенандоа, через реку Джеймс, через Манассас, и все же мы не можем добраться до Ричмонда? Мы должны ослабить мятежников, прежде чем сможем это сделать, и это способ добиться этого».

Говорю я: «Полковник, разве вы не знаете, что есть один путь к Ричмонду, который вы еще не пробовали?» «Нет, — говорит он, — я не знал». «Ну, — говорю я, — есть». «Ну, — говорит он, — что это за чертовщина?» «Ну, — говорю я, — это конституционный путь!» Говорю я: «Вы пытались добраться туда вопреки Конституции, и вы не можете сделать это таким образом. Если бы вы не призвали 75 000 человек, чтобы разбить Южную Каролину, старая Виргиния никогда бы не покинула вас, и вы могли бы добраться до Ричмонда так же легко, как старый дедушка Уэллс может уснуть».

«Ну, — говорит он, — майор, может, это и так, но разлитого молока не соберешь. Если дело неправильное, оно зашло так далеко, что мы можем так же хорошо довести его до конца и посмотреть, не сможем ли мы закрепить его с другой стороны». «Но, — говорю я, — нет никакой другой стороны у этого вопроса, не больше, чем есть белая сторона у негра или черная сторона у белого человека, и вы можете ехать и ехать, но не проедете». «Ну, — говорит полковник, — что же из этого выйдет, майор?» «Ну, — говорю я, — вы расколете Союз, но это все, что вы можете сделать». «Ну, — говорит он, — майор, это было бы в точности как моя проклятая удача. Я никогда в жизни не брался за что-то, чего бы не расколол». Говорю я: «Что это было?» Говорит он: «Сальная свеча, и я бросаю вызов всему творению, чтобы расколоть ее». Говорю я: «Полковник, я думаю, вы должны быть каким-то родственником того парня с Запада, который расколол все церкви». Говорит он: «Как это было?» «Ну, — говорю я, — если я расскажу вам историю, вы не должны сердиться, ибо я боюсь, что она будет слишком близка к истине». Говорит он: «Майор, я могу вынести шутку лучше, чем любой другой парень, которого вы когда-либо видели». «Ну, — говорю я, — поехали: был один парень на Западе, который обратился в веру, или думал, что обратился, и присоединился к Епископальной церкви. Он недолго там пробыл, прежде чем настроил членов церкви друг против друга, расколол ее всю и развалил. После того как он причинил весь вред, который мог, он пошел и присоединился к Пресвитерианской церкви, и недолго он там пробыл, прежде чем расколол ее всю. Затем он пошел и объединился с Баптистской церковью. Не прошло много времени, как они все были расколоты и разбиты на куски. Будучи изгнанным оттуда, он пошел и присоединился к Методистской церкви. Он вскоре втянул эту церковь в горячую воду. Однажды, когда священники совещались, что с ним делать, говорит один из них: «Я молился так усердно, чтобы этот человек отправился в ад!» «Тише, тише, брат, — говорит старейшина, — как ты можешь так делать? Ты должен молиться за него, чтобы он стал лучше и был достоин попасть на Небеса». «Нет, — говорит он, — я так не думаю. Я молился усердно, чтобы он отправился в ад, и я скажу вам почему. Он расколол и развалил каждую церковь и район, в котором когда-либо был, и если бы он отправился во владения Сатаны, я думаю, он мог бы расколоть и развалить это место, а вы знаете, каким благословением это было бы»».

Я не успел произнести последнее слово, как полковник вскочил со своего кресла и, схватив рожок для обуви, начал размахивать им над головой в дикой манере. Я подумал, что он сошел с ума. Я взял свою палку и отступил к двери. Я видел, что он в ярости, но не сказал ни слова. Я знал, что он выплеснет желчь по-своему. Наконец говорит: «Майор, чего вы там стоите?» «Почему, — говорю я, — я ждал, что вы собираетесь делать с этим рожком для обуви». Говорит: «У меня рожок для обуви?» «Ну, — говорю я, — у вас в руке что-то, что очень похоже на него». «Ну, — говорит он, — майор, я хочу знать, собираетесь ли вы применить эту историю ко мне?» «Нет, — говорю я, — полковник. Разве я не сказал вам в самом начале, что нет; но вы рассказывали о том, что сделали в плане раскола вещей, и мне вспомнилась эта история. Но я сказал вам сохранять спокойствие и не принимать это как личное, а только как шутку?» «Ну, — говорит он, — майор, я прощу вас; но если бы я подумал, что вы имели в виду эту историю для меня, я бы арестовал вас за нелояльные действия и посадил в тюрьму Старой Капитолии».

Ржаной виски с ним и помириться. Так я и сделал; но я заметил, после этого, что полковник наблюдал за мной очень пристально. На следующий день у меня случился ужасный приступ ревматизма, и я также чувствовал себя больным и обескураженным. Дела никогда не выглядели так мрачно прежде. В ту ночь мне приснился сон, и я подумал, что видел старого генерала, и он сказал мне: «Это не место для тебя сейчас. Аболиционисты получили полную власть, и они погубят страну, как верно то, что мое имя Эндрю Джексон». Мне также приснилось, что я видел тысячи умирающих людей, плачущих женщин и кричащих детей. Я подумал, что двери домов по всему Северу выглядели красными от крови, и черное облако висело над всей землей. Люди, казалось, бегали то в одну, то в другую сторону, спрашивая, что им делать. Наконец, я услышал сильный шум, как землетрясение, который разбудил меня, и я пролежал без сна остаток ночи.

На следующее утро я был почти болен от тревоги и ревматизма, и я сказал полковнику, что должен ехать домой, где обо мне смогут хорошо позаботиться. Полковник не особо возражал, ибо, в конце концов, ему не очень понравилась та история. И я говорю: «Мистер президент, я был с вами около года, и у меня чистая совесть, ибо я пытался сказать вам настоящую правду, как она есть. Если бы все, кто приходил к вам, делали то же самое, вы бы не были там, где вы есть; но, — говорю я, — я не имею никаких чувств по этому поводу, и всякий раз, когда я могу быть полезен своей стране, просто дайте мне знать, и я приеду в Вашингтон снова».

Полковник говорит: «Майор, я знаю, что вы патриот, и мне плохо от того, что вы уходите. Я жалею теперь, что не последовал вашему совету. Но, — говорит он, — майор», и тут он крепко сжал мою руку, «вы знаете, я был лишь лодкой в течении, и все же, как лодка, я буду тем самым, что будет разбито вдребезги, когда мы достигнем обрыва». Я не мог не чувствовать жалости к полковнику, когда прощался с ним, но я чувствовал еще большую жалость к своей стране, что она когда-либо сделала его президентом.

Я добрался домой в целости и сохранности, и с тех пор я пролежал четыре недели с ревматизмом. У меня никогда не было такого долгого приступа прежде. Что касается письма с ним, ну, я не могу сделать это больше, чем сельдь может взобраться на шест для фасоли. Я полагаю, вы удивлялись, почему не получали от меня вестей, но я думаю, это письмо объяснит причину. Если ревматизм не вернется, и я думаю, что могу сказать что-то, что было бы полезно в этом ужасном и торжественном кризисе судьбы нашей страны, я напишу вам строчку. Я чувствую, однако, что нация умирает, и что мы все должны надеть траур и вретище, но что бы ни случилось, я за свою страну.

До смерти,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО XXV.

Майор чувствует печаль о судьбе своей страны — История о черной телке — Человек, который сделал «шипение» — Союз — «Прапорщик» Стеббинс снова — Его прием в Даунингвилле — «Нечувствительные» — Раздражающий случай.

Даунингвилль, 28 марта 1863 г.

Редакторам «Кокешена»:

Господа: — Вы можете удивляться, почему не получали от меня вестей раньше; но настоящая правда в том, что я не чувствовал желания писать в эти времена. Я поехал в Вашингтон около года назад из чистого патриотизма. Я не хотел контракта, ни комиссии, ни чего-либо еще. Я поехал, чтобы дать полковнику хороший совет, точно так же, как я делал генералу Джексону; но ничего не вышло. Самнер, Грили, Уэнделл Филлипс и такие генералы, воюющие из дома, взяли верх надо мной, и Линкин делает именно то, что они хотят. Для такого старика, как я, это трудные времена. Я почти сказал «плачевные» времена; я не могу выносить мысли о них. Я мечтаю по ночам о своей стране, когда она была в мире и счастье — когда не было солдат или постоянной армии, чтобы платить, ни долгов, ни больниц, полных больных солдат, ни печали или страданий в стране; и когда я просыпаюсь и думаю, как все иначе сейчас, я хотел бы спать все время. На днях старый дьякон Дженкинс приходил ко мне. Дьякон, вы знаете, был со мной в Вашингтоне недолго, когда я впервые приехал туда, а его дочь Джеруша Матильда поехала в Порт-Ройал учить контрабанду их букварям. Ну, дьякон не стал намного мудрее сейчас, чем был год назад. Он все еще думает, что молитвами и борьбой мятежники все еще будут разбиты. Раньше ему нравилась «Трибьюн», но в последнее время он говорит, что предпочитает «Геральд», так как она более правдива. Старик, однако, был очень подавлен в последнее время и теперь говорит, что молитвы и борьба не достигли многого. «Ну, — говорю я, — дьякон, войны вообще не должно было быть; но, — говорю я, — в то время как у Юга была одна цель и задача, мы все были вразнобой. Война велась нами точно так же, как пахал мальчик старого Сола Пендерграста. Старый Сол взял своего старшего сына Адама, толстоголового парня, однажды весной и поставил его пахать. Он сказал ему идти работать и проложить борозду через поле к черной телке, а затем продолжать. После этого указания старый Сол ушел в дом и оставил Адама одного. Мальчик направил своих волов по прямой линии к черной телке, но когда он подошел довольно близко к ней, она подняла хвост и побежала в другом направлении. Адам подумал, что должен следовать за телкой, куда бы она ни пошла; поэтому он проложил еще одну прямую линию к ней, и с тем же результатом. Когда он подошел близко к ней, телка снова дернула хвостом, и она ушла. Адам повернул своих волов и снова направился к ней; и так он продолжал весь день. Вечером старик вышел посмотреть, как Адам справился. Он нашел поле все изрезанным бороздами, зигзагами, крест-накрест и во всех направлениях, и спросил Адама, что это значит. «Ну, — говорит толстоголовый олух, — вы сказали мне держать курс на черную телку, и я делал это весь день, но проклятая тварь не хотела стоять на месте, и поэтому борозды такие крест-накрест, как видите». Теперь, — говорю я, — это именно то, что делал Линкин. Грили сказал ему держать курс на негра, и результат точно такой же, как пахота Адама Пендерграста. Было проделано немало борьбы, но все это крест-накрест, зигзагами, и ничего не стоит, и так будет до конца главы». Когда я сказал это, дьякон выбил пепел из своей трубки и говорит: «Ну, майор, как вы думаете, к чему приведет война, в конце концов?» «Ну, — говорю я, — я думаю, она закончится во многом как у парня, который думал, что может сделать подкову так же хорошо, как кузнец». Говорит дьякон: «Как это было, майор?» «Ну, — говорю я, — однажды парень в кузнице поспорил, что может сделать подкову так же хорошо, как сам кузнец, хотя никогда не нагревал железо и не бил молотом по наковальне. Парень сказал, что не требуется большого ума, чтобы сделать подкову. Поэтому он взял кусок железа и принялся за дело. Он положил его в огонь, нагрел и начал колотить, но чем больше он колотил, тем меньше это было похоже на подкову. Он наконец бросил это дело и сказал, что если не может сделать подкову, то может сделать болт для повозки. Поэтому он принялся за дело, но чем больше он колотил и чем больше нагревал свое железо, тем меньше оно становилось, и наконец он обнаружил, что не может сделать даже болт для повозки. Затем он заявил, что у него осталось достаточно железа для гвоздя для подковы, и что он сделает его, но при попытке он обнаружил, что это самая трудная работа из всех. Наконец, сдавшись в отчаянии, говорит: «Ну, одно я могу сделать в любом случае, я могу сделать «шипение»!» — и, погрузив щипцы и то, что осталось от железа, в воду, он действительно произвел очень достойное «шипение». Теперь, — говорю я, — когда он начинал, Линкин сказал, что собирается восстановить старый Союз. От этого давно отказались, и теперь они говорят, что собираются покорить Южные штаты, то есть создать деспотизм, но война закончится точно так же, как дело с подковой. Линкин, в конце концов, не создаст ни Союза, ни деспотизма, ни Империи, но она закончится большим «шипением». Это все, чего он добьется, и дорогое «шипение» это будет для многих бедных парней. Дорогое «шипение» это будет для сирот и вдов, и удивительно дорогое «шипение» это будет для людей, которым придется платить налоги и оплачивать счет войны». Когда я сказал это, дьякон сделал глубокий вдох и, глядя на пол, не говорил ничего несколько минут. Наконец говорит: «Ну, майор, придется ли нам отказаться от Союза в конце концов?» Говорю я: «Я не вижу никакой необходимости в этом, при условии, что мы сможем только остановить войну и обсудить дела немного. Но, — говорю я, — если Союз собирается быть Союзом, в котором белый человек не имеет права выражать свое мнение, тогда я должен сказать, что не люблю такой Союз, а я такой же сильный сторонник Союза, как старый генерал Джексон, а это было достаточно сильно. Я за старый Союз, но если Союз должен означать деспотизм, тогда я за то, чтобы разбить его вдребезги, как можно скорее. Когда человек начинает дурачить меня, называя вещи своими неправильными именами, чтобы попытаться обмануть меня, это всегда злит меня невыразимо. Я не очень ученый человек, но я обычно могу видеть насквозь одного из этих университетских парней. Когда он говорит мне «Союз», а все время имеет в виду деспотизм, я всегда чувствую, что хочу поднять свою старую палку и дать ему по голове. Почему, — говорю я, — дьякон, парень, который хочет превратить это правительство в деспотизм и все время кричит «Союз», пока делает это, — не только предатель, но и лицемер и трус. Он боится высказать свои настоящие чувства и поэтому ходит вокруг, пытаясь обмануть людей, точно так же, как лжепророки во времена Спасителя. Я категорически против таких парней, и я намерен быть таким до конца главы».

Я почти забыл сказать вам, что прапорщик Стеббинс, который ушел на войну, только что вернулся домой. У него был прием военными Даунингвилля, когда он прибыл. Полковник Дулиттл вызвал «Нечувствительных» Даунингвилля и Маруновскую артиллерию, и весь Даунингвилль был в лучах славы. Прапорщик был повышен до капитана с тех пор, как ушел, за написание поэмы для контрабанды в Порт-Ройале, где прапорщик был расквартирован. Прапорщик неплохой поэт. Но вы должны были видеть явку в Даунингвилле, чтобы встретить его. Полковник Дулиттл проехал по улице на рыжей кобыле старого старейшины Дузенберри, и как раз когда пушка извергала радостные новости о прибытии капитана на землю, жеребенок старой рыжей, которого старейшина думал, что запер в конюшне, пронесся через улицу и буквально скосил полосу прямо через женщин. Такой вопль и визг никогда не слышали прежде. Многие люди думали, что мятежники идут. Жена старейшины Дузенберри порвала свое лучшее шелковое платье, а прапорщик, который подготовил себя для большой речи по случаю, все это вытряс из себя. Если бы не этот негодный молодой жеребенок, я думаю, что празднование было бы величайшим днем, который Даунингвилль видел со времен визита генерала Джексона. Прапорщик приносит новости из Вашингтона, что полковник подумывает о том, чтобы нанести визит на Север, а может быть, и на Восток, в скором времени. Если он это сделает, он говорит, что хочет, чтобы я поехал с ним, чтобы помочь ему произносить речи и отгонять соискателей должностей. Если он пошлет за мной, я полагаю, мне придется поехать, хотя я ненавижу это делать.

Ваш до смерти,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО XXVI.

Демократическая партия разбита — Дела так плохи, как только могут быть — История по теме — Мистер Линкольн снова посылает за майором — Майор пишет ему письмо — Возвращение «полковника» Стеббинса, бывшего «прапорщика» — Его прием в Даунингвилле — Речь «полковника» Дулиттла — Ответ «полковника» Стеббинса — Старейшина Сниффлс читает проповедь.

Даунингвилль, 26 октября 1863 г.

Редакторам «Дабука»:

Господа: — Поскольку ваши читатели не слышали от меня в последнее время, я полагаю, они думают, что я мертв или перешел к аболиционистам, что гораздо хуже: но я не в том и не в другом положении. Я довольно хорошо себя чувствую сейчас. Жаркая погода летом немного утомила меня, но я несу восемьдесят лет так же хорошо, как любой человек когда-либо. Причина, по которой вы не слышали от меня, заключается именно в этом: я чувствовал себя необычайно мрачно и подавленно все лето. Все, казалось, шло от плохого к худшему. Линкин не хотел принять мой совет и выступить против аболиционистов, а издал свою прокламацию о свободных неграх прямо вопреки закону и Конституции. Ну, дела пошли под гору быстро с тех пор. Демократическая партия не выступила прямо против этой прокламации, а продолжала поддерживать войну, и следствие в том, что она была разбита повсюду. Политика возвращается к первым принципам.

Дела так плохи, как только могут быть, и это то, что обнадеживает меня. Я никогда не забуду Хезекию Стеббинса, который жил далеко в верхней части Пенобскота. Однажды зимой была ужасно холодная погода, и у «Кайи была удивительно плохая удача, и к весне, казалось, становилось только хуже, а не лучше. Он потерял свою лошадь, свою корову, своих цыплят и всех своих свиней, кроме одной. Наконец, она умерла, и на следующий день я случайно зашел к нему домой, чтобы посмотреть, как он справляется. Я застал старика счастливым, как жаворонок. Он пел и кричал, как будто ничего не случилось. Когда я вошел, говорю: «Кайя, что за чертовщина?» «О, — говорит он, — последняя свинья мертва», и он начал прыгать и хлопать в ладоши, как будто был самым счастливым человеком во вселенной. Говорю я: «Что заставляет вас так себя вести?» «Ну, — говорит он, — дела не могут быть хуже. Последняя свинья мертва! Все, что случится теперь, должно быть к лучшему». И точно так же с Демократической партией. Все, что теперь случается с ней, должно быть к лучшему. И я должен признаться, что чувствую себя во многом как «Кайя. Я совсем не хочу сидеть и плакать, как больной ребенок над пролитым молоком, потому что мы были разбиты на последних выборах. Это не то, как старый генерал Хикори Джексон учил меня демократии.

На днях я получил письмо от Линкина с просьбой приехать в Вашингтон. Он говорит, что попадает в кучу неприятностей из-за своего следующего послания, все из-за трудностей, которые Блэр и Чейз создают по поводу того, что делать с южными штатами после того, как мятеж будет подавлен. Он говорит, что хочет, чтобы я помог составить послание и немного исправить дела в целом. Я написал в ответ, что наступает холодная погода и мой ревматизм, вероятно, будет беспокоить меня, поэтому я не могу точно сказать, что буду делать, но если я могу быть полезен своей стране, пока длится жизнь, я выполню свой долг. Я написал ему также по поводу южных штатов, и я сказал ему, что это напомнило мне старый рецепт приготовления кролика. «Сначала поймай своего кролика». Я сказал ему, что у них еще нет южных штатов, что они, безусловно, не получат их в этом году, и я не вижу большой вероятности получить их в следующем году. На самом деле, сроки службы солдат в основном истекли, и я не верил, что они когда-нибудь получат еще одну такую армию, и если бы он последовал моему совету, он бы добился мира этой зимой без сомнения. Я не получил ответа на это письмо, но я буду ждать его, прежде чем поеду. Если полковник будет разговаривать высокомерно, я не сдвинусь с места, ибо он знает, что я всегда говорю ему простую, прямую правду, как я ее понимаю. Когда я не могу говорить так с человеком, я не буду иметь с ним ничего общего. Старый генерал всегда хотел, чтобы все вокруг него высказывали свои настоящие чувства. Ничто не злило его так, как подозрение, что кто-то льстит ему или притворяется каким-либо образом.

На днях полковник Стеббинс вернулся домой с войны. Полковник был на острове Моррис с генералом Гилмуром. Он говорит, что песок на этом острове довольно необъяснимый. Полковник полагает, что съел около бушеля. Полковник раньше был очень хорош в написании стихов, но он говорит, что весь запал вышел из него, и он не верит, что мог бы написать строчку, чтобы спасти свою жизнь. У нас был грандиозный прием для полковника по его прибытии. «Нечувствительные» Даунингвилля вышли, как обычно, по таким случаям. Вы помните, что полковник ушел как прапорщик, и когда он был повышен до капитана, он вернулся домой, и мы устроили ему прием. Теперь он повышен до полковника, и он снова возвращается домой. Он приходит каждый раз, когда получает повышение, чтобы показать своим старым соседям, как он выглядит в своей новой форме. Я никогда не видел, чтобы полковник выглядел так хорошо. У него совершенно новый костюм синей формы, весь покрытый золотыми пуговицами, золотым кружевом и золотыми погонами. Я вам скажу, люди выглядели удивленными, и жители Даунингвилля очень гордятся им. Полковник ожидает в скором времени стать генералом, а затем быть призванным к командованию Армией Потомака! Когда полковника принимали в Ратуше, полковник Дулиттл, который командует «Нечувствительными» Даунингвилля, произнес речь на приеме. Ниже приводится речь с ответом полковника:

Полковник Стеббинс: Я уполномочен гражданами Даунингвилля вновь приветствовать вас в родном городе и доме. Мы слышали о ваших доблестных подвигах, вашей славной храбрости, вашей бессмертной преданности звездно-полосатому флагу. Прибыв к нам, покрытый пылью и кровью полей сражений, мы приветствуем вас как друга угнетенного африканца и спасителя вашей страны.

На что полковник ответил:

Полковник Дулиттл: У меня нет слов, чтобы выразить чувства моего сердца. Этот случай трогателен. Солдаты не умеют произносить речей. Я выполнил свой долг. Я видел, как ревут пушки. Я слышал залп тысячи ружей разом. Нет ничего, что могло бы сравниться с этим по своей истинной, высокой возвышенности. Но, сограждане, мы должны радоваться сейчас, потому что свобода шагает такими широкими шагами. Я человек манифеста судьбы. Я верю, что свобода распространится от ледяных равнин Алабамы до солнечных берегов Ньюфаундленда. Ничто не может ее остановить. Она приближается, как лавина с вечных холмов Гибралтара. Свобода! Свобода! Будет звучать от сотворения мира до времени сбора репы, и все оковы, связывающие ноги американских граждан африканского происхождения, спадут. Таковы мои чувства, и мне все равно, кто о них знает. Старый Союз в наши дни стоит не больше, чем железный котел с дырой на дне. Что нам нужно, так это новый Союз, девизом которого станут знаменитые слова Дэниела Уэбстера: «Свобода и негры — сейчас и навсегда — едины и неделимы».

«Аминь», — выкрикнул дьякон Дженкинс, который внимательно слушал, когда полковник сел, и вся аудитория разразилась самыми бурными аплодисментами. В речи полковника Дулиттла есть небольшая ошибка, где он говорит о том, что полковник Стеббинс покрыт пылью и кровью полей сражений. На самом деле полковник в своем новом мундире выглядел так, будто только что вышел из коробки, но у полковника Дулиттла речь была написана заранее, и он не мог ее изменить. Полковник Стеббинс так вошел в раж, что начал рассказывать, как видел грохот пушек и слышал вспышки выстрелов, но правда в том, что он сам не понимал, что говорит, а люди были настолько увлечены тем, что среди них находится живой полковник, что не заметили этого. С момента возвращения полковника в Даунингвилле ни о чем не говорят, кроме как о его приеме. Старейшина Сниффлс прочитал об этом проповедь, взяв за основу текст «Будут войны и слухи о войнах» и доказывая по Библии, что война — это долг всех настоящих, истинных христиан. Так что, видите ли, нет места более лояльного в стране, если не считать Вашингтона, где живут все чиновники и подрядчики. Но я должен заканчивать. Я не ожидал написать вам больше нескольких строк в этот раз. Если я поеду в Вашингтон, я открою вам секрет раздора между Блэром и Чейзом и буду держать вас в курсе дел за кулисами.

Ваш до гроба,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО XXVII.

Майор отправляется в Вашингтон — Берет с собой топор — Мистер Линкин рад его видеть — Кабинет на заседании — Мнение Сьюарда, Чейза, Стэнтона и других — Майора просят высказать мнение — История старого Сэма Одума — Мистер Стэнтон приходит в возбуждение.

Вашингтон, 6 ноября 1863 г.

Редакторам «Дабука»:

На следующий же день после того, как я написал вам свое последнее письмо, я получил одно от Линкина, в котором он говорил, что я должен приехать без промедления. Он сказал, что находится в большой беде из-за своего послания — что Чейз и Сьюард тянут в прямо противоположные стороны, и он не знает, что делать. Поэтому я просто упаковал свои вещи, взял трубку в рот и свою старую гикори в руку и отправился в путь. Я привязал топор снаружи своего сундука, ибо это единственное оружие, помимо моей трости из гикори, которое я когда-либо ношу. По дороге к поезду я встретил дьякона Дженкинса, который, как вы помните, ездил в Вашингтон, чтобы сшить полковнику солдатскую форму, и он говорит: «Майор, зачем вы берете с собой топор в Вашингтон?» «Ну, — говорю я, — дьякон, я полагаю, что этой зимой в Вашингтоне я приду в ужасную, неистовую ярость от этих аболиционистов, и нет другого способа избавиться от такого приступа, кроме как выйти в дровяной сарай и нарубить дров. Поэтому я решил взять с собой топор. Это тот самый, который старый генерал использовал, когда злился, и я всегда хранил его, чтобы помнить о нем, если ни о чем другом».

Я благополучно добрался до Вашингтона и направился прямо в Белый дом. Парень, который следит за дверью, сначала не узнал меня; но когда он увидел мою гикори, он, скажу я вам, начал открывать глаза. Говорит: «Вы майор Даунинг, я полагаю», кланяясь и шаркая ногами, как будто думал, что мне до этого есть дело. Говорю: «Да, я майор Джек Даунинг, а ты просто скажи президенту, как можно скорее, что я здесь». Он побежал наверх, а я за ним, остановившись в комнате, где ждут просители должностей, чтобы хорошенько посмотреть на Потомак и увидеть, все ли выглядит естественно. Я не простоял там и минуты, как кто-то подошел ко мне сзади, и это был сам Линкин. Он схватил меня за руку и говорит: «Майор, как дела? Я до смерти рад вас видеть»; и он продолжал трясти мою руку, как будто думал, что она сделана из кожи. Говорю: «Полковник, вы хотите, чтобы я помог написать ваше послание?» Говорит: «Конечно, хочу, майор». «Ну, тогда, — говорю я, — пожалуйста, не трясите больше эту руку, а то вы ее уже почти раздавили». «Ну, — говорит он, — майор, я не мог удержаться, потому что кажется, будто Провидение послало вас как раз вовремя». Говорю: «Как это?» «Ну, — говорит он, — Кабинет на заседании, и я только что закончил рассказывать им одну из лучших историй Артемуса Уорда и привел их всех в хорошее настроение. Послание — это как раз то, что они собрались обсудить, и вы пришли как раз вовремя», — хлопнув меня при этом по спине так, что у меня пошли мурашки по коже.

Ничего не поделаешь, пришлось мне войти и послушать дискуссию. Я вошел с важным видом. Я знал их всех, и они все знали меня. Они притворились, что очень рады меня видеть, особенно Стэнтон; но ему не стоило пытаться обмануть меня, ибо под его очками я увидел пару гиеновых глаз. Говорю вам, за этим человеком нужен глаз да глаз. Однако я ничего не сказал; но после того, как приветствия закончились, я положил свою старую гикори на стол, достал трубку и закурил. Затем полковник призвал к порядку и сказал, что хочет краткий отчет о каждом ведомстве, чтобы он мог составить свое послание, а также хочет знать мнение каждого о том, что следует сделать с южными штатами после того, как мятеж будет подавлен. Сначала он вызвал Сьюарда.

Ну, Сьюард сказал, что с иностранными делами все в порядке; что он предложил проводить политику Англии по всей стране и установить монархию, если потребуется, чтобы подавить демократов, и что после того, как он верно пообещал сделать это, британское правительство немедленно захватило мятежные броненосцы. Что касается южных штатов, то он считал, что лучшее, что можно сделать с ними для блага страны и великого дела человечества, — это превратить их все в одну большую плантацию и сделать Терлоу Уида главным управляющим.

Затем выступил Чейз. Он сказал, что финансы в процветающем состоянии. У него сейчас пятьсот печатных станков работают, делая деньги; что долг составляет всего 5 000 000 000 000 долларов; что все богатеют, и что способ обойтись с южными штатами и спасти страну заключается в следующем: издать прокламацию о том, что хлопка должно выращиваться ровно столько, сколько нужно ему для печатания гринбеков, и тогда он сможет контролировать валюту, несмотря на всех копперхедов — золотых спекулянтов в мире.

Стэнтон сказал, что его ведомство в полном порядке. Что он избавился от всех генералов-копперхедов и расчистил путь для того, чтобы следующий президент был настоящим аболиционистом. Что все, что теперь необходимо, — это продолжать войну до следующих президентских выборов, и он думал, что сможет это сделать. Что касается южных штатов, то он был за то, чтобы отдать плантации неграм, а белых сделать их рабами.

Затем встал старый дедушка Уэллс, поглаживая свою длинную белую бороду. Он сказал, что ничто не может спасти нацию, кроме канонерок; что он строит по одной в день, кроме субботы, которую он благочестиво посвящает молитвам и посту, а также распределению контрактов среди своих родственников. Он считал, что Юг должен быть окружен стеной из канонерок от Техаса до Мэриленда.

Следующим выступил Блэр. Он сказал, что не закрыл ни одной газеты за весь год, и жалеет только о том, что когда-либо делал это; что он только придал газетам, которые закрыл, больше тиража, чем у них было раньше; что никто больше не поймает его на такой уловке. Что касается южных штатов, то он был против всех радикалов. Он сказал, что им можно позволить вернуться так, как они сами захотят.

Когда дошла очередь до папаши Бейтса, он крепко спал. Когда Линкин сказал ему, чего хочет, он ответил, что не ему решать, что делать с южными штатами. После того как будет решено, что с ними делать, он полагал, что им понадобится юридическое заключение по этому вопросу, и он может дать его с любой стороны, ему все равно.

После того как все закончили, Линкин повернулся ко мне и говорит: «Майор, что вы думаете по этому поводу?» Я выбил пепел из трубки и говорю: «Ну, я не люблю высказывать мнение с ходу, потому что у меня еще не было времени точно увидеть, как здесь обстоят дела; но, — говорю я, — насколько я понимаю, все эти люди здесь пытаются сначала поймать Юг, а что делать с ней потом — это другой вопрос. Сейчас Юг во многом похож на старого Сэма Одума из Мэна, когда он думал, что за ним гонится дьявол. Однажды ночью ему что-то приснилось, он выскочил из постели в одной рубашке и побежал как сумасшедший по улице. Около полудюжины соседей гнались за ним, пока он не залез на дерево, с которого они никак не могли его снять. Он продолжал кричать: «дьяволы гонятся за мной», и дрался как тигр, если кто-то пытался к нему подобраться. Наконец подошел старый дьякон Пибоди и говорит: «Сэм думает, что вы, ребята, — дьяволы, которые собираются его погубить; вы просто уйдите и оставьте его в покое, и Сэм будет дома в постели до утра». Они последовали его совету, и, конечно же, так оно и вышло».

Когда я сказал это, Стэнтон, который быстр как молния, вскочил и говорит: «Майор, вы хотите сказать, что мы дьяволы, пытающиеся поймать Юг?» — и подошел прямо к моему лицу, как будто думал, что сможет запугать меня. Говорю: «Мистер секретарь, если вы отойдете на шесть дюймов, вы сможете видеть и слышать так же хорошо». Он немного отступил, а я поднял свою старую гикори и говорю: «Стэнтон, вы помните тот случай в форте Монро, когда вы пытались залезть в брюки президента?» Я никогда не видел, чтобы парень так сник, как когда я сказал это. Он сменил все цвета и заерзал, как будто его кольнули булавкой. «Теперь, — говорю я, — я не говорил, что вы дьяволы или что-то в этом роде, но кажется вполне очевидным, что мистер Стэнтон чувствует, где жмет ботинок. Во всяком случае, — говорю я, — вы еще не поймали Юг, а совещаться о том, что с ней делать до этого, — это все равно что считать цыплят, пока они не вылупились».

Полковник тогда сказал, что заседание закрыто, и после того, как они все попросили меня прийти и навестить их, кроме Стэнтона, они ушли. Я думаю, моя история о Сэме Одуме сильно на них подействовала, и если они захотят принять ее к сведению, пусть делают это, ибо мое истинное, глубокое убеждение таково: если бы этот аболиционистский кабинет перестал пытаться поймать Юг, она была бы дома и в постели Союза до утра.

Ваш до гроба,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО XXVIII.

Майор и «полковник» работают над посланием — Майор снова посещает мистера Чейза — Видит машины для печатания гринбеков — Машина для каждого генерала — Счета перепутаны — Мистер Линкин сходит с ума из-за них — Майор укладывает его в постель и ставит горчичник — Он оживает и предлагает загадку — Майор тоже предлагает одну.

Вашингтон, 19 ноября 1863 г.

Редакторам «Дабука»:

Господа: — Если я не был занят с тех пор, как писал вам в последний раз, то никогда не был. Кроме того, у меня был значительный приступ моего старого врага, ревматизма. Эта вашингтонская атмосфера ужасна для организма. Полковник тоже был почти болен один день; но мы оба выпили по хорошему, старомодному виски-слингу из самого лучшего ржаного виски и легли спать. На следующее утро мы оба чувствовали себя первоклассно. Полковник держит такое хорошее виски, какого я нигде не пробовал. Мы очень усердно работали над посланием, и такого времени, как у нас, вы никогда не видели. Стэнтон не знает, сколько солдат у него в поле, сколько убито или ранено. Дедушка Уэллс не может сказать, сколько у него канонерок, а что касается Чейза, он даже не пытается угадать наверняка, сколько гринбеков в обращении или насколько велик государственный долг. Полковник сказал, что не может даже заложить фундамент своего послания, пока у него не будет каких-то цифр о долге, с которых можно начать. Поэтому я сказал ему, что схожу к Чейзу и поговорю с ним. Я взял свою грифельную доску под мышку и отправился. Как только я вошел, Чейз взял меня за руку и сказал, что очень рад меня видеть. Я сказал ему, что мне нужно, и он ответил, что скоро подготовит это для меня, но тут же попросил меня подняться наверх и посмотреть на механизмы и печатные станки и все такое, что у него есть для изготовления денег. Он сказал, что хуже всего то, что машины постоянно выходят из строя, и он хотел знать, понимаю ли я что-нибудь в таких делах. Я сказал ему, что нет ничего, от беличьих ловушек до собачьих маслобоек и молотилок, чего бы я не знал от начала до конца. Тогда он сказал, что я как раз тот парень, который ему нужен. Поэтому я пошел с ним, и я был совершенно поражен, когда увидел все эти снасти, приспособления, ремни, валы, шкивы и машины, работающие, свистящие и жужжащие так быстро, как только могли. Говорит секретарь: «Эта машина работает, чтобы платить войскам генерала Гранта. Эта работает, чтобы платить войскам генерала Мида. Эта работает для генерала Бэнкса. Эта сейчас занята для генерала Бернсайда, а вот эта совсем сломалась. Это машина генерала Гилмора!» «Ну, — говорю я, — мистер секретарь, у вас есть машина для каждого генерала и каждой армии?» «Да, — говорит он, — примерно так». «Ну, — говорю я, — а что вы делаете с подрядчиками?» «О, — говорит он, — я вам их еще не показывал. Это в другой комнате». Говорит: «Идемте со мной». Я последовал за ним, и мы пошли в другую комнату. Она была почти в десять раз больше первой, и там были сотни прессов, работающих так быстро, как только могли. «Вот, — говорит он, — если бы эти машины остановились на один день, это вызвало бы панику на всей Уолл-стрит. Иногда, когда рвутся ремни или ломаются болты, или не хватает угля, или бумага не поступает вовремя, бывает много хлопот, но я устроил все так, что теперь они у меня довольно хорошо снабжаются». Говорю: «Мистер секретарь, кто у вас инженер?» «Ну, — говорит он, — он хороший надежный человек». «Но, — говорю я, — предположим, он взорвет ваши котлы, что тогда будет делать Уолл-стрит?» «Ну, — говорит он, — я никогда об этом не думал, но думаю, что опасности нет». «Ну, — говорю я, — пар — штука очень ненадежная. Старая тетушка Кезия Уигглтон из Мэна говаривала, что единственный безопасный способ управлять пароходом — это вынуть котлы, и мое мнение таково, что правительство, работающее на пару, однажды взорвется». Чейзу, похоже, не очень понравилось это последнее замечание, но он ничего не сказал. Мы спустились вниз вскоре после этого, и парень в коричневом льняном пиджаке, почти весь в чернилах, принес кучу бумаг, покрытых цифрами, и сказал, что мистер Линкин может найти все, что хочет, из них. Я просмотрел их, но не мог разобрать ни начала, ни конца. «Ну, — говорю я, — возможно, парень, который понимает двойную и перекрученную бухгалтерскую запись, может понять эти цифры, но будь я проклят, если я могу». Говорю: «Здесь семи-тридцатипроцентные, пяти-двадцатипроцентные, шестипроцентные, пятипроцентные, облигации, акции, сертификаты, 68-е, 78-е, 96-е, 158-е, и Бог знает сколько еще восьмерок, пока все не перемешалось так, что вы не можете сказать о долге больше, чем Стэнтон может сказать, сколько солдат убито и ранено. Теперь, — говорю я, — людей ни капли не волнуют ваши шести-двадцатипроцентные или пяти-двадцатипроцентные. Все, что они хотят знать, — это просто сколько денег стоила эта война, и это то, что я пытаюсь вычислить для них. Когда старый генерал Джексон хотел, чтобы я пошел в банк сквайра Биддла и вычислил, как обстоят дела, я быстро это сделал, но это было ничто по сравнению с этим делом, как куст бузины на лугу дьякона Дженкинса по сравнению с Мрачным болотом. Я, однако, отнес бумаги Линкину, потому что это было лучшее, что я мог сделать. Когда я передал их полковнику, он говорит: «Майор, неужели Чейз ожидает, что я выживу после изучения этих цифр?» «Ну, — говорю я, — полковник, не знаю, но я думаю, Чейз хочет быть следующим президентом».

Полковник сразу понял намек; но сказал, что Чейз никогда не будет президентом, потому что он так сильно этого хочет, что все время ведет себя так, будто его жалит шмель, и что его суета погубит его, если не что-то другое. Затем мы оба сели и начали изучать цифры. Я считал на своей доске, а полковник делал меловые отметки на своей шляпе каждый раз, когда мы доходили до миллиона долларов. Вскоре глаза полковника начали выглядеть дико, и он говорит: «Майор, куда мы приземлимся дальше? Она идет вверх по течению или боком? Она пойдет ко дну, как гром. Ну, пусть идет; она уже много лет тонет». Я сразу увидел, что полковник не в себе. Цифры Чейза вскружили ему голову, и он думал, что снова плывет на плоскодонке по реке Миссисипи. Но он продолжал бредить. Говорит: «Майор, сбей того негра с носа лодки; он прямо на пути у лоцмана». Говорю: «Полковник, в наши дни небезопасно бить негра; Стэнтон посадит меня в форт Лафайет». Я думал, это может привести полковника в чувство, но нет. Говорит: «Вот оно, майор, как я и говорил, прямо на ту корягу. Этот негр виноват во всем этом». Я увидел, что толку нет, что полковник почти совсем сошел с ума, и поэтому я сказал ему: «Давайте отложим эту работу на вечер и пойдем спать». Он не хотел, но я потащил его, а он все время бредил: «Этот негр погубил меня! Вот он идет — он все еще гонится за мной!»

Как только я уложил полковника в постель, я поставил двойной горчичник ему на ноги, а затем дал сильную дозу моего старого средства — чая из коры бузины. Я знал, что это вылечит его, если что-то вообще может на земле. Вскоре начался пот, и начались рези в животе. Как только это произошло, болезнь вышла из его головы, и на следующее утро он был ясен, как новые десятицентовики, когда они еще были в ходу.

Первое, что сказал мне полковник утром, было: «Майор, мне приснился ужасный сон прошлой ночью». Говорю: «Какой?» «Ну, — говорит он, — мне приснилось, что негр разрушил Союз». «Ну, — говорю я, — полковник, вы ближе к истине в своих снах, чем обычно, когда вы бодрствуете. Если вам приснится еще один сон, вы увидите, что аболиционисты убили Союз, а бедный негр — это лишь средство, которое они использовали, чтобы сделать это».

Полковник ничего не сказал, но посмотрел на пол и свистнул. Наконец он достал из кармана один из новых пятидесятицентовых «шинпластеров» Чейза и говорит: «Майор, можете ли вы сказать мне, почему эта новая валюта имеет запах национальности?» «Нет, — говорю я, — полковник, я не вижу». «Ну, — говорит он, — потому что это «центовая» бумага!» «Ну, — говорю я, — полковник, а теперь можете ли вы сказать мне, почему этот пятидесятицентовый «шинпластер» похож на войну?» Говорит: «Майор, тут вы меня поймали». «Ну, — говорю я, — лицо черное, что означает, что мы сражаемся за освобождение негра, а оборотная сторона красная — за кровь — цену, которую мы платим за это!»

Когда я сказал это, полковник ударил рукой по столу, как сумасшедший, дал пинок ногой, который отправил его тапок летать через всю комнату, и говорит: «Майор, клянусь...» Говорю: «Полковник, погодите. Вы хотите еще чая из коры бузины?» Когда я сказал это, он сразу сник и говорит, такой милый: «Давайте выпьем ржаного виски и помиримся».

Так что я не возражал, но послание еще не закончено, и только Бог знает, когда оно будет готово.

Ваш до гроба,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО XXIX.

Проблемы с посланием — Чейз и Сьюард находят в нем недостатки — История о печи старого дьякона Граймса — Мистер Линкин переполнен посетителями — Майор предлагает способ избавиться от них — Уловка с оспой — Послание закончено — Мистер Линкин рассказывает историю.

Вашингтон, 10 декабря 1863 г.

Редакторам «Дабука»:

Господа: — Когда я писал вам в последний раз, послание еще не было закончено. Ну, такого времени, как у нас при завершении этого документа, вы никогда не видели. Полковник и я сидели всю ночь напролет три или четыре ночи, но было почти невозможно сделать так, чтобы оно его устроило. Он исправлял его, а потом приходил Сьюард и говорил, что оно слишком смелое. Потом приходил Чейз и говорил, что оно недостаточно смелое; и, наконец, я сказал ему сделать его, как старый дьякон Граймс сделал свою печь. Он хотел знать, как это. Ну, я сказал ему, что это было так: дьякон построил печь, выходящую на север, когда один из его соседей подошел и сказал, что это никуда не годится, так как северный ветер будет дуть прямо в устье печи. Поэтому старик повернул ее и поставил лицом на юг. Вскоре подошел другой сосед и говорит: «Дьякон, никуда не годится, чтобы печь выходила на юг, ибо нет ветра более бурного, чем южный». Поэтому дьякон повернул ее на запад. Вскоре подошел человек и говорит: «Дьякон, разве вы не знаете, что самые сильные ливни и ураганы у нас всегда приходят с запада? Никуда не годится ставить вашу печь так». Поэтому дьякон решил повернуть ее на восток. Не успел он это сделать, как подошел другой сосед и говорит: «Почему, дьякон Граймс, я совершенно удивлен, что вы строите печь и ставите ее лицом на восток. Нет ветра более пронизывающего и проникающего, чем восточный, и он выдует весь огонь из печи». «Ну, — сказал старый дьякон, совершенно обескураженный, — я угожу вам всем; я построю свою печь на шарнире, и когда вы будете проходить мимо, вы сможете поворачивать ее так, как хотите». «Теперь, — говорю я, — полковник, вот как нужно исправить ваше послание». Говорит: «Это факт; единственная проблема — закрепить на шарнире, на котором оно может поворачиваться». «Ну, — говорю я, — это самая легкая вещь в мире. Возьмите негра в качестве шарнира, и это устроит каждого человека в вашей партии. Единственная разница между ними в том, что некоторые не любят смотреть ему прямо в лицо. Те могут немного повернуть ваше послание, и тогда они увидят негра сбоку; а те, кто не может этого вынести, могут повернуть его совсем, и тогда они увидят негра сзади, но это будет негр все время!» Полковник сказал, что это отличная идея, и он намерен ее осуществить. Поползли слухи, что полковник собирается выступить с чем-то большим в своем послании, и каждый конгрессмен, когда приезжал в Вашингтон, бежал прямо в Белый дом, чтобы дать полковнику совет. Они почти довели его до смерти. «Ну, — говорю я, — полковник, притворитесь больным». «Тьфу, — говорит он, — это ни капли не поможет. Я часто пробовал, и они изводят меня хуже, чем когда-либо». «Ну, — говорю я, — скажите им, что у вас скарлатина, и это отпугнет их». Полковник сказал, что это первоклассная идея, и так оно и было объявлено во всех газетах, что у президента скарлатина; но это не принесло много пользы. Некоторые держались подальше, но толпа все еще была огромной. «Теперь, — говорю я, — полковник, это слишком плохо; вот уже почти время собираться Конгрессу, а послание еще не готово. Просто пусть репортеры объявят, что у вас оспа, и ни один из них не подойдет к вам на расстояние выстрела. Тогда вы сможете исправить свое послание, вставить этот патентный шарнир и смазать все, чтобы они работали еще год без вмешательства». Полковник сказал, что нет другого способа, кроме как сделать это. Когда стало известно, что у полковника оспа, вы никогда не видели такого спокойствия. Белый дом был почти пуст, и это было похоже на воскресенье в Мэне. Полковник тогда сел прямо за свое послание и работал как бобер. Он сказал, что всегда может быстро привести вещь в форму после того, как заложены фундаментные балки. И так он и сделал. Когда он закончил, он позвал Сьюарда и прочитал ему. Он сказал, что это капитал. Затем он послал за Чейзом, и тот сказал, что все в порядке. «Нет, — говорю я, — полковник, пошлите за военным демократом и посмотрите, как ему это понравится». Когда я сказал это, полковник рассмеялся. Говорит: «Майор, вы шутите; я знаю, вы шутите». Говорит: «Военные демократы напоминают мне историю об охоте на медведей на Западе. У старого Джоша Маггина была молодая собака, которая была очень свирепа к медведям. И вот однажды он взял ее на охоту. В первой же драке медведь откусил собаке хвост, и она убежала, визжа и лая как сумасшедшая, и Джош никогда больше не мог заставить свою собаку драться с медведями. Теперь, точно так же с военными демократами. Они были очень свирепы, чтобы драться со мной, если я издам свою Прокламацию об освобождении, но я сделал это, и тем самым я отрезал им хвосты, и они никогда больше не проявляли никакой борьбы против меня с тех пор, и не будут. Нет — я действительно хотел бы, чтобы у меня не было больше хлопот, чем те, что доставят мне военные демократы».

Говорю: «Полковник, я думаю, вы довольно суровы к военным демократам. Они поддерживали вас, потому что думали, что вы пытаетесь восстановить Союз; но теперь, когда они читают ваше послание и видят, что вы не хотите возвращения Союза, они скажут, что вы обманули их, и вы можете обнаружить, что они самые хлопотные клиенты, с которыми вам приходилось иметь дело. Они намеревались поддержать правительство, но теперь, когда они видят, что вы не хотите поддерживать его, они могут повернуться против вас хуже, чем копперхеды»; и говорю: «Полковник, вы просто объедините демократов, и я не удивлюсь, если они будут после этого, и тогда пусть все ваши аболиционисты-неженки берегитесь, ибо от них не останется столько, сколько осталось от собаки Билла Пилера после его драки с пантерой». Говорит полковник: «Сколько это было?» «Ну, — говорю я, — Билл всегда говорил, что не осталось ничего, кроме ошейника, который был у него на шее, и кончика хвоста, около дюйма длиной». «Ну, — говорит полковник, — я должен идти вперед, независимо от того, кому это не нравится или кто будет побит в драке. Я в аболиционистской лодке, и вы не можете остановить ее теперь больше, чем можете поместить озеро Верхнее в квартовую бутылку». Говорю: «Идите вперед, полковник; мне всегда нравится видеть человека смелым и сильным в своих принципах. Нет ничего лучше мужества. Пусть все знают, что именно вы имеете в виду, и тогда, если они поддержат вас, это их собственная вина». «Ну, — говорит он, — разве я недостаточно ясен в этот раз?» «Да, — говорю я, — полковник, все, кроме части об амнистии — это довольно мелко». «Ну, — говорит он, — майор, людей, которые не могут увидеть дыру через лестницу, нужно дурачить». Говорю: «Может быть, это так, но мы все узнаем больше о том, кто одурачен, а кто нет, после того, как война закончится».

Но я никогда не видел людей такими довольными посланием, как все республиканцы. Они говорят, что это как раз то, что нужно — что это собирается уничтожить рабство и предотвратить восстановление «Союза, каким он был»; и при этом это сделано так хитро, что многие люди не увидят сути. Эта уловка с амнистией пускает пыль им в глаза и звучит довольно великодушно.

Среди аболиционистов намечается большая драка по поводу того, кого выдвигать в следующие президенты, и я думаю, что скоро у меня будут новости для вас. Во всяком случае, я буду держать глаза открытыми, как обычно.

Ваш до гроба,

Майор Джек Даунинг.

 

ПИСЬМО XXX.

Майор посещает пастора Блэра — Лояльные лиги Белого дома — Удивительный сон — Могила Союза — Президенту это не нравится — О коже — Как выглядит столица.

Вашингтон, 30 января 1864 г.

Редакторам «Дабука»:

Господа: — Полагаю, ваши читатели думают, что я умер, или, может быть, они думают, что я сбежал с кучей гринбеков, так как это довольно модно в наши дни; но я не в том и не в другом положении. Истинная правда в том, что после того, как я написал вам свое последнее письмо, я был совершенно разочарован и был близок к тому, чтобы вернуться домой в Даунингвилль, поклявшись, что никогда больше не вернусь в этот очаг греха. Но полковник добрался до меня и умолял, чтобы я не думал об этом. Я сказал ему, что не могу оставаться в Белом доме на Новый год и видеть мошенников и дураков, которые будут там. Поэтому как раз перед Рождеством, по счастливой случайности, старый отец Блэр попросил меня поехать к нему в Силвер-Спрингс и остаться на праздники. Скажу вам, я был очень рад, ибо у старика прекрасное место, и я мог бы провести время тихо и уютно там после моей тяжелой работы над посланием. Когда я приехал туда, меня свалил ревматизм, и я должен был оставаться в своей комнате более двух недель. Однако полковник прислал мне немного первоклассного ржаного виски, и это, вместе с мазью, которую старая тетушка Кезия Уигглтон прислала мне с моим племянником Зеком, поставило меня на ноги снова. Старый отец Блэр и я долго разговаривали о генерале Джексоне и полковнике, войне, неграх, следующем президентстве и так далее. Мой старый друг Блэр был великим человеком во времена генерала Джексона, но проблема с ним сейчас в том, что он не движется вместе с миром. Он на самом деле думает, что все еще сражается с Кэлхуном, и, сев в лодку с аболиционистами, он не знает, как выбраться. На прошлой неделе я вернулся, чтобы увидеть полковника, и несколько дней осматривался, чтобы увидеть, как обстоят дела. Я обнаружил, что главная идея в голове у каждого — кто будет следующим президентом. Но говорю вам, когда я смотрю на состояние страны, мне становится тошно говорить о президенте. Какой смысл в президенте, когда есть постоянная армия? Какой смысл в президенте, когда избирательная урна стоит не в половину так много, как патронная сумка? В первый день, когда я вернулся в Белый дом, там была куча лоялистов и подрядчиков-халтурщиков, которые пришли сказать полковнику, что они выдвинули его в президенты. После того как они ушли, Линкин говорит мне: «Майор, что вы думаете об этих парнях?» «Ну, — говорю я, — они выглядят для меня достаточно подлыми, чтобы воровать негров». Полковник ничего не сказал, но посмотрел на меня косо. Затем мы с полковником долго разговаривали о делах и вещах, и, выпив порядочно ржаного виски, легли спать. В ту ночь мне приснился удивительный сон. На следующее утро, когда я вошел в комнату, где был полковник, он говорит: «Майор, вы выглядите необычно серьезным сегодня утром; в чем дело?» «Ну, — говорю я, — мне приснился удивительный сон прошлой ночью, который почти до смерти напугал меня». «Ну, — говорит он, — что это было на самом деле?» «Ну, — говорю я, — если я расскажу вам все это так, как оно мне явилось, вы не должны злиться». «О, — говорит полковник, — я ничего не имею против снов, ибо я всегда интерпретирую их от противного». «Ну, — говорю я, — вы можете сами вычислить значение, чтобы оно вас устроило, но я расскажу вам так, как оно мне явилось, и мне казалось, что это так же ясно, как если бы был белый день». «Ну, — говорю я, — я думал, что нахожусь на кладбище, и там была вырыта большая могила, достаточно большая, чтобы вместить четыре или пять гробов, и пока я стоял там, гадая, для чего на самом деле эта могила, я увидел, что едет большой черный катафалк, и Стэнтон управлял им. Это немного напугало меня; но я посмотрел снова и увидел, что его тянут те военные демократы — Дикинсон, Батлер, Мигер, Кокрейн, — а сам катафалк был помечен «Военная демократия». Когда Стэнтон подъехал к могиле, он сказал: «У моих ослов был тяжелый груз, но они вытянули его храбро», ибо у бедных военных демократов были головы людей на телах мулов. Я гадал, что на самом деле может быть в катафалке, ибо он казался тяжело нагруженным. Прямо за катафалком, идя рядом, были вы, Самнер, Грили, Чейз, Бичер и старый дедушка Уэллс. Вскоре вы все принялись вынимать гробы и готовиться положить их в могилу. Первый, который вынули, был помечен «habeas corpus», второй — «суд присяжных», затем «Союз», а затем «Конституция». Когда они все были на земле, возник спор о том, какой из них хоронить первым, но Грили прервал его, сказав: «положите Конституцию вниз, а все остальное последует». Итак, Грили продел веревку под один конец гроба, а Самнер под другой, и начал опускать его. Пока он опускался, вы с тревогой посмотрели на Чейза и сказали: «Чейз, думаешь, он останется внизу?» И старый Гринбек говорит: «Боже мой, полковник, он должен остаться внизу, иначе мы все взлетим вверх». Грили был доволен до смерти и говорит: «Мы похороним его сейчас так, что о нем никогда больше не услышат». Старый дедушка Уэллс, однако, казался наполовину напуганным до смерти и дрожал, как больная собака, и сказал: «О! если бы все было кончено». Самнер был в ярости от этого и сказал: «Заткнись, старый дурак; подожди, пока все будет внизу». И там же стоял Бичер с негритянским ребенком на руках, глядя на небо и молясь все время следующим образом: «О! Господи, не Твоя воля, но моя да будет». Наконец, все гробы были положены в могилу и засыпаны. Я гадал, где может быть Сьюард все это время, и, посмотрев вверх, увидел, что он летит по воздуху с крыльями, хвостами и рогами, выглядя во всем как злой дух, и сказал: «Если бы это было сделано, когда это сделано», как будто он боялся, что наступит день воскресения. Говорю вам, мне стало грустно и печально, когда я увидел, как старую Конституцию и Союз положили под землю, с глаз долой, и когда я проснулся, мои глаза были полны слез, и мне хотелось плакать больше, чем когда-либо с тех пор, как я родился».

Удивительный сон майора. Могила Союза. — Стр. 250.

После того как я закончил, говорю: «Полковник, что вы думаете о моем сне?» Он посмотрел на пол, а затем посмотрел вверх, потом он посмотрел вниз снова, а затем посмотрел вверх. Я увидел, что он немного обеспокоен, поэтому я ничего не сказал. Наконец он сбросил тапок и говорит: «Майор, вы знаете, что такое хорошая кожа?» «Ну, — говорю я, — полковник, я когда-то знал кое-что о коже». «Ну, — говорит он, — что вы думаете о коже в этом тапке? Она хорошая?» «Да, — говорю я, — я думаю, она довольно хорошая». «Ну, — говорит он, — какая она?» Говорю: «Это телячья кожа». «Ну, — говорит он, — можете ли вы сказать мне, был ли теленок телкой или бычком?» «Нет, — говорю я, — не могу». «Ну, — говорит он, — я в точно такой же ситуации насчет вашего сна. Это хороший сон, но я не могу сказать, телка это или бычок. Но я скорее считаю, что это бычок!»

«Ну, — говорю я, — полковник, вы можете думать, что мой сон ничего не значит, но есть тысячи людей, которые увидят в нем судьбу своей страны».

Он, однако, не был расположен говорить об этом, и я оставил это. С тех пор я был в Капитолии пару раз и немного осмотрелся в Вашингтоне. Я никогда не видел таких перемен в месте с тех пор, как родился. Оно грязнее, противнее и выглядит подлее, чем когда-либо. На самом деле, оно как вся страна, все идет к краху. Если дьявол когда-либо счастлив, я думаю, он был бы почти доволен до смерти в наши дни. Я полагаю, все идет так, чтобы устроить его до мелочей. Я могу сказать вам одно. Между Линкином и Чейзом будет большая драка за пост президента, чем большинство людей предполагает. Так что берегитесь музыки впереди. Я буду следить за всеми делами и писать вам, когда ревматизм, как рынок гринбеков, не слишком строг.

Майор Джек Даунинг.