ПИСЬМА ИЗ ШВЕЙЦАРИИ,

И

ПУТЕШЕСТВИЕ В ИТАЛИЮ.

Иоганна Вольфганга фон Гёте

ИОГАНН ВОЛЬФГАНГ ФОН ГЁТЕ

ПЕРЕВОД

ПРЕПОДОБНОГО А. Дж. У. МОРРИСОНА, МАГИСТРА ИСКУССТВ.

Первоначально опубликовано как часть

АВТОБИОГРАФИИ ГЁТЕ.

ПОЭЗИЯ И ПРАВДА: ИЗ МОЕЙ ЖИЗНИ.

ТОМ II.
ЛОНДОН: ДЖОРДЖ БЕЛЛ И СЫНОВЬЯ, ЙОРК-СТРИТ,
КОВЕНТ-ГАРДЕН.
1881.
Также доступно в проекте «Гутенберг»: полное собрание автобиографии Гёте (книги I–XX) с 24 иллюстрациями Эжена Делакруа, Ловиса Коринта, Т. Жоанно и др., добавленными специально для этой электронной книги: https://www.gutenberg.org/ebooks/52654. Фронтиспис: Иоганн Вольфганг фон Гёте работы Эжена Делакруа (Источник: «Фауст», трагедия Гёте в переводе на французский язык М. Альбера Стапфера. К. Мотт (Париж), 1828 г., Gallica Bnf.)

СОДЕРЖАНИЕ.

ПИСЬМА ИЗ ШВЕЙЦАРИИ

ПУТЕШЕСТВИЕ В ИТАЛИЮ

ПИСЬМА ИЗ ШВЕЙЦАРИИ.

Когда несколько лет назад копии следующих писем впервые попали к нам, утверждалось, что они были найдены среди бумаг Вертера, и высказывалось предположение, что до знакомства с Шарлоттой он был в Швейцарии. Мы никогда не видели оригиналов; однако мы ни в коем случае не хотели бы предвосхищать суждения и чувства наших читателей; ибо какова бы ни была их подлинная история, читать их без сочувствия невозможно.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Как же противны мне все мои описания, когда я их перечитываю. Ничто, кроме вашего совета, вашего приказа, вашего настояния, не могло бы побудить меня предпринять что-либо подобное. А сколько описаний этих мест я прочел, прежде чем увидел их сам! Дали ли они мне хоть какое-то представление о них — или, в лучшем случае, лишь смутное понятие? Тщетно мое воображение пыталось вызвать их в памяти; тщетно мой разум пытался осмыслить их. И вот я стою здесь, созерцая эти чудеса, и что я чувствую посреди них? Я не могу ни о чем думать, я не могу ничего чувствовать, — а как бы я хотел и думать, и чувствовать. Великолепная сцена передо мной волнует мою душу до самых глубин и побуждает к действию; и все же, что я могу сделать — что я делаю? Я сажусь, мараю бумагу и описываю! — Прочь, описания, — вводите в заблуждение моего друга, — заставьте его поверить, что я что-то делаю, что он что-то видит и читает.

Свободны ли были эти швейцарцы? Свободны ли эти зажиточные бюргеры в своих маленьких, тесных городках — свободны ли те бедные дьяволы на своих скалах и утесах? Во что только не заставят поверить человека, особенно когда он лелеет в сердце память о каком-нибудь старом чудесном предании? Когда-то, правда, они сбросили тиранское иго и могли на мгновение вообразить себя свободными; но из трупа одного угнетателя доброе солнце, путем странного нового рождения, вывело целый рой мелких тиранов. И вот теперь они вечно рассказывают это старое чудесное предание: слушаешь его, пока не станет тошно. Они некогда стали свободными и с тех пор всегда оставались свободными! И теперь они сидят за своими стенами, упиваясь своими обычаями и законами — своим филистерством. И там, на скалах, тоже, конечно, прекрасно рассуждать о свободе, когда шесть месяцев в году они, подобно суркам, связаны по рукам и ногам снегом.

Увы! Как жалко должно выглядеть любое творение рук человеческих посреди этой великой и славной Природы, а особенно такие жалкие, нищенские постройки, как эти черные и грязные маленькие городки — такие убогие кучи камней и мусора! Крупный щебень и другие камни на крышах, чтобы жалкую солому не сдуло с них, — а потом грязь, навоз и разинутые рты идиотов! Когда здесь встречаешь человека и жалкий плод его рук, радуешься, что можешь немедленно бежать от обоих.

Что в человеке заложено очень много интеллектуальных способностей, которые он не в силах развить в этой жизни, и которые поэтому указывают на лучшее будущее и на более гармоничное состояние бытия: в этом мы оба согласны. Но дальше этого я не могу отказаться от другой своей причуды, даже если из-за нее вы снова назовете меня, как уже делали это не раз, простым энтузиастом. Что касается меня, то я думаю, что человек осознает в себе и телесные качества, о зрелом развитии которых он не может надеяться в этой жизни. Это, безусловно, относится к «полету». Как сильно когда-то облака, проплывая по синему небу, искушали меня отправиться вместе с ними в чужие края! А теперь в какой опасности я нахожусь, как бы они не унесли меня с горной вершины, проносясь мимо с неистовой силой. Какое желание я испытываю броситься в безграничные просторы воздуха — парить над ужасающей бездной или опуститься на какую-нибудь иначе недоступную скалу. С какой тоской я вдыхаю все глубже и глубже, когда в темной синей глубине внизу орел парит над скалами и лесами или в компании и в сладком согласии со своей подругой кружит широкими кругами над орлиным гнездом, которому он доверил своих птенцов. Неужели мне суждено лишь ползать по вершинам? Неужели мне всегда придется цепляться за самые высокие скалы, так же как и за самую низкую равнину; и когда я наконец с большим трудом достигну желанной высоты, должен ли я буду все так же тревожно хвататься за каждую опору, содрогаться при мысли о возвращении и дрожать при возможности падения.

Fancies and feelings.

С какими удивительными свойствами мы рождаемся, — какие смутные стремления возникают внутри нас! Как редко воображение и наши телесные силы работают в противовес! Особенности моего раннего детства снова возвращаются. Когда я иду и передо мной долгий путь, мои руки болтаются по бокам, я часто делаю хватательное движение, словно хочу схватить копье и метнуть его — не знаю в кого или во что; и тогда мне кажется, что в меня пущена стрела, которая пронзает мое сердце; я прижимаю руку к груди и чувствую невыразимую сладость; а затем после этого я вскоре возвращаюсь в свое естественное состояние. Откуда берется этот странный феномен, — что он означает? И почему он неизменно повторяется в тех же образах, в том же телесном движении и с тем же ощущением?

Мне постоянно говорят, что люди, встретившиеся мне в пути, мало мною довольны. Я охотно верю в это, ибо и никто из них не способствовал моему удовлетворению. Не могу сказать, как это получается, что общество угнетает меня; что формы вежливости неприятны мне, — что то, о чем говорят люди, не интересует меня, — что все, что они мне показывают, либо совершенно безразлично, либо производит прямо противоположное впечатление, чем они ожидают. Когда мне показывают рисунок или картину какого-нибудь красивого места, во мне немедленно возникает чувство беспокойства, которое совершенно невозможно выразить. Пальцы ног в ботинках начинают поджиматься, словно хотят вцепиться в землю, — судорожное движение пробегает по моим пальцам. Я кусаю губы и спешу покинуть компанию, в которой нахожусь, и броситься в присутствии величия природы на первое попавшееся место, каким бы неудобным оно ни было. Я пытаюсь охватить взглядом сцену передо мной — уловить всю ее красоту, и на месте люблю покрыть целый лист каракулями, которые ничего точно не изображают, но, тем не менее, обладают бесконечной ценностью в моих глазах, служа напоминанием о счастливом моменте, блаженство которого даже это неумелое упражнение не могло испортить. Что же означает это странное стремление перейти от искусства к природе, а затем обратно от природы к искусству? Если это обещает художника, почему мне не хватает постоянства? Если это призывает меня к наслаждению, почему же я не способен им овладеть? Недавно мне подарили корзину фруктов. Я был в восторге при виде ее, как чего-то небесного, — такое богатство, такое изобилие, такое разнообразие и при этом такая близость! Я не мог заставить себя сорвать ни одной ягоды, — я не мог заставить себя взять ни одного персика или инжир. Безусловно, это удовлетворение глаза и внутреннего чувства — самое высокое и самое достойное человека; по всей вероятности, таков замысел Природы, когда голодные и жаждущие верят, что она истощила себя чудесами лишь для удовлетворения их вкуса. Фердинанд пришел и застал меня посреди этих размышлений: он отдал мне должное, а затем сказал, улыбаясь, но с глубоким вздохом: «Да, мы не достойны потреблять эти славные дары Природы; поистине, было бы жаль. Позвольте мне преподнести их в подарок моей возлюбленной?» Как я был рад видеть, что корзину уносят! Как я любил Фердинанда — как я благодарил его за чувство, которое он во мне пробудил, — за перспективу, которую он мне дал? Да, мы должны знакомиться с прекрасным; мы должны созерцать его с восторгом и пытаться подняться до его высоты. И чтобы набраться для этого сил, мы должны оставаться совершенно бескорыстными — мы не должны делать его своим, а скорее стремиться передать его: более того, принести его в жертву тем, кто нам дорог и ценен.

Как старательно нас формируют и лепят в юности — как постоянно призывают нас отбросить то одно, то другое дурное чувство! Но что, по сути, представляют собой наши так называемые дурные чувства, как не органы, с помощью которых человек должен помогать себе в жизни. Как не изводят бедного ребенка, в котором обнаруживается хоть маленькая искра тщеславия! А ведь какое бедное, жалкое существо — человек, у которого нет тщеславия вовсе. Я сейчас расскажу вам, что навело меня на все эти размышления. Позавчера к нам присоединился молодой человек, который был крайне неприятен мне и Фердинанду. Его слабые стороны были настолько заметны, его пустота настолько очевидна, а его забота о внешнем виде настолько бросалась в глаза, что мы смотрели на него свысока, как на гораздо более низкого, чем мы, однако везде его принимали лучше, чем нас. Среди прочих своих глупостей он носил жилет из красного атласа, который вокруг шеи был вырезан так, что походил на ленту какого-нибудь ордена. Мы не могли сдержать шуток по поводу этой нелепости, но он пропускал их мимо ушей, ибо извлекал из этого хорошую выгоду и, возможно, втайне смеялся над нами. Ибо хозяин и хозяйка, кучер, официант и горничная, да и немало наших попутчиков, были обмануты этим мнимым украшением и проявляли к нему большую вежливость, чем к нам. Мало того, что его всегда обслуживали первым, но, к нашему великому унижению, мы видели, что все хорошенькие девушки в гостиницах бросали на него свои украдкой подсмотренные взгляды; а потом, когда дело доходило до счета, который его значимость и отличие увеличивали, нам приходилось платить свою полную долю. Кто же был дураком в этой игре? — не он, безусловно.

Conventional education.

Есть что-то милое и поучительное в символах и изречениях, которые здесь видишь на всех печах. Вот рисунок одного из этих символов, который особенно пришелся мне по душе. Лошадь, привязанная задней ногой к колышку, пасется вокруг него, насколько позволяет веревка; внизу написано: «Позвольте мне взять мою положенную порцию корма». Так будет и со мной, когда я вернусь домой и, подобно лошади на мельнице, буду вынужден трудиться в свое удовольствие, а взамен, как лошадь здесь на печи, буду получать точно отмеренную долю для своего пропитания. Да, я возвращаюсь, и то, что меня ждет, определенно стоило всех трудов по восхождению на эти горные высоты, блужданию по этим долинам и созерцанию этого синего неба — осознанию того, что существует природа, которая живет вечной безмолвной необходимостью, у которой нет потребностей, нет чувств, и которая божественна, в то время как мы, будь то в деревне или в городах, одинаково должны тяжело трудиться, чтобы добыть жалкое пропитание, и в то же время бороться, чтобы подчинить все нашему беззаконному капризу, и называем это свободой!

Да, я поднялся на Фурку — вершину Сен-Готарда. Эти возвышенные, несравненные сцены природы навсегда останутся перед моими глазами. Да, я читал римскую историю, чтобы из сравнения получить отчетливое и живое чувство того, какое я совершенно жалкое существо.

Никогда еще мне не было так ясно, как в последние несколько дней, что я тоже мог бы быть счастлив при умеренных средствах — мог бы быть таким же счастливым, как и любой другой, если бы только знал ремесло — захватывающее, правда, но такое, которое не имело бы последствий на завтрашний день, которое требовало бы только прилежания и внимания в данный момент, не требуя ни предвидения, ни оглядки назад. Каждый ремесленник кажется мне счастливейшим из смертных: все, что ему нужно делать, уже определено за него, то, что он может сделать, фиксировано и известно. Ему не нужно ломать голову над поставленной задачей; он работает, не думая, без усилий и спешки, но все же с усердием и удовольствием в своей работе, подобно птице, строящей гнездо, или пчеле, сооружающей свои соты. Он лишь на ступень выше зверей, и все же он совершенный человек. Как я завидую гончару за его кругом или столяру за его верстаком!

Обработка земли не по мне — это первое и самое необходимое из занятий человека неприятно мне. В нем человек лишь обезьянничает перед природой, которая разбрасывает свои семена повсюду, тогда как человек предпочел бы, чтобы конкретное поле приносило только один конкретный плод. Но дела идут не совсем так — сорняки растут пышно — холод и сырость вредят урожаю, или град срезает его полностью. Бедный земледелец с тревогой ждет весь год, как карты решат игру с облаками и определят, выиграет он или проиграет свои ставки. Такое сомнительное, двусмысленное состояние может быть вполне подходящим для человека в его нынешнем невежестве, пока он не знает, откуда пришел и куда идет. Тогда человеку может быть терпимо переложить все свои труды на волю случая; и таким образом, священник, по крайней мере, имеет возможность, когда дела выглядят совсем плохо, напомнить ему о Провидении и связать грехи своей паствы с инцидентами природы.

An Adventure.

Так что мне не над чем подшучивать над Фердинандом! У меня тоже было приятное приключение. Приключение! Почему я использую это глупое слово? Нет ничего приключенческого в нежном влечении, которое притягивает человека к человеку. Наша общественная жизнь, наши ложные отношения — вот это приключения, это чудовищности, и все же они предстают перед нами как хорошо знакомые и близкие нам, как дядя и тетя.

Мы были представлены господину Тюду и чувствовали себя очень счастливыми в этой семье — богатые, открытые, добродушные, живые люди, которые в обществе своих детей, в комфорте и без забот наслаждаются добром, которое приносит каждый день, — своей собственностью и своим славным соседством. Нас, молодых людей, не заставляли, как это слишком часто бывает во многих формальных семьях, жертвовать собой за карточным столом, чтобы угодить старикам. Напротив, старики, отец, мать и тетушки, собирались вокруг нас, когда для собственного развлечения мы устраивали небольшие игры, в которых случай, мысль и остроумие имели свое противодействующее влияние. Элеонора — ибо я должен наконец упомянуть ее имя — вторая дочь — ее образ навсегда останется в моей памяти — стройная, легкая фигура, тонко очерченные черты лица, яркие глаза — бледноватый цвет лица, который у молодых девушек ее возраста скорее приятен, чем неприятен, как знак не очень неизлечимого недуга — в целом ее внешность была чрезвычайно приятной. Она казалась веселой и живой, и каждый чувствовал себя с ней непринужденно. Вскоре — я даже осмелюсь сказать, сразу, — сразу, в самый первый вечер она сделала меня своим спутником; она сидела рядом со мной, и если игра разлучала нас на мгновение, она вскоре ухитрялась найти свое старое место снова. Я был весел и бодр — мое путешествие, прекрасная погода, страна — все способствовало тому, чтобы вызвать во мне чрезмерную веселость — да, я почти осмелился бы сказать, состояние возбуждения. Я черпал его из всего и передавал всему; даже Фердинанд, казалось, забыл свою красавицу. Мы почти исчерпали себя, варьируя наши развлечения, когда наконец подумали об «Игре в супружество». Имена дам и джентльменов бросались отдельно в две шляпы, а затем пары вытягивались одна за другой. На каждую пару, как определено жребием, один из компании, чья очередь могла выпасть, должен был написать небольшое стихотворение. Каждый из присутствующих, отец, мать и тетушки, были обязаны положить свои имена в шляпы; мы бросили туда, кроме того, имена наших знакомых, и чтобы увеличить число кандидатов в супружество, мы вбросили имена всех известных персонажей литературного и политического мира. Мы начали играть, и первыми парами, которые были вытянуты, оказались весьма выдающиеся особы. Однако не каждый был готов сразу со своими стихами. Она, Фердинанд и я, и одна из тетушек, которая писала очень милые стихи на французском языке, — мы вскоре разделили между собой обязанности секретаря. Замыслы были в основном хорошими, а стихи сносными. У ее стихов, в частности, был оттенок естественности, который отличал их от всех остальных; не будучи по-настоящему умными, они имели счастливый оборот; они были игривыми, не будучи горькими, и выказывали добрую волю ко всем. Отец смеялся от души, и его лицо озарялось радостью, когда стихи его дочери были признаны лучшими после моих. Наше безоговорочное одобрение очень порадовало его, — мы хвалили, как люди хвалят неожиданную заслугу, — как мы хвалим автора, который нас подкупил. Наконец выпал мой жребий, и случай позаботился обо мне почетно. Это была не кто иная, как Императрица всея Руси, которая была выбрана моей спутницей жизни. Компания от души смеялась над этой парой, и Элеонора настаивала, что вся компания должна постараться сделать честь столь выдающемуся супругу. Все начали стараться: несколько перьев были изгрызены в клочья; она была готова первой, но хотела прочитать последней; мать и тетя ничего не могли сделать с этой темой, и хотя отец был скорее приземленным, Фердинанд — несколько юмористичным, а тетушки — довольно сдержанными, все же во всем можно было увидеть дружбу и добрую волю. Наконец наступила ее очередь; она глубоко вздохнула, ее легкость и веселость покинули ее; она не читала, а скорее лепетала — и положила их передо мной, чтобы я прочитал остальным. Я был поражен, изумлен. Так распускается бутон любви в красоте и скромности! Я чувствовал, как будто целая весна осыпала меня всеми своими цветами сразу! Все молчали, Фердинанд не потерял присутствия духа. «Прекрасно», — воскликнул он, — «очень прекрасно! Он заслуживает этого стихотворения так же мало, как и Империи». «Если только мы правильно поняли его», — сказал отец; остальные попросили меня прочитать еще раз. Мои глаза до сих пор были прикованы к драгоценным словам, дрожь пробежала по мне с головы до ног, Фердинанд, который видел мое замешательство, взял бумагу и прочитал ее. Она едва позволила ему закончить, прежде чем вытянула жребий для другой пары. Игра после этого продолжалась недолго, и были принесены прохладительные напитки.

Стоит ли мне или не стоит? Правильно ли я поступаю, скрывая в молчании что-либо от того, кому я рассказываю так много — более того, все? Должен ли я скрывать от вас важное дело, когда я все еще утомляю вас столькими пустяками, которые, безусловно, никто бы никогда не читал, кроме вас, кто проникся ко мне столь удивительной симпатией? Или мне следует скрывать от вас что-либо, потому что это могло бы, возможно, создать у вас ложное, если не сказать дурное, мнение обо мне? Нет — вы знаете меня лучше, чем я сам себя знаю. Если я сделаю что-то, что вы не считаете возможным для меня, вы исправите это; если я сделаю что-то, заслуживающее порицания, вы не пощадите меня, — вы будете вести меня и направлять меня всякий раз, когда мои особенности будут уводить меня с правильного пути.

Art and nature.

Моя радость, мой восторг от произведений искусства, когда они правдивы, когда они являются непосредственными и говорящими выражениями Природы, доставляют величайшее наслаждение каждому коллекционеру, каждому дилетанту. Те, кто называют себя знатоками, не всегда разделяют мое мнение; но мне нет дела до их знаточества, когда я счастлив. Разве живая природа не запечатлевается ярко в моем зрительном восприятии? Разве ее образы не остаются зафиксированными в моем мозгу? Разве они не растут там в красоте, с удовольствием сравнивая себя в свою очередь с образами искусства, которые разум других также приукрасил и облагородил? Признаюсь вам, что моя любовь к природе проистекает из того факта, что я всегда вижу ее такой красивой, такой прелестной, такой блестящей, такой восхитительной, что симуляция художника, даже его несовершенное подражание, переносит меня почти так же, как если бы это был совершенный тип. Однако только такие произведения искусства, которые свидетельствуют о гении и чувстве, имеют для меня какое-либо очарование. Те холодные подражания, которые ограничиваются узким кругом определенной скудной манерности, простого кропотливого усердия, для меня совершенно невыносимы. Вы видите, следовательно, что мой восторг и вкус не могут быть прикованы к произведению искусства, если только оно не имитирует такие объекты природы, которые мне хорошо известны, так что я могу проверить имитацию своим собственным опытом оригиналов. Пейзаж со всем, что живет и движется в нем — цветы и фруктовые деревья. Готические церкви, — портрет, взятый непосредственно из Природы, — все это я могу распознать, почувствовать и, если хотите, судить о нем. Честный У—— забавлялся этой чертой моего характера, и таким образом, что я не мог обидеться, часто подшучивал над ней за мой счет. Он видит в этом вопросе гораздо дальше, чем я, и я всегда предпочту, чтобы люди смеялись надо мной, пока они наставляют, чем чтобы они хвалили меня, не принося мне пользы. Он заметил, что именно мне больше всего нравится, и после короткого знакомства не постеснялся признать, что в объектах, которые так меня восхищали, может быть много того, что действительно достойно уважения, и что только время позволит мне различить.

Но я перехожу от этой темы и должен теперь, как бы окольными путями, подойти к делу, которое, хотя и неохотно, я не могу не доверить вам. Я вижу вас в вашей комнате, в вашем маленьком саду, где за трубкой табака вы, вероятно, сломаете печать и прочтете это письмо. Могут ли ваши мысли последовать за мной в этот свободный и пестрый мир? Станут ли обстоятельства и истинное положение дел ясными вашему воображению? И будете ли вы столь же снисходительны к своему отсутствующему другу, каким я часто находил вас, когда был рядом?

Studies of the nude.

Когда мой друг-художник лучше узнал меня и счел достойным того, чтобы постепенно знакомить с лучшими произведениями искусства, он однажды, не без самого таинственного вида, отвел меня к шкафу, который, будучи открытым, продемонстрировал Данаю в натуральную величину, принимающую в свое лоно золотой дождь. Я был поражен великолепием конечностей — роскошью позы и расположения — глубокой нежностью и интеллектуальностью чувственного сюжета; и все же я стоял перед ней в безмолвном созерцании. Это не вызвало во мне того восторга, того наслаждения, того невыразимого удовольствия. Мой друг, который продолжал рассуждать о достоинствах картины, был слишком полон собственного энтузиазма, чтобы заметить мою холодность, и был рад возможности, которую эта картина предоставила ему, чтобы указать на отличительные достоинства Итальянской школы.

Но вид этой картины не сделал меня счастливым — он сделал меня беспокойным. Как! — сказал я себе, — в каком странном положении оказываемся мы, цивилизованные люди, с нашими многочисленными условными ограничениями! Мшистая скала, водопад приковывают мой взгляд так долго, что я могу рассказать все о них — их высоты, их полости, их свет и тени, их оттенки, их смешивающиеся тона и отражения — все отчетливо присутствует в моем сознании; и всякий раз, когда я хочу, это ярко предстает передо мной в самой счастливой имитации. Но об этом шедевре Природы, человеческом теле, — о порядке и симметрии конечностей, обо всем этом у меня есть лишь самое общее понятие, которое, по сути, не является никаким понятием. Мое воображение представляет мне что угодно, только не яркий образ этой славной структуры, и когда искусство представляет его имитацию, моему глазу она не пробуждает во мне никаких ощущений, и я не способен судить о достоинствах картины. Нет, я больше не останусь в этом состоянии глупости. Я запечатлею в своем сознании форму человека, так же как форму грозди винограда или персикового дерева.

Я искал случая и заставил Фердинанда искупаться в озере. Какая славная фигура у моего друга; как правильно пропорциональны все его конечности: какая полнота формы; какое великолепие юности! Какое приобретение — обогатить свое воображение этой совершенной моделью мужественности! Теперь я могу населить леса, луга и холмы подобными прекрасными формами! Я могу видеть его как Адониса, преследующего вепря, или как Нарцисса, созерцающего себя в зеркале источника.

Но увы! Мое воображение пока не может предоставить Венеру, которая удерживает его от охоты, Венеру, которая оплакивает его смерть, или прекрасную Эхо, бросающую еще один печальный взгляд на холодный труп юноши, прежде чем она исчезнет навсегда! Поэтому я решил, чего бы это ни стоило, увидеть женскую форму в том состоянии, в котором я видел своего друга.

Поэтому, когда мы достигли Женевы, я принял меры в качестве художника, чтобы завершить свои исследования обнаженной натуры, и завтра вечером мое желание должно быть удовлетворено.

Я не могу избежать похода сегодня с Фердинандом на грандиозную вечеринку. Она послужит отличным фоном для исследований этого вечера. Я достаточно хорошо знаю эти формальные вечеринки, где старухи требуют, чтобы вы играли с ними в карты, а молодые — чтобы вы строили им глазки; где вы должны слушать ученых, проявлять уважение к священнику и уступать знатным, где многочисленные огни показывают вам едва ли одну сносную форму, да и та скрыта и погребена под каким-то варварским грузом мишуры. Мне придется говорить и по-французски — на иностранном языке, — использование которого всегда заставляет человека выглядеть глупо, что бы он о себе ни думал, поскольку лучшее, что он может выразить на нем, — это не что иное, как банальность и самые очевидные замечания, да и то лишь с заикающимися и колеблющимися губами. Ибо что отличает болвана от действительно умного человека, как не особая быстрота и живость, с которой последний распознает тонкие оттенки и приличия всего, что предстает перед ним, и выражает себя по этому поводу с легкостью; тогда как первый (точно так же, как мы все делаем с иностранным языком) вынужден по любому поводу прибегать к какой-нибудь готовой разговорной фразе? Сегодня я спокойно перенесу жалкое развлечение в ожидании редкой сцены природы, которая ждет меня вечером.

Мое приключение окончено. Оно полностью оправдало мои ожидания — более того, превзошло их; и все же я не знаю, поздравлять ли себя или винить в этом.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Мюнстер, 3 октября 1797 г.

Из Базеля вы получите пакет, содержащий отчет о моих путешествиях до этого момента, ибо мы теперь всерьез продолжаем наши поездки по Швейцарии. На пути в Биль мы ехали вверх по прекрасной долине Бирш и наконец достигли перевала, который ведет к этому месту.

The valley of the Birsch.

Среди хребтов широкой и высокой горной цепи маленькая речка Бирш в старину проложила себе русло. Необходимость вскоре после этого, возможно, заставила людей с трудом и мучительно карабкаться через ее ущелья. Римляне в свое время расширили путь, и теперь вы можете проехать по нему с полным комфортом. Речка, бьющаяся о скалы и камни, и дорога идут бок о бок, и, за исключением нескольких точек, они составляют всю ширину перевала, который стиснут скалами, вершина которых легко достигается глазом. Позади них горная цепь поднималась с небольшим наклоном; вершины, однако, были скрыты туманом.

Здесь стены скал поднимаются отвесно одна над другой; там огромные пласты идут косо вниз к реке и дороге — здесь снова широкие массы лежат, нагроможденные одна на другую, в то время как совсем рядом стоит ряд остроконечных утесов. Широкие расщелины зияют вверх, и глыбы размером со стену отделились от остальной каменной массы. Некоторые фрагменты скалы скатились на дно; другие все еще подвешены и своим положением пугают вас, как будто готовые в любой момент обрушиться вниз.

То круглые, то остроконечные, то заросшие, то голые — вершины этих скал, среди которых и высоко над которыми смело возвышается какая-нибудь одинокая лысая вершина, в то время как вдоль перпендикулярных утесов и среди впадин внизу погода проделала множество глубоких и извилистых трещин.

Проход через это ущелье вызвал во мне великое, но спокойное волнение. Возвышенное производит прекрасное спокойствие в душе, которая, будучи полностью им охвачена, чувствует себя такой великой, какой только может чувствовать. Как славно такое чистое чувство, когда оно поднимается до самого высокого, не переливаясь через край. Мой глаз и моя душа были способны охватить объекты передо мной, и, поскольку я не был ничем занят и у меня не было ложных вкусов, чтобы противодействовать их впечатлению, они произвели на меня свой полный и естественный эффект. Когда мы сравниваем такое чувство с тем, которое мы испытываем, когда мучительно изводим себя каким-нибудь пустяком и напрягаем все силы, чтобы получить как можно больше для него, и, так сказать, залатать его, стремясь доставить радость и пищу уму из его собственного творения; мы тогда ощутимо чувствуем, какое жалкое средство, в конце концов, последнее.

Молодой человек, который был нашим спутником из Базеля, сказал, что его чувства были очень далеки от тех, что он испытывал при первом посещении, и приписал всю честь новизне. Я, однако, сказал бы: когда мы видим такие объекты, как эти, впервые, непривыкшая душа должна расшириться, и это порождает своего рода болезненную радость — переполнение эмоций, которое волнует ум и исторгает из нас самые восхитительные слезы. Благодаря этой операции душа, сама того не зная, становится больше в самой себе и, конечно, не способна когда-либо снова испытать такое ощущение, и человек думает вследствие этого, что он что-то потерял, тогда как на самом деле он приобрел. Что он теряет в восторге, он приобретает во внутренних богатствах. Если бы только судьба велела мне жить посреди какого-нибудь грандиозного пейзажа, тогда я каждое утро впитывал бы величие из его грандиозности, как из уединенной долины я извлекал бы терпение и покой.

Достигнув конца ущелья, я спешился и вернулся один через часть долины. Я таким образом вызвал другое глубокое чувство — то, с помощью которого внимательный ум может расширить свои радости до высокой степени. Можно гадать в темноте о происхождении и существовании этих необычных форм. Это могло случиться, когда и как угодно, — эти массы должны были, согласно законам гравитации и сродства, быть сформированы грандиозно и просто путем агрегации. Какие бы революции впоследствии ни вздымали, разрывали и разделяли их, последние были лишь частичными конвульсиями, и даже идея таких могучих потрясений дает глубокое чувство вечной стабильности масс. Время тоже, связанное вечным законом, имело здесь большее, здесь меньшее влияние на них.

Внутри их цвет кажется желтоватым. Воздух, однако, и погода изменили поверхность на синевато-серый, так что первоначальный цвет виден только здесь и там в прожилках и в свежих трещинах. Сам камень медленно крошится под влиянием погоды, становясь округлым по краям, по мере того как более мягкие чешуйки изнашиваются. Таким образом образовались впадины и полости, изящно спускающиеся вниз, которые, когда они имеют острые наклонные и заостренные края, представляют собой необычное зрелище.

Растительность сохраняет свои права на каждом выступе, на каждой плоской поверхности, ибо в каждой трещине сосны пускают корни, а мхи и растения распространяются по скалам. Глубоко убеждаешься, что здесь нет ничего случайного; что здесь действует вечный закон, который, как бы медленно, но верно управляет вселенной, — что здесь нет ничего от руки человека, кроме удобной дороги, с помощью которой этот необычный регион пересекается.

Женева, 27 октября 1779 г.

La Vallée de Joux.

Великая горная цепь, которая, простираясь от Базеля до Женевы, отделяет Швейцарию от Франции, называется, как вы знаете, Юра. Ее основные высоты проходят мимо Лозанны и достигают Ролля и Ньона. Посреди этого вершинного хребта Природа вырезала — я почти сказал бы, вымыла — замечательную долину, ибо на вершинах всех этих известняковых скал проявление первобытных вод очевидно. Она называется Валле-де-Жу, что означает Долина Скалы, поскольку «Жу» на местном диалекте означает скалу. Прежде чем я продолжу описание нашего путешествия, я дам вам краткий географический отчет о ее местоположении. В длину она простирается, как и сама горная цепь, почти прямо с юга на север и заперта с одной стороны Сет-Монсель, а с другой — Дан-де-Вольон, которая после Доль является самой высокой вершиной Юры. Ее длина, согласно заявлению местных жителей, составляет девять коротких лье, но согласно нашему грубому расчету, когда мы ехали через нее, — шесть добрых лье. Горный хребет, который ограничивает ее в длину на севере и также виден с равнин, называется Черной горой (Le Noir Mont). На запад постепенно поднимается Ризу и спускается в сторону Франш-Конте. Франция и Берн делят долину довольно поровну между собой; первая претендует на верхнюю и низшую половину, а вторая владеет нижней и лучшей частью, которая собственно называется Валле-дю-Лак-де-Жу. Совсем в верхней части долины, у подножия Сет-Монсель, лежит Лак-де-Русс, который не имеет единого видимого источника, но собирает свои воды из многочисленных источников, которые здесь бьют из почвы, и из маленьких ручьев, которые впадают в озеро со всех сторон. Из него вытекает Орб, который, пробежав через всю французскую и значительную часть бернской территории, образует ниже, по направлению к Дан-де-Вольон, Лак-де-Жу, который впадает с одной стороны в меньшее озеро, воды которого имеют какой-то подземный выход. Ширина долины варьируется; выше, возле Лак-де-Русс, она составляет почти пол-лье, затем она сужается, чтобы расшириться снова вскоре и достичь своей наибольшей ширины, которая составляет почти полтора лье. Столько, чтобы позволить вам лучше понять то, что последует; пока вы читаете это, однако, я просил бы вас время от времени бросать взгляд на вашу карту, хотя, что касается этой страны, я обнаружил, что все они неверны.

24 октября. В компании капитана и старшего лесничего этих мест мы ехали сначала вверх к Мон, маленькой разбросанной деревне, которую гораздо правильнее можно было бы назвать рядом коттеджей земледельцев и виноградарей. Погода была чрезвычайно ясной; когда мы обернулись, чтобы посмотреть назад, у нас открылся вид на Женевское озеро, горы Савойи и Вале, и мы могли едва разглядеть Лозанну, а также, сквозь легкий туман, местность вокруг Женевы. Монблан, который возвышается над всеми горами Фосиньи, выделялся все отчетливее. Это был блестящий закат, и вид был настолько грандиозным, что никакой человеческий глаз не был ему равен. Луна взошла почти в полнолуние, когда мы поднимались все выше. Через большие сосновые леса мы продолжали восхождение на Юру и видели озеро в тумане, а в нем отражение луны. Становилось все светлее и светлее. Дорога — хорошо сделанная дамба, хотя она была проложена лишь ради облегчения транспортировки древесины на равнины внизу. Мы поднимались полных три лье, прежде чем дорога начала полого спускаться. Нам показалось, что мы видим под собой огромное озеро, ибо густой туман заполнил всю долину, которую мы обозревали. Вскоре мы подошли ближе к туману и заметили белую дугу, которую луна образовала в нем, и вскоре были полностью окутаны туманом. Компания капитана обеспечила нам ночлег в доме, где незнакомцев обычно не принимали. По своему внутреннему устройству он ничем не отличался от обычных зданий такого же рода, за исключением того, что большая комната в центре была одновременно кухней, прихожей и общим местом сбора семьи, и из нее вы попадали сразу в спальни, которые были либо на одном этаже с ней, либо к ним нужно было подниматься по ступеням. С одной стороны был огонь, который горел на земле на нескольких каменных плитах, в то время как дымоход, прочно и аккуратно построенный из досок, принимал и уносил дым. В углу были дверцы печи; весь остальной пол был деревянным, за исключением небольшого участка возле окна вокруг раковины, который был вымощен. Более того, повсюду и над головой на балках множество домашних предметов и утвари были расставлены в прекрасном порядке, и все содержалось в чистоте и порядке.

26 октября. — Сегодня утром погода была холодной, но ясной, луга покрыты инеем, и здесь и там в воздухе плавали легкие облака. Мы могли довольно точно осмотреть всю нижнюю долину, так как наш дом был расположен у подножия восточной стороны Нуар-Мон. Около восьми мы отправились в путь и, чтобы насладиться солнцем в полной мере, двинулись по западной стороне. Часть долины, которую мы теперь пересекали, была разделена на луга, которые ближе к озеру были довольно болотистыми. Жители либо живут в отдельных домах, построенных рядом со своими фермами, либо собрались ближе друг к другу в маленькие деревни, которые носят простые названия, производные от их местоположения. Первая из тех, через которые мы прошли, называлась «Ле Сонтье». Мы видели вдалеке Дан-де-Вольон, выглядывающую из-за тумана, который лежал на озере. Долина становилась шире, но наша дорога теперь лежала за горным хребтом, который закрывал нам вид на озеро, а затем через другую деревню под названием «Ле Лье». Туман поднялся и опустился, сильно переливаясь на солнце. Рядом находится небольшое озеро, которое, по-видимому, не имеет ни притока, ни стока своих вод. Погода прояснилась полностью, когда мы подошли к подножию Дан-де-Вольон и достигли северной оконечности большого озера, которое, поворачивая на запад, опорожняется в меньшее через плотину под мостом. Деревня чуть выше называется «Ле Пон». Расположение меньшего озера — то, что вы можете легко представить, как находящееся в своеобразной маленькой долине, которую можно назвать красивой. На западной оконечности есть необычная мельница, построенная в овраге скалы, который меньшее озеро раньше заполняло. В настоящее время оно перегорожено плотиной от мельницы, которая возведена во впадине внизу. Вода подводится по шлюзам к колесу, с которого она падает в трещины скалы, и, будучи всосанной ими, не показывается снова, пока не достигает Валорба, который находится в полном лье отсюда, где она снова носит название Орб. Эти выходы (entonnoirs) требуют поддержания в чистоте, иначе вода поднялась бы и снова заполнила овраг, и затопила бы мельницу, как это уже часто бывало. Мы видели людей, усердно работающих над удалением изношенных кусков известняка и заменой их другими.

Dent de Vaulion.

Мы поехали обратно через мост в сторону «Ле Пон» и взяли проводника на Дан-дю-Вольон. При восхождении на нее у нас теперь было большое Озеро прямо позади нас. На востоке его границей является Нуар-Мон, за которым поднимается лысая вершина Доль; на западе оно закрыто горным хребтом, который со стороны озера совершенно голый. Солнце припекало: было между одиннадцатью и двенадцатью часами. Постепенно мы получили вид на всю долину и смогли различить вдалеке «Лак-де-Русс», а затем простирающуюся к нашим ногам местность, через которую мы только что проехали, и дорогу, которая оставалась для нашего возвращения. Во время восхождения мой проводник рассуждал о всем диапазоне страны и владениях, которые, по его словам, можно было различить с вершины. Посреди такого разговора мы достигли вершины. Но совсем другое зрелище было приготовлено для нас. Под ярким и ясным небом ничего не было видно, кроме высокой горной цепи, все нижние регионы были покрыты белым морем облачного тумана, который простирался от Женевы на север, вдоль горизонта, и блестяще сверкал на солнце. Из него поднималась на востоке вся линия покрытых снегом и льдом гор, не признающих различия имен ни Принцев, ни Народов, которые воображали, что они владельцы их, и признающих подчинение только одному Господу и взгляду Солнца, которое окрашивало их в прекрасный красный цвет. Монблан, прямо напротив нас, казался самым высоким, рядом с ним были увенчанные льдом вершины Вале и Оберланда, и, наконец, шли более низкие горы Кантона Берн. На западе — море тумана, которое не ограничивалось одним местом; слева, в самой отдаленной дали, появились горы Золотурна; несколько ближе — горы Невшателя, и прямо перед нами — некоторые из более низких высот Юры. Прямо внизу лежали некоторые из масс Вольона, к которым принадлежит Дан (зуб), который берет от него свое название. На западе Франш-Конте с его плоскими, вытянутыми и покрытыми лесом холмами закрывал весь горизонт; вдалеке, на северо-западе, одна единственная масса выделялась отдельно от всех остальных. Прямо перед нами, однако, был прекрасный объект. Это была вершина, которая дает этой вершине название зуба. Она спускается отвесно, или, скорее, с небольшим изгибом внутрь, и внизу за ней следует небольшая долина сосновых деревьев с красивыми травянистыми участками здесь и там, в то время как прямо за ней лежит долина Орб (Валь-орб), где вы видите, как этот поток выходит из скалы, и можете проследить в мыслях его маршрут назад к меньшему озеру. Маленький городок Валорб также лежит в этой долине. С величайшим нежеланием мы покинули это место. Задержка еще на несколько часов (ибо туман обычно рассеивается примерно за это время) позволила бы нам различить низменности с озером — но чтобы наше наслаждение было полным, у нас всегда должно оставаться что-то позади, чего еще хотелось бы пожелать. Когда мы спускались, у нас вся долина лежала совершенно отчетливо перед нами. В Ле Пон мы снова сели на лошадей и поехали к восточной стороне озера, и прошли через л'Аббеи-де-Жу, которая в настоящее время является деревней, но когда-то была поселением монахов, которым принадлежала вся долина. Около четырех мы достигли нашего постоялого двора и нашли нашу еду готовой, в чем нас заверила наша хозяйка, что в двенадцать часов это была бы хорошая еда, и которая, пережаренная, как она была, имела отличный вкус.

The Dole.

Позвольте мне теперь добавить несколько подробностей, в точности так, как мне их рассказали. Как я только что упомянул, долина прежде принадлежала монахам, которые, разделив ее между феодалами, были изгнаны вместе с остальными во время Реформации. В настоящее время она принадлежит кантону Берн, а окружающие горы служат лесозаготовительными угодьями для Во. Большая часть леса находится в частной собственности, вырубается под надзором, а затем вывозится на равнины. Здесь же из досок изготавливают всевозможную деревянную утварь, а также производят ведра, кадки и тому подобные изделия.

Люди здесь вежливые и доброжелательные. Помимо торговли лесом, они также занимаются скотоводством. Их скот невелик. Сыр, который они делают, превосходен. Они очень трудолюбивы, и ком земли для них — великое сокровище. Мы видели человека с лошадью и повозкой, который тщательно собирал землю, выброшенную из канавы, и отвозил ее в низины на том же поле. Они бережно складывают камни, сооружая из них небольшие кучи. Здесь много камнерезов, работающих на женевцев и других торговцев, и это занятие дает работу многим женщинам и детям. Дома опрятны, но долговечны, их форма и внутреннее устройство определяются местностью и потребностями жильцов. Перед каждым домом течет ручей, и повсюду видны признаки трудолюбия, активности и достатка. Но прежде всего самой высокой похвалы заслуживают превосходные дороги, которые в этом отдаленном крае, как и во всех других кантонах, поддерживаются властями Берна. Вокруг всей долины проложена мощеная дорога, не излишне широкая, но в отличном состоянии, так что жители могут беспрепятственно заниматься своими делами и легко передвигаться на своих маленьких лошадях и легких повозках. Воздух здесь очень чистый и целебный.

View from the Dole.

26 октября. За завтраком мы обсуждали, какой дорогой нам возвращаться. Услышав, что Доль, высочайшая вершина Юры, находится недалеко от верхнего конца долины, и поскольку погода обещала быть великолепной, так что мы могли надеяться сегодня насладиться всем тем, в чем нам вчера отказал случай, мы окончательно решили выбрать этот путь. Мы нагрузили проводника хлебом, сыром, маслом и вином и к восьми часам утра сели на лошадей. Наш путь теперь пролегал вдоль верхней части долины, в тени Нуар-Мон. Было очень холодно, и ударил сильный иней. Нам предстояло проехать еще добрую милю по части, принадлежащей Берну, прежде чем мощеная дорога, которая там заканчивается, разветвится на две части. Через небольшой сосновый лес мы въехали на французскую территорию. Здесь картина сильно изменилась. Первое, что привлекло наше внимание, — это ужасные дороги. Почва довольно каменистая; повсюду видны огромные кучи камней, собранных с полей. Вскоре вы попадаете в очень болотистую местность, полную родников. Леса вокруг в плачевном состоянии. Во всех домах и людях вы узнаете, я не скажу нужду, но, безусловно, тяжелое и скудное существование. Они принадлежат, почти как крепостные, каноникам Сен-Клода; они прикреплены к земле (glebœ astricti) и обременены налогами (sujets à la main-morte et au droit de la suite), о чем мы еще поговорим, как и о недавнем королевском указе, отменяющем право «мертвой руки» (droit de la suite) и предлагающем владельцам и арендаторам выкупить право «мертвой руки» (main-morte) за определенную компенсацию. Но все же даже эта часть долины хорошо возделана. Люди нежно любят свою страну, хотя и ведут тяжелую жизнь, будучи вынужденными время от времени воровать лес у бернцев и продавать его в низинах. Первая часть называется Буа-д'Аман; пройдя ее, мы вошли в приход Ле-Русс, где увидели перед собой маленькое озеро Лак-де-Русс и Сет-Монсель — семь небольших холмов разной формы, но соединенных между собой, которые образуют южную границу долины. Вскоре мы вышли на новую дорогу, ведущую из Во в Париж. Мы держались ее милю вниз и теперь окончательно покинули долину. Перед нами была голая вершина Доль. Мы спешились и отправили лошадей по дороге в сторону Сен-Серг, а сами поднялись на Доль. Было около полудня; солнце припекало, но время от времени нас освежал прохладный южный ветер. Когда мы огляделись в поисках места для привала, позади нас остались Сет-Монсель, мы все еще могли видеть часть озера Лак-де-Русс и разбросанные вокруг него дома прихода. Остальная часть долины была скрыта от наших глаз Нуар-Мон, над которой мы снова увидели вчерашний вид на Франш-Конте, а ближе к югу — последние вершины и долины Юры. Мы старательно избегали пользоваться небольшим просветом в холме, который дал бы нам возможность взглянуть на страну, ради которой, собственно, и было предпринято наше восхождение. Я испытывал некоторое беспокойство из-за тумана; однако по виду неба наверху я сделал благоприятный вывод. Наконец мы стояли на самой вершине и с величайшим восторгом увидели, что сегодня нам было даровано все то, в чем вчера было отказано. Весь Во и Жекс лежали перед нами, как на плане: все различные владения разделены зелеными изгородями, словно клумбы в партере. Мы были так высоко, что подъемы и спуски ландшафта перед нами были незаметны. Деревни, маленькие городки, загородные дома, покрытые виноградниками холмы, а еще выше, где начинаются леса и Альпы, коровьи стойла, выкрашенные в белый или другой светлый цвет, — все сверкало на солнце. Туман уже рассеялся над Женевским озером. Мы видели ближайшую часть берега на нашей стороне совершенно ясно; так называемое малое озеро, где большое озеро сужается и поворачивает к Женеве, которая была прямо напротив нас, предстало перед нами как на ладони; а на другой стороне страна, замыкающая его, постепенно прояснялась. Но ничто не могло сравниться с видом гор, покрытых снегом и ледниками. Мы сели перед скалами, чтобы укрыться от холодного ветра, под лучами солнца, и с большим аппетитом съели наш скромный обед. Мы продолжали наблюдать за туманом, который постепенно отступал; каждый обнаруживал, или воображал, что обнаруживает, тот или иной объект. Один за другим мы отчетливо видели Лозанну, окруженную домами и садами; затем Веве и замок Шильон; горы, которые закрывали от нас вход в Вале и тянулись до самого озера; оттуда берега Савойи, Эвьян, Рипай и Тонон с разбросанными между ними деревнями и фермерскими домами. Наконец Женева освободилась от тумана, но дальше, к югу, в окрестностях Монте-Кредо и Монте-Вош, он все еще висел неподвижно. Когда взгляд обращался влево, он охватывал всю низменность от Лозанны до Золотурна, покрытую легкой дымкой. Ближайшие горы и высоты, и каждое место, где стоял белый дом, можно было разглядеть вблизи. Проводники указывали на мерцание, которое, по их словам, было замком Шован, лежащим слева от Нойбургер-Зее. Мы едва могли догадаться, где он находится, но не могли различить его сквозь голубоватую дымку. Нет слов, чтобы выразить величие и красоту этого вида. В этот момент каждый едва осознает, что видит: вспоминаешь лишь названия и местоположения известных городов и местностей, чтобы порадоваться смутной догадке, что узнаешь их в определенных белых пятнах, которые поражают глаз в открывающейся перед тобой перспективе.

А затем вереница сверкающих ледников постоянно притягивала взгляд обратно к горам. Солнце прокладывало путь к западу и освещало их огромные плоские поверхности, обращенные к нам. Как прекрасно поднимались перед ними из-за снега пестрые ряды черных скал: зубцы, башни, стены! Дикие, огромные, неприступные вестибюли! И казалось, они стоят там, на свободном воздухе, в первозданной чистоте и свежести своего многообразия! Человек сразу оставляет все претензии на бесконечность, чувствуя здесь, что ни мыслью, ни взором он не равен конечному!

Перед нами мы видели плодородную и густонаселенную равнину. Место, на котором мы стояли, было высокой, голой горной скалой, которая, однако, дает своего рода траву в качестве корма для скота, являющегося здесь большим источником дохода. Это тщеславный властелин творения еще может сделать своим, но те скалы перед его глазами подобны свите святых дев, которых дух небес бережет только для себя в этих неприступных краях. Мы задержались на некоторое время, подзадоривая друг друга попытаться обнаружить города, горы и области, то невооруженным глазом, то с помощью телескопа, и не начинали спуск, пока заходящее солнце не дало позволение туману — своему собственному последнему дыханию — распространиться над озером.

На закате мы достигли руин форта Сен-Серг. Даже когда мы спустились в долину, наши глаза все еще были прикованы к горным ледникам. Самый дальний из них, лежащий слева от нас в Оберланде, казалось, почти таял в легком огненном паре; те, что были ближе, стояли своими склонами к нам, все еще светясь красным; но постепенно они становились белыми, зелеными и сероватыми. В этом зрелище было что-то печальное. Подобно могучему телу, по которому смерть постепенно проходит от конечностей к сердцу, весь хребет постепенно бледнел вплоть до Монблана, чья более широкая грудь была все еще покрыта глубоким красным румянцем и даже, казалось нам, сохраняла красноватый оттенок до самого конца — точно так же, как когда наблюдаешь за смертью дорогого друга, жизнь, кажется, еще теплится, и трудно определить тот самый момент, когда пульс перестает биться.

В этот раз мы тоже очень неохотно уезжали. Мы нашли наших лошадей в Сен-Серг; и чтобы ничто не мешало нашему наслаждению, взошла луна и осветила нам путь в Ньон. По дороге наши напряженные и взволнованные чувства постепенно успокоились и приняли свой обычный тон, так что мы смогли с острым удовольствием наслаждаться из окна нашего постоялого двора великолепным лунным светом, разлитым над озером.

Geneva.

В разных местах наших путешествий так много говорилось о замечательном характере ледников Савойи, и когда мы достигли Женевы, нам сказали, что посещать их становится все более модным, что графа охватило странное желание повернуть в ту сторону и из Женевы через Клюз и Саланш войти в долину Шамони, а после созерцания ее чудес отправиться через Валорсин и Трен в Вале. Этот маршрут, однако, который обычно выбирали путешественники, считался опасным в это время года. Поэтому был нанесен визит господину де Соссюру в его загородный дом, и у него был запрошен совет. Он заверил нас, что нам не стоит колебаться в выборе этого пути; на средних горах еще не было снега, и если мы будем внимательны к признакам погоды и советам местных жителей, которые редко ошибались в своих суждениях, мы могли бы отправиться в это путешествие с полной безопасностью. Вот копия дневника одного дня тяжелого пути.

Клюз, Савойя, 3 ноября 1779 г.

Сегодня при отъезде из Женевы наша группа разделилась. Граф со мной и егерем отправился по маршруту в Савойю. Друг В. с лошадьми проследовал через Во в Вале. В легком четырехколесном кабриолете мы отправились прежде всего навестить Юбера в его загородном поместье — человека, из которого ум, воображение и подражательный такт сочатся из каждой поры, — одного из немногих настоящих людей, которых мы встречали. Он проводил нас, и мы отправились в путь, имея перед глазами высокие заснеженные горы, к которым стремились. От Женевского озера горные цепи сходятся к точке, где лежит Бонвиль, на полпути между Молем, значительной горой, и Арвом. Там мы пообедали. За городом долина замыкается. Хотя она не очень широкая, по ней плавно течет Арв, а на южной стороне она хорошо возделана, и почва везде приносит пользу. С самого раннего утра мы опасались, что до ночи хоть немного пойдет дождь, но облака постепенно покинули горы и рассеялись в виде хлопьев — знак, который не раз в нашем опыте оказывался благоприятным предзнаменованием. Воздух был таким же теплым, как обычно в начале сентября, а страна, через которую мы проезжали, была прекрасна. Многие деревья были еще зелеными; большинство приобрело коричневато-желтый оттенок, но лишь немногие были совсем голыми. Урожай был богатым и зеленым; горы приобрели от красного заката розоватый оттенок, смешанный с фиолетовым; и все эти богатые цвета сочетались с величественными, красивыми и приятными формами ландшафта. Мы много говорили о хорошем. Около пяти мы подошли к Клюзу, где долина замыкается и имеет только один выход, через который Арв выходит из гор и через который мы также намерены войти в них завтра. Мы поднялись на высокую возвышенность и увидели под собой город, частично построенный на слегка наклонном склоне скалы, а частично на плоской части долины. Наши глаза с удовольствием блуждали по долине, и, сидя на гранитных скалах, мы ожидали прихода ночи в спокойной и разнообразной беседе. Около семи, когда мы спускались, было совсем не холоднее, чем обычно летом около девяти. В жалком постоялом дворе (где, однако, люди были готовы и охотно помогали, а своим патуа доставили нам много веселья) мы сейчас, около десяти часов, собираемся спать, намереваясь отправиться рано завтра, до рассвета.

Саланш, 4 ноября 1779 г. Полдень.

The cavern of the Col de Balme.

Пока обед готовится очень услужливыми руками, я попытаюсь записать самые примечательные события нашего вчерашнего путешествия, которое началось с раннего утра. На рассвете мы пешком отправились из Клюза, взяв путь на Бальм. В долине воздух был приятно свежим; луна в своей последней четверти взошла ярко перед солнцем и очаровала нас этим зрелищем, которое мы видим нечасто. Отдельные легкие пары поднимались вверх из всех расщелин в скалах. Казалось, утренний воздух пробуждает юных духов, которые с удовольствием встречали солнце с расширенными грудями, золотя их в его лучах. Верхнее небо было совершенно ясным, если не считать того, что время от времени по нему легко проносилась одинокая облачная полоса, которую освещало восходящее солнце. Бальм — жалкая деревня, недалеко от места, где от дороги отходит скалистое ущелье. Мы попросили местных жителей провести нас через пещеру, которой славится это место. При этом они продолжали смотреть друг на друга, пока наконец один не сказал другому: «Бери лестницу, я понесу веревку, идемте, господа». Это странное приглашение не удержало нас от того, чтобы последовать за ними. Наш путь спуска пролегал сначала среди упавших масс известняковой скалы, которые с течением времени были сложены шаг за шагом перед отвесной стеной скалы и теперь заросли кустами лещины и бука. По ним вы наконец добираетесь до пластов самой скалы, на которые нужно медленно и мучительно взбираться с помощью лестницы и ступеней, вырубленных в скале, и с помощью веток орешника, свисавших сверху, или привязанных к ним кусков веревки. После этого вы обнаруживаете себя, к своему великому удовлетворению, в своего рода портале, который был выточен в скале непогодой и выходит на долину и деревню внизу. Мы приготовились к входу в пещеру; зажгли свечи и зарядили пистолет, который собирались выстрелить. Пещера представляет собой длинную галерею, по большей части ровную и на одном уровне; местами достаточно широкую, чтобы два человека могли идти в ряд, в других — проходимую только для одного; местами достаточно высокую, чтобы идти прямо, затем заставляющую вас наклоняться, а иногда даже ползти на руках и ногах. Почти посередине расщелина уходит вверх и образует своего рода купол. В одном углу другая уходит вниз. Мы бросили туда несколько камней и медленно считали от семнадцати до девятнадцати, прежде чем они достигли дна, коснувшись стенок много раз, но всегда с разным эхом. На стенах сталактит образует свои причудливые узоры; однако он влажный лишь в очень немногих местах и образует по большей части длинные капли, а не те богатые и редкие формы, которые так примечательны в пещере Баумана. Мы проникли так далеко, как могли из-за воды, и, выходя, выстрелили из пистолета, который потряс пещеру сильным, но глухим эхом, так что оно гудело вокруг нас, как колокол. Нам потребовалась добрая четверть часа, чтобы выбраться обратно, и, спустившись со скал, мы нашли наш экипаж и поехали дальше. У Штауббахс-Арт мы увидели красивый водопад; ни его высота не была очень большой, ни объем очень значительным, и все же он был чрезвычайно интересен, ибо скалы образовали вокруг него как бы круглую нишу, в которую падали его воды, а куски известняка, перекатываясь один через другой, образовывали самые редкие и необычные группы.

Мы прибыли сюда в полдень, не будучи достаточно голодными, чтобы насладиться нашим обедом, который состоял из разогретой рыбы, говядины и очень черствого хлеба. Отсюда нет дороги, ведущей в горы, которая была бы проходима для такого величественного экипажа, как тот, что у нас с собой; поэтому он возвращается в Женеву, и я теперь должен попрощаться с вами, чтобы продолжить свой путь немного дальше. Мул с моим багажом будет следовать за нами, пока мы пробираемся пешком.

Шамони, 4 ноября 1779 г. Вечер, около 9 часов.

Только потому, что это письмо на некоторое время приблизит меня к вам, я берусь за перо; в противном случае мне было бы лучше дать своему разуму немного отдохнуть.

The Valley of Chamouni-Mont Blanc.

Мы оставили Саланш позади в прекрасной открытой долине; во время нашего полуденного отдыха небо затянулось белыми пушистыми облаками, о которых у меня здесь есть особое замечание. Мы видели, как они в ясный день поднимались так же красиво, если не еще красивее, с ледников Берна. Здесь тоже нам снова показалось, что солнце сначала притянуло легкие туманы, испарявшиеся с вершин ледников, а затем легкий ветерок как бы расчесал тонкие пары, словно пенный гребень над атмосферой. Я не помню дома, даже в разгар лета (когда такие явления случаются и у нас), чтобы видел такие прозрачные, ибо здесь это была совершенная паутина света. Вскоре покрытые льдом горы, с которых они поднимались, предстали перед нами; долина начала сужаться; Арв вырывался из скалы; мы начали подниматься на гору и шли все выше и выше, со снежными вершинами прямо перед собой. Горы и старые сосновые леса, то в низинах внизу, то на одном уровне с нашей тропой, один за другим появлялись перед глазами по мере нашего продвижения. Слева от нас были горные пики, голые и острые. Мы чувствовали, что приближаемся к более мощной и массивной горной цепи. Мы прошли по сухому и широкому руслу камней и гравия, которые водотоки срывают со склонов скал и в свою очередь текут среди них и заполняют их. Это привело нас в приятную долину, плоскую и замкнутую круговым хребтом скал, в которой лежит маленькая деревня Серв. Там дорога огибает очень пестрые скалы и снова берет направление к Арву. Перейдя через последний, вы снова поднимаетесь; массы становятся все более внушительными, природа, кажется, начала здесь легкой рукой готовить свои огромные творения. Темнота становилась все глубже и глубже по мере приближения к долине Шамони, и когда мы наконец вошли в нее, были различимы только крупные массы. Звезды появлялись одна за другой, и мы заметили над пиками вершин прямо перед нами свет, который не могли объяснить. Ясный, но без блеска, как млечный путь, но ближе, что-то вроде Плеяд; он приковал наше внимание, пока наконец, по мере изменения нашего положения, подобно пирамиде, освещенной тайным светом изнутри, который лучше всего можно было сравнить с блеском светлячка, он не возвысился высоко над пиками всех окружающих гор и наконец не убедил нас, что это должен быть пик Монблана. Красота этого вида была необычайной. Ибо в то время как вместе со звездами, которые группировались вокруг него, он мерцал, правда, не тем же мерцающим светом, а более широкой и непрерывной массой, он казался принадлежащим к высшей сфере, и трудно было в мыслях снова закрепить его корни в земле. Перед ним мы видели линию снежных вершин, сверкающих, когда они покоились на хребтах, покрытых черными соснами, в то время как между темными лесами огромные ледники спускались в долину внизу.

Мои описания начинают быть неровными и натянутыми; на самом деле здесь нужны два человека: один, чтобы видеть, а другой, чтобы описывать.

Здесь мы находимся в средней деревне долины под названием «Ле-Приёре», с комфортом разместившись в доме, который вдова велела построить здесь в честь многих чужестранцев, посещавших окрестности. Мы сидим у очага, наслаждаясь нашим мускатным вином из долины Аоста гораздо больше, чем постными блюдами, которые были поданы к нашему обеду.

5 ноября 1779 г. Вечер.

Взяться за перо и писать почти так же трудно, как искупаться в холодной реке. В этот момент у меня большое желание отложить вас, отослав к описанию ледников Савойи, данному тем восторженным альпинистом Бурри.

Ободренный, однако, несколькими бокалами отличного вина и мыслью о том, что эти страницы дойдут до вас гораздо раньше, чем путешественники или книга Бурри, я сделаю все, что в моих силах. Долина Шамони, в которой мы сейчас находимся, лежит очень высоко среди гор и, длиной от шести до семи лье, тянется почти с юга на север. Характерные черты, которые, на мой взгляд, отличают ее от всех остальных, заключаются в том, что в ней почти нет плоской части, а вся местность, подобно желобу, постепенно поднимается от Арва по склонам гор. Монблан и линия гор, отходящая от него, а также массы льда, заполняющие огромные овраги, составляют восточную стену долины, по которой на всем ее протяжении семь ледников, из которых один значительно больше других, спускаются ко дну долины.

The Ice-Lake.

Проводники, которых мы наняли, чтобы показать нам ледяное озеро, пришли вовремя. Один был молодой активный крестьянин, другой гораздо старше, который, казалось, считал себя очень проницательной особой, имевшей общение со всеми учеными иностранцами, хорошо знакомым с природой ледяных гор и очень умным малым. Он заверил нас, что за двадцать восемь лет — столько он служил проводником по горам — это первый раз, когда его услуги потребовались так поздно в году — после Дня всех святых, и все же мы могли бы даже сейчас видеть каждый объект так же хорошо, как в июне. Снабженные вином и едой, мы начали подниматься на Монтанвер, с которого, как нам сказали, вид на ледяное озеро будет совершенно восхитительным. Правильнее было бы назвать его ледяной долиной или ледяным потоком; ибо, глядя на него сверху, огромные массы льда вырываются из глубокой долины с достаточной гладкостью. Прямо позади него заканчивается остроконечная гора, с обеих сторон которой волны льда вмерзают в главный поток. На неровных поверхностях еще не было видно ни малейшего следа снега, и голубые расщелины красиво блестели. Погода постепенно затянулась, и я увидел серые волнистые облака, которые, казалось, угрожали снегом больше, чем когда-либо прежде. На месте, где мы стояли, есть небольшая хижина, построенная из камней, небрежно сложенных вместе в качестве укрытия для путешественников, которую в шутку назвали «Замок Монтанвер». Англичанин по имени Блэр, проживающий в Женеве, велел построить более просторную в более удобном месте, немного выше, где, сидя у камина, вы ловите через окно вид на всю Ледяную долину. Пики скал напротив вас, как и в долине внизу, очень острые и неровные. Эти зубцы называются иглами, а Эгюий-дю-Дрю — примечательный пик такого рода, прямо напротив Монтанвера. Мы теперь хотели пройтись по самому Ледяному озеру и рассмотреть эти огромные массы вблизи. Соответственно, мы спустились с горы и сделали почти сто шагов вокруг по волнообразным кристаллическим утесам. Это, безусловно, необычное зрелище, когда, стоя на самом льду, вы видите перед собой массы, давящие вверх и разделенные причудливо сформированными расщелинами. Однако нам не понравилось стоять на этой скользкой поверхности, ибо мы не пришли подготовленными ни с ледяными ботинками, ни с гвоздями в наших обычных; напротив, те, что мы обычно носили, стали гладкими и округлыми от нашей долгой прогулки; поэтому мы направились обратно к хижине и после короткого отдыха были готовы к возвращению. Мы спустились с горы и подошли к месту, где ледяной поток шаг за шагом пробивает себе путь в долину внизу, и вошли в пещеру, в которую он изливает свою воду. Она широкая, глубокая и самого красивого голубого цвета, и в пещере запас воды более постоянен, чем дальше у устья, так как большие куски льда постоянно тают и растворяются в ней.

По дороге к постоялому двору мы прошли мимо дома, где были два альбиноса — дети от двенадцати до четырнадцати лет, с очень белым цветом лица, жесткими белыми волосами и красными и беспокойными глазами, как у кроликов. Глубокая ночь, которая висит над долиной, приглашает меня рано лечь спать, и я едва ли достаточно проснулся, чтобы сказать вам, что мы видели ручного молодого горного козла, который выделяется среди коз так же отчетливо, как внебрачный сын благородного принца из семьи бюргеров, среди которых он тайно воспитывается и обучается. Не соответствует нашим беседам, чтобы я говорил о чем-либо не по порядку. Кроме того, вы не получаете большого удовольствия от образцов гранита, кварца или лиственницы и сосны, но больше всего вы хотели бы увидеть некоторые замечательные плоды нашего ботанизирования. Думаю, я отупел от сна — не могу написать ни строчки больше.

Шамони, 6 ноября 1776 г. Рано.

Довольные тем, что увидели все, что позволяет нам увидеть ранний сезон, мы готовы снова отправиться в путь, намереваясь сегодня проникнуть до самого Вале. Густой туман покрывает всю долину и доходит до половины гор, и мы должны подождать и посмотреть, что еще сделают для нас солнце и ветер. Наш проводник предлагает нам выбрать дорогу через Коль-де-Бальм, высокую возвышенность, которая лежит на северной стороне долины по направлению к Вале, с вершины которой, если нам повезет, мы сможем еще раз осмотреть долину Шамони и все ее примечательные объекты.

Пока я пишу, по небу проходит примечательное явление. Туманы, которые перемещаются и разрываются в некоторых местах, позволяют вам через их отверстия, как через световые люки, взглянуть на голубое небо, в то время как в то же время горные пики, поднимающиеся над нашей крышей из пара, освещаются солнечными лучами. Даже без надежды, которую это дает на прекрасный день, это зрелище само по себе является богатым угощением для глаз.

Мы наконец получили стандарт для суждения о высотах гор. На значительной высоте над долиной пар покоится на горах. На еще большей высоте находятся облака, которые уплыли вверх с вершины тумана, а затем далеко над этими облаками вы видите вершины, сверкающие в лучах солнца.

Пора идти. Я должен попрощаться с этой прекрасной долиной и с вами.

Мартиньи, в Вале, 6 ноября 1779 г. Вечер.

Мы совершили переход без каких-либо происшествий, и так это приключение закончилось. Радость от нашей удачи будет весело поддерживать мое перо еще добрых полчаса.

Нагрузив наш багаж на мула, мы выехали рано (около 9) из Приёре. Облака перемещались, так что пики были то видны, то снова терялись; в один момент солнечные лучи полосами падали на долину, в следующий — вся она снова была в тени. Мы поднялись вверх по долине, миновав выход ледяного потока, затем ледник д'Аржантьер, который является самым высоким из пяти, вершина его, однако, была скрыта от наших глаз облаками. На равнине мы провели совет, стоит ли нам выбирать маршрут через Коль-де-Бальм и отказаться от дороги через Валорсин. Перспектива была не самой многообещающей; однако, поскольку здесь нечего было терять и, возможно, многое можно было приобрести, мы смело направились к темной области туманов и облаков. Когда мы приблизились к леднику дю-Тур, облака разошлись, и мы увидели этот ледник также в полном свете. Мы посидели немного, выпили фляжку вина и съели что-нибудь. Мы теперь поднялись к истокам Арва, проходя по неровным лугам и участкам, скудно покрытым дерном, и все ближе и ближе подходили к области туманов, пока наконец не вошли прямо в нее. Мы терпеливо шли некоторое время, пока наконец, когда мы поднялись выше, над нашими головами снова не начало проясняться. Это длилось недолго, поэтому мы вышли прямо из облаков и увидели всю их массу под нами, раскинувшуюся над долиной, и смогли увидеть вершины всех гор справа и слева, которые замыкали ее, за исключением Монблана, который был покрыт облаками. Мы смогли указать их одну за другой и назвать их. В некоторых мы видели ледники, тянущиеся от их вершин до подножий, в других мы могли различить только их следы, так как лед был скрыт от наших глаз скалистыми склонами ущелий. За всей плоской поверхностью облаков, за исключением ее южной оконечности, мы могли отчетливо видеть горы, сверкающие в лучах солнца. Зачем мне перечислять вам названия вершин, пиков, игл, ледяных и снежных масс, когда их простые обозначения не могут дать вашему разуму никакого представления ни о всей сцене, ни о ее отдельных объектах?

Col de Balme.

Было совершенно необычно, как духи воздуха, казалось, вели войну под нами. Едва мы постояли несколько минут, наслаждаясь величественным видом, как внутри тумана, казалось, возник враждебный процесс, и он внезапно поднялся вверх и пригрозил снова окутать нас. Мы решительно начали подниматься на высоту в надежде еще немного ускользнуть от него, но он опередил нас и окружил со всех сторон. Однако, совершенно свежие, мы продолжали подниматься, и вскоре нам на помощь пришел сильный ветер, дующий с горы. Продувая седловину, соединявшую два пика, он погнал туман обратно в долину. Этот странный конфликт часто повторялся, и наконец, к нашей радости, мы достигли Коль-де-Бальм. Вид с него был необычным, поистине уникальным. Небо над пиками было затянуто облаками; внизу, через многие отверстия в тумане, мы видели весь Шамони, и между этими двумя слоями облаков все горные вершины были видны. На востоке мы были замкнуты неровными горами, на западе мы смотрели вниз на дикие долины, где, однако, на каждом зеленом участке были видны человеческие жилища. Перед нами лежала долина Вале, где одним взглядом глаз охватывал горы, нагроможденные во всем разнообразии масс одна на другую и простирающиеся до самого Мартиньи и даже дальше. Окруженные со всех сторон горами, которые дальше к горизонту, казалось, постоянно множились и возвышались все выше и выше, мы стояли на границе Вале и Савойи.

Некоторые контрабандисты, которые поднимались в горы со своими мулами, были встревожены, увидев нас, ибо в это время года они не рассчитывали встретить кого-либо в этом месте. Они сделали выстрел, чтобы дать понять, что они вооружены, и один выдвинулся вперед, чтобы провести разведку. Узнав нашего проводника и увидев, какую безобидную фигуру мы представляем, он вернулся к своей группе, которая теперь приблизилась к нам, и мы разошлись с взаимными приветствиями.

Ветер теперь дул резко, и начал немного идти снег, когда мы начали наш спуск, который был достаточно грубым и диким, через древний лес сосен, которые пустили корни на склонах гнейса. Вырванные ветрами, стволы и корни лежали, гния вместе, а скалы, которые были ослаблены в то же время, лежали среди них грубыми массами.

Наконец мы достигли долины, где река Трен берет свое начало из ледника, и, пройдя деревню Трен, прямо справа от нас, мы последовали за изгибами долины по довольно неудобной дороге и около шести часов достигли Мартиньи, который лежит в более плоской части Вале. Здесь мы должны освежиться для дальнейших экспедиций.

Мартиньи, 6 ноября 1779 г. Вечер.

Точно так же, как наши путешествия продолжаются непрерывно, так и мои письма одно за другим поддерживают мой разговор с вами. Едва я сложил и отложил в сторону окончание «Странствий по Савойе», как берусь за другой лист бумаги, чтобы ознакомить вас со всем, что у нас еще в планах.

Была ночь, когда мы вошли в область, о которой наше любопытство давно было возбуждено. Пока что мы видели только пики гор, которые замыкают долину с обеих сторон, и то лишь в мерцании сумерек. Мы устало пробрались в наш постоялый двор и увидели из окна, как перемещаются облака. Мы чувствовали себя такими радостными и комфортными, имея крышу над головой, как дети, когда со стульями, столешницами и коврами они сооружают крышу возле печки и там говорят друг другу, что снаружи «идет дождь или снег», чтобы вызвать приятную и воображаемую дрожь в своих маленьких душах. Это в точности так же с нами в этот осенний вечер в этом странном и неизвестном краю.

Valais.

Мы узнаем из карт, что сидим в углу колена, из которого меньшая часть Вале, идущая почти прямо с юга на север и с Роной, простирается до Женевского озера, в то время как другая и большая часть простирается с запада на восток и идет вверх по Роне к ее истоку, Фурке. Перспектива поездки через Вале очень приятна, наше единственное беспокойство — как нам перебраться в него. Прежде всего, с целью увидеть нижнюю часть, решено, что мы отправимся завтра в Сен-Морис, где мы должны встретить нашего друга, который с лошадьми объехал через Во. Завтра вечером мы думаем быть здесь снова, а затем на следующий день начнем подниматься вверх по стране. Если возобладает совет господина де Соссюра, мы совершим путь к Фурке верхом, а затем обратно в Бриг через Симплон, где в любую погоду путешествие хорошее через Домо-д'Оссола, Лаго-Маджоре, Беллинцону, а затем вверх по Сен-Готарду. Дорога, говорят, отличная и везде проходима для лошадей. Мы бы предпочли поехать через Фурку к Сен-Готарду, как ради более короткого маршрута, так и потому, что этот объезд через итальянские провинции не входил в наш первоначальный план, но что тогда делать с нашими лошадьми; их нельзя было заставить спуститься с Фурки, ибо, по всей вероятности, путь для пешеходов уже заблокирован снегом.

Что касается последнего обстоятельства, однако, мы совершенно спокойны и надеемся, как и до сих пор, советоваться, от момента к моменту, с обстоятельствами по мере их возникновения.

Самый примечательный объект в этом постоялом дворе — служанка, которая с величайшей глупостью ведет себя как одна из наших претендующих на утонченность немецких дам. Мы от души посмеялись, когда после того, как мы искупали наши усталые ноги в ванне из красного вина и глины, как рекомендовал наш проводник, нам пришлось заставить эту жеманную девицу вытереть их насухо.

Наша еда не очень освежила нас, и после ужина мы надеемся насладиться нашими кроватями больше.

Сен-Морис, 7 ноября 1779 г. Почти полдень.

В дороге мой способ — наслаждаться прекрасными видами, чтобы я мог вызвать одного за другим моих отсутствующих друзей и беседовать с ними на тему славных объектов. Если я прихожу в постоялый двор, то это для того, чтобы отдохнуть, вернуться в памяти и написать что-нибудь вам, когда зачастую мои перенапряженные способности гораздо охотнее свернулись бы в самих себе и восстановили свой тонус в своего рода полусне.

Сегодня утром мы отправились на рассвете из Мартиньи; свежий ветерок шевелился с днем, и мы вскоре прошли старый замок, который стоит в точке, где два рукава Вале образуют своего рода Y. Долина узкая, замкнутая с двух сторон горами, весьма разнообразными в своих формах, которые без исключения имеют своеобразный и возвышенно красивый характер. Мы подошли к месту, где Трен врывается в долину вокруг некоторых узких и перпендикулярных скал, так что почти сомневаешься, не течет ли река из самой твердой скалы. Рядом стоит старый мост, который только в прошлом году был сильно поврежден потоком, в то время как недалеко от него лежат огромные массы скал, которые упали совсем недавно с гор и заблокировали дорогу. Вся группа вместе составила бы чрезвычайно красивую картину. На небольшом расстоянии от старого моста был построен новый деревянный, и к нему была проложена новая дорога.

The water-fall of Pisse Vache.

Нам сказали, что мы приближаемся к знаменитому водопаду Пис-Ваш, и мы сердечно желали взглянуть на солнце, в то время как перемещающиеся облака давали нам хорошую надежду, что наше желание будет удовлетворено. По дороге мы осмотрели различные куски гранита и гнейса, которые при всех своих различиях, по-видимому, тем не менее имеют общее происхождение. Наконец мы стояли перед водопадом, который вполне заслуживает своей славы выше всех остальных. На значительной высоте сильный поток вырывается из расщелины в скале, падая вниз в бассейн, над которым пена и брызги разносятся ветром далеко и широко. Солнце в этот момент вышло из-за облаков и сделало зрелище вдвойне ярким. Внизу в брызгах, куда бы вы ни пошли, у вас прямо перед собой радуга. Если вы подниметесь выше, вы все равно станете свидетелем не менее необычного явления. Воздушные пенящиеся волны верхнего потока воды, когда с их пенистым паром они вступают в контакт с углом зрения, под которым образуется радуга, принимают пламенный оттенок, не вызывая подвешенной формы дуги, так что в этой точке перед вами постоянно меняющаяся игра огня.

Мы лазили повсюду и, сидя рядом с ним, желали, чтобы мы могли провести целые дни и много хороших часов нашей жизни в этом месте. Здесь тоже, как и во многих других местах во время нашего нынешнего тура, мы чувствовали, как невозможно наслаждаться и быть полностью впечатленным величественными объектами при мимолетном визите.

Затем мы пришли в деревню, где были веселые солдаты, и мы выпили там немного нового вина. Некоторое количество такого же было предложено нам вчера. Оно выглядело как мыло и вода; однако мы предпочли бы выпить его, чем их кислое «этого года» и «двухлетнее» вино. Когда человек испытывает жажду, ничто не кажется неуместным.

Мы увидели Сен-Морис на расстоянии; он лежит как раз в той точке, где долина замыкается настолько, чтобы перестать быть чем-то большим, чем просто проход. Над городом, слева, мы увидели небольшую церковь с отшельничеством рядом с ней, и мы надеемся иметь возможность еще посетить их обоих.

Мы нашли в постоялом дворе записку от нашего друга, который остановился в Беке, что примерно в трех четвертях лье от этого места; мы послали к нему гонца. Граф ушел на прогулку, чтобы осмотреть страну перед нами. Я возьму кусочек поесть, а затем отправлюсь к знаменитому мосту и проходу.

После 1 часа.

Я наконец вернулся с места, где можно было бы довольствоваться проведением целых дней вместе, бездельничая и слоняясь без того, чтобы хоть раз устать, ведя беседу с самим собой.

Если бы мне пришлось советовать кому-либо лучший маршрут в Вале, я бы порекомендовал путь от Женевского озера вверх по Роне. Я был на дороге в Бек через большой мост, с которого вы сразу ступаете на территорию Берна. Здесь Рона течет вниз, и долина возле озера становится немного шире. Когда я снова обернулся, я увидел, что скалы возле Сен-Мориса сжимаются с обеих сторон и что маленький легкий мост с высокой аркой смело переброшен через них над Роной, которая несется под ним со своим ревущим и пенящимся потоком. Многочисленные углы и башни крепости стоят близко к мосту, и одни ворота командуют входом в Вале. Я перешел через мост обратно к Сен-Морису и даже дальше, в поисках вида, рисунок которого я когда-то видел в доме Юбера, и по счастливой случайности нашел его.

Граф вернулся. Он ходил встречать лошадей и, оседлав своего серого, опередил остальных. Он говорит, что мост такой легкий и красивый, что выглядит как лошадь в момент прыжка через канаву. Наш друг тоже едет, и он вполне доволен своим туром. Он преодолел расстояние от Женевского озера до Бека за несколько дней, и мы все рады снова видеть друг друга.

Мартиньи, около 9.

Мы катались до поздней ночи, и дорога казалась гораздо длиннее на обратном пути, чем туда, так как утром наше внимание постоянно привлекалось от одного объекта к другому. Кроме того, я на этот день, по крайней мере, сердечно устал от описаний и размышлений; однако я должен попытаться поспешно увековечить память о двух красивых объектах. Были глубокие сумерки, когда на обратном пути мы достигли водопада Пис-Ваш. Горы, долина и сами небеса были темными и сумрачными. По его сероватому оттенку и непрерывному ропоту можно было отличить падающий поток от всех других объектов, хотя едва можно было различить малейшее движение. Внезапно вершина очень высокого пика засветилась точно так же, как расплавленная латунь в печи, и над ней поднялся красный дым. Это необычное явление было эффектом заходящего солнца, которое освещало снег и туманы, поднимавшиеся от него.

Сьон, 8 ноября 1779 г. около 3 часов.

From Martinac to Sion.

Сегодня утром мы сбились с пути верхом и из-за этого задержались по меньшей мере на три часа. Мы выехали из Мартиньяка еще до рассвета, чтобы успеть вовремя добраться до Сьона. Погода стояла необычайно прекрасная, вот только солнце, еще низко стоявшее на небосводе, было скрыто горами, так что дорога, по которой мы ехали, была сплошь в тени. Впрочем, вид на удивительно красивую долину Вале навевал множество добрых и радостных мыслей. Мы проехали добрых три часа по большой дороге, держа Рону по левую руку, когда увидели перед собой Сьон; и мы уже начали поздравлять себя с тем, что скоро закажем обед, как обнаружили, что мост, по которому нам следовало переправиться, был снесен. Люди, занятые его починкой, сказали нам, что ничего не остается, как либо оставить лошадей и идти по тропинке, пролегающей через скалы, либо проехать еще около трех миль и переправиться через Рону по другим мостам. Мы выбрали второе; и мы не позволили дурному настроению овладеть нами, а решили приписать эту неудачу вмешательству нашего доброго гения, который хотел, чтобы мы не спеша проехали через этот интересный край при хорошем дневном свете. В самом деле, повсюду в этой узкой местности Рона творит печальные опустошения. Чтобы добраться до других мостов, нам пришлось более полутора лье ехать по песчаным участкам, которые во время различных наводнений постоянно перемещаются и ни на что не годны, кроме как для зарослей ольхи и ивы. Наконец мы добрались до мостов — жалких, шатких, длинных, сколоченных из гнилых бревен. Нам пришлось переводить лошадей по одному, с величайшей осторожностью. Теперь мы были на левом берегу Вале и должны были повернуть назад, чтобы попасть в Сьон. Сама дорога была по большей части скверной и каменистой; однако каждый шаг открывал новый вид, который стоил того, чтобы его запечатлеть на картине. Один из них, впрочем, был особенно примечателен. Дорога привела нас к замку, под которым расстилалась самая прелестная сцена, какую мы видели за всю дорогу. Ближайшие к нам горы с обеих сторон спускались к равнине и своей формой придавали естественному ландшафту своего рода перспективу. Под нами во всей своей ширине, от горы до горы, лежала долина Вале, так что глаз мог легко охватить ее целиком; Рона с ее постоянно меняющимися изгибами и поросшими кустарником берегами протекала мимо деревень, лугов и богато возделанных возвышенностей; вдали виднелся замок Сьон и различные холмы, начинающие подниматься за ним; самый дальний горизонт был замкнут, словно амфитеатром, полукруглой грядой заснеженных гор, которые, как и все остальное, сверкали в полуденном блеске солнца. Неприятной и неровной была дорога, по которой нам пришлось ехать; поэтому мы, возможно, тем больше наслаждались все еще довольно зелеными гирляндами виноградных лоз, которые ее осеняли. Жители, для которых дорог каждый клочок земли, сажают виноград вплотную к стенам, отделяющим их небольшие владения от дороги, где он достигает необычайной толщины и с помощью кольев и шпалер перекидывается через дорогу, образуя почти сплошную беседку. Низины были в основном лугами: в окрестностях Сьона, однако, мы заметили кое-где пашню. По направлению к этому городу пейзаж чрезвычайно разнообразен благодаря множеству холмов, и нам хотелось бы задержаться подольше, чтобы насладиться им. Но безобразие города и его жителей страшно нарушает приятное впечатление, которое оставляет природа. Самые ужасные зобы совершенно вывели меня из равновесия. Мы не можем сегодня проехать дальше на лошадях, и поэтому думаем идти пешком до Сейтера. Здесь, в Сьоне, постоялый двор отвратителен, а весь город имеет грязный и отталкивающий вид.

Сейтер, 8 ноября 1779 г. Ночь.

Sion-Seyters.

Так как вечер уже начал сгущаться, прежде чем мы выехали из Сьона, мы прибыли сюда ночью, под ясным звездным небом. В результате мы упустили немало хороших видов — я это прекрасно знаю. В особенности нам хотелось бы подняться к замку Турбийон, который находится недалеко от Сьона; вид оттуда должен быть необычайно красив. Проводник, которого мы взяли с собой, искусно провел нас через какие-то жалкие низины, где разлилась вода. Мы вскоре достигли высот, и Рона осталась внизу, справа от нас. Разговорами об астрономических материях мы сократили себе путь и остановились здесь у очень достойных людей, которые делают все возможное, чтобы нас принять. Когда мы вспоминаем о том, что пережили, такой насыщенный день, с его множеством происшествий и зрелищ, кажется почти равным целой неделе. Я начинаю очень жалеть, что у меня нет ни времени, ни таланта, чтобы набросать хотя бы контуры самых примечательных объектов; ибо это было бы для отсутствующих гораздо лучше, чем любые описания.

Сейтер, 9 ноября 1779 г.

Прежде чем мы отправимся в путь, я могу лишь пожелать вам доброго утра. Граф едет со мной в горы налево, к Лейкербаду; наш друг тем временем останется здесь с лошадьми и присоединится к нам завтра в Лейке.

Лейкербад, 9 ноября 1779 г. У подножия горы Гемми.

В маленьком деревянном домике, где нас дружелюбно приняли очень достойные люди, мы сидим в небольшой низкой комнате и пытаемся передать словами, сколько всего интересного было в сегодняшнем путешествии. Выехав из Сейтера очень рано, мы прошли три лье вверх по горам, миновав обширные районы, опустошенные горными потоками. Один из таких потоков может внезапно подняться и опустошить пространство на многие мили, покрыв обломками скал и гравием поля, луга и сады, которые люди (по крайней мере, там, где это возможно) с трудом начинают расчищать, чтобы, быть может, через два поколения они снова были разрушены. День выдался серым, лишь изредка проглядывало солнце. Невозможно описать, насколько бесконечно разнообразной становится здесь долина Вале; ландшафт изгибается и меняется каждое мгновение, и, оглядываясь вокруг, кажется, что все объекты лежат совсем рядом, и все же они разделены огромными оврагами и холмами. В основном открытая часть долины была у нас внизу, справа, когда внезапно мы вышли на место, откуда открывался прекраснейший вид на горы.

Чтобы сделать более понятным то, что я пытаюсь описать, я должен сказать несколько слов о географическом положении местности, в которой мы сейчас находимся. Мы уже три часа поднимались по горному району, отделяющему Вале от Берна. Это, по сути, великая горная гряда, которая тянется непрерывной цепью от Женевского озера до Сен-Готарда и на которой, проходя через Берн, покоятся огромные массы льда и снега. Здесь «выше» и «ниже» — лишь относительные понятия момента. Я говорю, например, подо мной лежит деревня — и, по всей вероятности, уровень, на котором она построена, находится на крутой вершине, которая гораздо выше долины внизу, чем я над ней.

Inden—The Gemmi.

Когда мы повернули за угол дороги и немного отдохнули у скита, мы увидели внизу, в конце прелестного зеленого луга, протянувшегося вдоль края огромной пропасти, деревню Инден с белой церковью точно посередине пейзажа, построенную целиком на склоне холма. За пропастью вверх уходила другая полоса лугов и сосновых лесов, а прямо за деревней к самой вершине поднималась огромная расщелина в скалах. С левой стороны горы подступали прямо к нам, а те, что справа, уходили далеко вдаль, так что маленькая деревушка с белой церковью образовывала как бы фокус, к которому сходились все скалы, овраги и горы. Дорога в Инден вырублена в отвесном склоне скалы, которая по левую руку от вас, если ехать в деревню, окаймляет амфитеатр. Это не опасно, хотя и выглядит достаточно устрашающе. Она спускается по склону скалистой массы, отделенная от зияющей бездны справа лишь несколькими жалкими досками. Крестьянин с мулом, который спускался одновременно с нами, всякий раз, когда доходил до опасных мест, хватал своего зверя за хвост, чтобы крутой спуск не заставил его поскользнуться и не сбросил в скалы внизу. Наконец мы достигли Индена. Поскольку наш проводник был там хорошо известен, он легко сумел получить для нас у добродушной хозяйки немного хлеба и стакан красного вина, ибо в этих краях нет обычных постоялых дворов.

Теперь мы поднялись по высокому оврагу за Инденом, где вскоре увидели перед собой Геммиберг (о котором мы слышали такие ужасные описания), с Лейкербадом у подножия, лежащим между двумя высокими, неприступными, покрытыми снегом горами, словно на ладони. Было около трех часов, когда мы прибыли туда, и наш проводник вскоре нашел нам жилье. Здесь даже нет настоящего постоялого двора, но из-за множества посетителей здешних купален у всех людей есть хорошие условия для размещения. Наша хозяйка накануне родила, но ее муж со старой матерью и служанкой очень достойно оказали нам гостеприимство. Мы заказали поесть и пошли посмотреть на теплые источники, которые в нескольких местах с большой силой бьют из земли и собираются в очень чистые резервуары. Говорят, что за деревней, ближе к горам, есть еще более сильные источники. Вода не имеет ни малейшего запаха серы, и ни у источника, ни в русле она не оставляет ни малейшего осадка охры или какой-либо другой земли или минерала, но, как и любая другая чистая родниковая вода, не оставляет после себя ни малейшего следа. Выходя из земли, она чрезвычайно горячая и славится своими целебными свойствами. У нас еще оставалось время для прогулки к подножию Гемми, которое казалось нам совсем близким. Я должен здесь повторить замечание, которое уже так часто делалось: когда находишься в окружении гор, все объекты кажутся чрезвычайно близкими. Нам пришлось пройти добрую милю среди обломков скал, упавших с высот, и по гравию, принесенному потоками, прежде чем мы достигли подножия Гемми, где дорога поднимается вдоль отвесных утесов. Это единственный перевал в кантон Берн, и больных приходится перевозить через него в седиолах.

Если бы время года не заставляло нас спешить, мы, по всей вероятности, могли бы завтра попытаться подняться на эту замечательную гору; однако сейчас нам приходится довольствоваться лишь простым созерцанием. На обратном пути мы увидели, как собираются тучи, что в этих краях — в высшей степени интересное зрелище. Хорошая погода, которой мы до сих пор наслаждались, заставила нас почти полностью забыть, что сейчас ноябрь; к тому же, как нам предсказывали в Берне, осень здесь очень восхитительна. Однако короткие дни и тучи, грозящие снегом, предупреждают нас, как поздно уже на дворе. Странный поток, который волновал их этим вечером, был необычайно красив. Когда мы возвращались от подножия Гемми, мы видели, как легкие туманы поднимаются из оврага со стороны Индена и движутся с большой быстротой. Они постоянно меняли направление, то устремляясь вперед, то назад, и наконец, поднимаясь, подошли так близко к Лейкербаду, что мы ясно поняли: нужно ускорить шаг, если не хотим до наступления темноты оказаться окутанными облаками. Впрочем, мы добрались до своего жилья без происшествий, и пока я это пишу, идет настоящий снег. Это первый снегопад, который мы застали, и когда мы вспоминаем нашу вчерашнюю теплую поездку от Мартиньяка до Сьона под виноградными беседками, которые были еще довольно густо покрыты листвой, перемена кажется действительно внезапной. Я некоторое время стоял у двери, наблюдая за характером и видом облаков, которые прекрасны неописуемо. Еще не ночь, но временами облака застилают все небо и делают его совсем темным. Они поднимаются из глубоких оврагов, пока не достигают самых высоких вершин гор; притянутые ими, они, кажется, сгущаются и, конденсируясь от холода, падают в виде снега. Это вызывает невыразимое чувство одиночества — оказаться здесь, на этой высоте, как бы в своего рода колодце, из которого, как вам кажется, едва ли есть даже тропинка, чтобы выбраться, кроме как вниз по обрыву перед вами. Облака, которые собираются здесь, в этой долине, то полностью скрывая огромные скалы и поглощая их в пустой непроницаемой мгле, то позволяя части из них показаться, словно огромным призракам, придают людям оттенок меланхолии. Посреди таких природных явлений люди полны предчувствий и опасений. Облака — явление, примечательное для каждого человека с юных лет, — на равнинных землях обычно воспринимаются самое большее как нечто чужеродное, нечто сверхземное. Люди смотрят на них как на странников, как на перелетных птиц, которые, вылупившись в другом климате, посещают ту или иную страну на мгновение, пролетая мимо, — как на великолепные гобелены, которыми боги отгораживают свое величие и блеск от человеческих глаз. Но здесь, где они рождаются, человек с самого начала заключен в них, и вечная и внутренняя энергия его природы чувствует себя каждым нервом побуждаемой к предчувствиям и склонной к ним.

На облака, которые у нас производят подобные эффекты, мы обращаем мало внимания; к тому же, поскольку они не нависают так густо и непосредственно перед нашими глазами, их устройство труднее наблюдать. Относительно всех подобных явлений единственное желание — это задержаться на них на некоторое время и иметь возможность пробыть несколько дней в местах, где они наблюдаемы. Если кто-то любит такие наблюдения, желание становится тем живее, чем больше размышляешь о том, что каждое время года, каждый час дня и каждая перемена погоды порождают новые явления, которых мы мало ожидали. И как ни один человек, даже самый заурядный, никогда не был свидетелем, даже однажды, великих и необычных событий, чтобы они не оставили в его душе каких-то следов и не заставили его почувствовать себя также более великим от этой маленькой крупицы величия, так что он никогда не устает рассказывать всю историю снова и снова и приобрел во всяком случае маленькое сокровище на всю свою жизнь; точно так же обстоит дело и с человеком, который видел и стал знаком с великими явлениями природы. Тот, кому удается сохранить эти впечатления и соединить их с другими мыслями и чувствами, безусловно, обладает сокровищницей сладостей, чтобы приправить самые безвкусные части жизни и придать всепроникающий вкус всему существованию.

Я замечаю, что в своих записях я очень мало упоминаю о людях. Среди этих великих объектов природы они мало заслуживают внимания, особенно там, где они лишь приходят и уходят. Не сомневаюсь, что при более длительном пребывании мы встретили бы много достойных и интересных людей. Один факт, я думаю, я наблюдал повсюду: чем дальше уходишь от большой дороги и оживленных торговых мест, чем больше люди замкнуты горами, изолированы и ограничены простейшими жизненными потребностями, чем больше они черпают свое пропитание из простых, скромных и неизменных занятий, тем они лучше, тем более обходительны, дружелюбны, бескорыстны и гостеприимны.

Лейкербад, 10 ноября 1779 г.

Мы собираемся при свечах, чтобы спуститься с горы, как только забрезжит рассвет. Ночь у меня выдалась довольно беспокойная. Едва я лег в постель, как почувствовал, будто меня всего обсыпало крапивницей. Вскоре, однако, я обнаружил, что это рой ползающих насекомых, которые, алчные до крови, набросились на новичка. Эти насекомые в огромном количестве размножаются в таких деревянных домах. Ночь показалась мне чрезвычайно длинной, и я был искренне рад, когда утром принесли свет.

Лейк, около 10 часов.

У нас мало времени, однако, прежде чем мы отправимся в путь, я расскажу вам о примечательном расставании нашей компании, которое здесь произошло, а также о его причине. Мы выехали из Лейкербада на рассвете, и нам пришлось пробираться по лугам через свежий и скользкий снег. Вскоре мы добрались до Индена, где, оставив выше нас справа крутую дорогу, по которой мы спускались вчера, мы спустились к лугам вдоль оврага, который теперь лежал слева от нас. Он чрезвычайно дикий и зарос деревьями, но по нему идет вполне сносная дорога. Через расщелины в скале вода, стекающая из Лейкербада, имеет выходы в долину Вале. Высоко на склоне холма, по которому мы вчера спускались, мы увидели акведук, искусно вырубленный в скале, по которому небольшой поток направляется с горы, а затем через лощину в соседнюю деревню.

Leuk.

Затем нам пришлось подняться на крутую высоту, с которой мы вскоре увидели открытую местность Вале, с грязным городом Вале, лежащим под нами. Эти маленькие городки по большей части прилеплены к склонам холмов; крыши неэстетично покрыты грубо расколотыми досками, которые в течение года чернеют и зарастают мхом; и когда вы входите в них, вы сразу испытываете отвращение, ибо все вокруг грязно; нужда и лишения повсюду видны среди этих высокопривилегированных и свободных бюргеров.

Здесь мы встретили нашего друга, который принес неутешительное известие, что продолжать путь с лошадьми становится неразумно. Конюшни везде были маленькие и тесные, построенные только для мулов или вьючных лошадей; овес тоже редко можно было достать; более того, ему сказали, что выше в горах его совсем нет. Соответственно, был созван совет. Наш друг с лошадьми должен был спуститься по Вале и ехать через Бе, Веве, Лозанну, Фрибур и Берн в Люцерн, в то время как граф и я продолжали наш путь вверх по Вале и пытались проникнуть к горе Сен-Готард, а затем через кантон Ури и мимо озера Лесных кантонов также направиться в Люцерн. В этих краях можно повсюду достать мулов, которые лучше подходят для этих дорог, чем лошади, а идти пешком в конечном итоге всегда оказывается приятнее. Наш друг уехал, наши чемоданы упакованы на спину мула, и теперь мы готовы отправиться в путь и добираться пешком до Брига. Небо выглядит пестро, но я надеюсь, что удача, которая до сих пор сопутствовала нам и привела в это отдаленное место, не покинет нас именно в тот момент, когда мы больше всего в ней нуждаемся.

Бриг, 10 ноября 1779 г. Вечер.

О сегодняшней экспедиции мне мало что можно рассказать, если только вы не хотите, чтобы вас развлекли длинным обстоятельным отчетом о погоде. Около 11 часов мы выехали из Лейка в компании швабского подмастерья мясника, который сбежал сюда и нашел место, где служил чем-то вроде Гансвурста (шута), и с нашим багажом, упакованным на спину мула, которого его хозяин гнал перед собой. Позади нас, насколько хватало глаз, густые снежные тучи, которые нагоняло с низин, покрывали все вокруг. Это действительно выглядело угрожающе. Не выражая своих страхов, я чувствовал тревогу, как бы, даже если прямо перед нами все выглядело так ясно, как только могло быть в земле Гесем, тучи тем не менее не настигли нас, и здесь, возможно, на территории Вале, зажатые с обеих сторон горами, мы не оказались бы накрыты тучами и за одну ночь занесены снегом. Так шептала тревога, которая почти полностью овладела одним ухом; в другом уверенным тоном говорило мужество и, упрекая меня в недостатке веры, напоминало о прошлом и обращало мое внимание на атмосферные явления перед нами. Наша дорога постоянно вела к хорошей погоде. Вверх по Роне все было ясно, и так как сильный западный ветер продолжал гнать тучи позади нас, было мало шансов, что они нас догонят.

Причина этого была следующая. В долину Вале, как я уже часто отмечал, с соседних горных цепей спускается много оврагов, которые впадают в нее, как маленькие ручьи в большую реку, как, впрочем, и все их воды стекают в Рону. Из каждого такого отверстия вырывается поток ветра, который формировался во внутренних долинах и закоулках скал. Когда теперь основной поток облаков вверх по долине достигает одного из этих оврагов, поток ветра не позволяет облакам пройти, но борется с ними и с ветром, который их гонит, и таким образом задерживает их и оспаривает у них целыми часами проход вверх по долине. Этот конфликт мы часто наблюдали, и когда мы верили, что нас наверняка настигнут облака, возникало препятствие такого рода, и после того, как мы проходили добрую милю, мы обнаруживали, что они едва сдвинулись с места.

Brieg.

К вечеру небо было необычайно красивым. Когда мы прибыли в Бриг, тучи добрались туда почти одновременно с нами; однако, поскольку солнце зашло и дул сильный восточный ветер, они были вынуждены остановиться и образовали огромный полумесяц от горы до горы поперек долины. Холодный воздух сильно сгустил их, и там, где их край выделялся на фоне синего неба, он представлял взору множество красивых, легких и изящных форм. Было совершенно ясно, что они тяжелы от снега; однако свежий воздух, казалось, обещал нам, что за ночь его выпадет немного.

Здесь мы находимся на очень комфортабельном постоялом дворе, и что в значительной степени способствует нашему довольству, мы нашли просторную комнату с печью, так что можем сидеть у огня и совещаться о наших будущих путешествиях. Через Бриг проходит обычная дорога в Италию через Симплон; если мы, следовательно, откажемся от нашего плана ехать через Фурку к горе Сен-Готард, мы поедем с наемными лошадьми и мулами в Домо-д'Оссола, Маргоццо, поднимемся вверх по Лаго-Маджоре, а затем в Беллинцону, а оттуда на Сен-Готард и через Айроло к монастырю капуцинов. Эта дорога проходима всю зиму, и по ней хорошо путешествовать на лошадях; однако, на наш взгляд, она не очень привлекательна, особенно потому, что ее не было в нашем первоначальном плане, и она не приведет нас в Люцерн до истечения пяти дней после нашего друга. Мы хотим скорее увидеть всю долину Вале до самого ее предела, куда надеемся прибыть к завтрашнему вечеру, и, если судьба будет благосклонна, мы будем сидеть примерно в то же время на следующий день в Реальпе, в кантоне Ури, который находится на горе Сен-Готард, совсем рядом с ее высочайшей вершиной. Если мы тогда найдем невозможным пересечь Фурку, дорога назад к этому месту все еще будет открыта для нас, и тогда мы сможем по необходимости выбрать маршрут, от которого по своей воле мы не склонны.

Вы можете легко поверить, что я здесь внимательно расспрашивал людей, верят ли они, что проход через Фурку открыт, ибо это та единственная мысль, с которой я встаю и ложусь спать, и занимаю себя весь день напролет. До сих пор наш маршрут можно сравнить с походом навстречу врагу, и теперь это как если бы мы приближались к месту, где он укрепился, и мы должны дать ему бой. Кроме нашего мула, заказаны две лошади, чтобы быть готовыми к вечеру.

Munster, Nov. 11, 1779.

Evening, 6 o'clock.

Снова у нас был приятный и удачный день. Сегодня утром, когда мы выехали рано и вовремя из Брига, наш хозяин, когда мы уже были в пути, сказал: «Если гора (так здесь называют Фурку) окажется слишком страшной, вы легко можете вернуться и выбрать другой маршрут». С нашими двумя лошадьми и мулом мы вскоре вышли на приятные луга, где долина становится такой узкой, что ее ширина едва ли несколько пушечных выстрелов. Здесь есть прекрасные пастбища, на которых стоят большие деревья, в то время как вокруг разбросаны обломки скал, скатившиеся с соседних гор. Долина постепенно сужается, и путешественник вынужден подниматься вдоль склона горы, имея в то же время Рону внизу в глубоком овраге слева от себя. Выше него, однако, земля прекрасно расстилается; на разнообразно холмистой местности — зеленые и богатые луга и красивые деревушки, которые своими темно-коричневыми деревянными домами мило выглядывают из-под снега. Мы много путешествовали пешком, и делали это по очереди, чтобы уступить друг другу. Ибо хотя ехать верхом достаточно безопасно, все же вызывает тревогу видеть другого, едущего перед вами по такой узкой тропе, на таком слабом животном и прямо на краю такого крутого обрыва; и так как на лугах не видно скота (ибо люди здесь в это время года запирают их всех в сараи), такая местность выглядит пустынной, и мысль о том, что тебя постоянно все сильнее и сильнее сжимают огромные горы, наполняет воображение мрачными и неприятными фантазиями, достаточными для того, чтобы вы упали с седла, если не очень крепко в нем сидите. Человек никогда не является полностью хозяином самого себя. Поскольку он живет в полном неведении о будущем, как, в самом деле, то, что принесет следующий момент, скрыто от него, следовательно, когда что-то необычное попадает в поле его зрения, ему часто приходится бороться с непроизвольными ощущениями, предчувствиями и сновидческими фантазиями, над которыми вскоре после этого он может громко посмеяться, но которые в решающий момент часто бывают чрезвычайно гнетущими.

The legend of S. Alexis.

На нашем полуденном привале мы нашли некоторое развлечение. Мы остановились у женщины, в доме которой все выглядело опрятно и аккуратно. Ее комната, по местному обычаю, была обшита панелями, кровати украшены резьбой; шкафы, столы и все другие маленькие хранилища, которые были прикреплены к стенам или в углах, имели красивые украшения токарной работы или резьбы. По портретам, висевшим по комнате, легко было заметить, что несколько членов семьи посвятили себя духовному званию. Мы также заметили коллекцию переплетенных книг над дверью, которую мы приняли за приданое одного из этих преподобных особ. Мы сняли «Жития святых» и читали их, пока готовилась наша еда. Однажды, когда наша хозяйка вошла в комнату, она спросила нас, читали ли мы когда-нибудь историю святого Алексия? Мы ответили «нет» и не обратили больше внимания на ее вопрос, а продолжали читать главу, которую каждый из нас начал. Когда, однако, мы сели за стол, она села рядом с нами и снова начала говорить об Алексии. Мы спросили ее, является ли он святым покровителем ее самой или ее семьи; что она отрицала, утверждая в то же время, однако, что этот святой человек претерпел так много ради любви к Богу, что его история всегда трогает ее больше, чем чья-либо другая. Когда она увидела, что мы ничего о нем не знаем, она начала рассказывать нам его историю. «Святой Алексий», — сказала она, — «был сыном знатных, богатых и богобоязненных родителей в Риме, и в практике добрых дел он с радостью следовал их примеру, ибо они делали необычайное добро бедным. Все это, однако, не казалось достаточным Алексию; но тайно в своем сердце он посвятил себя целиком служению Богу и дал обет Христу вечного девства. Когда же со временем родители захотели женить его на прекрасной и любезной девице, он не воспротивился их воле. Когда, однако, брачная церемония была завершена, вместо того чтобы удалиться в свою постель в брачном покое, он сел на корабль, который нашел готовым к отплытию, и с ним переправился в Азию. Здесь он принял облик жалкого нищего и стал тем самым настолько тщательно замаскированным, что слуги его отца, посланные вслед за ним, не смогли его узнать. Здесь он расположился у дверей главной церкви, неизменно посещая богослужения и поддерживая себя милостыней верующих. Через два или три года произошли различные чудеса, знаменующие особую милость Всевышнего. Епископ услышал голос в церкви, повелевающий ему призвать в священный храм того человека, чья молитва наиболее угодна Богу, и держать его рядом с собой, пока он совершает божественное богослужение. Поскольку епископ не сразу узнал, кто мог иметься в виду, голос продолжал указывать ему на нищего, которого, к великому изумлению народа, он немедленно привел в церковь. Святой Алексий, смущенный тем, что внимание людей было направлено на него, тихо и молча удалился оттуда, также на корабль, намереваясь отправиться еще дальше в чужие земли. Но из-за бури и других обстоятельств он был вынужден высадиться в Италии. Святой, видя во всем этом перст Божий, был рад встретить возможность упражняться в самоотречении в высшей степени. Поэтому он отправился прямо в свой родной город и расположился нищим у дверей дома своих родителей. С их обычной благочестивой добротой они приняли его и приказали одному из своих слуг предоставить ему жилье в замке и все необходимое пропитание. Этот слуга, раздраженный хлопотами, которые ему доставили, и недовольный добротой своего господина, отвел этому мнимому нищему жалкую дыру под каменными ступенями, куда бросал ему, как собаке, жалкую подачку еды. Святой, вместо того чтобы позволить себе досадовать на это, прежде всего искренне поблагодарил за это Бога в своем сердце и не только переносил с терпеливой кротостью все это, что он мог легко изменить, но с невероятной и сверхчеловеческой стойкостью выносил вид постоянного горя своих родителей и жены из-за его отсутствия. Ибо он слышал, как его горячо любимые родители и прекрасная супруга призывают его имя сто раз в день и молятся о его возвращении, и видел, как они проводят свои дни в печали из-за его предполагаемого отсутствия». На этом месте своего повествования наша добрая хозяйка не могла сдержать слез, в то время как ее две дочери, которые во время рассказа прижались к ее боку, продолжали пристально смотреть матери в лицо. «Но», — продолжала она, — «велика была награда, которую Всевышний даровал его постоянству, дав ему при смерти величайшие возможные доказательства своего благоволения в глазах верующих. Ибо после того, как он прожил несколько лет в этом состоянии, ежедневно посещая службу Божью с самым пламенным рвением, он наконец заболел, не привлекая к своему состоянию особого внимания никого. Однажды утром вскоре после этого, когда сам папа совершал торжественную мессу в присутствии императора и всех вельмож, внезапно все колокола во всем городе Риме начали звонить, как будто по отходной по какой-то знатной особе. Пока все были полны изумления, папе было открыто, что это чудо в честь смерти самого святого человека во всем городе, который только что умер в доме знатного патриция. — Отец Алексия, будучи допрошенным, сразу подумал о нищем. Он пошел домой и нашел его под лестницей совсем мертвым. В своих сложенных руках святой человек сжимал бумагу, которую его старый отец тщетно пытался у него отобрать. Он вернулся в церковь и рассказал все это императору и папе, которые после этого со своими придворными и духовенством отправились посетить тело святого. Когда они достигли места, святой отец взял ее без труда из рук мертвеца и передал императору, который после этого приказал прочитать ее вслух своему канцлеру. Бумага содержала историю святого. Тогда вы должны были видеть горе его родителей и жены, которое теперь стало чрезмерным, при мысли, что у них был рядом сын и муж, столь дорогой; для которого не было ничего слишком хорошего, чего бы они не сделали; и затем еще знать, как плохо с ним обращались! Они пали на его тело и плакали так горько, что не было ни одного из присутствующих, кто мог бы удержаться от слез. Более того, среди множества людей, которые постепенно стекались к месту, было много больных, которых приносили к телу и от его прикосновения исцелялись».

The legend of S. Alexis.

Наша прекрасная рассказчица снова и снова утверждала, вытирая глаза, что никогда не слышала более трогательной истории, и меня тоже охватило такое сильное желание плакать, что мне стоило величайшего труда скрыть и подавить его. После обеда я нашел саму легенду у отца Кохема и обнаружил, что добрая дама не упустила ни одной чисто человеческой черты истории, в то время как она начисто забыла все безвкусные замечания этого автора.

Мы постоянно подходим к окну, наблюдая за погодой; и в настоящее время очень близки к тому, чтобы вознести молитву ветрам и облакам. Длинные вечера и всеобщая тишина — это элементы, в которых письмо процветает весьма весело, и я убежден, что если бы я мог, или был обязан, хотя бы на несколько месяцев остаться в таком месте, все мои незаконченные драмы неизбежно были бы завершены одна за другой.

Мы уже опросили нескольких человек перед нами относительно прохода через Фурку; но даже здесь мы не смогли получить никакой точной информации, хотя гора находится всего в двух или трех лье. Мы должны, однако, оставаться довольными, и мы сами отправимся на рассвете, чтобы провести разведку и увидеть, как судьба решит за нас. Однако, в общем, как бы я ни был склонен принимать вещи такими, как они есть, я должен признаться, было бы крайне досадно, если бы мы были вынуждены снова повернуть назад. Если нам повезет, мы будем к завтрашнему вечеру в Реальпе или на Сен-Готарде, а к полудню следующего дня среди капуцинов на вершине горы. Если дела пойдут неудачно, у нас открыты две дороги для отступления. Назад через всю долину Вале и по хорошо известной дороге через Берн в Люцерн; или назад в Бриг, а затем в большой объезд к Сен-Готарду. Я думаю, в этом коротком письме я сказал вам это уже трижды. Но на самом деле это имеет для нас большое значение. Исход решит, кто был прав: наше мужество, которое дало нам уверенность, что мы должны преуспеть, или благоразумие некоторых лиц, которые были очень настойчивы, пытаясь отговорить нас от попытки этого маршрута. Это, во всяком случае, несомненно, что и благоразумие, и мужество должны признать случай над ними обоими. И теперь, когда мы еще раз осмотрели погоду и обнаружили, что воздух холодный, небо ясное и без каких-либо признаков тенденции к снегу, мы спокойно пойдем спать.

Мюнстер, 12 ноября 1776 г. Рано. 6 часов.

Мы совершенно готовы, и все упаковано, чтобы отправиться отсюда с рассветом. У нас впереди два лье до Обервальда, а оттуда обычный расчет составляет шесть лье до Реальпа. Наш мул должен следовать за нами с багажом, насколько это возможно.

Реальп, 12 ноября 1779 г. Вечер.

The passage of the Furca.

Мы достигли этого места как раз с наступлением темноты. Мы преодолели все трудности, и узлы, запутывавшие наш путь, были разрублены. Прежде чем я скажу вам, где мы остановились, и прежде чем я опишу вам характер наших хозяев, позвольте мне получить удовольствие, мысленно пройдя дорогу, которую мы видели перед собой не без тревоги, и которую, однако, оставили позади себя без происшествий, хотя и не без трудностей. Около семи мы выехали из Мюнстера и увидели перед собой покрытый снегом амфитеатр горных вершин, и приняли за Фурку гору, которая на заднем плане стояла косо перед ним. Но, как мы позже узнали, мы ошиблись; она была скрыта от нашего взора горами слева и высокими облаками. Восточный ветер дул сильно и боролся с некоторыми снежными тучами, гоняя сугробы то через горы, то вверх по долине. Но это только сделало снежные сугробы глубже на земле и заставило нас несколько раз сбиться с пути; хотя, зажатые, как мы были, с обеих сторон, мы не могли не достичь Обервальда в конечном итоге. Около девяти мы действительно добрались туда, и, заглянув на постоялый двор, его обитатели были немало удивлены, увидев таких персонажей, появляющихся там в это время года. Мы спросили, проходим ли еще перевал через Фурку, и они ответили, что их люди пересекают его большую часть зимы, но сможем ли мы перебраться, они сказать не могли. Мы немедленно послали искать одного из этих людей в качестве проводника. Вскоре появился крепкий коренастый крестьянин, чей самый вид и фигура внушали доверие. С ним мы немедленно начали договариваться: если он считает, что проход проходим для нас, пусть скажет так; а затем возьмет одного или нескольких товарищей и пойдет с нами. После короткой паузы он согласился и ушел, чтобы приготовиться самому и привести остальных. Тем временем мы заплатили нашему погонщику мулов за наем его зверя, так как больше не могли пользоваться его мулом; и, съев немного хлеба с сыром и выпив стакан красного вина, почувствовали себя полными сил и бодрости, когда наш проводник вернулся в сопровождении другого человека, который выглядел еще больше и сильнее его самого, и, казалось, обладал всей силой и мужеством лошади, он быстро взвалил наш чемодан на плечо. И вот мы отправились, партией из пяти человек, через деревню и вскоре достигли подножия горы, которая лежала слева от нас, и начали постепенно подниматься на нее. Сначала у нас была протоптанная тропа, которой нужно было следовать, спускавшаяся с соседнего Альпа; вскоре, однако, она закончилась, и нам пришлось идти вверх по склону горы через снег. Наши проводники с большим мастерством прокладывали свой путь среди скал, вокруг которых вьется обычная тропа, хотя глубокий и ровный снег покрыл все одинаково. Затем наша дорога пролегала через сосновый лес, в то время как Рона текла под нами в узкой бесплодной долине. В нее мы также, спустя некоторое время, должны были спуститься, и, перейдя по маленькому пешеходному мостику, мы увидели ледник Роны. Это самый огромный, который мы до сих пор видели так полно. Очень большой ширины, он занимает все седло горы и спускается непрерывно до точки, где в долине из него вытекает Рона. У этого источника, говорят нам люди, он уже несколько лет уменьшается; но это ничто по сравнению со всем остальным огромным массивом. Хотя все было полно снега, все же грубые утесы льда, на которых ветер не позволял снегу лежать, были видны с их стеклянно-голубыми трещинами, и вы могли ясно видеть, где заканчивался ледник и начиналась покрытая снегом скала. К этой точке, которая лежала слева от нас, мы подошли очень близко. Вскоре мы снова достигли легкого пешеходного мостика через маленький горный поток, который протекал через бесплодную корытообразную долину, чтобы соединиться с Роной. После прохождения ледника ни справа, ни слева, ни перед вами не было видно ни одного дерева, все было одной пустынной пустошью; никаких грубых и выступающих скал — ничего, кроме длинных гладких долин, слегка наклоненных возвышенностей, которые теперь, в снегу, выровнявшем все неровности, представляли нам свои простые неразрывные поверхности. Повернув теперь налево, мы поднялись на гору, погружаясь при каждом шаге глубоко в снег. Один из наших проводников должен был идти первым и, смело приминая снег, прокладывать путь, по которому мы должны были следовать.

The passage over the Furca.

Это было странное зрелище, когда, на мгновение отвлекая внимание от дороги, вы направляли его на себя и своих попутчиков. В самой пустынной области мира, в безграничной, монотонной пустыне гор, окутанных снегом, где на три лье вперед и назад вы не ожидали бы встретить ни одной живой души, в то время как с обеих сторон у вас были глубокие лощины горной сети, вы могли видеть вереницу людей, пробирающихся вперед, ступая каждый по глубоким следам того, кто шел перед ним, и где, во всем широком пространстве, таким образом сглаженном, глаз не мог различить ничего, кроме следа, который они оставили за собой. Лощины, когда мы покидали их, лежали позади нас серыми и безграничными в тумане. Сменяющиеся облака постоянно проходили над бледным диском солнца и распространяли по всей сцене вечно движущуюся завесу. Я убежден, что любой, кто, следуя этим маршрутом, позволил бы своему воображению взять верх, даже при отсутствии какой-либо непосредственной опасности, стал бы жертвой своих собственных опасений и страхов. В действительности, здесь мало или совсем нет риска падения; большая опасность исходит от лавин, когда снег становится глубже, чем сейчас, и начинает катиться. Однако наш проводник сказал нам, что они пересекают горы всю зиму, перевозя из Вале на Сен-Готард шкуры серн, в которых здесь ведется значительная торговля. Но тогда, чтобы избежать лавин, они не выбирают маршрут, которым шли мы, а остаются некоторое время дольше в широкой долине, а затем идут прямо вверх на гору. Эта дорога безопаснее, но гораздо неудобнее. После перехода около трех с половиной часов мы достигли седла Фурки, возле креста, который отмечает границу Вале и Ури. Даже здесь мы не могли различить двойную вершину, от которой Фурка получила свое название. Мы теперь надеялись на более легкий спуск, но наши проводники вскоре объявили нам еще более глубокий снег, как мы немедленно обнаружили. Наш марш продолжался гуськом, как и прежде, и идущий впереди человек, который прокладывал путь, часто проваливался по пояс в снег. Готовность людей и их легкая манера говорить о делах служили поддержанию нашего мужества; и я скажу за себя, что совершил путешествие без усталости, хотя не могу сказать, что это была просто прогулка. Охотник Герман утверждал, что он часто раньше встречал столь же глубокий снег в лесах Тюрингии, но в конце концов не мог не разразиться громким восклицанием: «Фурка — это —————».

Гриф или ягнятник пронесся над нашими головами с невероятной быстротой: это было единственное живое существо, которое мы встретили в этой пустыне. Вдали мы видели горы Урси, освещенные ярким солнечным светом. Наши проводники хотели войти в пастушью хижину, которая была заброшена и занесена снегом, и перекусить, но мы настояли на том, чтобы идти дальше, чтобы избежать стояния на месте на холоде. Здесь снова другая группа долин, и наконец мы получили открытый вид на долину Урси.

The capuchins at Realp.

Теперь мы двигались более коротким шагом, и, пройдя около трех с половиной лье от Креста, мы увидели разбросанные крыши Реальпа. Мы несколько раз спрашивали наших проводников, какой постоялый двор и какое вино мы, скорее всего, найдем в Реальпе. Надежды, которые они нам дали, были чем угодно, только не хорошими, но они заверили нас, что капуцины там, хотя у них и не было, как у тех на вершине Сен-Готарда, хосписа, имели обыкновение принимать странников. У них мы получим хорошее красное вино и лучшую еду, чем на постоялом дворе. Поэтому мы послали одного из нашей партии вперед, чтобы сообщить капуцинам о нашем прибытии и найти для нас жилье. Мы недолго медлили позади и прибыли очень скоро после него, когда нас встретил у дверей один из отцов — дородный, приятный на вид человек. С большой дружелюбностью в манерах он пригласил нас войти и на пороге попросил, чтобы мы довольствовались тем развлечением, которое они одни могут предложить, так как ни в какое время, а меньше всего в это время года, они не были готовы принимать таких гостей. Поэтому он повел нас в теплую комнату и был очень усерден в обслуживании нас, пока мы снимали сапоги и меняли белье. Он просил нас раз и навсегда чувствовать себя как дома. Что касается нашей еды, мы должны, сказал он, быть снисходительны, ибо они находятся в середине своего долгого поста, который продлится до Рождества. Мы заверили его, что теплая комната, кусок хлеба и стакан красного вина в наших нынешних обстоятельствах полностью удовлетворят все наши желания. Он достал нам то, что мы просили, и мы едва успели немного освежиться, как он начал рассказывать нам все, что касалось учреждения и поселения его самого и товарищей на этом пустынном месте. «У нас нет», — сказал он, — «хосписа, как у отцов на горе Сен-Готард, — мы здесь в качестве приходских священников, и нас трое. Обязанность проповедовать выпадает на мою долю; второй отец должен присматривать за школой, а брат — за хозяйством». Он продолжал описывать их лишения и труды; здесь, на самом краю одинокой долины, отделенные от всего мира, и работающие тяжело ради очень малой выгоды. Это место, как и все другие, было ранее обеспечено светским священником, но лавина похоронила половину деревни, последний убежал и забрал с собой дароносицу, после чего он был отстранен от должности, а они, от которых ожидалось больше смирения, были посланы туда на его место.

Чтобы написать все это, я удалился в верхнюю комнату, которую обогревает тепло, поднимающееся снизу через отверстие в полу; и только что получил известие, что обед готов, что, несмотря на наш второй завтрак, является весьма приятной новостью.

Около 9 часов.

Отцы, священники, слуги, проводники — все обедали вместе за общим столом; брат же, который заведовал кухней, не появлялся, пока обед не был почти закончен. Из молока, яиц и муки он приготовил множество блюд, которые мы пробовали одно за другим и нашли их все очень вкусными. Наши проводники, которые с большим удовольствием рассказывали об успешном исходе нашей экспедиции, хвалили нас за необычайную ловкость в путешествии и уверяли, что не за каждого они взялись бы быть проводниками. Они даже признались, что сегодня утром, когда потребовались их услуги, один из них пошел вперед, чтобы разведать и посмотреть, похожи ли мы на людей, которые действительно смогут преодолеть с ними все трудности; ибо они были особенно осторожны, сопровождая в это время года пожилых или слабых людей, поскольку в их обязанности входило доставить в целости и сохранности каждого, кого они взялись сопровождать, будучи обязанными в случае его болезни нести его, даже если это грозило неминуемой опасностью их собственной жизни, а если он умрет в пути, не оставлять его тело. Это признание сразу открыло шлюзы для множества анекдотов, и каждый по очереди рассказывал свою историю о трудностях и опасностях странствий по горам, среди которых люди здесь жили как в своей родной стихии, так что с величайшим равнодушием они говорят о несчастных случаях и происшествиях, которым сами ежедневно подвержены. Один из них рассказал историю о том, как на Кандерштеге, по пути к горе Гемми, он и его товарищ (которого он упоминал при каждом случае и по имени, и по фамилии) нашли в глубоком снегу бедную семью: мать умирала, ее мальчик был полумертв, а отец находился в том состоянии безразличия, которое граничит с полной прострацией рассудка. Он взял женщину на спину, а его товарищ — ее сына, и, нагруженные таким образом, они гнали перед собой отца, который не хотел сдвинуться с места.

The Capuchins at Realp.

Во время спуска с Гемми женщина умерла у него на спине, но он доставил ее, мертвую, в Лейкербад. Когда мы спросили, что это были за люди и что могло привести их в такое время года в горы, он сказал, что это бедные люди из кантона Берн, которые, движимые нуждой, отправились в путь в неподходящее время года в надежде найти каких-нибудь родственников в Вале или в итальянском кантоне, и были застигнуты снежной бурей. Кроме того, они рассказали много историй о том, что случалось с ними самими во время зимних переходов через Фурку с кожей серн, в каковых экспедициях, однако, они всегда путешествовали группами. Время от времени наш преподобный хозяин извинялся за обед, а мы удваивали наши заверения, что не желаем ничего лучшего. Мы также заметили, что он ухитрялся возвращать разговор к себе и своим делам, заметив, что он недолго находится в этом месте. Он начал говорить о проповеднической деятельности и о ловкости, которой должен обладать проповедник. Он сравнил хорошего проповедника с торговцем, который умело расхваливает свой товар и своими приятными словами делает себя любезным для покупателей. После обеда он продолжал беседу и, стоя, опираясь левой рукой на стол, сопровождал свои замечания правой, и, пока он красноречиво рассуждал о красноречии, казалось, в этот момент он хотел убедить нас, что он сам и есть тот самый ловкий торговец. Мы согласились с его наблюдениями, и он перешел от лекции к самому предмету. Он восхвалял римско-католическую религию. «Мы должны, — сказал он, — иметь правило веры; и великая ценность его состоит в том, что оно является твердым и как можно менее подверженным изменениям. Мы, — сказал он, — сделали Священное Писание основанием нашей веры, но этого было недостаточно. Мы сами не решились бы вложить его в руки простых людей: ибо, свято как оно есть и полно, как каждый лист его, Духом Божьим, все же мирской человек нечувствителен ко всему этому и находит скорее недоумения и камни преткновения повсюду. Какую пользу может извлечь простой мирянин из историй о грешных людях, которые содержатся в нем и которые Святой Дух записал там для укрепления веры испытанных и опытных детей Божьих? Какую пользу может извлечь простой человек из всего этого, когда он не в состоянии рассмотреть весь контекст и связь? Как такой человек может найти путь к выходу из кажущихся противоречий, которые иногда встречаются? — из трудностей, возникающих из-за плохого расположения книг и различий в стиле, когда сами ученые находят это столь трудным, и когда так много отрывков заставляют их удерживать свой разум от суждений? Чему же мы должны учить? Правилу веры, основанному на Писании и доказанному лучшими комментариями? Но кто же тогда должен комментировать Писание? Кто должен установить это правило? Я, возможно, или какой-то другой человек? Ни в коем случае. У каждого человека свой способ восприятия и видения вещей, и он представляет их согласно своим собственным идеям. Это значило бы дать народу столько систем доктрин, сколько голов в мире, и вызвать необъяснимую путаницу, как это, собственно, уже и было сделано. Нет, только Святой Церкви остается толковать Писание, чтобы определить правило веры, которым должны направляться и управляться души людей. И что есть церковь? Это не какой-то единый верховный глава или какой-то отдельный член. Нет! Это все святейшие, ученейшие и опытнейшие люди всех времен, которые при содействии Святого Духа последовательно объединялись в созидании того великого, вселенского и согласного тела, которое имеет свои великие соборы, чтобы его члены могли обмениваться мыслями друг с другом и для взаимного назидания; которое изгоняет заблуждение и тем самым придает нашей святой религии такую уверенность и стабильность, на которую не может претендовать ни одно другое исповедание, и дает ей основание и укрепляет ее оплотами, которые даже сам ад не может сокрушить. И точно так же обстоит дело и с текстом Священного Писания. У нас, — сказал он, — есть Вульгата, более того, одобренная версия Вульгаты, и к каждому предложению — комментарий, который сама церковь аккредитовала. Отсюда возникает то единообразие нашего учения, которое удивляет каждого. Слышите ли вы, — продолжал он, — как я проповедую в этом самом отдаленном уголке мира, или в великой столице далекой страны слушаете самого скучного или самого умного проповедника, все будут говорить на одном и том же языке; католик-христианин всегда услышит одно и то же учение; везде он будет наставляем и назидаем одинаковым образом. И именно это составляет уверенность нашей веры; которая дает нам мир и уверенность, благодаря которым каждый в жизни поддерживает верное общение со своими братьями-католиками, а при смерти может спокойно расстаться в твердой надежде на встречу друг с другом снова».

В своей речи, как в проповеди, он позволял темам следовать в должном порядке и говорил скорее из внутреннего чувства удовлетворения тем, что выставляет себя в выгодном свете, нежели из какой-либо фанатичной тревоги об обращении. Во время произнесения он время от времени менял руку, на которую опирался, или прятал их обе в рукава своей рясы, или позволял им покоиться на своем дородном животе; время от времени он с большим изяществом доставал табакерку из своего капота и, воспользовавшись ею, убирал ее с небрежной легкостью. Мы внимательно слушали его, и он, казалось, был вполне доволен тем, как мы воспринимаем его наставления. Как сильно был бы он изумлен, если бы ангел открыл ему в этот момент, что он обращает свою заключительную речь к потомку Фридриха Мудрого.

13 ноября 1779 года. У капуцинов, на вершине Сен-Готарда, утро, около 10 часов.

Mount S. Gotthard.

Наконец мы благополучно достигли крайних пределов нашего путешествия. Здесь решено, что мы немного отдохнем, а затем повернем наши стопы к нашему дорогому отечеству. Очень странные чувства одолевают меня здесь, на этой вершине, где четыре года назад я провел несколько дней с совсем другими тревогами, чувствами, планами и надеждами, и в совсем другое время года, когда, не предчувствуя своей будущей судьбы, но движимый не знаю чем, я повернулся спиной к Италии и в неведении отправился навстречу своей нынешней судьбе. Я даже не узнал дом снова. Некоторое время назад он был сильно поврежден лавиной, и добрые отцы воспользовались этой возможностью и провели сбор по всему кантону для расширения и улучшения своей резиденции. Оба отца, которые проживают здесь в настоящее время, отсутствуют, но, как я слышу, это все те же, кого я встречал четыре года назад. Отец Серафим, который провел уже четырнадцать лет на этом посту, в настоящее время находится в Милане, а другого ждут сегодня из Айроло. В этом чистом воздухе холод ужасный. Как только обед закончится, я продолжу свое письмо; ибо я ясно вижу, что далеко от двери мы не уйдем.

После обеда.

Становится все холоднее и холоднее; не хочется отходить от печи. Действительно, очень приятно сидеть на ней, что в этой стране, где печи сделаны из кафеля, очень легко сделать. Прежде всего, поэтому, мы расскажем вам о нашем отъезде из Реальпа, а затем о нашем путешествии сюда.

Вчера вечером, прежде чем мы отправились спать, добрый отец показал нам свою спальную келью, где все было в полном порядке, на очень маленьком пространстве. Его кровать, которая состояла из мешка с соломой и шерстяного одеяла, не показалась нам чем-то очень достойным, так как мы сами часто довольствовались не лучшим. С большим удовольствием и внутренним удовлетворением он показал нам все — свой книжный шкаф и все остальное. Мы похвалили все, что увидели, и, расставшись в самых лучших отношениях друг с другом, мы удалились на покой. При обстановке нашей комнаты, чтобы две кровати могли стоять у одной стены, обе были сделаны необычно маленькими. Это неудобство долго не давало мне уснуть, пока я не подумал исправить его, поставив четыре стула вместе. Было уже совсем светло, когда мы проснулись сегодня утром. Когда мы спустились вниз, мы встретили только счастливые и дружелюбные лица. Наши проводники, собираясь в обратный путь по вчерашнему прекрасному маршруту, казалось, смотрели на это как на эпоху и как на историю, которой впоследствии они смогут развлекать других странников, и, поскольку им хорошо заплатили, идея приключения стала полной в их умах. После этого мы отлично позавтракали и отправились в путь.

Наша дорога теперь пролегала через долину Ури, которая примечательна тем, что на такой большой высоте имеет такие прекрасные луга и пастбища для скота. Здесь делают сыр, который я предпочитаю всем остальным. Однако деревья здесь не растут. Кусты ивы окаймляют все ручьи, а на горах густо растут маленькие кустарники. Из всех стран, которые я знаю, эта для меня самая прекрасная и интересная — то ли потому, что старые воспоминания делают ее дорогой для меня, то ли потому, что восприятие такой длинной цепи чудес природы возбуждает во мне тайное и невыразимое чувство наслаждения. Я исхожу из того, что вы помните, что вся страна, через которую я вас веду, покрыта снегом, и что скалы, и луга одинаково занесены снегом. Небо было совершенно ясным, без единого облака; оттенок гораздо глубже, чем привыкли видеть в низких и плоских странах, а белые горные хребты, которые резко контрастировали с ним, либо сверкали на солнце, либо приобретали сероватый оттенок в тени.

Через полтора часа мы достигли Опиталя — маленькой деревни в кантоне Ури, которая лежит на дороге к Сен-Готарду. Здесь я наконец вновь обрел след своего прежнего путешествия. Мы вошли на постоялый двор и, хотя было еще утро, заказали обед, а вскоре после этого начали восхождение на вершину. Длинный караван мулов с их колокольчиками оживлял всю округу. Это звук, который пробуждает все воспоминания о горных пейзажах. Большая часть каравана была впереди нас, и своими острыми железными подковами они изрядно изрезали гладкую ледяную дорогу. Мы также видели рабочих, которые были заняты тем, что покрывали скользкий лед свежей землей, чтобы сделать его проходимым. Желание, которое я когда-то высказал, чтобы мне однажды довелось увидеть эту часть света под снегом, теперь наконец исполнилось. Дорога идет вверх по Ройсу, который всю дорогу с грохотом низвергается по скалам и везде образует красивейшие водопады. Мы долго стояли, привлеченные необычайной красотой одного из них, который значительным потоком низвергался по ряду темных черных скал. Кое-где в трещинах и на плоских выступах образовались куски льда, и вода, казалось, текла по пестрому черно-белому мрамору. Массы льда сверкали на солнце, как жилы хрусталя, а между ними текла чистая и свежая вода.

Mount S. Gotthard.

В горах нет более утомительного попутчика, чем караван мулов; у них такой неравномерный темп. С каким-то странным инстинктом они всегда останавливаются на некоторое время у подножия крутого подъема, а затем быстро взлетают вверх, чтобы снова отдохнуть на вершине. Очень часто они останавливаются и на ровных местах, которые все же встречаются, пока их не погонят вперед погонщики или другие животные, идущие следом. И так пешеход, сохраняя ровный темп, вскоре догоняет их, и на узкой дороге ему приходится протискиваться мимо них. Если вы постоите немного, чтобы понаблюдать за каким-нибудь объектом, они, в свою очередь, пройдут мимо вас, и вы будете измучены оглушительным звуком их колокольчиков и задеты их грузами, которые сильно выступают с каждой стороны. Таким образом мы наконец достигли вершины горы, о которой вы можете составить некоторое представление, вообразив лысый череп, окруженный короной. Здесь находишься на совершенно ровном месте, окруженном пиками. Вдаль и вблизи глаз не видит ничего, кроме голых и по большей части покрытых снегом пиков и утесов.

Едва ли возможно согреться, особенно потому, что здесь нет другого топлива, кроме хвороста, да и с ним приходится быть очень экономными, так как его приходится доставлять в горы с расстояния не менее трех лье, ибо на вершине, как нам говорят, почти никакой лес не растет. Преподобный отец вернулся из Айроло таким замерзшим, что по прибытии едва мог вымолвить слово. Хотя здесь капуцинам разрешено одеваться немного комфортнее, чем остальным членам их ордена, все же их стиль одежды отнюдь не подходит для такого климата. Весь путь от Айроло дорога была совершенно обледенелой, и ветер дул ему в лицо; его борода была совсем обледеневшей, и прошло много времени, прежде чем он пришел в себя. Мы немного побеседовали о тяготах их пребывания здесь; он рассказал нам, как им удается прожить год, об их различных занятиях и домашних обстоятельствах. Он мог говорить только по-итальянски, и поэтому у нас была возможность применить на практике упражнения в этом языке, которые мы делали весной. Ближе к вечеру мы на мгновение вышли за дверь дома, чтобы добрый отец мог указать нам пик, который считается самой высокой вершиной Сен-Готарда; но мы едва могли выдержать пребывание снаружи несколько минут, таким пронизывающим и кусачим был холод. В этот раз, поэтому, мы останемся плотно запертыми в помещении и будем иметь достаточно времени до нашего завтрашнего отъезда, чтобы снова путешествовать в мыслях по всем самым примечательным частям этого края.

Краткое географическое описание позволит вам понять, насколько примечательна точка, в которой мы сейчас находимся. Сен-Готард, конечно, не самая высокая гора Швейцарии; в Савойе Монблан имеет гораздо большую высоту, и все же он сохраняет над всеми другими ранг короля гор, потому что все великие цепи сходятся вокруг него и все покоятся на нем как на своем основании. Действительно, если я не сильно ошибаюсь, мне кажется, в Берне мне говорил господин Виттенбах, который с его самой высокой вершины видел пики всех остальных, что последние все склоняются к нему. Горы Швица и Унтервальдена, соединенные горами Ури, тянутся с севера, с востока — горы Граубюндена, с юга — горы итальянских кантонов, в то время как с востока, посредством Фурки, на него давит двойная линия гор, окружающих Вале. Недалеко от этого дома есть два небольших озера, одно из которых направляет Тичино через ущелья и долины в Италию, в то время как из другого, подобным же образом, берет начало Ройс, пока не впадает в озеро Лесных кантонов. Недалеко от этого места находятся истоки Рейна, которые следуют в восточном направлении, и если мы затем возьмем Рону, которая берет начало у подножия Фурки и течет на запад через Вале, мы окажемся в точке креста, от которой горные хребты и реки направляются к четырем сторонам света.

Герцог Карл Август Веймарский, который путешествовал под титулом графа...

Фирвальдштетское озеро.

ПУТЕШЕСТВИЕ В ИТАЛИЮ

И Я В АРКАДИИ!

ИЗ КАРЛСБАДА К БРЕННЕРУ.

Регенсбург, 4 сентября 1786 года.

Уже в 3 часа утра я тайком выбрался из Карлсбада, иначе мне не позволили бы уехать спокойно. Группа друзей, которые 28 августа с радостью праздновали мой день рождения, в некоторой степени приобрела право задержать меня. Однако оставаться здесь дольше было невозможно. Упаковав только чемодан и рюкзак, я в одиночку запрыгнул в почтовую карету, и к половине девятого, в прекрасно спокойное, но туманное утро, я прибыл в Зеводу. Верхние облака были полосатыми и перистыми, нижние — тяжелыми. Это показалось мне хорошим знаком. Я надеялся, что после столь скверного лета мы насладимся прекрасной осенью. Около 12 часов я добрался до Эгера под теплым и сияющим солнцем, и теперь мне пришло в голову, что это место находится на той же широте, что и мой родной город, и мне было истинным удовольствием снова пообедать под ярким небом на пятидесятом градусе.

При въезде в Баварию сразу попадаешь в монастырь Вальдзассен с ценными владениями церковных господ, которые были мудры раньше других людей. Он лежит в блюдцеобразной, если не сказать котлообразной, впадине, на прекрасных лугах, окруженных со всех сторон слегка поднимающимися и плодородными высотами. Этот монастырь также владеет собственностью в соседних районах. Почва — разложившаяся глинистая сланцевая порода. Кварц, который встречается в этом минеральном образовании и который не растворяется и не крошится, делает землю рыхлой и чрезвычайно плодородной. Земля продолжает подниматься, пока не дойдешь до Тиршенройта, и воды текут навстречу вам, чтобы впасть в Эгер и Эльбу. От Тиршенройта она спускается на юг, и ручьи текут к Дунаю. Я могу составить довольно быстрое представление о стране, как только узнаю путем исследования, в какую сторону течет даже самый маленький ручей, и могу определить реку, к бассейну которой он принадлежит. Таким образом, даже в тех районах, которые невозможно обозреть, можно в мыслях установить связь между линиями гор и долин. От последнего упомянутого места начинается отличная дорога, вымощенная гранитом. Лучшей невозможно и представить, ибо, поскольку разложившийся гранит состоит из гравийных и глинистых земель, они отлично связываются вместе и образуют прочное основание, так что дорога становится гладкой, как ток. Страна, через которую она проходит, выглядит гораздо хуже; она также состоит из гранитного песка, лежит очень плоско и болотисто, и отличная дорога тем более желательна. И поскольку, кроме того, дороги постепенно спускаются с этой равнины, продвигаешься с быстротой, которая поразительно контрастирует с обычным черепашьим темпом богемских путешествий. Приложенная записка даст вам названия различных этапов. Достаточно сказать, что на второе утро я был в Регенсбурге, и таким образом я проделал эти двадцать четыре с половиной мили за тридцать девять часов. Когда день начал брезжить, я оказался между Швондорфом и Бегенштауфом, и я заметил здесь перемену к лучшему в обработке земли. Почва была уже не просто обломками скал, а смешанными аллювиальными отложениями. Наводнение, которым они были отложены, должно было быть вызвано приливом и отливом из бассейна Дуная во все долины, которые в настоящее время отводят свою воду в него. Таким образом были сформированы естественные польдеры, на которых ведется земледелие. Это замечание применимо ко всем землям в окрестностях больших или малых рек, и с этим руководством любой наблюдатель может сделать вывод о почвах, пригодных для земледелия.

Ratisbon.

Регенсбург, действительно, прекрасно расположен. Страна не могла не приглашать людей поселиться и построить в ней город, и духовные господа проявили свою рассудительность. Вся земля вокруг города принадлежит им; в самом городе церкви теснят церкви, и монастырские постройки не менее многочисленны. Дунай напоминает мне дорогой старый Майн. Во Франкфурте, правда, река и мосты выглядят лучше; здесь, однако, вид на северный пригород, Штадт-ам-Хоф, выглядит очень красиво, так как он лежит перед вами через реку.

Сразу по прибытии я направился в Коллегию иезуитов, где учениками разыгрывалась ежегодная пьеса. Я видел конец оперы и начало трагедии. Они играли не хуже, чем многие неопытные труппы любителей, и их костюмы были прекрасны, почти слишком великолепны. Это публичное представление также послужило для меня еще более сильным убеждением в мирской благоразумности иезуитов. Они не пренебрегают ничем, что может произвести эффект, и ухитряются практиковать это с интересом и заботой. В этом есть не просто благоразумие, как мы понимаем этот термин абстрактно; оно связано с реальным удовольствием от дела, симпатией и сочувствием, вкусом, который возникает из жизненного опыта. Поскольку это великое общество имеет среди своих членов органных мастеров, скульпторов и позолотчиков, так, несомненно, есть и те, кто покровительствует сцене со знанием и вкусом; и точно так же, как они украшают свои церкви соответствующими орнаментами, эти дальновидные люди используют чувственный глаз мира посредством внушительного театра.

Сегодня я пишу на сорок девятой широте. Погода обещает быть хорошей, и даже здесь люди жалуются на холод и сырость прошедшего лета. Утро было прохладным, но это было начало великолепного и умеренного дня. Мягкая атмосфера, которую приносит с собой могучая река, — это нечто совершенно особенное. Фрукты не представляют собой ничего удивительного. Я пробовал, правда, несколько отличных груш, но я тоскую по винограду и инжиру.

Мое внимание приковано к действиям и принципам иезуитов. Их церкви, башни и здания имеют нечто великое и совершенное в своем плане, что внушает всем зрителям тайный трепет. В украшении золото, серебро, металл и полированный мрамор накоплены с таким великолепием и изобилием, что должны ослеплять нищих всех рангов. Кое-где не преминешь встретить что-то безвкусное, чтобы успокоить и привлечь человечество. Это общий характер внешнего ритуала Римско-католической церкви; никогда, однако, я не видел, чтобы он применялся с такой проницательностью, тактом и последовательностью, как среди иезуитов. Здесь все стремится к этой одной цели; в отличие от членов других духовных орденов, они не продолжают старый изношенный церемониал, а, потакая духу времени, постоянно украшают его свежей пышностью и великолепием.

Редкий камень здесь добывают в блоки. По внешнему виду это разновидность конгломерата; однако его следует считать более старым, более первичным и порфировым по своей природе. Он зеленоватого цвета, смешан с кварцем и пористый; в нем встречаются крупные куски очень твердой яшмы, в которых, опять же, можно увидеть маленькие круглые кусочки своего рода брекчии. Образец был бы очень поучительным, и нельзя было не пожелать его иметь; скала, однако, была слишком твердой, а я дал обет не нагружать себя камнями в этом путешествии.

Немецкая миля в точности равна четырем английским географическим и чуть более чем четырем с четвертью обычным милям. Расстояние в тексте, следовательно, может быть грубо определено как сто четыре английские мили. [А. Дж. У. М.]

Мюнхен, 6 сентября 1786 года.

В половине первого, 5 сентября, я отправился в Регенсбург. В Аббахе страна прекрасна, в то время как Дунай с грохотом бьется о известняковые скалы до самого Сааля. Известняк, несколько похожий на тот, что в Остероде, на Гарце, плотный, но, в целом, пористый. К 6 часам утра я был в Мюнхене, и, осмотревшись около двенадцати часов, я отмечу лишь несколько моментов. В Галерее скульптур я не почувствовал себя как дома. Я должен сначала натренировать свой глаз на картинах. Здесь есть несколько отличных вещей. Эскизы Рубенса из Люксембургской галереи доставили мне величайшее наслаждение.

Здесь также есть редкая игрушка — модель колонны Траяна. Материал — лазурит, а фигуры позолочены. Это, во всяком случае, редкое произведение мастерства, и в этом свете приятно смотреть на него.

В Зале антиков я вскоре почувствовал, что мой глаз не очень натренирован на таких объектах. По этой причине я не хотел долго оставаться там и тратить свое время. Было много такого, что не пришлось мне по вкусу, без возможности сказать почему. Друз привлек мое внимание; два Антонина понравились мне, как и некоторые другие вещи. В целом, расположение объектов было не самым удачным, хотя есть явная попытка сделать из них выставку, и зал, или, скорее, музей, имел бы хороший вид, если бы его содержали в лучшем состоянии и чище. В Кабинете естественной истории я видел прекрасные вещи из Тироля, с которыми в меньших образцах я уже был знаком и, собственно, обладал ими.

Munich-Mittelwald.

Мне встретилась женщина с инжиром, который, как первый, был восхитителен на вкус. Но фрукты в целом не хороши, учитывая широту сорока восьми градусов. Все здесь жалуются на сырость и холод. Туман, который вполне можно было назвать дождем, настиг меня сегодня рано утром, прежде чем я добрался до Мюнхена. Весь день ветер продолжал дуть холодным с тирольских гор. Когда я посмотрел на них с башни, я обнаружил их покрытыми, а все небо окутанным облаками. Сейчас, на закате, солнце светит на вершину древней башни, которая стоит прямо напротив моего окна. Простите меня, что я так много останавливаюсь на ветре и погоде. Путешественник по суше почти так же зависит от них, как и мореплаватель, и было бы печально, если бы моя осень в чужих краях была так же мало обласкана, как мое лето дома.

А теперь прямо в Инсбрук. Чего только я не проезжаю, как справа, так и слева, чтобы осуществить одну мысль, которая стала почти слишком старой в моей душе.

Миттельвальд, 7 сентября 1786 года.

Кажется, будто мой дух-хранитель сказал «Аминь» на мое «Кредо», и я благодарю его за то, что он привел меня в это место в такой прекрасный день. Мой последний почтальон с радостным восклицанием сказал, что это был первый такой день за все лето. Я лелею в тишине свое суеверие, что так будет еще долго; однако мои друзья должны простить меня, если я снова буду говорить о воздухе и облаках.

Когда я выехал из Мюнхена около 5 часов, небо прояснилось. На горах Тироля облака стояли огромными массами. Полосы, также, в нижних регионах не двигались. Дорога лежит на высотах над холмами аллювиального гравия, в то время как внизу видишь Изар, текущий медленно. Здесь работа наводнений первобытных океанов становится постижимой. Во многих гранитных обломках я нашел аналоги образцов из моего кабинета, за которые я должен благодарить Кнебеля.

Туманы с реки и лугов висели некоторое время, но, наконец, и они рассеялись. Между этими гравийными холмами, которые вы должны представлять себе как простирающиеся как в длину, так и в ширину на многие лье, находится в высшей степени прекрасный и плодородный регион, подобный тому, что в бассейне Регена. Теперь снова выходишь к Изару и наблюдаешь в его русле крутой срез гравийных холмов, по крайней мере, сто пятьдесят футов высотой. Я прибыл в Вольфратсхаузен и достиг сорок восьмого градуса. Солнце палило; никто не полагается на хорошую погоду; все жалуются на прошедший год и горько плачут над распоряжениями Провидения.

И теперь передо мной открылся новый мир. Я приближался к горам, которые выделялись все более отчетливо.

Бенедиктбойерн имеет великолепное расположение и очаровывает с первого взгляда. На плодородной равнине стоит длинное и широкое белое здание, а за ним — широкий и высокий хребет скал. Затем поднимаешься к Кохельзее, и еще выше в горы, к Вальхензее. Здесь я поприветствовал первую покрытую снегом вершину, и, посреди моего восхищения тем, что я так близко к снежным горам, мне сообщили, что вчера в этих краях гремел гром и что на высотах выпал снег. Из этих метеорных знаков люди черпают надежды на лучшую погоду и от этого раннего снега ожидают перемены в атмосфере. Скалы вокруг меня — все известняковые, древнейшего образования, не содержащие окаменелостей. Эти известняковые горы простираются обширными, непрерывными хребтами от Далмации до Сен-Готарда. Хакет пропутешествовал значительную часть этой цепи. Они погружаются в первичные породы кварца и глины.

The road up the Brenner.

Я достиг Вальхензее около половины пятого. Милях в трех от этого места у меня случилось милое приключение. Арфист подошел ко мне со своей дочерью, маленькой девочкой лет одиннадцати, и попросил меня взять его ребенка. Он пошел дальше со своим инструментом; я позволил ей сесть рядом со мной, и она очень осторожно поставила у своих ног большую новую коробку. Милое и искусное создание, и уже большая путешественница по миру. Она была в паломничестве пешком со своей матерью в Мариа-Айнзидель, и обе решили отправиться в еще более долгое путешествие к Сантьяго-де-Компостела, когда ее мать была унесена смертью и не смогла исполнить свой обет. Невозможно, думала она, сделать слишком много в честь Матери Божьей. После большого пожара, в котором целый дом сгорел до самого фундамента, она сама видела образ Матери Божьей, который стоял над дверью под стеклянной рамой — образ и стекло оба невредимы, что было, несомненно, явным чудом. Все свои путешествия она совершила пешком; она только что играла в Мюнхене перед курфюрстом Баварским, и в целом ее выступления были засвидетельствованы двадцатью одной особой княжеского достоинства. Она меня очень развлекала. Милые, большие, карие глаза, гордый лоб, который она часто морщила поднятием бровей. Она была естественна и приятна, когда говорила, и особенно когда громко смеялась свободным смехом детства. Когда, с другой стороны, она молчала, казалось, в этом был смысл, и с ее верхней губой было зловещее выражение. Я говорил с ней на очень многие темы, она была как дома во всех из них и делала самые уместные замечания. Так она спросила меня однажды, что это за дерево, к которому мы подъехали. Это был огромный и прекрасный клен, первый, который я видел за все свое путешествие. Она внимательно наблюдала за ним и была в полном восторге, когда появилось еще несколько, и она смогла узнать это дерево. Она направлялась, сказала она мне, в Боцен на ярмарку, куда, как она догадалась, спешил и я. Когда она встретит меня там, я должен купить ей ярмарочный подарок, что, конечно, я обещал сделать. Она собиралась надеть там свой новый чепец, который она сделала на свои заработки в Мюнхене. Она покажет его мне заранее. Итак, она открыла шляпную коробку, и я не мог не восхититься головным убором с его богатой вышивкой и прекрасными лентами.

По поводу другого приятного вида мы испытали взаимное удовольствие. Она утверждала, что нас ждет хорошая погода. Ибо они всегда носили с собой свой барометр, и это была арфа. Когда струна дисканта звенела, это было верным признаком хорошей погоды, и так было вчера. Я принял это предзнаменование, и мы расстались в самом лучшем настроении и с надеждой на скорую встречу.

На Бреннере, 8 сентября 1786 года, вечер.

Поторапливаемый, если не сказать гонимый сюда необходимостью, я наконец достиг места отдыха, в спокойном, тихом уголке, именно таком, как я мог бы пожелать. Это был день, который еще много лет будет приятно вспоминать. Я покинул Миттельвальд около 6 часов утра, и резкий ветер совершенно очистил небо. Холод был такой, какого ждешь только в феврале. Но теперь, в великолепии заходящего солнца, темный передний план, густо засаженный фиговыми деревьями, и выглядывающие между ними серые известняковые скалы, а позади всего — высочайшая вершина горы, покрытая снегом и выделяющаяся смелым контуром на фоне глубокого синего неба, доставляют драгоценные и постоянно меняющиеся образы.

В Тироль въезжаешь через Шарниц. Граничная линия отмечена стеной, которая преграждает проход через долину и упирается с обеих сторон в горы. Выглядит хорошо: с одной стороны скалы укреплены, с другой — они поднимаются перпендикулярно. От Зеефельда дорога становилась все интереснее, и если от Бенедиктбойерна до этого места она продолжала подниматься, с высоты на высоту, в то время как все ручьи соседних районов направлялись к Изару, то теперь открылся вид через хребет скал на долину Инна, и Инцинген лежал перед нами. Солнце стояло высоко и припекало, так что я был вынужден сбросить часть своей одежды, ибо, действительно, с переменчивой атмосферой дня я вынужден часто менять одежду.

В Цирле начинаешь спускаться в долину Инна. Ее расположение неописуемо прекрасно, и яркие лучи солнца делали ее совершенно радостной. Почтальон ехал быстрее, чем я хотел, ибо он еще не слышал мессу и стремился присутствовать на ней в Инсбруке, где, поскольку был праздник Рождества Девы Марии, он надеялся быть благочестивым участником. Соответственно, мы грохотали вдоль берегов Инна, проносясь мимо Мартинсванда, огромной, крутой, похожей на стену скалы из известняка. К тому месту, где, как говорят, император Максимилиан заблудился, я рискнул спуститься и поднялся обратно без проводника, хотя это, в любом случае, безрассудное предприятие.

Innsbruck-Meteorology.

Инсбрук великолепно расположен в богатой, широкой долине, между высокими скалами и горами. Все и вся были украшены в честь Рождества Девы Марии. Сначала у меня было желание остановиться там, но это не обещало ни отдыха, ни покоя. Некоторое время я развлекался с сыном моего хозяина. Наконец люди, которые должны были заниматься мной, входили один за другим. Ради здоровья и процветания стад они все отправились в паломничество в Вильден, место поклонения в горах, примерно в трех с половиной милях от города. Около 2 часов, когда моя катящаяся карета разделяла веселую, радостную толпу, все были в праздничном наряде и на прогулке.

От Инсбрука дорога становится еще прекраснее; никакие силы описания не могут сравниться с ней. Самая оживленная дорога, поднимающаяся по ущелью, которое изливает свои воды в Инн, предлагает глазу бесчисленные разновидности пейзажа. В то время как дорога часто проходит вплотную к самым суровым скалам — действительно, часто прорезана прямо сквозь них — видишь другую сторону над собой, слегка наклоненную и возделанную с удивительным мастерством. На высокой и широко поднимающейся поверхности лежат долины, дома, коттеджи и хижины, побеленные, сверкающие среди полей и живых изгородей. Вскоре все изменилось; земля становится пригодной только для времяпрепровождения, пока она тоже не заканчивается на крутом подъеме. Я получил некоторые идеи для своей схемы творения; ни одной, однако, совершенно новой и неожиданной. Я также много мечтал о модели, о которой так долго говорил, с помощью которой я желаю дать понятие обо всем, что бродит в моем собственном уме, и что в самой природе я не могу указать каждому глазу.

Теперь становилось все темнее и темнее; отдельные объекты терялись в темноте; массы становились все обширнее и грандиознее; наконец, когда все двигалось передо мной как некая глубоко таинственная фигура, луна внезапно осветила покрытые снегом вершины; и теперь я жду, пока утро осветит эту скалистую пропасть, в которой я заперт на граничной линии севера и юга.

Я должен снова добавить несколько замечаний о погоде, которая, возможно, так сильно благоволит мне в ответ на большое внимание, которое я ей уделяю. На низменностях имеешь хорошую или плохую погоду, когда она уже установилась для той или другой; в горах присутствуешь при начале перемены. Я так часто испытывал это, когда в своих путешествиях, или прогулках, или охотничьих вылазках проводил дни и ночи между утесами в горных лесах. В таких случаях мне пришла в голову причуда, которую я даю вам как нечто не лучшее, но от которой, однако, я не могу избавиться, как, действительно, вообще, такие причуды — это то, от чего труднее всего избавиться. Я в целом смотрю на это как на истину, и поэтому я сейчас выскажу ее, тем более что у меня уже так часто был случай доказать снисходительность моих друзей.

Когда мы смотрим на горы, вблизи или издалека, и видим их вершины над нами в одно время сверкающими на солнце, в другое — окутанными туманом, охваченными сильными облаками или почерневшими от ливней, мы склонны приписывать все это атмосфере, так как мы легко можем глазом видеть и различать ее движения и изменения. Горы, с другой стороны, с их великолепными формами лежат перед нашими внешними чувствами неподвижно. Мы принимаем их за мертвые, потому что они жесткие, и мы верим, что они бездеятельны, потому что они в покое. Долгое время, однако, я не могу отбросить импульс приписать по большей части их незаметному и тайному влиянию изменения, которые наблюдаются в атмосфере. Например, я верю, что масса земли в целом, и, следовательно, также особым образом ее более значительные континенты, не осуществляют постоянную и неизменную силу притяжения, но что эта притягательная сила проявляется определенным пульсом, который, согласно внутренним, необходимым, и, вероятно, также случайным, внешним причинам, увеличивается или уменьшается. Хотя все попытки других объектов определить это колебание могут быть слишком ограниченными и грубыми, атмосфера предоставляет стандарт, достаточно тонкий и большой, чтобы проверить их безмолвные операции. Когда эта притягательная сила уменьшается хоть немного, немедленно уменьшение в гравитации и уменьшенная эластичность воздуха указывают на этот эффект. Атмосфера теперь неспособна удерживать влагу, которая диффундирована по всей ней химически или механически; облака опускаются, и дождь падает и переходит на низменности. Когда, однако, горы увеличивают свою силу притяжения, тогда эластичность воздуха снова восстанавливается, и возникают два важных явления. Прежде всего, горы собирают вокруг своих вершин обширные массы облаков; держат их крепко и твердо над собой, как вторые головы, пока, как определено борьбой электрических сил внутри них, они не проливаются грозовыми ливнями, дождем или туманом, и тогда на все, что остается, действует электричество воздуха, которое теперь восстановлено до способности удерживать больше воды, растворяя и вырабатывая ее. Я видел совершенно ясно рассеивание облачной массы такого рода. Она висела на самом высоком пике; красные оттенки заходящего солнца все еще освещали ее. Медленно и медленно куски отделялись с обоих концов. Некоторые перистые туманности были оттянуты и унесены еще выше, а затем исчезли, и таким образом, постепенно, вся масса исчезла и была странно спрядена прочь перед моими глазами, как прялка, невидимыми руками.

Meteorology-Vegetation.

Если мои друзья склонны посмеяться над странствующим метеорологом и его странными теориями, я, возможно, дам им более весомый повод для смеха какими-то другими моими замечаниями, ибо я должен признаться, что, поскольку мое путешествие было, по сути, бегством от всех безобразных вещей, которые мучили меня на 51° широты, я надеялся на 48° встретить истинный Гошен. Но я оказался разочарован; ибо широта сама по себе не создает климат и хорошую погоду, но горные цепи — особенно такие, как пересекают землю с востока на запад. В них постоянно происходят великие перемены, и земли, которые лежат к северу, больше всего страдают от них. Таким образом, дальше на север погода в течение всего лета определялась великим Альпийским хребтом, на котором я сейчас пишу. Здесь, в течение последних нескольких месяцев, шел непрекращающийся дождь, в то время как юго-восточный или юго-западный ветер нес ливни на север. В Италии, говорят, была хорошая погода, даже немного слишком сухая.

А теперь несколько слов о родственной теме — растительном мире, который во многих отношениях зависит от климата и влажности, и высоты горных хребтов. Здесь тоже я не заметил никакой примечательной перемены, но все же улучшение. В долине перед Инсбруком яблоки и груши в изобилии, в то время как персики и виноград привозят из валлийских округов, или, другими словами, Южного Тироля. Возле Инсбрука выращивают много индийской кукурузы и гречихи, которую они называют бленде. На Бреннере я впервые увидел лиственницу, а возле Шемберга — сосну. Спрашивала ли бы меня о них также дочь арфиста?

Что касается растений, я чувствую еще больше, какой я совершенный новичок. До Мюнхена я видел, я полагал, только те, к которым я был хорошо привычен. По правде говоря, мое поспешное путешествие, днем и ночью, не способствовало более тонкому наблюдению за такими объектами. Теперь, это правда, у меня есть мой Линней под рукой, и его Терминология хорошо запечатлена в моем мозгу; но откуда взяться времени и спокойствию для анализа, который, если я хоть сколько-нибудь знаю себя, никогда не станет моей сильной стороной? Я, поэтому, обостряю свой глаз для более общих черт, и когда я встретил первую Gentiana возле Вальхензее, меня поразило, что это было всегда возле воды, что я до сих пор замечал какие-либо новые растения.

Что сделало меня еще более внимательным, так это влияние, которое высота горного региона явно оказывала на растения. Не только я встречал там новые образцы, но я также наблюдал, что рост старых был существенно изменен. В то время как в нижних регионах ветви и стебли были сильнее и сочнее, почки стояли ближе друг к другу, а листья шире; чем выше вы поднимались в горы, стебли и ветви становились более хрупкими, почки были на больших интервалах, а листья тоньше и более ланцетными. Я заметил это в случае с ивой и Gentiana и убедился, что это не случай разных видов. Также, возле Вальхензее, я заметил более длинный и тонкий камыш, чем где-либо еще.

Известняк Альп, по которому я пока путешествовал, имеет сероватый оттенок и прекрасные, своеобразные, неправильные формы, хотя порода и делится на пласты и слои. Но поскольку встречаются неровные пласты, а порода в целом неодинаково разрушается под воздействием погоды, склоны и вершины имеют необычный вид. Такая порода встречается вплоть до Бреннера на большой высоте. В районе Верхнего озера я заметил небольшое изменение. На слюдяном сланце темно-зеленого и серого цвета, густо пронизанном кварцевыми жилами, лежал белый плотный известняк, который в осыпях сверкал и возвышался огромными массивами с бесчисленными расщелинами. Выше я снова обнаружил слюдяной сланец, который, однако, показался мне более мягким по текстуре, чем первый. Еще выше можно было увидеть своеобразную разновидность гнейса, или, скорее, гранитную породу, близкую к гнейсу, как в районе Эльбогена. Здесь, на вершине, напротив Инна, порода представляет собой слюдяной сланец. Потоки, спускающиеся с гор, оставляют отложения только этого камня и серого известняка.

Geology—My fellow travellers.

Недалеко отсюда должно быть гранитное основание, на котором все покоится. Карты показывают, что находишься на стороне настоящего большого Бреннера, откуда берут начало потоки обширного окрестного района.

Ниже привожу мое внешнее суждение о людях. Они деятельны и прямодушны. По облику они довольно схожи: карие, широко открытые глаза; у женщин брови коричневые и четко очерченные, а у мужчин светлые и густые. Среди серых скал зеленые шляпы мужчин выглядят жизнерадостно. Шляпы обычно украшены лентами или широкими шелковыми кушаками и красиво пришитой бахромой. Напротив, женщины уродуют себя белыми, некрашеными хлопчатобумажными чепцами большого размера, очень похожими на мужские ночные колпаки. Они придают им очень странный вид; но за границей они носят зеленые мужские шляпы, которые им очень идут.

У меня есть возможность видеть, какое значение простой народ придает павлиньим перьям и вообще как ценится любое пестрое перо. Тому, кто пожелает путешествовать по этим горам, будет полезно взять их с собой побольше. Перо такого рода, предъявленное в нужный момент, послужит вместо всегда желанного «на выпивку».

Пока я собираю, сортирую и привожу в порядок эти листы, чтобы мои друзья могли легко обозреть мои странствия до сего момента, и чтобы я мог в то же время изгнать из души все, о чем в последнее время думал и что пережил, я, с другой стороны, бросаю много трепетных взглядов на некоторые пакеты, о которых должен дать хороший, но краткий отчет. Они должны стать моими попутчиками; пусть они не окажут слишком сильного влияния на мои ближайшие дни.

Я привез с собой в Карлсбад все свои рукописи, чтобы завершить издание моих сочинений, за которое взялся Гёшен. Неопубликованные произведения у меня давно были в прекрасных копиях, сделанных опытной рукой секретаря Фогеля. Этот деятельный человек сопровождал меня в этой поездке, чтобы я мог, в случае необходимости, воспользоваться его ловкими услугами. Благодаря этому, а также неизменному содействию Гердера, я вскоре смог отправить в печать первые четыре тома и был готов сделать то же самое с последними четырьмя. Последние состояли, по большей части, из одних лишь незаконченных набросков, даже фрагментов; ибо, по правде говоря, моя дурная привычка начинать множество замыслов, а затем, по мере угасания интереса, откладывать их в сторону, постепенно крепла с годами, занятиями и обязанностями.

Поскольку я привез эти наброски с собой, я охотно прислушался к просьбам литературных кружков Карлсбада и зачитал им все то, что до сих пор оставалось неизвестным миру, который и без того был достаточно горьким в своих жалобах на то, что многое, чем он успел увлечься, так и осталось незаконченным.

Празднование моего дня рождения заключалось главным образом в том, что мне прислали несколько стихотворений от имени моих начатых, но незаконченных произведений. Среди них одно выделялось среди остальных. Оно называлось «Птицы». Депутация этих счастливых созданий, посланная к истинному другу, настоятельно просит его немедленно основать и утвердить царство, так давно им обещанное. Не менее очевидными и игривыми были аллюзии на другие мои незаконченные пьесы, так что они внезапно вновь обрели для меня живой интерес, и я рассказал своим друзьям о замыслах, которые у меня сложились, и о планах в целом. Это вызвало выражение пожеланий и настоятельных просьб и отдало игру целиком в руки Гердера, который попытался склонить меня забрать эти бумаги обратно и, прежде всего, уделить «Ифигении» те труды, которых она вполне заслуживала. Фрагмент, который лежит передо мной, скорее эскиз, чем законченное произведение; он написан поэтической прозой, которая временами переходит в своего рода ямбический ритм и даже имитирует другие силлабические метры. Это, безусловно, наносит большой вред эффекту, если только не читать его хорошо и если искусными оборотами этот недостаток не будет тщательно скрыт. Он очень настойчиво убеждал меня в этом, и, поскольку я скрывал от него, как и от остальных, истинный масштаб своего намеченного путешествия, и поскольку он полагал, что у меня на уме не что иное, как горная прогулка, и поскольку он вечно высмеивал мои географические и минералогические штудии, он настаивал, что я поступил бы гораздо мудрее, если бы вместо того, чтобы разбивать камни, приложил руку к этой работе. Я не мог не уступить столь многочисленным и благонамеренным увещеваниям; но до сих пор у меня не было возможности обратить внимание на эти дела. Теперь я отделяю «Ифигению» от связки и беру ее с собой как попутчицу в прекрасную и теплую страну Юга. Дни такие длинные, и ничто не будет мешать размышлениям, в то время как величественные объекты окружающей природы отнюдь не подавляют поэтическую жилку; напротив, при поддержке движения и свободного воздуха они скорее стимулируют ее и вызывают к жизни быстрее и ярче.

ОТ БРЕННЕРА ДО ВЕРОНЫ.

Тренто, утро 11 сентября.

Спустя полных пятьдесят часов, проведенных в активных и постоянных занятиях, я добрался сюда вчера вечером около 8 часов и вскоре после этого отошел ко сну, так что теперь нахожусь в состоянии продолжить свое повествование. Вечером 9-го, когда я закончил первую часть своего дневника, я подумал, что попробую нарисовать постоялый двор и почтовую станцию на Бреннере, как они стояли. Моя попытка была неудачной, ибо я не уловил характер места; поэтому я вернулся домой в несколько дурном настроении. Хозяин спросил меня, не собираюсь ли я уезжать, сказав, что светит луна и это лучшее время для путешествия. Хотя я прекрасно знал, что, поскольку ему нужны были лошади рано утром, чтобы свезти отаву (Grummet), и он хотел вернуть их домой вовремя для этой цели, его совет был продиктован его собственным интересом, я тем не менее последовал ему, потому что это соответствовало моему собственному желанию. Солнце вновь появилось, воздух был сносным, я упаковался и отправился в путь около 7 часов. Голубая атмосфера восторжествовала над облаками, и вечер был прекраснейший.

Trent.

Почтальон заснул, и лошади пустились в быстрый рысцой под гору, неизменно следуя знакомым маршрутом. Когда они подъезжали к деревне, они шли несколько медленнее. Тогда кучер просыпался и давал им новый стимул, и таким образом мы спускались в хорошем темпе, с высокими скалами по обе стороны от нас или вдоль берегов быстрой реки Эч. Взошла луна и пролила свой свет на массивные объекты вокруг. Несколько мельниц, стоявших среди первобытных сосен над пенящимся потоком, казались поистине вечными.

Когда в 9 часов я достиг Штерцинга, мне ясно дали понять, что хотят, чтобы я уезжал. Прибыв в Миттельвальд ровно в 12 часов, я нашел всех спящими, кроме почтальона, и мы были вынуждены ехать дальше в Бриксен, где меня снова таким же образом высадили, так что на рассвете я был в Кольмане. Почтальоны ехали так быстро, что не было ни видеть, ни слышать, и хотя я не мог не сожалеть о том, что путешествую по этой благородной стране с такой пугающей быстротой, да еще и ночью, словно спасаясь бегством, я тем не менее чувствовал внутреннюю радость от того, что попутный ветер дул мне в спину и, казалось, торопил меня к цели моих желаний. На рассвете я заметил первый виноградник. Женщина с грушами и персиками встретила меня, и так мы доехали до Тойчена, куда я прибыл в 7 часов, а затем снова был потороплен дальше. После того как я еще некоторое время ехал на север, я наконец увидел в ярком солнечном свете долину, где расположен Боцен. Окруженная крутыми и довольно высокими горами, она открыта к югу и защищена к северу тирольским хребтом. Мягкий, нежный воздух пронизывал это место. Здесь Эч снова поворачивает на юг. Холмы у подножия горы засажены виноградниками. Виноградные лозы подвязаны к длинным, но низким беседкам; пурпурный виноград грациозно свисает сверху и созревает в тепле почвы, которая находится прямо под ним. На дне долины, которая по большей части состоит лишь из лугов, виноград выращивают узкими рядами таких же гирлянд на небольшом расстоянии друг от друга, а между ними растет индейская кукуруза, стебли которой в это время высоки. Я часто видел ее высотой в десять футов. Волокнистый мужской цветок еще не срезан, как это бывает, когда оплодотворение уже некоторое время как завершилось.

Я приехал в Боцен в ярком солнечном свете. Хорошее собрание купеческих лиц доставило мне большое удовольствие. Повсюду видны самые живые признаки. Существование, полное цели и весьма комфортное. На площади сидели несколько торговок фруктами с круглыми плоскими корзинами диаметром более четырех футов, в которых персики были разложены бок о бок, чтобы избежать давления. Здесь я вспомнил стих, который видел написанным на окне постоялого двора в Регенсбурге:

Как персики и дыни / Для баронского рта, / Так розги и палки / Для дураков, говорит Соломон.

Очевидно, что это было написано северным бароном, и не менее ясно, что если бы он был в этой стране, то изменил бы свои представления.

На Боценской ярмарке ведется бойкая торговля шелком. Сюда также привозят ткани и столько кожи, сколько можно добыть в горных районах. Некоторые купцы, однако, приезжали главным образом ради того, чтобы внести свои деньги, принять заказы и открыть новые кредиты. Я чувствовал, что мог бы получить огромное удовольствие, изучая различные продукты, собранные здесь; но импульс, состояние беспокойства, которое продолжает подгонять меня сзади, не давало мне покоя, и я должен был немедленно поспешить с этого места. К моему утешению, однако, все это напечатано в статистических бумагах, и мы можем, если потребуется, получить такие сведения из книг. Мне же теперь приходится иметь дело только с чувственными впечатлениями, которые не может дать ни одна книга или картина. На самом деле, я снова начинаю интересоваться миром, я проверяю свою способность к наблюдению и пытаюсь понять, как далеко я могу зайти со своей наукой и своими знаниями, насколько мой глаз ясен и остер, сколько я могу охватить беглым взглядом и будут ли когда-нибудь стерты те морщины, что отпечатались на моем сердце. Даже за эти несколько дней то обстоятельство, что мне приходилось самому себя обслуживать и я всегда был вынужден держать свое внимание и присутствие духа наготове, придало мне совершенно новую гибкость интеллекта. Теперь я должен заниматься валютой, должен менять, платить, записывать, писать, в то время как раньше я делал лишь то, что думал, желал, размышлял, приказывал и диктовал.

Botzen—Trent.

От Боцена до Тренто этап составляет девять миль и проходит через долину, которая постоянно увеличивается в плодородии. Все, что на более высоких горах лишь с трудом пробивается в растительность, здесь обладает большей силой и жизненностью; солнце светит с теплом, и вновь появляется вера в Божество.

Бедная женщина просила меня взять ее ребенка в мой экипаж, так как горячая почва обжигала ему ноги. Я оказал ей эту маленькую услугу в честь сильного небесного света. Ребенок был странно наряжен, но я не смог добиться от него ничего вразумительного.

Эч в этих краях течет более спокойно, и во многих местах образует широкие гравийные отложения. На земле, у реки и на холмах, посадки настолько густые и тесные, что кажется, будто одно задушит другое. Это настоящий чащобник из виноградников, кукурузы, тутовых деревьев, яблонь, груш, айвы и орехов. Трава-костолом (Attig) роскошно разрастается на стенах. Плющ с крепкими стеблями взбирается по скалам, на которых он распространяется; ящерицы скользят через щели, и все, что здесь имеет жизнь или движение, напоминает о самых очаровательных произведениях искусства. Заплетенные узлы волос у женщин, обнаженная грудь и легкие куртки у мужчин, прекрасные волы, которых вы видите, когда их гонят домой с рынка, груженые ослы — все это вместе создает одну из оживленных картин Генриха Рооса. И когда наступает вечер, и в спокойствии воздуха несколько облаков покоятся на горах, скорее стоя, чем двигаясь по небу, и, как сразу после заката, стрекот кузнечиков начинает становиться громким, чувствуешь себя совершенно как дома в мире, а не просто изгнанником. Я примирился с этим местом, как будто родился и вырос в нем и только что вернулся из китобойной экспедиции в Гренландию. Даже пыль, которая здесь, как и на нашей родине, часто играет вокруг моих колес и которая так долго оставалась для меня чуждой, я приветствую как старого друга. Колокольчикоподобный голос сверчка наиболее пронзителен и далеко не неприятен. Жизнерадостный эффект создается, когда игривые мальчишки свистят в ответ на поле таких певцов, и вам почти кажется, что звук с каждой стороны поднимается от соперничества. Вечер здесь совершенно мягкий, не менее, чем день.

Если бы кто-нибудь, кто жил на Юге или приехал с Юга, услышал мой энтузиазм по поводу этих вещей, он счел бы меня очень ребячливым. Ах, то, что я выражаю здесь, я давно осознавал, страдая под недобрым небом; и теперь я люблю испытать как исключение счастье, которым, надеюсь, скоро буду наслаждаться как регулярной природной необходимостью.

Тренто, вечер 10 сентября.

Я бродил по городу, который имеет старый, если не сказать очень примитивный вид, хотя на некоторых улицах есть новые и хорошо построенные дома. В церкви есть картина, на которой изображен собравшийся совет иезуитов, слушающий проповедь, произносимую генералом ордена. Я хотел бы знать, что он пытается им навязать. Церковь этих отцов можно сразу узнать снаружи по пилястрам из красного мрамора на фасаде. Двери закрыты тяжелой занавеской, которая служит для защиты от пыли. Я приподнял ее и вошел в небольшой вестибюль. Сама церковь отделена железной решеткой, но так, что ее можно полностью осмотреть. Все было тихо, как в могиле, ибо божественная служба здесь больше не совершается. Передняя дверь стояла открытой просто потому, что все церкви должны быть открыты во время вечерни.

Trent.

Пока я стоял, разглядывая архитектуру, которая, как я обнаружил, была похожа на другие иезуитские церкви, вошел старик и сразу снял свою маленькую черную шапочку. Его старый выцветший черный сюртук указывал на то, что он нуждающийся священник. Он опустился на колени перед решеткой и поднялся после короткой молитвы. Когда он обернулся, он сказал себе вполголоса: «Ну, они изгнали иезуитов, но должны были бы выплатить им стоимость церкви. Я знаю, сколько тысяч было потрачено на церковь и семинарию». Произнеся это, он покинул место, и занавеска упала за ним. Я, однако, снова приподнял ее и остался тихо стоять. Он некоторое время стоял на самой верхней ступеньке и сказал: «Император этого не делал; Папа это сделал». Повернувшись лицом к улице, так что он не мог заметить меня, он продолжал: «Сначала испанцы, потом мы, потом французы. Кровь Авеля взывает против брата его Каина!» И так он спустился по ступенькам и пошел по улице, все еще разговаривая сам с собой. Я предположил бы, что это человек, который, будучи на содержании у иезуитов, лишился рассудка вследствие колоссального падения ордена и теперь приходит каждый день, чтобы обыскать пустой сосуд в поисках его прежних обитателей и, после короткой молитвы, произнести проклятие на их врагов.

Молодой человек, которого я расспрашивал о примечательных достопримечательностях города, показал мне дом, который называют «Домом дьявола», потому что дьявол, который обычно слишком готов разрушать, как говорят, построил его за одну ночь из камней, быстро доставленных на место. Однако то, что действительно примечательно в этом доме, добрый человек не заметил, а именно то, что это единственный дом с хорошим вкусом, который я пока видел в Тренто, и был, безусловно, построен каким-то хорошим итальянцем в более ранний период. В 5 часов вечера я снова отправился в путь. Зрелище вчерашнего вечера повторилось, и на закате кузнечики снова начали петь. Около мили путь пролегает между стенами, над которыми видны виноградные шпалеры. Другие стены, недостаточно высокие, были надстроены камнями, терновником и т. д., чтобы помешать прохожим срывать виноград. Многие владельцы посыпают передние ряды известью, что делает виноград несъедобным, но не вредит вину, так как процесс брожения выводит гетерогенную материю.

Вечер 11 сентября.

Я сейчас в Ровередо, где начинается заметное различие в языке; до сих пор он колебался между немецким и итальянским. У меня теперь впервые был совершенно итальянский почтальон, хозяин постоялого двора не говорит ни слова по-немецки, и я должен испытать свои собственные лингвистические способности. Как я рад, что язык, который я всегда больше всего любил, теперь становится живым — язык повседневного общения.

Торболе, 12 сентября (после обеда).

Как бы я хотел, чтобы мои друзья были со мной хоть на мгновение, чтобы насладиться видом, который сейчас открывается моим глазам.

Я мог бы быть в Вероне сегодня вечером, но вблизи меня было великолепное природное явление — озеро Гарда, блестящее зрелище, которое я не хотел пропустить, и теперь я благородно вознагражден за то, что выбрал этот окольный путь. После 5 часов я отправился из Ровередо вверх по боковой долине, которая все еще изливает свои воды в Эч. Поднявшись по ней, вы попадаете на огромную скалистую перемычку, которую нужно пересечь, спускаясь к озеру. Здесь появились прекраснейшие известняковые скалы для живописного изучения. Спускаясь, вы попадаете в маленькую деревню на северном конце озера, с маленьким портом, или, скорее, пристанью, которая называется Торболе. На моем пути вверх меня постоянно сопровождали фиговые деревья, а спускаясь в скалистую атмосферу, я нашел первое оливковое дерево, полное плодов. Здесь также впервые я нашел в качестве обычного фрукта те маленькие белые фиги, которые обещала мне графиня Лантьери.

Из комнаты, в которой я сижу, открывается дверь во двор внизу. Перед ней я поставил свой стол и сделал набросок вида. Озеро можно видеть во всю его длину, и только в конце, слева, оно исчезает из наших глаз. Берег, который с обеих сторон окружен холмами и горами, сияет бесчисленным множеством маленьких деревушек.

После полуночи ветер дует с севера на юг, и тот, кто желает спуститься по озеру, должен путешествовать в это время, ибо за несколько часов до заката поток воздуха меняется и движется на север. В это время, после обеда, он дует сильно против меня и приятно смягчает палящий зной солнца. Фолькман учит меня, что это озеро раньше называлось «Бенакус», и цитирует из Вергилия строку, в которой оно упоминалось:

«Fluctibus et fremiter resonans, Benace, marino».

Это первый латинский стих, предмет которого когда-либо стоял зримо передо мной, и теперь, в настоящий момент, когда ветер дует все сильнее и сильнее, а озеро бросает более высокие волны на маленькую гавань, он так же верен, как был сотни лет назад. Многое, конечно, изменилось, но ветер все еще ревет над озером, вид которого обретает еще большую славу благодаря строке Вергилия.

Вышеизложенное было написано на широте 45° 50'.

Я вышел на прогулку в вечерней прохладе, и теперь я действительно нахожусь в новой стране, окруженный совершенно чуждыми объектами. Люди ведут беспечную, праздную жизнь. Во-первых, двери без замков, но хозяин заверил меня, что я могу быть совершенно спокоен, даже если все, что у меня есть при себе, состоит из бриллиантов. Во-вторых, окна вместо стекла затянуты промасленной бумагой. В-третьих, отсутствует крайне необходимое удобство, так что человек довольно близок к естественному состоянию. Когда я спросил официанта о месте, он указал вниз во двор: «Qui, abasso puo servirsi!» «Dove?» — спросил я. «Da per tutto, dove vuol», — был дружелюбный ответ. Величайшая беспечность видна повсюду, но все же жизни и суеты достаточно. В течение всего дня стоит постоянный щебет и визг соседок, у всех есть что-то, что нужно сделать одновременно. Я еще не видел ни одной праздной женщины.

Lago Di Garda.

Хозяин с итальянским акцентом заверил меня, что испытывает огромное удовольствие от того, что может подать мне лучшую форель. Их ловят возле Торболе, где поток стекает с гор, и рыба ищет путь вверх. Император сдает этот промысел в аренду за 10 000 гульденов. Рыба, которая крупная, часто весом в пятьдесят фунтов и пятнистая по всему телу до самой головы, — это не форель в собственном смысле слова. Вкус, который находится между вкусом форели и лосося, нежный и превосходный.

Но мой настоящий восторг — это фрукты, фиги и груши, которые должны быть превосходными там, где уже растут цитроны.

Вечер 13 сентября.

В 3 часа утра я отправился из Торболе с парой гребцов. Сначала ветер был настолько благоприятным, что мы подняли парус. Утро было облачным, но приятным, и совершенно спокойным на рассвете. Мы проплыли Лимону, горные сады которой, разбитые террасами и засаженные цитроновыми деревьями, имеют опрятный и богатый вид. Весь сад состоит из рядов квадратных белых столбов, расположенных на некотором расстоянии друг от друга и поднимающихся по горе ступенями. На эти столбы уложены прочные балки, чтобы деревья, посаженные между ними, могли быть защищены зимой. Вид на эти приятные объекты был благоприятен благодаря медленному проходу, и мы уже миновали Мальчезине, когда ветер внезапно изменился, принял направление, обычное в дневное время, и подул на север. Гребля была малополезна против этой превосходящей силы, и поэтому мы были вынуждены причалить в гавани Мальчезине. Это первое венецианское место на восточной стороне озера. Когда имеешь дело с водой, нельзя сказать: «Я буду в том или ином месте сегодня». Я сделаю свое пребывание здесь настолько полезным, насколько смогу, особенно сделав рисунок замка, который лежит близко к воде и является прекрасным объектом. Проходя мимо, я сделал его набросок.

11 сентября.

Ветер, который дул против меня вчера и загнал меня в гавань Мальчезине, стал причиной опасного приключения, которое я преодолел с хорошим настроением и воспоминание о котором до сих пор нахожу забавным. Согласно своему плану, я рано утром отправился в старый замок, который, не имея ни ворот, ни стражи, доступен для всех. Войдя во двор, я сел напротив старой башни, которая построена на скалах и среди них. Здесь я выбрал очень удобное место для рисования — резное каменное сиденье в стене, возле закрытой двери, поднятое на три или четыре фута, какие мы также находим в старых зданиях в нашей собственной стране.

An incident at Malsesine.

Я не успел долго посидеть, как несколько человек вошли во двор и стали ходить взад и вперед, глядя на меня. Толпа увеличивалась и, наконец, встала так, что полностью окружила меня. Я заметил, что мой рисунок привлек внимание; однако я не позволил себе отвлечься, а спокойно продолжал свое занятие. Наконец, человек, не самого приятного вида, подошел ко мне и спросил, чем я занимаюсь. Я ответил, что копирую старую башню, чтобы у меня осталось какое-то воспоминание о Мальчезине. Он сказал, что это не разрешено и что я должен прекратить. Поскольку он сказал это на обычном венецианском диалекте, так что я с трудом его понял, я ответил, что совсем его не понимаю. С истинно итальянским хладнокровием он схватил мою бумагу и разорвал ее, при этом оставив ее на картонке. Здесь я заметил вид недовольства среди присутствующих; одна старуха, в частности, сказала, что это нехорошо, но что следует позвать подесту, который лучше всех разбирается в таких делах. Я встал прямо на ступеньках, прислонившись спиной к двери, и оглядел собрание, которое постоянно увеличивалось. Фиксированные жадные взгляды, добродушное выражение большинства лиц и все другие характеристики иностранной толпы произвели на меня самое забавное впечатление. Мне показалось, что я вижу перед собой хор птиц, над которым, как Тройфройнд, я часто смеялся в Эттерсбургском театре. Это привело меня в отличное настроение, и когда подеста подошел со своим актуарием, я приветствовал его открыто, а когда он спросил меня, почему я рисую укрепление, скромно ответил, что не рассматриваю эту стену как укрепление. Я обратил его внимание и внимание людей на разрушение башен и стен, а также на в целом беззащитное положение места, уверяя его, что, как мне казалось, я видел и рисовал только руину.

Мне ответили так: «Если это была только руина, что в ней может быть примечательного?» Поскольку я хотел выиграть время и расположение, я ответил очень обстоятельно, что они должны прекрасно знать, сколько путешественников посещают Италию только ради руин, что Рим, метрополия мира, пострадавшая от грабежей варваров, теперь полон руин, которые были нарисованы сотни раз, и что все произведения древности не находятся в такой хорошей сохранности, как амфитеатр в Вероне, который я надеялся скоро увидеть.

Подеста, который стоял передо мной, хотя и в менее возвышенном положении, был высоким человеком, не совсем худым, лет тридцати. Плоские черты его безжизненного лица идеально соответствовали медленной, скованной манере, в которой он задавал свои вопросы. Даже актуарий, острый маленький малый, казалось, не знал, что делать с таким новым и неожиданным случаем. Я сказал много подобного; люди, казалось, восприняли мои замечания добродушно, и, повернувшись к некоторым добрым женским лицам, я подумал, что могу прочитать согласие и одобрение.

Когда, однако, я упомянул амфитеатр в Вероне, который в этой стране называют «Ареной», актуарий, который тем временем собрался с мыслями, ответил, что это все очень хорошо, потому что упомянутое здание — римское сооружение, известное во всем мире. В этих башнях, однако, нет ничего примечательного, кроме того, что они отмечают границу между венецианскими владениями и Австрийской империей, и поэтому шпионаж не может быть допущен. Я ответил, объяснив довольно подробно, что не только великие и римские древности, но и древности Средневековья заслуживают внимания. Их нельзя винить, признал я, если, привыкнув к этому зданию с юности, они не могут разглядеть в нем столько живописных красот, сколько я. К счастью, утреннее солнце пролило прекраснейший блеск на башню, скалы и стены, и я начал описывать сцену с энтузиазмом. Моя аудитория, однако, имела эти столь восхваляемые объекты за спиной, и, поскольку они не хотели совсем отворачиваться от меня, они все сразу скрутили свои головы, как птицы, которых мы называем «вертишейками» (Wendehälse), чтобы они могли видеть своими глазами то, что я восхвалял их ушам. Даже подеста повернулся к картине, которую я описывал, хотя и с большим достоинством, чем остальные. Эта сцена показалась мне настолько нелепой, что мое хорошее настроение усилилось, и я ничего не пожалел — меньше всего плюща, которому веками позволяли украшать скалы и стены.

Актуарий возразил, что это все очень хорошо, но император Иосиф — беспокойный джентльмен, который, безусловно, вынашивает много злых замыслов против Венеции; и я, вероятно, мог бы быть одним из его подданных, назначенным им для шпионажа на границах.

«Далеко не принадлежа к императору, — ответил я, — я могу похвастаться, как и вы, что я гражданин республики, которая также управляет сама собой, но которая, конечно, не идет ни в какое сравнение по силе и величию со славным государством Венеция, хотя по коммерческой активности, по богатству и по мудрости своих правителей она не уступает ни одному государству в Германии. Я уроженец Франкфурта-на-Майне, города, имя и слава которого, несомненно, достигли вас».

An incident at Malsesine.

«Из Франкфурта-на-Майне!» — воскликнула хорошенькая молодая женщина, — «тогда, господин подеста, вы можете сразу увидеть все об иностранце, которого я считаю честным человеком. Пусть позовут Грегорио; он долгое время жил там и будет лучшим судьей в этом деле».

Добрые лица уже увеличились вокруг меня, первый противник исчез, и когда Грегорио пришел на место, все дело приняло решительный оборот в мою пользу. Это был человек лет пятидесяти с лишним, с одним из тех хорошо известных итальянских лиц. Он говорил и вел себя как человек, который чувствует, что нечто чужеродное не является для него чуждым, и сразу сказал мне, что служил в доме Болонгари и был бы рад услышать от меня что-нибудь об этой семье и городе в целом, который оставил приятное впечатление в его памяти. К счастью, его пребывание во Франкфурте пришлось на мои молодые годы, и у меня было двойное преимущество: я мог точно сказать, как обстояли дела в его время и какие изменения произошли впоследствии. Я рассказал ему обо всех итальянских семьях, ни одна из которых не осталась мне неизвестной. Многими подробностями он был очень доволен, как, например, тем фактом, что господин Алессина отпраздновал свою «золотую свадьбу» [2] в 1774 году и что по этому случаю была отчеканена медаль, которая находилась у меня. Он помнил, что жена этого богатого купца была по рождению Брентано. Я мог также рассказать ему что-то о детях и внуках этих семей, как они выросли, были обеспечены и выданы замуж и умножились в своих потомках.

Когда я предоставил самую точную информацию почти обо всем, о чем он спрашивал, его черты попеременно выражали жизнерадостность и торжественность. Он был доволен и тронут, в то время как люди все больше и больше оживлялись и не могли наслушаться нашего разговора, который — надо признаться — он был вынужден переводить часть на их собственный диалект.

Наконец он сказал: «Подеста, я убежден, что это хороший, образованный и хорошо воспитанный джентльмен, который путешествует, чтобы получить знания. Пусть он уедет дружелюбно, чтобы он мог хорошо отзываться о нас своим соотечественникам и побудить их посетить Мальчезине, прекрасное расположение которого вполне достойно восхищения иностранцев». Я придал дополнительную силу этим дружеским словам, восхваляя страну, расположение и жителей, не забыв упомянуть магистратов как мудрых и благоразумных особ.

Это было хорошо принято, и я получил разрешение посещать место по своему усмотрению в компании мастера Грегорио. Хозяин, у которого я остановился, теперь присоединился к нам и был в восторге от перспективы иностранных гостей, которые нахлынут к нему, как только преимущества Мальчезине станут должным образом известны. С самым живым любопытством он осматривал мои различные предметы одежды, но особенно завидовал мне обладанию маленьким пистолетом, который удобно помещался в карман. Он поздравил тех, кто может носить такое красивое оружие, так как это запрещено в его стране под строжайшими наказаниями. Этого дружелюбного, но навязчивого персонажа я иногда прерывал, чтобы поблагодарить своего избавителя. «Не благодарите меня, — сказал честный Грегорио, — ибо вы мне ничем не обязаны. Если бы подеста понимал свое дело, а актуарий не был самым эгоистичным человеком в мире, вы бы не отделались так легко. Первый был еще более озадачен, чем вы, а второй ничего бы не получил от вашего ареста, информации и вашего перевода в Верону. Это он быстро обдумал, и вы были уже свободны, прежде чем наш диалог закончился».

К вечеру добрый человек отвел меня в свой виноградник, который был очень хорошо расположен, вниз вдоль озера. Нас сопровождал его сын, пятнадцатилетний подросток, который был вынужден лазить по деревьям и срывать мне лучшие фрукты, в то время как старик высматривал самый спелый виноград.

Находясь таким образом между этими двумя добросердечными людьми, обоими чуждыми миру, в одиночестве, так сказать, в глубокой пустыне земли, я самым живым образом почувствовал, размышляя о приключении дня, какое причудливое существо Человек — как то самое, чем в компании он мог бы наслаждаться с легкостью и безопасностью, часто становится обременительным и опасным из-за его представления, что он может присвоить себе мир и его содержимое на свой собственный манер.

Ближе к полуночи мой хозяин проводил меня к барке, неся корзину с фруктами, которую подарил мне Грегорио, и так, с попутным ветром, я покинул берег, который обещал стать для меня Лестригонским берегом.

[2] Пятидесятая годовщина свадебного дня так называется в Германии. Прим. пер.

Lago Di Garda.

А теперь к моей экспедиции по озеру. Она закончилась счастливо, после того как благородный вид воды и прилегающего берега Брешии освежил мое сердце. На западной стороне, где горы перестают быть перпендикулярными, и возле озера земля становится более плоской, Гариньяно, Бояко, Чечина, Тосколан, Мадерно, Вердом и Сало стоят все в ряд и занимают полосу около полутора миль; большинство из них построены длинными улицами. Никакие слова не могут выразить красоту этого богато населенного места. В 10 часов утра я высадился в Бартолино, погрузил свой багаж на одного мула, а сам сел на другого. Дорога шла теперь через хребет, который отделяет долину Эч от впадины озера. Первобытные воды, кажется, ударялись друг о друга с обеих сторон огромными потоками и воздвигли эту колоссальную дамбу из гравия. Плодородная почва была отложена на гравий в более спокойный период, но работник постоянно раздражен появлением камней на поверхности. Делается все возможное, чтобы избавиться от них, они складываются рядами и слоями один на другой, и таким образом вдоль пути образуется своего рода толстая стена. Тутовые деревья из-за недостатка влаги имеют унылый вид на этой высоте. Источников нет. Время от времени можно найти лужи собранной дождевой воды, которыми мулы и даже их погонщики утоляют жажду. Некоторые колеса помещены на реку внизу, чтобы поливать по желанию те плантации, которые имеют более низкое расположение.

Величие новой страны, которая открывается вам при спуске, превосходит описание. Это сад длиной и шириной в милю, который лежит совершенно плоско у подножия высоких гор и крутых скал и разбит как можно опрятнее. Этим путем, около 1 часа дня 10 сентября, я достиг Вероны, где впервые пишу это, заканчиваю и собираю первую часть своего дневника и предаюсь приятной надежде увидеть амфитеатр вечером.

Относительно погоды этих дней я должен сделать следующее заявление: ночь с 9-го на 10-е была попеременно ясной и облачной, луна всегда имела ореол вокруг себя. Около 5 часов утра все небо было затянуто серыми, не тяжелыми облаками, которые исчезли с наступлением дня. Чем ниже я спускался, тем лучше была погода. Поскольку в Боцене большая масса гор занимала северное положение, воздух демонстрировал совсем другое качество. По различным фонам в ландшафте, которые были отделены друг от друга самым живописным образом оттенком более или менее синего, можно было видеть, что атмосфера была полна паров, равномерно распределенных, которые она была способна удерживать и которые, следовательно, не выпадали в виде росы и не собирались в форме облаков. Спускаясь дальше, я мог ясно наблюдать, что все испарения из долины Боцена и все полосы облаков, которые поднимались с более южных гор, двигались к более высоким северным регионам, которые они не покрывали, но окутывали своего рода желтым туманом. В самой отдаленной дали, над горами, я мог наблюдать то, что называется «водяной чайкой». К югу от Боцена у них была прекраснейшая погода все лето, только немного «воды» (они говорят «aqua», чтобы обозначить легкий дождь) время от времени, а затем возвращение солнечного света. Вчера изредка падали несколько капель, и солнце продолжало светить. У них давно не было такого хорошего года; все получается хорошо; плохую погоду они отправили нам.

Я лишь слегка упоминаю горы и виды камней, поскольку путешествия Фербера в Италию и путешествие Хакке вдоль Альп дают достаточную информацию относительно этого района. В четверти мили от Бреннера есть мраморный карьер, мимо которого я проезжал в сумерках. Он может, нет, должен лежать на слюдяном сланце, как и на другой стороне. Это я обнаружил возле Кольмана, как только рассвело; ниже было появление порфира. Скалы были настолько великолепны, а груды были так удобно разбиты вдоль шоссе, что можно было сразу составить и упаковать кабинет «Фойгта». Без всяких хлопот такого рода я могу взять кусок, если только для того, чтобы приучить свои глаза и свое любопытство к небольшому количеству. Немного ниже Кольмана я нашел немного порфира, который расщепляется на правильные плиты, а между Брандром и Ноймарком — подобного рода, в котором, однако, пластины разделялись на столбы. Фербер считал их вулканическими продуктами, но это было четырнадцать лет назад, когда у всего мира голова была в огне. Даже Хакке высмеивает это понятие.

From Brenner to Verona.

О людях я могу сказать немного, и это не очень благоприятно. При спуске с Бреннера я обнаружил, как только наступил день, решительное изменение формы и был особенно недоволен бледно-коричневым цветом лица женщин. Их черты указывали на нищету, дети выглядели столь же жалко — мужчины несколько лучше. Я полагаю, что причина этого болезненного состояния может быть найдена в частом потреблении индейской кукурузы и гречихи. И то, и другое — первое, которое они также называют «желтой блендой», и второе, которое называется «черной блендой», — перемалывается, делается в густую кашу с водой и так съедается. Немцы на этой стороне вытягивают тесто и жарят его в масле. Итальянские тирольцы, напротив, едят его просто так, часто с соскобами сыра, и не пробуют мяса в течение всего года. Это неизбежно склеивает и останавливает пищеварительные каналы, особенно у женщин и детей, и их кахектический цвет лица является признаком недуга. Они также едят фрукты и зеленые бобы, которые варят в воде и смешивают с маслом и чесноком. Я спросил, нет ли богатых крестьян. «Да, конечно», — был ответ. «Разве они совсем не балуют себя? разве они не едят ничего получше?» «Нет, они к этому привыкли». «Что же они делают со своими деньгами? как они их тратят?» «О, у них есть свои дамы, которые избавляют их от этого». Это суть разговора с дочерью хозяина постоялого двора в Боцене.

Я также узнал от нее, что виноградари были в худшем положении, хотя они казались наиболее состоятельными, ибо они были в руках торговых горожан, которые давали им достаточно, чтобы поддерживать жизнь в плохие сезоны, а зимой забирали их вино по низкой цене. Впрочем, везде одно и то же.

Мое мнение относительно пищи подтверждается тем фактом, что женщины, которые живут в городах, выглядят все лучше и лучше. У них довольно пухлые девичьи лица, тело несколько коротковато по отношению к полноте и размеру головы, но иногда лица имеют самое приятное выражение. Мужчин мы уже знаем по странствующим тирольцам. В деревне их вид менее свежий, чем у женщин, возможно, потому, что последние имеют больше физического труда и больше находятся в движении, в то время как первые сидят дома как торговцы и рабочие. У озера Гарда я нашел людей очень смуглыми, без малейшего оттенка красного на щеках; однако они не выглядели нездоровыми, а вполне свежими и комфортными. Вероятно, палящие солнечные лучи, которым они подвергаются у подножия своих гор, являются причиной их цвета лица.

ОТ ВЕРОНЫ ДО ВЕНЕЦИИ.

Верона, 16 сентября.

Ну что ж, амфитеатр — это первый важный памятник старых времен, который я видел, — и как хорошо он сохранился! Когда я вошел и еще больше, когда я обошел его край наверху, мне показалось странным, что я видел нечто великое и, однако, собственно говоря, не видел ничего. К тому же я не люблю видеть его пустым, я хотел бы видеть его полным людей, точно так же, как в современные времена он был заполнен в честь Иосифа I и Пия VI. Император, хотя его глаз был привычен к человеческим массам, должно быть, был поражен. Но только в самые ранние времена он производил свой полный эффект, когда народ был более народом, чем сейчас. Ибо, собственно говоря, такой амфитеатр построен для того, чтобы дать народу внушительный вид на самого себя, — чтобы польстить самому себе.

Когда на ровном месте происходит что-то достойное внимания и кто-то бежит к этому месту, те, кто оказался позади, всеми силами стараются возвыситься над впереди стоящими: они взбираются на скамьи, катят бочки, подтаскивают повозки, во всех направлениях укладывают доски, занимают соседние возвышенности, и в мгновение ока образуется кратер.

Если зрелище повторяется на одном и том же месте часто, для тех, кто может заплатить, возводят легкие подмостки, а остальная толпа должна устраиваться как придется. Здесь задача архитектора — удовлетворить эту общую потребность. С помощью своего искусства он подготавливает такой кратер, делая его как можно более простым, чтобы сам народ мог служить украшением. Когда толпа видела себя так собранной, она, должно быть, изумлялась этому зрелищу, ибо, привыкнув видеть себя лишь беспорядочно снующей или сбивающейся в кучу без всякого правила и порядка, теперь это многоголовое, многомысленное, блуждающее животное должно было увидеть себя объединенным в благородное тело, превращенным в определенное единство, связанным и закрепленным в массу и одушевленным как единая форма единым духом. Простота овала наиболее приятно бросается в глаза, и каждая голова служит мерилом, показывающим необъятность целого. Теперь же, когда мы видим его пустым, у нас нет эталона, и мы не знаем, велик он или мал.

Verona.

Веронцы заслуживают похвалы за то, в какой высокой степени сохранности содержится это сооружение. Оно построено из красноватого мрамора, который подвергся воздействию атмосферы, и поэтому ступени, которые были изъедены, постоянно реставрируются и выглядят почти как новые. Надпись упоминает некоего Иеронима Мауригена и невероятное усердие, которое он проявил к этому памятнику. От внешней стены остался лишь фрагмент, и я сомневаюсь, была ли она когда-либо полностью завершена. Нижние арки, примыкающие к большой площади, называемой «Иль Бра», сдаются внаем ремесленникам, и оживление этих аркад создает радостное впечатление.

Верона, 16 сентября.

Самые красивые ворота, которые, однако, всегда остаются закрытыми, называются «Porta stupa», или «del Pallio». Как ворота, учитывая большое расстояние, с которого их впервые видишь, они задуманы не лучшим образом, и лишь когда мы подходим к ним ближе, мы осознаем красоту этого строения.

Приводятся всевозможные причины того, почему они закрыты. У меня, однако, есть собственное предположение. Очевидно, в намерение художника входило проложить от этих ворот новый Корсо, ибо расположение или нынешняя улица совершенно неверны. С левой стороны нет ничего, кроме казарм, а линия, проведенная под прямым углом от середины ворот, ведет к женскому монастырю, который, безусловно, должен был быть снесен. Это вскоре было осознано, к тому же богатые и высшие классы, возможно, не захотели селиться в отдаленном квартале. Художник, возможно, умер, поэтому ворота были закрыты, и на этом делу был положен конец.

Верона, 16 сентября.

Портик театра, состоящий из шести больших ионических колонн, выглядит довольно красиво. Тем более жалко смотрится бюст маркиза ди Маффеи, который в натуральную величину и в огромном парике стоит над дверью, перед расписной нишей, поддерживаемой двумя коринфскими колоннами. Положение почетное, но чтобы быть в какой-то степени соразмерным величине и массивности колонн, бюст должен был бы быть колоссальным. Теперь же, помещенный на консоль, он имеет жалкий вид и отнюдь не гармонирует с целым.

Галерея, окружающая передний двор, также мала, и каннелированные дорические карлики выглядят жалко рядом с гладкими ионическими гигантами. Но мы прощаем это несоответствие ради прекрасного учреждения, основанного среди этих колонн. Здесь хранится множество древностей, которые по большей части были выкопаны в Вероне и ее окрестностях. Говорят, кое-что было найдено даже в амфитеатре. Здесь есть этрусские, греческие и римские образцы, вплоть до самых поздних времен, и некоторые даже более современного происхождения. Барельефы вставлены в стены и снабжены номерами, которые дал им Маффеи, когда описывал их в своем труде «Verona illustrata». Здесь есть алтари, фрагменты колонн и другие подобные реликвии; восхитительный треножник из белого мрамора, на котором изображены гении, занятые атрибутами богов. Рафаэль подражал этому роду вещей и усовершенствовал его в росписях Фарнезины.

Ветер, дующий с могил древних, доносится благоуханием над холмами роз. Надгробия дают трогательные свидетельства подлинного чувства и всегда возвращают нас к жизни. Вот муж рядом со своей женой, которая выглядывает из ниши, словно из окна. Вот отец и мать с сыном между ними, смотрящие друг на друга так естественно, как только возможно. Вот пара, держащаяся за руки. Вот отец, отдыхающий на своем ложе, кажется, развлекается в кругу семьи. Близость этих камней была для меня в высшей степени трогательной. Они принадлежат к более поздней школе искусства, но просты, естественны и в целом приятны. Вот человек в доспехах стоит на коленях в ожидании радостного воскресения. С большим или меньшим талантом художник передал простое присутствие этих людей и тем самым обеспечил постоянное продолжение их существования. Они не складывают рук, не смотрят на небо, но они здесь, внизу, именно такие, какими были и какими остаются. Они стоят вместе, проявляют интерес друг к другу, любят друг друга, и это очаровательно выражено на камне, хотя и с некоторым недостатком технического мастерства. Мраморная колонна, очень богато украшенная, подала мне еще несколько новых идей.

Verona.

Как ни похвально это учреждение, мы ясно видим, что благородный дух сохранения, благодаря которому оно было основано, более не поддерживается. Ценный треножник скоро будет разрушен, находясь под открытым небом и подвергаясь воздействию погоды с запада. Это сокровище можно было бы легко сохранить в деревянном ящике.

Дворец Проведиторе, который начали строить, мог бы стать прекрасным образцом архитектуры, если бы был завершен. Вообще говоря, знать строит много, но, к сожалению, каждый строит на месте своей прежней резиденции, а потому часто в узких переулках. Так, например, великолепный фасад семинарии строится сейчас в переулке самого отдаленного предместья.

Когда я с проводником, которого случайно подобрал, проходил мимо больших торжественных ворот необычного здания, он добродушно спросил меня, не хочу ли я заглянуть во двор на минутку. Это был дворец правосудия, и двор из-за высоты здания казался лишь огромной стеной. Здесь, сказал он мне, содержатся все преступники и подозрительные лица. Я огляделся и увидел, что вокруг всех этажей были открытые проходы, снабженные железными балюстрадами, которые проходили мимо многочисленных дверей. Заключенный, выходя из своей темницы, чтобы предстать перед судом, оказывался под открытым небом и был выставлен на всеобщее обозрение, а поскольку существовало несколько залов суда, цепи гремели то в одном, то в другом проходе, на каждом этаже. Это было отвратительное зрелище, и я не отрицаю, что хорошее настроение, с которым я отправил своих «Птиц», могло здесь оказаться в затруднении.

На закате я прогуливался по краю амфитеатра, похожего на кратер, и наслаждался великолепным видом на город и окрестности. Я был совсем один, а внизу, на твердых камнях Бра, проходили толпы людей; гуляли мужчины всех сословий и женщины среднего достатка. Последние в своих черных верхних одеждах выглядят с высоты птичьего полета как мумии.

Zendale и Veste, которые заменяют этому классу весь гардероб, — это костюм, полностью подходящий для народа, который не слишком заботится о чистоте, но всегда любит появляться на публике, то в церкви, то на прогулке. Veste — это платье из черной тафты, которое набрасывается поверх других платьев. Если у дамы под ним чистое белое, она ухитряется приподнять черное с одной стороны. Оно застегивается так, чтобы подчеркнуть талию и прикрыть полы корсета, который может быть любого цвета. Zendale — это большой капюшон с длинными ушами; сам капюшон удерживается высоко над головой проволочным каркасом, а уши завязываются вокруг тела, как шарф, так что концы свисают сзади.

Верона, 16 сентября.

Когда я сегодня снова покинул Арену, я наткнулся на современное публичное зрелище, примерно в тысяче шагов от этого места. Четверо знатных веронцев играли в мяч против четверых из Виченцы. Это времяпрепровождение практикуется среди самих веронцев круглый год, примерно за два часа до наступления ночи. В этот раз стечение народа было гораздо больше обычного из-за иностранных противников. Зрителей, по-видимому, было четыре или пять тысяч. Женщин какого-либо высокого сословия я не видел.

Когда немного ранее я говорил о потребностях толпы в подобном случае, я описал естественный случайный амфитеатр, возникающий именно так, как я видел людей, возвышающихся один над другим в этот раз. Даже на расстоянии я слышал живые хлопки в ладоши, сопровождавшие каждый важный удар. Игра ведется следующим образом: две слегка наклонные доски устанавливаются на удобном расстоянии друг от друга. Тот, кто отбивает мяч, стоит на более высоком конце, его правая рука вооружена широким деревянным кольцом, усаженным шипами. Пока другой член его команды бросает ему мяч, он бежит навстречу, тем самым увеличивая силу удара, с которым он его отбивает. Противники пытаются отбить его обратно, и так это продолжается взад и вперед, пока, наконец, он не остается на земле. При этом возникают прекраснейшие позы, достойные того, чтобы быть запечатленными в мраморе. Поскольку в игре участвуют только хорошо сложенные активные молодые люди в короткой, облегающей белой одежде, команды различаются только желтой меткой. Особенно прекрасна поза, в которую приходит человек на возвышении, когда он бежит вниз по наклонной плоскости и поднимает руку, чтобы ударить по мячу; она приближается к позе Боргезского гладиатора.

Мне показалось странным, что они проводят это упражнение у старой известковой стены, без малейших удобств для зрителей; почему это не делается в амфитеатре, где было бы так много места?

Верона, 17 сентября.

О том, что я видел из картин, я упомяну лишь вкратце и добавлю несколько замечаний. Я совершаю это необычное путешествие не ради того, чтобы обмануть себя, а чтобы познакомиться с самим собой посредством этих объектов. Поэтому я честно признаюсь, что в искусстве живописца — в его технике — я понимаю мало. Мое внимание и наблюдение могут быть направлены только на практическую часть, на предмет и общую его трактовку.

Verona.

Сан-Джорджо — это галерея хороших картин, все алтарные образы, и все примечательные, если не равные по ценности. Но какие сюжеты были вынуждены писать несчастные художники? И для кого? Возможно, ливень манны небесной длиной в тридцать футов и высотой в двадцать футов, с чудом умножения хлебов в качестве компаньона. Что можно было сделать из этих сюжетов? Голодные люди, набрасывающиеся на мелкие зерна, и бесчисленное множество других, которым подают хлеб. Художники изощрялись в изобретательности, чтобы извлечь что-то поразительное из столь жалких сюжетов. И все же, подстегиваемый неотложностью случая, гений создал некоторые прекрасные вещи. Художник, которому пришлось писать святую Урсулу с одиннадцатью тысячами дев, довольно ловко справился с трудностью. Святая стоит на переднем плане, как будто она завоевала страну. Она очень благородна, как амазонская дева, и без всяких завлекающих чар; с другой стороны, ее отряд показан сходящим с кораблей и движущимся в процессии на уменьшающемся расстоянии. «Вознесение Девы Марии» работы Тициана в куполе сильно почернело, и это мысль, достойная похвалы, что в момент своего апофеоза она смотрит не на небо, а на своих друзей внизу.

В галерее Герардини я нашел несколько очень прекрасных вещей работы Орбитто и впервые познакомился с этим достойным художником. На расстоянии мы слышим только о первых художниках, и тогда часто довольствуемся одними именами; но когда мы приближаемся к этому звездному небу и начинают мерцать светила второй и третьей величины, каждое из которых выходит вперед и занимает свое надлежащее место во всем созвездии, тогда мир становится широким, а искусство — богатым. Я должен здесь похвалить замысел одной из картин. Самсон уснул на коленях Далилы, и она мягко протянула руку над ним, чтобы достать ножницы, которые лежат возле лампы на столе. Исполнение восхитительно. Во дворце Канопа я наблюдал «Данаю».

Дворец Бевилакуа содержит самые ценные вещи. Картина Тинторетто, которая называется «Рай», но которая, по сути, представляет коронование Девы Марии как Царицы Небесной в присутствии всех патриархов, пророков, апостолов, святых, ангелов и т. д., дает возможность проявить все богатство самого счастливого гения. Чтобы восхищаться и наслаждаться всей этой тщательностью исполнения, этим духом и разнообразием выражения, необходимо владеть картиной и иметь ее перед глазами всю жизнь. Работа художника ведется ad infinitum; даже самые дальние головы ангелов, исчезающие в ореоле, сохраняют нечто от характера. Самые большие фигуры могут быть около фута высотой; Мария и Христос, венчающий ее, — около четырех дюймов. Ева, однако, самая прекрасная женщина на картине; немного сладострастная, как и с незапамятных времен.

Пара портретов работы Паоло Веронезе только усилила мое почтение к этому художнику. Коллекция древностей очень хороша; есть сын Ниобы, простертый в смерти, который весьма ценен; а бюсты, включая Августа с гражданской короной, Калигулу и других, по большей части представляют большой интерес, несмотря на реставрацию носов.

В моей природе — охотно и радостно восхищаться всем великим и прекрасным, и развитие этого таланта, день за днем, час за часом, путем созерцания столь прекрасных объектов, рождает самые счастливые чувства.

Verona.

В стране, где мы наслаждаемся днями, но особое удовольствие находим в вечерах, время наступления ночи весьма важно. Ибо теперь работа прекращается; те, кто вышел на прогулку, возвращаются назад; отец желает, чтобы дочь вернулась домой; день окончен. Что такое день, мы, киммерийцы, едва ли знаем. В нашем вечном тумане и мгле нам все равно, день сейчас или ночь, ибо сколько времени мы можем действительно провести и насладиться под открытым небом? Теперь, когда наступает ночь, день, состоящий из утра и вечера, решительно прошел, двадцать четыре часа миновали, звонят колокола, берется в руки четки, и служанка, входя в комнату с зажженной лампой, говорит: «felicissima notte». Эта эпоха меняется с каждым временем года, и человек, живущий здесь реальной жизнью, не может ошибиться, потому что все наслаждения его существования регулируются не номинальным часом, а временем дня. Если бы людей заставили пользоваться немецкими часами, они были бы в замешательстве, ибо их собственные тесно связаны с их природой. Примерно за полтора или час до полуночи знать начинает выезжать. Они направляются на площадь Пьяцца делла Бра, вдоль длинной широкой улицы к Порта Нуова, выезжают за ворота и вдоль города, а когда наступает ночь, все возвращаются домой. Иногда они заходят в церкви, чтобы прочитать свое Ave Maria della sera: иногда остаются на Бра, где кавалеры подходят к каретам и некоторое время беседуют с дамами. Пешеходы остаются до позднего часа ночи, но я никогда не задерживался до последнего. Сегодня выпало ровно столько дождя, чтобы прибить пыль, и зрелище было самым веселым и оживленным.

Чтобы лучше приспособиться к обычаям страны, я разработал план, как легче освоить итальянский метод исчисления часов. Прилагаемая диаграмма может дать представление об этом. Внутренний круг обозначает наши двадцать четыре часа, от полуночи до полуночи, разделенные на дважды двенадцать, как мы считаем и как показывают наши часы. Средний круг показывает, как бьют часы в нынешнее время года, а именно: столько же, двенадцать дважды в сутки, но таким образом, что они бьют один, когда у нас бьют восемь, и так далее до двенадцати. В восемь часов утра по нашим часам они снова бьют один, и так далее. Наконец, внешний круг показывает, как двадцать четыре часа исчисляются в реальной жизни. Например, я слышу, как бьют семь часов ночью, и знаю, что полночь — это пять часов; я вычитаю последнее число из первого и таким образом получаю два часа после полуночи. Если я слышу, как бьют семь часов днем, и знаю, что полдень — это пять, я поступаю так же и получаю два часа пополудни. Но если я хочу выразить час по моде этой страны, я должен знать, что полдень — это семнадцать часов; я прибавляю два и получаю девятнадцать часов. Когда этот метод слышишь и обдумываешь впервые, он кажется крайне запутанным и трудным в обращении, но вскоре мы привыкаем к нему и находим это занятие забавным. Сами люди находят удовольствие в этом постоянном расчете, точно так же, как дети радуются легко преодолеваемым трудностям. Действительно, у них всегда пальцы в воздухе, они производят любой расчет в уме и любят занимать себя цифрами. К тому же для жителя страны дело обстоит гораздо проще, так как он действительно не беспокоится о полдне и полночи и не сравнивает, подобно иностранному резиденту, двое часов друг с другом. Они считают часы только с вечера, как они бьют, а днем прибавляют число к меняющемуся числу полудня, с которым они знакомы. Остальное объясняется примечаниями, приложенными к диаграмме:

Верона, 17 сентября.

Люди здесь толкаются довольно активно; узкие улицы, где лавки и рабочие места тесно сгрудились вместе, имеют особенно веселый вид. В лавке или мастерской нет такой вещи, как дверь; вся ширина дома открыта, и можно видеть все, что происходит внутри. На полпути к тротуару портные шьют, а сапожники тянут и стучат; действительно, рабочие места составляют часть улицы. Вечером, когда горят огни, вид наиболее оживленный.

Площади очень полны в рыночные дни; там фрукты и овощи без числа, а чеснок и лук — до самого сердца. Затем в течение дня стоит непрекращающийся крик, шутки, пение, визг, ура и смех. Мягкость воздуха и дешевизна еды делают существование легким. Все, что возможно, делается под открытым небом.

Ночью начинаются пение и всякого рода шумы. Баллада о «Мальбруке» слышна на каждой улице; затем звучит цимбала, затем скрипка. Они пытаются имитировать всех птиц с помощью дудочки. Самые странные звуки слышны со всех сторон. Мягкий климат может дать это изысканное наслаждение самим существованием даже бедности, и сама тень людей кажется достойной уважения.

Отсутствие чистоты и удобств, которое так поражает нас в домах, проистекает из следующей причины: жители всегда находятся вне дома и в своей беззаботности ни о чем не думают. У народа все идет хорошо, даже человек среднего достатка просто живет изо дня в день, в то время как богатые и знатные запираются в своих жилищах, которые не так пригодны для жизни, как на севере. Общество находится на открытых улицах. Передние дворы и колоннады все загрязнены, ибо дела делаются самым естественным образом. Люди всегда чувствуют себя свободно. Богач может быть богат и строить свои дворцы, а нобиль может править, но если он сделает колоннаду или передний двор, народ будет использовать их для своих нужд и не будет иметь более насущного желания, чем как можно скорее избавиться от того, что они совершали как можно чаще. Если человек не может этого вынести, он не должен играть в великого господина, то есть он должен вести себя так, как будто часть его жилища принадлежит публике. Он может закрыть свою дверь, и все будет в порядке. Но в открытых зданиях народ нельзя лишать их привилегий, и это по всей Италии является неудобством для иностранца.

Сегодня я заметил на нескольких улицах города обычаи и манеры, особенно среднего класса, который кажется очень многочисленным и занятым. Они размахивают руками при ходьбе. Лица высокого ранга, которые в определенных случаях носят шпагу, размахивают только одной рукой, привыкнув держать левую руку неподвижно.

Хотя люди достаточно беззаботны в отношении своих собственных нужд и занятий, у них острый глаз на все иностранное. Так, в самые первые дни я заметил, что каждый обращал внимание на мои сапоги, потому что здесь они слишком дорогой предмет одежды, чтобы носить их даже зимой. Теперь я ношу туфли и чулки, и никто на меня не смотрит. Особенно я заметил это сегодня утром, когда все бегали с цветами, овощами, чесноком и другой рыночной снедью, что веточка кипариса, которую я держал в руке, не ускользнула от них. На ней висели зеленые шишки, и в той же руке я держал несколько цветущих веточек каперсов. Все, большие и малые, внимательно наблюдали за мной и, казалось, предавались какой-то причудливой мысли.

Verona-Vicenza.

Я принес эти веточки из сада Джусти, который прекрасно расположен и в котором есть чудовищные кипарисы, все устремленные вверх, как пики, в воздух. Тис, который в северном садоводстве мы находим подстриженным до острого кончика, вероятно, является имитацией этого великолепного природного продукта. Дерево, ветви которого, как старейшие, так и самые молодые, стремятся достичь небес, — дерево, которое проживет свои триста лет, вполне достойно почитания. Судя по времени, когда был разбит этот сад, эти деревья уже достигли того преклонного возраста.

Виченца, 19 сентября.

Путь из Вероны сюда очень приятен: мы едем на северо-восток вдоль гор, все время держа слева передовые горы, состоящие из песка, извести, глины и мергеля; холмы, которые они образуют, усеяны деревнями, замками и домами. Справа простирается широкая равнина, вдоль которой идет дорога. Прямой широкий путь, который находится в хорошем состоянии, проходит через плодородное поле; мы заглядываем в глубокие аллеи деревьев, по которым виноградные лозы обучены подниматься на значительную высоту, а затем опускаются вниз, словно свисающие ветви. Здесь мы можем получить восхитительное представление о гирляндах! Виноград созрел и тяжел на усиках, которые свисают длинными и дрожащими. Дорога заполнена людьми всех сословий и занятий, и мне особенно понравились некоторые телеги с низкими сплошными колесами, которые с упряжками прекрасных волов везут большие чаны, в которые виноград с виноградников помещается и давится. Возницы ехали в них, когда они были пусты, и все это было похоже на триумфальное шествие вакханок. Между рядами виноградных лоз земля используется для всех видов зерновых, особенно индийской кукурузы и проса (Sörgel).

По мере приближения к Виченце холмы снова поднимаются с севера на юг и замыкают равнину; они, как говорят, вулканические. Виченца лежит у их подножия, или, если хотите, в лоне, которое они образуют.

Виченца, 19 сентября.

Хотя я здесь всего несколько часов, я уже обежал город и осмотрел Олимпийский театр и здания Палладио. Здесь издана очень милая книжечка для удобства иностранцев, с медными гравюрами и некоторым текстом, который показывает знание искусства. Когда однажды стоишь в присутствии этих работ, сразу осознаешь их великую ценность, ибо они рассчитаны на то, чтобы наполнить глаз своей фактической величиной и массивностью и удовлетворить ум прекрасной гармонией своих размеров, не только в абстрактных эскизах, но со всеми выступами и расстояниями перспективы. Поэтому я говорю о Палладио: он был человеком действительно и по существу великим, чье величие проявлялось внешне. Главная трудность, с которой этот человек, как и все современные архитекторы, должен был бороться, заключалась в подходящем применении ордеров колонн к зданиям для домашнего или общественного пользования; ибо в сочетании колонн и стен всегда есть противоречие. Но с каким успехом он их объединил! Какое внушительное впечатление производит вид его сооружений: при взгляде на них почти забываешь, что он пытается примирить нас с нарушением правил своего искусства. В его проектах действительно есть нечто божественное, что можно точно сравнить с творениями великого поэта, который из правды и лжи вырабатывает нечто среднее между ними и очаровывает нас своим заимствованным существованием.

Vicenza.

Олимпийский театр — это театр древних, реализованный в малом масштабе и неописуемо прекрасный. Однако по сравнению с нашими театрами он напоминает мне благородного, богатого, хорошо воспитанного ребенка, противопоставленного проницательному человеку мира, который, хотя он не так богат, не так благороден и хорошо воспитан, лучше знает, как использовать свои ресурсы.

Если мы созерцаем на месте благородные здания, которые воздвиг Палладио, и видим, как они обезображены низкими грязными потребностями народа, как планы большинства из них превышали средства тех, кто за них брался, и как мало эти драгоценные памятники одного высокого ума приспособлены ко всему остальному вокруг, приходит мысль, что точно так же обстоит дело со всем остальным; ибо мы получаем мало благодарности от людей, когда хотим возвысить их внутренние стремления, дать им великое представление о самих себе и заставить их почувствовать величие действительно благородного существования. Но когда их ублажаешь, рассказываешь им сказки и, помогая им изо дня в день, делаешь их хуже, тогда ты именно тот человек, который им нравится; и именно поэтому современные времена находят удовольствие во стольких нелепостях. Я говорю это не для того, чтобы принизить своих друзей, я лишь говорю, что они таковы и что люди не должны удивляться, обнаружив все именно так, как оно есть.

Как Базилика Палладио выглядит рядом со старым замкоподобным зданием, усеянным окнами разных размеров (чье удаление, вместе с башней, художник, очевидно, планировал), — описать невозможно, и к тому же я должен сейчас, странным усилием, сжать свои собственные чувства, ибо я тоже, увы! нахожу здесь бок о бок и то, что ищу, и то, от чего бегу.

20 сентября.

Вчера у нас была опера, которая длилась до полуночи, и я был рад немного отдохнуть. «Три султанши» и «Похищение из сераля» предоставили несколько лоскутов, из которых пьеса была сшита с очень малым мастерством. Музыка приятна для слуха, но, вероятно, принадлежит любителю; ибо ни одна мысль не показалась мне новой. Балеты, с другой стороны, были очаровательны. Главная пара танцоров исполнила аллеманду в совершенстве.

Театр новый, приятный, красивый, скромно великолепный, единообразный во всем, как и должно быть в провинциальном городе. Каждая ложа имеет драпировки одного цвета, и та, что принадлежит Capitan Grande, отличается от остальных только тем, что драпировки несколько длиннее.

Примадонна, которая является большой любимицей всего народа, встречает огромные аплодисменты при своем выходе, и «боги» совершенно неистовы в своем восторге, когда она делает что-то замечательно хорошо, что случается очень часто. Ее манеры естественны, у нее хорошая фигура, прекрасный голос, приятное лицо и, прежде всего, действительно скромное поведение, хотя в руках могло бы быть больше грации. Однако я не тот, кем был, я чувствую, что испорчен, я испорчен для «бога».

21 сентября.

Сегодня я посетил доктора Туру. Пять лет назад он страстно посвятил себя изучению растений, сформировал гербарий итальянской флоры и разбил ботанический сад под руководством бывшего епископа. Однако всему этому пришел конец. Медицинская практика вытеснила естественную историю, гербарий съеден червями, епископ умер, а ботанический сад снова «рационально» засажен капустой и чесноком.

Доктор Тура — очень утонченный и хороший человек. Он рассказал мне свою историю с откровенностью, чистотой ума и скромностью и в целом говорил очень определенно и приветливо. В то же время он не хотел открывать свои шкафы, которые, возможно, были не в очень презентабельном состоянии. Наш разговор вскоре зашел в тупик.

21 сентября. Вечер.

Я навестил старого архитектора Скамоцци, который опубликовал издание зданий Палладио и является прилежным художником, страстно преданным своему искусству. Он дал мне некоторые указания, будучи восхищен моим сочувствием. Среди зданий Палладио есть одно, к которому я всегда питал особую склонность и которое, как говорят, было его собственной резиденцией. Когда видишь его вблизи, в нем гораздо больше, чем кажется на картине. Я хотел бы нарисовать его и осветить цветами, чтобы показать материал и возраст. Не следует, однако, воображать, что архитектор построил себе дворец. Дом — самый скромный в мире, всего с двумя окнами, отделенными друг от друга широким пространством, которое вместило бы третье. Если бы его изобразили на картине, которая одновременно показывала бы соседние дома, зритель был бы рад заметить, как он был вписан между ними. Каналетто был тем человеком, который должен был его написать.

Vicenza.

Сегодня я посетил великолепное здание, которое стоит на приятном возвышении примерно в пол-лиги от города и называется «Ротонда». Это четырехугольное здание, заключающее в себе круглый зал, освещаемый сверху. Со всех четырех сторон вы поднимаетесь по широкой лестнице и всегда попадаете в вестибюль, образованный шестью коринфскими колоннами. Вероятно, роскошь архитектуры никогда не доходила до такой степени. Пространство, занимаемое ступенями и вестибюлями, намного больше того, что занимает сам дом; ибо каждая из сторон так же грандиозна и приятна, как фасад храма. Что касается внутренности, его можно назвать пригодным для жилья, но не комфортабельным. Зал прекрасных пропорций, как и комнаты; но они едва ли удовлетворили бы реальные потребности какой-либо знатной семьи в летней резиденции. С другой стороны, он представляет собой прекраснейшее зрелище, так как его видно со всех сторон по всему округу. Разнообразие, которое создается основной массой, когда вместе с выступающими колоннами она постепенно предстает перед глазами зрителя, обходящего его, очень велико; и цель владельца, который хотел оставить большое доверительное имущество и в то же время видимый памятник своего богатства, полностью достигнута. И в то время как здание предстает во всем своем великолепии, если смотреть с любого места в округе, оно также образует точку обзора для самого приятного вида. Вы можете видеть, как течет Бакильоне, унося суда из Вероны к Бренте, в то время как вы обозреваете обширные владения, которые маркиз Капра хотел сохранить неделимыми в своей семье. Надписи на четырех фронтонах, которые вместе составляют одно целое, достойны того, чтобы быть записанными:

Marcus Capra Gabrielis filius Qui ædes has Arctissimo primogenituræ gradui subjecit Una cum omnibus Censibus agrisvallibus et collibus Citra viam magnam Memorise perpetuæ mandans hæc Dum sustinet ac abstinet.

Заключение, в частности, довольно странно. Человек, у которого в распоряжении столько богатства и такая емкая воля, все еще чувствует, что должен «терпеть» и «воздерживаться». Этому можно научиться с меньшими затратами.

22 сентября.

Сегодня вечером я был на собрании, проводимом академией «Олимпийцев». Это простая игра, но хорошая в своем роде, и кажется, поддерживает немного остроты и жизни среди людей. Есть большой зал у театра Палладио, красиво освещенный; присутствуют капитан и часть знати, помимо публики, состоящей из образованных людей, и нескольких священнослужителей; все собрание насчитывает около пятисот человек.

Вопрос, предложенный президентом для сегодняшнего заседания, был таков: «Что было наиболее полезным для изящных искусств, изобретение или имитация?» Это была счастливая мысль, ибо если альтернативы, которые вовлечены в вопрос, должным образом разделены, можно продолжать спорить веками. Академики галантно воспользовались случаем и произвели всякого рода вещи в прозе и стихах — некоторые очень хорошие.

Затем там самая живая публика. Аудитория кричит «браво», хлопает в ладоши и смеется. Каково это — стоять так перед своей нацией и развлекать их лично! Мы должны записывать наши лучшие произведения черным по белому; каждый присаживается с ними в углу и строчит их, как может.

Vicenza.

Можно представить, что даже по этому случаю к Палладио постоянно апеллировали, велась ли речь в пользу изобретения или имитации. В конце, который всегда является правильным местом для шутки, один из ораторов пришел к счастливой мысли и сказал, что другие уже забрали у него Палладио, так что он, со своей стороны, будет хвалить Франческини, великого шелкового фабриканта. Затем он начал показывать преимущества, которые этот предприимчивый человек, а через него и город Виченца, извлекли из имитации лионских и флорентийских тканей, и отсюда пришел к выводу, что имитация стоит гораздо выше изобретения. Это было сделано с таким юмором, что был вызван непрерывный смех. Вообще те, кто выступал в пользу имитации, получили больше всего аплодисментов, ибо они не говорили ничего, кроме того, что было приспособлено к мыслям и способностям толпы. Однажды публика бурными аплодисментами выразила свое сердечное одобрение самому неуклюжему софизму, когда она не почувствовала многих хороших — даже отличных вещей, которые были сказаны в честь изобретения. Я очень рад, что был свидетелем этой сцены, ибо в высшей степени приятно видеть, как Палладио, по прошествии столь долгого времени, все еще почитается своими согражданами как их путеводная звезда и образец.

22 сентября.

Сегодня утром я был в Тьене, который лежит на север к горам, где было возведено новое здание по старому плану, о чем можно немного сказать. Так они здесь почитают все, что принадлежит к хорошему периоду, и имеют достаточно ума, чтобы возвести новое здание по плану, который они унаследовали. Шато отлично расположено на большой равнине, имея позади себя известняковые Альпы, без каких-либо промежуточных гор. Поток живой воды течет вдоль ровной дороги с каждой стороны здания к тем, кто приближается к нему, и орошает широкие рисовые поля, через которые проезжаешь. Здесь мы можем получить восхитительное представление о гирляндах!

Я видел сейчас только два итальянских города, и впервые, и говорил лишь с немногими людьми, и все же я довольно хорошо знаю своих итальянцев. Они похожи на придворных, которые считают себя первыми людьми в мире и которые, в силу определенных преимуществ, которые нельзя им отказать, могут безнаказанно предаваться столь комфортной мысли. Итальянцы кажутся мне весьма хорошими людьми. Только нужно видеть детей и простой народ, как я вижу их сейчас, и могу видеть их, пока я всегда открыт им — более того, всегда открываюсь им. Какие фигуры и лица!

Особенно похвально в вичентийцах то, что с ними наслаждаешься привилегиями большого города. Что бы человек ни делал, они не пялятся на него, но если он обращается к ним, они разговорчивы и приятны, особенно женщины, которые мне очень нравятся. Я не хочу винить веронских женщин; они хорошо сложены и имеют выразительный зрачок, но они, по большей части, бледны, и Zendal им не в пользу, потому что ищешь чего-то очаровательного под прекрасным костюмом. Я нашел здесь несколько очень милых созданий, особенно с черными локонами, которые вызывают у меня особый интерес. Есть также более светлые красавицы, которые, однако, не нравятся мне так сильно.

Падуя, 26 сентября. Вечер.

За четыре часа я сегодня приехал сюда из Виченцы, набившись вместе с багажом в маленькую одноместную коляску, называемую «Sediola». Обычно путь проделывается с легкостью за три с половиной часа, но так как я хотел провести восхитительное дневное время под открытым небом, я был рад, что Vetturino не справился со своей обязанностью. Маршрут постоянно идет на юг по самым плодородным равнинам, между живыми изгородями и деревьями, без дальнейшего вида, пока, наконец, прекрасные горы, простирающиеся с востока на юг, не показываются с правой стороны. Изобилие гирлянд из растений и фруктов, которые свисают над стенами и изгородями и вниз по деревьям, неописуемо. Крыши нагружены тыквами, а самые странные виды огурцов свисают с шестов и шпалер.

С обсерватории я мог сделать самый ясный обзор прекрасного расположения города. На севере — тирольские горы, покрытые снегом и наполовину скрытые облаками, соединенные с вичентийскими горами на северо-западе. Затем на западе — более близкие горы Эсте, формы и углубления которых отчетливо видны. На юго-востоке — зеленое море растений, без следа возвышенности, дерево за деревом, куст за кустом, плантация за плантацией, в то время как дома, виллы и церкви, ослепляющие белизной, выглядывают из зелени. На горизонте я отчетливо видел башню Святого Марка в Венеции, с другими меньшими башнями.

Падуя, 27 сентября.

Padua.

Я наконец получил работы Палладио, правда, не оригинальное издание, которое я видел в Виченце, где гравюры на дереве, а факсимиле на меди, опубликованное на средства отличного человека по имени Смит, который был ранее английским консулом в Венеции. Мы должны отдать должное англичанам, что они давно умеют ценить то, что хорошо, и имеют великолепный способ распространять это.

По случаю этой покупки я зашел в книжный магазин, который в Италии представляет совершенно своеобразное зрелище. Вокруг него расставлены книги, все сшитые, и в течение всего дня в магазине можно найти хорошее общество, которое является местом отдыха для всего белого духовенства, знати и художников, которые хоть как-то связаны с литературой. Просишь книгу, открываешь ее и развлекаешься, как можешь. Так я нашел группу из полудюжины человек, все из которых стали внимательны ко мне, когда я спросил работы Палладио. Пока хозяин магазина искал книгу, они хвалили ее и давали мне информацию относительно оригинала и копии; они были хорошо знакомы с самой работой и с достоинствами автора. Приняв меня за архитектора, они хвалили меня за то, что я прибегаю к этому мастеру в предпочтение всем остальным, говоря, что он более практически полезен, чем сам Витрувий, поскольку он тщательно изучил древних и античность и стремился адаптировать последнюю к потребностям наших собственных времен. Я долго беседовал с этими дружелюбными людьми, узнал кое-что о примечательных объектах в городе и откланялся.

Там, где люди строили церкви святым, иногда можно найти место, где могут быть установлены памятники интеллектуальным людям. Бюст кардинала Бембо стоит между ионическими колоннами. Это красивое лицо, сильно прорисованное, если можно так выразиться, и с обильной бородой. Надпись гласит: «Petri Bembi Card. imaginem Hier. Guerinus Ismeni f. in publico ponendam curavit ut cujus ingenii monumenta æterna sint, ejus corporis quoque memoria ne a posteritate desideretur».

При всем своем достоинстве Университет внушил мне ужас как здание. Я рад, что мне нечему было в нем учиться. Нельзя представить себе столь узкий компас для школы, даже если, как студент немецкого университета, можно было много выстрадать на скамьях аудитории. Анатомический театр — идеальная модель искусства сжимать студентов вместе. Аудитория нагромождена одна над другой в высокой остроконечной воронке. Они смотрят вниз на узкое пространство, где стоит стол, и, поскольку дневной свет на него не падает, профессор должен демонстрировать при свете лампы. Ботанический сад гораздо более милый и веселый. Несколько растений могут оставаться в земле в течение зимы, если они посажены возле стен или на небольшом расстоянии от них. В конце октября все это застраивается, и процесс отопления продолжается в течение нескольких оставшихся месяцев. Приятно и поучительно гулять среди растительности, которая нам чужда. С обычными растениями, как и с другими объектами, которые были давно знакомы нам, мы в конце концов не думаем вовсе, а что такое смотреть без мышления? Среди этого разнообразия, которое предстает передо мной совершенно новым, идея о том, что все формы растений могут, возможно, развиваться из одной формы, становится живее, чем когда-либо. На этом принципе одном можно было бы определить порядки и классы, что, как мне кажется, до сих пор делалось весьма произвольным образом. На этой точке я твердо стою в своей ботанической философии, и я не вижу, как мне выбраться из нее. Глубина и широта этого дела кажутся мне вполне равными.

Большая площадь, называемая Prato della Valle, — это очень широкое пространство, где главная ярмарка проводится в июне. Деревянные будки в середине ее не производят самого благоприятного впечатления, но жители уверяют меня, что скоро здесь будет каменная fièra, как в Вероне. У одного уже есть надежды на это, исходя из того, как Prato окружен, что дает очень красивый и внушительный вид.

Огромный овал окружен статуями, все из которых представляют знаменитых людей, которые преподавали или учились в Университете. Любому местному жителю или иностранцу разрешается воздвигнуть статую определенного размера любому соотечественнику или сородичу, как только будут доказаны заслуги человека и его академическое пребывание в Падуе.

Padua.

Вокруг овала идет ров, наполненный водой. На четырех мостах, ведущих к нему, стоят колоссальные фигуры пап и дожей; остальные статуи, поменьше, были установлены корпорациями, частными лицами или иностранцами. Король Швеции приказал воздвигнуть фигуру Густава Адольфа, поскольку говорят, что он однажды слушал лекцию в Падуе. Эрцгерцог Леопольд увековечил память Петрарки и Галилея. Статуи выполнены в хорошем, современном стиле, некоторые из них несколько манерны, другие весьма естественны, и все — в костюмах, соответствующих их рангу и достоинству. Надписи заслуживают похвалы. В них нет ничего нелепого или пошлого.

В любом университете эта мысль была бы удачной (а здесь — особенно), ибо очень приятно видеть целую вереницу ушедших достойных мужей, вот так призванных вновь. Возможно, это образует прекрасное Prato, когда деревянная Fièra будет убрана и построена каменная, согласно вышеупомянутому плану.

В консистории братства, посвященного Святому Антонию, есть несколько картин раннего периода, напоминающих старую немецкую живопись, а также несколько работ Тициана, в которых можно заметить огромный прогресс, которого никто не достиг по ту сторону Альп. Сразу после этого я увидел работы некоторых из самых современных художников. Эти мастера, поскольку не могли надеяться на успех в возвышенном и серьезном, весьма преуспели в юмористическом. «Усекновение главы Иоанна» работы Пьяцетты — в этом смысле превосходная картина, если только можно принять манеру мастера. Иоанн стоит на коленях, сложив руки перед собой, правое колено на камне, глядя в небо. Один из солдат, связывающий его, наклоняется сбоку и заглядывает ему в лицо, словно удивляясь его терпеливой покорности. Выше стоит другой, который должен нанести роковой удар. Однако он не держит меч, а делает движение руками, как человек, который заранее репетирует удар. Третий вынимает меч из ножен. Мысль удачна, если не грандиозна, а композиция поразительна и производит наилучший эффект.

В церкви Эремитани я видел картины Мантеньи, одного из старых мастеров, которые меня изумили. Какая острая, строгая действительность представлена в этих картинах! Именно из этой действительности, совершенно правдивой, а не кажущейся, лишь ложно эффектной и взывающей только к воображению, но твердой, чистой, яркой, проработанной, добросовестной, тонкой и ограниченной — действительности, в которой было что-то суровое, доверчивое и трудолюбивое; именно из нее, говорю я, исходили позднейшие живописцы (как я заметил в картинах Тициана), чтобы благодаря живости собственного гения, энергии своей натуры, озаренной в то же время духом предшественников и возвышенной их силой, они могли подниматься все выше и выше и, возвысившись над землей, создавать формы, которые были поистине небесными, но все же истинными. Так развивалось искусство после варварского периода.

Зал заседаний в ратуше, должным образом называемый увеличительным словом «Salone», представляет собой столь огромное пространство, что его невозможно вообразить, а тем более сразу вспомнить. Он имеет триста футов в длину, сто футов в ширину и сто футов в высоту, если измерять до крыши, которая его полностью покрывает. Эти люди настолько привыкли жить под открытым небом, что архитекторы стремятся перекрыть рыночную площадь сводом. И нет сомнения, что это огромное сводчатое пространство производит совершенно особое впечатление. Это замкнутая бесконечность, которая имеет больше аналогии с привычками и чувствами человека, чем звездное небо. Последнее уводит нас от самих себя, первое же, своей бесчувственностью, возвращает нас к самим себе.

По той же причине мне нравится бывать в церкви Святой Иустины. Эта церковь, длиной восемьдесят пять футов, соразмерная в ширину и высоту, построена в грандиозном и простом стиле. Сегодня вечером я сел в углу и погрузился в тихие размышления. Тогда я почувствовал себя по-настоящему одиноким, ибо никто в мире, даже если бы на мгновение подумал обо мне, не стал бы искать меня здесь.

Теперь все нужно снова упаковывать, ибо завтра утром я отправляюсь по воде, по Бренте. Сегодня шел дождь, но теперь прояснилось, и я надеюсь, что смогу увидеть лагуны и Невесту Моря при прекрасном дневном свете и поприветствовать своих друзей из ее лона.

ВЕНЕЦИЯ

Теперь в Книге Судеб было записано, что вечером 28 сентября, к 5 часам по немецкому времени, я впервые увижу Венецию, когда буду переправляться с Бренты в лагуны, и что вскоре после этого я действительно войду в этот странный островной город, в эту подобную небесам республику. Итак, слава Богу, Венеция для меня больше не пустое и полое имя, которое так долго терзало меня, — меня, ментального врага простых словесных звуков.

Когда первый из гондольеров подошел к кораблю (они приходят, чтобы быстрее доставить в Венецию тех пассажиров, которые спешат), я вспомнил старую игрушку, о которой, возможно, не думал лет двадцать. У моего отца была прекрасная модель гондолы, которую он привез с собой [из Италии]; он очень дорожил ею, и считалось большим удовольствием, когда мне разрешали с ней играть. Первые носы из луженого железа, черные решетки гондол — все приветствовало меня как старые знакомые, и я снова испытал дорогие чувства моего детства, которые были давно забыты.

Я хорошо устроился под вывеской «Королева Англии», недалеко от площади Святого Марка, что, безусловно, является главным преимуществом этого места. Мои окна выходят на узкий канал между высокими домами, прямо подо мной находится одноарочный мост, а прямо напротив — узкий, шумный переулок. Так я устроился и останусь здесь, пока не соберу свой пакет для Германии и пока не насыщусь видом города. Теперь я могу по-настоящему насладиться одиночеством, к которому так страстно стремился, ибо нигде человек не чувствует себя более одиноким, чем в толпе, где он должен прокладывать себе путь, будучи никому не известным. Возможно, в Венеции есть только один человек, который знает меня, и он не встретится со мной сразу.

Венеция, 28 сентября 1786 года.

Несколько слов о моем путешествии сюда из Падуи. Переправа по Бренте на общественном судне и в хорошей компании весьма приятна. Берега украшены садами и виллами, маленькие деревушки спускаются к самой воде, а местами видна оживленная большая дорога. Поскольку спуск по реке осуществляется через шлюзы, часто бывают небольшие паузы, которые можно использовать, чтобы осмотреть окрестности и попробовать фрукты, предлагаемые в большом изобилии. Затем вы снова садитесь на судно и движетесь через мир, который сам находится в движении и полон жизни и плодородия.

К стольким меняющимся формам и образам добавилось явление, которое, хотя и происходило из Германии, было здесь вполне уместно — я имею в виду двух паломников, первых, кого я видел вблизи. Они имеют право путешествовать бесплатно на этом общественном транспорте; но поскольку остальные пассажиры не любят вступать с ними в контакт, они сидят не в крытой части, а в кормовой, рядом с рулевым. На них смотрели как на феномен даже в наши дни, и, поскольку в прежние времена многие бродяги пользовались этим прикрытием, их не очень-то жаловали. Когда я узнал, что они немцы и не говорят ни на каком языке, кроме своего собственного, я присоединился к ним и обнаружил, что они из Падерборнской области. Оба они были мужчинами старше пятидесяти лет, с темной, но добродушной физиономией. Сначала они посетили гробницу «Трех королей» в Кельне, затем путешествовали по Германии и теперь вместе возвращались в Рим и Верхнюю Италию, откуда один намеревался отправиться в Вестфалию, а другой — совершить паломничество к Святому Иакову в Компостелу.

Их одежда была хорошо известным костюмом паломников, но они выглядели гораздо лучше в этом подобранном одеянии, чем паломники в длинных тафтяных одеждах, которые мы привыкли выставлять на наших маскарадах. Длинная накидка, круглая шляпа, посох и раковина (последняя использовалась как самый невинный сосуд для питья) — все имело свое значение и непосредственное применение, а жестяной футляр хранил их паспорта. Самыми примечательными были их маленькие красные сафьяновые карманные книжки, в которых они хранили все мелкие инструменты, которые могли понадобиться для любой простой нужды. Они доставали их, обнаружив, что в их одежде что-то требует починки.

The passage to Venice.

Рулевой, очень довольный тем, что нашел переводчика, заставил меня задать им несколько вопросов, и так я узнал многое об их взглядах и особенно об их экспедиции. Они горько жаловались на своих собратьев по вере и даже на духовенство, как светское, так и монашеское. Благочестие, говорили они, должно быть очень редким товаром, раз никто не верит в их, а в почти каждой католической стране с ними обращаются как с бродягами, хотя они предъявляют маршрут, который был предписан церковью, и паспорта, выданные епископом. С другой стороны, они с большим волнением описывали, как хорошо их принимали протестанты, и особо упоминали сельского священника в Швабии и еще больше его жену, которая убедила своего несколько неохотного мужа дать им обильную трапезу, в которой они очень нуждались. Прощаясь, добрая чета дала им «конвенционный талер», который они сочли очень полезным, как только въехали на католическую территорию. После этого один из них сказал со всем возможным воодушевлением: «Мы включаем эту даму каждый день в наши молитвы и умоляем Бога, чтобы Он открыл ей глаза, как Он открыл ей сердце навстречу нам, и принял ее, хотя и поздно, в лоно Католической Церкви. И так мы надеемся, что встретим ее в Раю в будущем».

Пока я сидел на маленьком трапе, ведущем на палубу, я объяснил все, что было необходимо и полезно, рулевому и некоторым другим лицам, которые столпились из каюты в это узкое пространство. Паломники получили несколько жалких пожертвований, ибо итальянец не любит давать. После этого они достали несколько маленьких освященных билетиков, на которых можно было увидеть изображение трех святых королей с некоторыми молитвами, обращенными к ним. Достойные люди умоляли меня раздать эти билетики среди небольшой компании и объяснить, насколько они бесценны. В этом я преуспел, ибо когда двое мужчин оказались в большом замешательстве относительно того, как им найти монастырь, предназначенный для паломников в таком большом месте, как Венеция, рулевой был тронут и пообещал, что, когда они высадятся, он даст мальчику немного денег, чтобы тот отвел их в это отдаленное место. Он добавил мне по секрету, что их там ждет не самый радушный прием. «Учреждение», — сказал он, — «было основано для приема не знаю скольких паломников, но теперь оно сильно сократилось, а доходы используются иначе».

Во время этого разговора мы спустились по прекрасной Бренте, оставив позади себя множество благородных садов и множество благородных дворцов, и бросив беглый взгляд на густонаселенные и процветающие деревушки, которые лежали вдоль берегов. Несколько гондол засновали вокруг корабля, как только мы вошли в лагуны. Ломбардец, хорошо знающий Венецию, попросил меня сопровождать его, чтобы мы могли войти быстрее и избежать неприятностей с таможней. Тех, кто пытался нас задержать, ему удалось отвадить небольшими чаевыми, и так, в лучах прекрасного заката, мы приплыли к месту нашего назначения.

[3] «Конвенционный талер» — это талер, отчеканенный в результате соглашения, заключенного между несколькими немецкими государствами в 1750 году, когда был принят венский стандарт. — Прим. пер.

29 сентября (Михайлов день). Вечер.

О Венеции уже так много рассказано и напечатано, что я не буду вдаваться в подробности своего описания, а лишь скажу, какое впечатление она на меня произвела. И в этом случае главное впечатление на меня производит народ — огромная масса, живущая непроизвольной жизнью, определяемой меняющимися обстоятельствами момента.

Не из праздной прихоти этот народ бежал на эти острова; не просто каприз побудил тех, кто последовал за ними, объединиться с ними; нужда научила их искать безопасности в крайне невыгодном положении, которое впоследствии стало наиболее выгодным, наделив их талантом, когда весь северный мир был погружен во мрак. Их рост и богатство были неизбежным следствием. Новые жилища возникали вплотную к жилищам, скалы занимали место песка и болот, дома стремились к небу, будучи вынужденными, подобно деревьям, заключенным в узкий круг, искать в высоту то, в чем им было отказано в ширину. Будучи скупыми на каждый дюйм земли, поскольку с самого начала были сжаты в узком пространстве, они оставляли для улиц не больше места, чем было необходимо, чтобы отделить ряд домов от противоположного и предоставить гражданам узкий проход. Более того, вода заменяла улицу, площадь и променад. Венецианец был вынужден стать новым существом; и поэтому Венецию можно сравнить только с ней самой. Большой канал, извивающийся, как змея, не уступает ни одной улице в мире, и ничто не может сравниться с пространством перед площадью Святого Марка — я имею в виду то большое зеркало воды, которое окружено собственно Венецией в форме полумесяца. Через водную гладь вы видите слева остров Сан-Джорджо-Маджоре, справа, немного дальше, Джудекку и ее канал, и еще дальше — Догану (Таможню) и вход в Гранд-канал, где прямо перед нами в лучах солнца сверкают два огромных мраморных храма. Все виды и перспективы были так часто гравированы, что моим друзьям не составит труда составить о них ясное представление.

Venice.

После обеда я поспешил запечатлеть свое первое впечатление от целого и, без проводника, лишь наблюдая за сторонами света, бросился в лабиринт города, который, хотя повсюду пересечен большими или меньшими каналами, снова соединен мостами. Узкий и переполненный вид всего этого не может быть понят тем, кто его не видел. В большинстве случаев можно вполне или почти измерить ширину улицы, раскинув руки, а в самых узких человек ободрал бы локти, если бы шел, подбоченившись. Некоторые улицы, правда, шире, и кое-где есть небольшая площадь, но сравнительно все их можно назвать узкими.

Я легко нашел Гранд-канал и главный мост — Риальто, который состоит из одной арки белого мрамора. Глядя вниз с него, открывается прекрасный вид — канал, полный кораблей, которые привозят все необходимое с материка и заходят в основном в это место для разгрузки, в то время как между ними роятся гондолы. Сегодня, особенно в Михайлов день, вид был удивительно оживленным; но чтобы дать некоторое представление об этом, я должен немного вернуться назад.

Две главные части Венеции, разделенные Гранд-каналом, соединены не иным мостом, кроме Риальто, но предусмотрены различные средства сообщения, и реку пересекают на открытых лодках в определенных фиксированных точках. Сегодня очень красивый эффект произвело количество хорошо одетых дам, которые, скрыв черты лица под большими черными вуалями, переправлялись большими группами за один раз, чтобы отправиться в церковь Архангела, чей праздник праздновался. Я покинул мост и направился к одному из причалов, чтобы увидеть группы, когда они покидали лодки. Я обнаружил среди них несколько очень красивых форм и лиц.

После того как я устал от этого развлечения, я сел в гондолу и, покинув узкие улицы с намерением стать свидетелем зрелища противоположного описания, проследовал вдоль северной части Гранд-канала в лагуны, а затем вошел в канал делла Джудекка, дойдя до площади Святого Марка. Теперь и я был одной из птиц Адриатического моря, как чувствует себя каждый венецианец, возлежа в своей гондоле. Я тогда с должным почтением подумал о моем добром отце, который не знал ничего лучше, чем говорить о вещах, которые я теперь видел. И разве не будет так же и со мной? Все, что меня окружает, достойно — грандиозное почтенное творение объединенных человеческих энергий, благородный памятник не правителя, а народа. И если их лагуны постепенно заполняются, если вредные испарения парят над болотом, если их торговля приходит в упадок и их мощь угасла, все же великое место и сущностный характер ни на мгновение не станут менее почтенными для наблюдателя. Венеция поддается времени, как и все, что имеет феноменальное существование.

30 сентября.

К вечеру я снова бродил без проводника по самым отдаленным кварталам города. Мосты здесь все снабжены лестницами, чтобы гондолы и даже более крупные суда могли удобно проходить под арками. Я пытался найти путь в этот лабиринт и из него, никого не спрашивая, и в этом случае также руководствовался только сторонами света. В конце концов распутываешь себя, но это удивительное усложнение, и мой способ получения чувственного впечатления от него — самый лучший. Я теперь был в самых отдаленных точках города и наблюдал поведение, образ жизни, нравы и характер жителей; и в каждом квартале они разные. Милостивое Небо! — Какое же все-таки жалкое, доброе животное человек!

Большинство небольших домов стоят непосредственно на каналах, но здесь и там есть каменные набережные, прекрасно вымощенные, вдоль которых можно совершить приятную прогулку между водой, церквями и дворцами. Особенно весела и приятна длинная каменная набережная на северной стороне, с которой видны острова, особенно Мурано, который представляет собой Венецию в малом масштабе. Промежуточные лагуны оживлены маленькими гондолами.

30 сентября. Вечер.

Сегодня я расширил свои представления о Венеции, приобретя ее план. Когда я изучил его некоторое время, я поднялся на башню Святого Марка, откуда открывается уникальное зрелище. Был полдень, и солнце было таким ярким, что я мог видеть места вблизи и вдали без стекла. Прилив покрыл лагуны, и когда я обратил взор к тому, что называется Лидо (это узкая полоска земли, которая ограничивает лагуны), я впервые увидел море с несколькими парусами на нем. В самих лагунах стоят несколько галер и фрегатов, предназначенных присоединиться к шевалье Эмо, который ведет войну с алжирцами, но задержан неблагоприятными ветрами. Горы Падуи и Виченцы, а также горная цепь Тироля прекрасно обрамляют картину между севером и западом.

1 октября.

Я вышел и осмотрел город с многих точек зрения, и, поскольку было воскресенье, меня поразила большая нечистоплотность на улицах, что заставило меня сделать некоторые размышления. В этом деле, кажется, есть своего рода политика, ибо люди сгребают мусор в углы, и я вижу большие корабли, идущие туда и обратно, которые в нескольких точках причаливают и забирают накопленное. Они принадлежат жителям окрестных островов, которые нуждаются в удобрении. Но, однако, в этом методе нет ни последовательности, ни строгости, и нечистоплотность в городе тем более непростительна, что в нем было сделано столько же для его очистки, сколько в любом голландском городе.

Все улицы вымощены — даже те, что в самых отдаленных кварталах, по крайней мере кирпичом, который уложен вдоль, с краями, слегка скошенными: середина улицы, где необходимо, немного приподнята, в то время как по обе стороны образованы каналы для приема воды и отвода ее в крытые стоки. Есть и другие архитектурные приспособления в первоначальном хорошо продуманном плане, которые доказывают намерение превосходных архитекторов сделать Венецию самым чистым, а также самым необычным из городов. Прогуливаясь, я не мог удержаться от того, чтобы не набросать свод правил по этому вопросу, предвосхищая в мыслях какого-нибудь начальника полиции, который мог бы действовать всерьез. Так всегда чувствуешь склонность подмести дверь соседа.

2 октября 1786 года.

Прежде всего я поспешил в Карита. Я нашел в работах Палладио, что он спланировал здесь монастырское здание, в котором намеревался представить частную резиденцию богатых и гостеприимных древних. План, который был превосходно нарисован, как в целом, так и в деталях, доставил мне бесконечное удовольствие, и я надеялся найти чудо. Увы! едва ли десятая часть здания закончена. Однако даже эта часть достойна этого небесного гения. В плане есть завершенность, а в исполнении — точность, которых я никогда раньше не видел. Нужно провести целые годы в созерцании такой работы. Мне кажется, что я не видел ничего грандиознее, ничего совершеннее, и я полагаю, что не ошибаюсь. Только представьте себе этого замечательного художника, рожденного с внутренним чувством грандиозного и приятного, теперь, впервые, формирующего себя по образцу древних, с невероятным трудом, чтобы стать средством их возрождения. Он находит возможность осуществить любимую мысль, построив монастырь, который предназначен как жилище для стольких монахов и приют для стольких странников, в форме античной частной резиденции.

Церковь уже стояла и вела к атриуму с коринфскими колоннами. Здесь чувствуешь восторг и забываешь обо всем поповстве. В одном конце находится ризница, в другом — капитул, а также самая прекрасная винтовая лестница в мире, с широким пролетом и каменными ступенями, встроенными в стену и уложенными так, что одна поддерживает другую. Никогда не устаешь подниматься и спускаться по этой лестнице, и мы можем судить о ее успехе по тому факту, что сам Палладио заявляет, что он преуспел. Передний двор ведет к большому внутреннему двору. К сожалению, ничего не закончено из здания, которое должно было окружать его, кроме левой стороны. Здесь три ряда колонн, один над другим; на первом этаже — залы, на втором этаже — аркада перед кельями, а верхний этаж состоит из простой стены с окнами. Однако это описание следует проиллюстрировать ссылкой на эскизы. Я просто добавлю слово об исполнении.

Venice.

Только капители и базы колонн, а также замковые камни арок сделаны из тесаного камня; все остальное — я не скажу из кирпича, но из обожженной глины. Такого рода черепицу я никогда раньше не видел. Фриз и карниз из того же материала, как и части арки. Все лишь наполовину обожжено, и, наконец, здание собрано с очень небольшим количеством извести. В том виде, в каком оно стоит, оно выглядит так, будто было отлито за один раз. Если бы все было закончено, и оно было бы должным образом отшлифовано и окрашено, это было бы очаровательное зрелище.

Однако, как это часто бывает со зданиями современного времени, план был слишком велик. Художник предполагал не только то, что существующий монастырь будет снесен, но и то, что прилегающие дома будут куплены, и здесь деньги и желание, вероятно, начали иссякать. Добрая Судьба, ты, которая сформировала и увековечила столько глупости, почему ты не позволила завершить эту работу!

3 октября.

Церковь Иль Реденторе — большая и красивая работа Палладио, с фасадом, еще более достойным похвалы, чем у Сан-Джорджо. Эти работы, которые часто гравировались, должны быть представлены вам, чтобы прояснить сказанное. Я добавлю лишь несколько слов.

Палладио был глубоко проникнут античным образом существования и чувствовал узкий, мелочный дух своего собственного века, как великий человек, который не хочет уступать ему, но стремится придать всему, что он ему оставляет, насколько это возможно, соответствие своим собственным идеям. Из беглого прочтения его книги я заключаю, что он был недоволен продолжающейся практикой строительства христианских церквей по форме античной Базилики и поэтому стремился приблизить свои собственные священные сооружения к форме античного храма. Отсюда возникли некоторые несоответствия, которые, как мне показалось, удачно избегнуты в Иль Реденторе, но довольно очевидны в Сан-Джорджо. Фолькман говорит что-то об этом, но не попадает в точку.

Интерьер Иль Реденторе также восхитителен. Все, включая даже дизайн алтарей, принадлежит Палладио. К сожалению, ниши, которые должны были быть заполнены статуями, сверкают деревянными фигурами, плоскими, резными и раскрашенными.

3 октября.

В честь Святого Франциска капуцины Святого Петра великолепно украсили боковой алтарь. Из камня не было видно ничего, кроме коринфских капителей; все остальное казалось покрытым со вкусом, но великолепной вышивкой в стиле арабесок, и эффект был таким красивым, как только можно пожелать. Я особенно восхищался широкими усиками и листвой, вышитыми золотом. Подойдя ближе, я обнаружил остроумный обман. Все, что я принял за золото, было на самом деле соломой, сплющенной и приклеенной на бумагу по красивым контурам, в то время как фон был раскрашен яркими красками. Это сделано с таким разнообразием и тактом, что дизайн, который, вероятно, был выполнен в самом монастыре из материала, который ничего не стоил, должен был стоить несколько тысяч долларов, если бы материал был подлинным. Это можно было бы при случае выгодно имитировать.

На одной из набережных и перед водой я часто замечал маленького человечка, рассказывающего истории на венецианском диалекте большему или меньшему стечению слушателей. К сожалению, я не могу понять ни слова, но замечаю, что никто не смеется, хотя аудитория, состоящая из низшего класса, иногда улыбается. В облике человека нет ничего поразительного или смешного, напротив, что-то очень степенное, с таким удивительным разнообразием и точностью в жестах, что они свидетельствуют об искусстве и размышлении.

3 октября.

С планом в руке я пытался найти путь через страннейший лабиринт к церкви Мендиканти. Здесь находится консерватория, которая пользуется высочайшей репутацией в наши дни. Дамы исполняли ораторию за решеткой, церковь была полна слушателей, музыка была очень красивой, а голоса — великолепными. Альт пел партию царя Саула, главного персонажа поэмы. О таком голосе я не имел никакого представления; некоторые пассажи музыки были чрезмерно красивы, а слова, которые были латинскими, в некоторых местах смехотворно итальянизированными, были идеально приспособлены для пения. Музыка здесь имеет широкое поле.

Venice.

Исполнение было бы источником огромного наслаждения, если бы проклятый Maestro di Capella не отбивал такт свитком нот о решетку так заметно, как будто он имел дело со школьниками, которых он наставлял. Поскольку девушки повторяли пьесу достаточно часто, его шум был совершенно излишним и разрушал все впечатление, так же как разрушил бы его тот, кто, чтобы сделать красивую статую понятной для нас, наклеил бы алые заплатки на суставы. Посторонний звук разрушает всю гармонию. Теперь этот человек — музыкант, и все же он, кажется, не чувствует этого; или, говоря более правильно, он предпочитает, чтобы его присутствие было известно из-за неуместности, когда было бы гораздо лучше позволить воспринимать его ценность через совершенство исполнения. Я знаю, что это вина французов, но я не отдавал итальянцам должного в этом, и все же публика, кажется, привыкла к этому. Это не первый раз, когда то, что портит удовольствие, считается непосредственно принадлежащим к нему.

3 октября.

Вчера вечером я ходил в Оперу в Сан-Мозе (ибо театры берут свое название от церкви, к которой они ближе всего); ничего очень восхитительного! В плане, музыке и певцах не хватало той энергии, которая одна может поднять оперу на высшую точку. Нельзя было сказать ни об одной части, что она плоха, но только две актрисы старались, не столько играть хорошо, сколько показать себя и понравиться. Это, в конце концов, что-то значит. У этих двух актрис красивые фигуры и хорошие голоса, и они милые, живые, компактные, маленькие тельца. Среди мужчин, с другой стороны, нет и следа национальной силы или даже удовольствия в работе над воображением своей аудитории. Нет среди них и голоса решительного блеска.

Балет, который был жалко задуман, был осужден в целом, но некоторые отличные танцоры и danseuses, последние из которых считали своим долгом познакомить зрителей со всеми своими личными прелестями, были встречены бурными аплодисментами.

5 октября.

Сегодня, однако, я увидел другую комедию, которая доставила мне больше удовольствия. Во дворце дожей я слушал публичное обсуждение судебного дела. Оно было важным и, к счастью для меня, было вынесено на праздники. Один из адвокатов обладал всеми качествами преувеличенного buffo. Его фигура была короткой и толстой, но гибкой; в профиль его черты были чудовищно выдающимися. У него был громоподобный голос и такая ярость, как будто все, что он говорил, исходило всерьез из самой глубины его сердца. Я называю это комедией, потому что, вероятно, все было уже подготовлено, когда состоялось публичное представление. Судьи знали, что им сказать, а стороны — чего ожидать. Однако этот план нравится мне бесконечно больше, чем наши ковыляющие судебные дела. Я постараюсь дать некоторое представление о деталях и о том аккуратном, естественном и непафосном способе, которым все происходит.

В просторном зале дворца судьи сидели с одной стороны, полукругом. Напротив них, на трибуне, которая могла вместить несколько человек, были адвокаты обеих сторон; а на скамье прямо перед ними — истец и ответчик лично. Адвокат истца спустился с трибуны, так как в этот день заседания не должно было быть споров. Все документы с обеих сторон должны были быть прочитаны, хотя они были уже напечатаны.

Худой клерк в черной скудной мантии и с толстой пачкой в руке приготовился исполнить обязанности чтеца. Зал был полностью набит людьми, которые пришли посмотреть и послушать. Сам предмет спора и лица, которых он касался, должны были показаться венецианцам весьма важными.

Доверительная собственность в Венеции настолько решительно защищена, что имущество, однажды получившее этот характер, сохраняет его навсегда, хотя оно могло быть отчуждено века назад путем присвоений или других обстоятельств, и хотя оно могло пройти через сколько угодно рук. Когда дело доходит до спора, потомки первой семьи восстанавливают свое право, и имущество должно быть возвращено.

Venice.

В этом случае обсуждение было весьма важным, ибо иск был подан против самого дожа, или, скорее, против его жены, которая, скрытая своим zendal, или маленьким капюшоном, сидела лишь на небольшом расстоянии от истца. Это была дама определенного возраста, благородного телосложения, с хорошо сформированными чертами лица, в которых было что-то от серьезного, если не сказать раздражительного характера. Венецианцы очень гордятся тем, что принцесса в своем собственном дворце обязана предстать перед ними и трибуналом.

Когда клерк начал читать, я впервые ясно разглядел занятие маленького человека, который сидел на низком табурете за маленьким столом напротив судей и рядом с адвокатами. Особенно я узнал использование песочных часов, которые были поставлены перед ним. Пока клерк читает, время не учитывается, но адвокату разрешается только определенное время, если он говорит в ходе чтения. Клерк читает, а песочные часы лежат в горизонтальном положении, с рукой маленького человека на них. Как только адвокат открывает рот, часы поднимаются и опускаются снова, как только он замолкает. Великая обязанность адвоката — делать замечания по прочитанному, вводить беглые наблюдения, чтобы возбудить и бросить вызов вниманию. Это ставит маленького Сатурна в состояние величайшего недоумения. Он вынужден каждый момент менять горизонтальное и вертикальное положение часов и оказывается в ситуации злых духов в кукольном представлении, которые из-за быстро меняющегося «Berliche, Berloche» озорного Hanswurst, озадачены, должны ли они прийти или уйти.

Тот, кто слышал, как документы зачитываются в суде, может представить себе чтение в этом случае — быстрое и монотонное, но достаточно ясное и членораздельное. Остроумный адвокат умудряется прерывать скуку шутками, и публика показывает свой восторг от его шуток неумеренным смехом. Я должен упомянуть одну, самую поразительную из тех, что я смог понять. Чтец как раз зачитывал документ, согласно которому тот, кто считался незаконно владевшим им, распорядился спорным имуществом. Адвокат велел ему читать медленнее, и когда тот отчетливо произнес слова: «Я даю и завещаю», оратор яростно набросился на клерка и закричал: «Что ты дашь? Что ты завещаешь? ты, бедный голодный дьявол, ничего в мире тебе не принадлежит?» «Однако», — продолжал он, казалось, собираясь с мыслями, — «прославленный владелец был в том же положении. Он хотел дать, он хотел завещать то, что принадлежало ему не больше, чем тебе». Взрыв неудержимого смеха последовал за этой выходкой, но песочные часы сразу же возобновили свое горизонтальное положение. Чтец продолжал бормотать и сделал наглую гримасу адвокату; но все эти шутки подготовлены заранее.

[4] Аллюзия на комическую сцену в кукольном представлении «Фауст», из которого Гёте взял сюжет своей поэмы. Одно из двух магических слов (Berliche, Berloche) вызывает дьяволов, другое прогоняет их, а Гансвурст (или шут), в сцене пародийного заклинания, сбивает с толку демонов, произнося одно слово за другим как можно быстрее. — Прим. пер.

4 октября.

Я был вчера на спектакле, в театре Святого Луки, и был очень доволен. Я видел пьесу, сыгранную extempore в масках, с большим количеством естественности, энергии и силы. Актеры, правда, не все равны; панталоне превосходен, и одна из актрис, которая дородна и хорошо сложена, говорит восхитительно и ведет себя ловко, хотя она не экстраординарная актриса. Сюжет пьесы экстравагантен и напоминал тот, который трактуется у нас под названием Der Verschlag (перегородка). С неисчерпаемым разнообразием она развлекала нас более трех часов. Но даже здесь народ — это база, на которой все держится, зрители сами являются актерами, и множество сливается в одно целое со сценой. Весь день покупатель и продавец, нищий, моряк, сплетница, адвокат и его оппонент живут и действуют на площади и на скамье, в гондолах и во дворцах, и делают своим делом говорить и утверждать, кричать и предлагать на продажу, петь и играть, проклинать и браниться. Вечером они идут в театр и видят и слышат жизнь дня, искусственно собранную, красиво оформленную, переплетенную с историей, удаленную от реальности масками и приближенную к ней нравами. Во всем этом они находят детский восторг и снова кричат и хлопают, и шумят. Со дня до ночи — нет, с полуночи до полуночи, это всегда одно и то же.

Я не часто видел более естественную игру, чем у этих масок. Это такая игра, которая может поддерживаться только удивительно счастливым талантом и долгой практикой.

Пока я пишу это, они поднимают страшный шум на канале под моим окном, хотя уже за полночь. К добру или к худу, они всегда что-то делают.

4 октября.

Я теперь слышал публичных ораторов; а именно, трех парней на площади и на каменной скамье, каждый рассказывал сказки на свой лад, двух адвокатов, двух проповедников и актеров, среди которых я должен особо похвалить панталоне. Все они имеют что-то общее, как потому, что они принадлежат к одной и той же нации, которая, поскольку всегда живет на публике, всегда принимает страстную манеру говорить, так и потому, что они подражают друг другу. Существует, кроме того, заметный язык жестикуляций, которым они сопровождают выражения своих намерений, взглядов и чувств.

Venice.

Этот день был праздником Святого Франциска, и я был в его церкви Alle Vigne. Громкий голос капуцина сопровождался криками продавцов перед церковью, как антифоном. Я стоял у церковной двери между ними, и эффект был довольно своеобразным.

5 октября.

Сегодня утром я был в арсенале, который нашел достаточно интересным, хотя ничего не смыслю в морских делах, и посетил там нижнюю школу. Она имеет вид старой семьи, которая все еще суетится, хотя ее лучшее время цветения и плодов прошло. Уделяя внимание ремесленникам, я увидел много примечательного и был на борту восьмидесятичетырехпушечного корабля, корпус которого только что завершен.

Шесть месяцев назад нечто подобное сгорело до ватерлинии, у Рива дельи Скьявони. Пороховой погреб был не очень полон, и когда он взорвался, большого ущерба не причинил. Окна соседних домов были разрушены.

Я видел, как обрабатывают лучший дуб из Истрии, и сделал свои наблюдения в ответ на это ценное дерево. Знание природных вещей, используемых человеком как материалы и применяемых для его нужд, которое я приобрел с таким трудом, было неоценимо полезным в объяснении мне действий художников и ремесленников. Знание гор и камня, добываемого из них, было для меня большим шагом вперед в искусстве.

5 октября.

Чтобы дать представление о Буцентавре в одном слове, я бы сказал, что это государственная галера. Более старая, от которой у нас все еще есть рисунки, оправдывала это название еще больше, чем нынешняя, которая своим великолепием заставляет нас забыть о своем оригинале.

Я всегда возвращаюсь к своим старым мнениям. Когда художнику дается подлинный предмет, его произведения также будут чем-то подлинным. Здесь художнику было поручено сформировать галеру, достойную нести глав Республики, на высочайших праздниках в честь ее древнего правления на море; и задача была превосходно решена. Судно — сплошное украшение; мы должны сказать, оно перегружено украшениями; это целиком один кусок позолоченной резьбы, не для иного использования, кроме как для зрелища, чтобы показать народу своих лидеров в истинно благородном стиле. Мы хорошо знаем, что народ, который любит украшать свои лодки, не менее рад видеть своих правителей храбро украшенными. Эта государственная галера — хороший показатель того, чем были венецианцы и что они о себе думали.

5 октября. Ночь.

Я пришел домой, смеясь после трагедии, и должен немедленно закрепить шутку на бумаге. Пьеса была не плоха, автор собрал всех трагических матадоров, и актеры играли хорошо. Большинство ситуаций были хорошо известны, но некоторые были новыми и весьма удачными. Есть два отца, которые ненавидят друг друга, сыновья и дочери этих разделенных семей, которые соответственно страстно влюблены друг в друга, и одна пара даже тайно обвенчана. Дикая и жестокая работа продолжается, и в конце концов ничего не остается, чтобы сделать молодых людей счастливыми, кроме как заставить двух отцов убить друг друга, после чего занавес падает под самые оживленные аплодисменты. Теперь аплодисменты становятся более яростными, теперь вызывают «fuora», и это длилось до тех пор, пока две главные пары не соизволили выползти из-за занавеса, поклониться и удалиться в противоположную сторону.

Venice.

Публика была еще не удовлетворена, но продолжала хлопать и кричать: «i morti!» пока двое мертвецов также не вышли и не поклонились, когда некоторые голоса закричали «bravi i morti!» Аплодисменты задерживали их на долгое время, пока, наконец, им не позволили уйти. Эффект бесконечно более забавен для очевидца и слушателя, у которого, как у меня, в ушах звенит «bravo! bravi!», которые итальянцы непрестанно имеют на устах, а затем внезапно слышит, как мертвых также вызывают этим словом чести.

Мы, северяне, можем сказать «спокойной ночи» в любое время, когда прощаемся после наступления темноты, но итальянец говорит «Felicissima notte» только один раз, и это когда в комнату приносят свечи. День и ночь таким образом разделены, и имеется в виду нечто совершенно иное. Так невозможно перевести идиомы любого языка! От самого высокого до самого низкого слова все имеет отношение к особенностям туземцев, в характере, мнениях или обстоятельствах.

6 октября.

Трагедия вчера научила меня многому. Во-первых, я услышал, как итальянцы трактуют и декламируют свои одиннадцатисложные ямбы, а во-вторых, я понял такт Гоцци в сочетании масок с его трагическими персонажами. Это подходящий вид пьесы для этого народа, который любит, чтобы его трогали в грубой манере. У него нет нежного, сердечного сочувствия к несчастному персонажу, но оно радуется только тогда, когда герой говорит хорошо. Итальянцы придают большое значение говорению, а затем они любят посмеяться или услышать что-то глупое.

Их интерес к драме подобен интересу к реальному событию. Когда тиран дал своему сыну меч и потребовал, чтобы тот убил собственную жену, стоявшую напротив, люди начали громко выражать свое неодобрение этому требованию, и возник большой риск, что пьеса будет прервана. Они настаивали, чтобы старик взял свой меч обратно, в каковой ситуации все последующие события драмы были бы полностью испорчены. Наконец, опечаленный сын набрался мужества, вышел на авансцену и смиренно попросил аудиторию набраться терпения на мгновение, заверив их, что все закончится к их полному удовлетворению. Но даже с художественной точки зрения эта ситуация в данных обстоятельствах была глупой и неестественной, и я похвалил людей за их чувства.

Теперь я лучше понимаю длинные речи и частые рассуждения «за» и «против» в греческой трагедии. Афиняне еще больше любили слушать речи и были еще лучшими судьями в них, чем итальянцы. Они учились этому в судах, где проводили целый день.

6 октября.

В тех работах Палладио, которые завершены, я нашел много такого, что можно порицать, наряду с тем, что представляет огромную ценность. Пока я обдумывал, насколько я прав или неправ, противопоставляя свое суждение мнению столь необыкновенного человека, мне казалось, будто он стоит рядом и говорит: «Я сделал то-то и то-то против своей воли, но, тем не менее, я сделал это, потому что только таким образом я мог в данных обстоятельствах приблизиться к своему высшему идеалу». Чем больше я размышляю над этим, тем больше мне кажется, что Палладио, созерцая высоту и ширину уже существующей церкви или старого дома, к которому он должен был пристроить фасады, думал лишь: «Как придать этим размерам наилучшую форму? Какая-то часть деталей по необходимости должна быть смещена или испорчена, и здесь или там непременно возникнет нечто неприглядное. Как бы то ни было, в целом это будет иметь грандиозный стиль, и вы останетесь довольны своей работой».

И таким образом он воплотил великий образ, который был в его душе, ровно до той точки, где он был не совсем уместен и где он был вынужден в деталях исказить или перегрузить его.

С другой стороны, крыло монастыря Карита нельзя переоценить, ибо здесь руки художника были свободны, и он мог следовать влечению собственного ума без ограничений. Если бы монастырь был закончен, возможно, в современном мире не нашлось бы более совершенного архитектурного произведения.

Venice.

То, как он мыслил и как работал, становится для меня все более ясным, чем больше я читаю его труды и размышляю о том, как он обращался с античностью; ибо он говорит мало, но каждое его слово важно. Четвертая книга, иллюстрирующая античные храмы, является хорошим введением к разумному изучению древних памятников.

6 октября.

Вчера вечером я видел «Электру» Кребийона — то есть перевод — в театре Сан-Кризостомо. Не могу передать, насколько абсурдной показалась мне эта пьеса и как ужасно она меня утомила.

Актеры в целом хороши и умеют отвлечь публику отдельными пассажами.

У одного только Ореста в одной сцене три поэтически изложенных рассказа. Электра, хорошенькая маленькая женщина среднего роста и телосложения, с почти французской живостью и хорошими манерами, читала стихи прекрасно, только играла свою роль безумно от начала до конца, что, увы, и требовалось. Однако я снова кое-чему научился. Итальянский ямб, который неизменно состоит из одиннадцати слогов, очень неудобен для декламации, потому что последний слог всегда краткий и вызывает повышение голоса против воли декламатора.

6 октября.

Сегодня утром я присутствовал на торжественной мессе, которую ежегодно в этот день дож должен посещать в церкви Святой Иустины в память о старой победе над турками. Когда позолоченные барки, перевозящие принцев и часть знати, приближаются к маленькой площади, когда лодочники в своих редких ливреях работают красными веслами, когда на берегу духовенство и религиозные братства стоят, толкаясь, двигаясь и ожидая со своими зажженными факелами, закрепленными на шестах, и переносными серебряными канделябрами; затем, когда сходни, покрытые ковром, перекидываются с судов на берег, и сначала полные фиолетовые платья савиев, затем широкие красные мантии сенаторов разворачиваются на мостовой, и, наконец, когда старый дож, украшенный своей золотой фригийской шапкой, в своем длинном золотом таларе и горностаевой накидке сходит с судна — когда все это, говорю я, происходит на маленькой площади перед порталом церкви, чувствуешь себя так, словно смотришь на старинный гобелен, превосходно спроектированный и раскрашенный. Мне, северному беглецу, эта церемония доставила огромное удовольствие. У нас, где в наших торжественных процессиях не выставляют напоказ ничего, кроме коротких сюртуков, и где не могут представить ничего более величественного, чем процессия с ружьями на плечо, такое зрелище могло бы быть неуместным. Но эти кортежи, эти мирные празднества здесь вполне к месту.

Дож — статный и хорошо сложенный человек, который, возможно, страдает от плохого здоровья, но, тем не менее, ради достоинства держится прямо под своей тяжелой мантией. В остальном он выглядит как дедушка всего рода, он добр и приветлив. Его наряд очень ему идет, маленькая шапочка, которую он носит под большой, не оскорбляет глаз, покоясь на самых белых и прекрасных волосах в мире.

Около пятидесяти нобилей в длинных темно-красных мантиях были с ним. По большей части это были красивые мужчины, и среди них не было ни одной нескладной фигуры. Некоторые из них были высокими, с крупными головами, так что белые кудрявые парики были им очень к лицу. Их черты лица выразительны; кожа на лицах мягкая и белая, не выглядящая дряблой или неприятной. Напротив, во всем облике чувствуется талант без усилий, покой, уверенность в себе, легкость бытия и некая радость.

Когда все заняли свои места в церкви и началась месса, братства вошли через главную дверь и вышли через боковую дверь справа, после того как получили святую воду парами и отвесили поклоны главному алтарю, дожу и знати.

6 октября.

Сегодня вечером я заказал знаменитую песню моряков, которые распевают Тассо и Ариосто на свои собственные мелодии. Это действительно нужно заказывать, так как это нельзя услышать как нечто само собой разумеющееся, а скорее относится к полузабытым преданиям прежних времен. Я сел в гондолу при лунном свете, с одним певцом впереди и другим позади меня. Они поют свою песню, чередуя стихи. Мелодия, которую мы знаем благодаря Руссо, среднего рода, между хоралом и речитативом, сохраняя на всем протяжении одну и ту же каденцию, без какого-либо фиксированного темпа. Модуляция также однообразна, варьируясь лишь с помощью своего рода декламации как тона, так и размера, в зависимости от темы стиха. Но дух — сама жизнь этого — заключается в следующем:

Не вникая в построение мелодии, достаточно сказать, что она удивительно подходит к этому простому классу людей, которые, постоянно напевая что-то про себя, приспосабливают такие мелодии к любому короткому стихотворению, которое знают наизусть.

Venice.

Сидя на берегу острова, на краю канала или на борту лодки, гондольер будет петь громким пронзительным голосом — толпа ценит силу превыше всего — стремясь лишь к тому, чтобы его услышали как можно дальше. Над безмолвным зеркалом звук разносится далеко. Другой вдалеке, кто знаком с мелодией и знает слова, подхватывает и отвечает следующим стихом, а затем первый отвечает, так что один является как бы эхом другого. Песня продолжается целыми ночами и поддерживается без усталости. Чем дальше певцы друг от друга, тем трогательнее звучит напев. Лучшее место для слушателя — на полпути между ними.

Чтобы дать мне послушать, они высадились на берег Джудекки и заняли разные позиции у канала. Я ходил взад и вперед между ними, чтобы оставить того, чья очередь петь, и присоединиться к тому, кто только что закончил. Именно тогда эффект напева впервые открылся мне. Как голос издалека, он звучит в высшей степени странно — как плач без печали: он производит невероятное впечатление и трогает до слез. Я приписал это своему собственному состоянию ума, но мой старый лодочник сказал: «è singolare, como quel canto intenerisce, e molto piu quando è piu ben cantato» (это удивительно, как эта песня трогает, и еще больше, когда она спета лучше). Он хотел, чтобы я мог услышать женщин Лидо, особенно тех, что из Маламокко и Пеллестрины. Они, сказал он мне, также распевали Тассо и Ариосто на те же или похожие мелодии. Он продолжал: «вечером, пока их мужья ловят рыбу в море, они привыкли сидеть на пляже и пронзительным голосом заставлять эти напевы звучать, пока не уловят издалека голоса своих партнеров, и таким образом они поддерживают связь с ними». Разве это не прекрасно? И все же вполне возможно, что тот, кто услышал бы их вблизи, получил бы мало удовольствия от таких звуков, которые должны соперничать с морскими волнами. Человечной, однако, и истинной становится песня таким образом: так дается жизнь мелодии, над мертвыми элементами которой мы иначе были бы в печальном недоумении. Это песня одинокого человека, поющего вдалеке в надежде, что другой с родственными чувствами и настроениями услышит и ответит.

Венеция, 8 октября 1786 г.

Я нанес визит во дворец Пизани-Моретта ради очаровательной картины Паоло Веронезе. Женщины из семьи Дария изображены коленопреклоненными перед Александром и Гефестионом; его мать, которая находится на переднем плане, принимает Гефестиона за царя; отворачиваясь от нее, он указывает на Александра. Об этой картине рассказывают странную историю: художник был хорошо принят и долгое время почетно угощаем во дворце; в ответ он тайно написал картину и оставил ее в подарок, свернув под своей кроватью. Конечно, она вполне заслуживает того, чтобы иметь столь необычное происхождение, ибо дает представление обо всех особых достоинствах этого мастера. Великое искусство, с которым он управляется посредством искусного распределения света и тени, а также столь же умелого контраста локальных цветов, чтобы создать восхитительную гармонию, не накладывая при этом однообразия тона на всю картину, здесь наиболее поразительно. Ибо картина находится в отличной сохранности и предстает перед нами почти со свежестью вчерашнего дня. Действительно, всякий раз, когда картина такого порядка страдает от небрежности, наше наслаждение ею портится на месте, еще до того, как мы осознаем, в чем может быть причина.

Тот, кто склонен спорить с художником по поводу костюмов, должен просто сказать, что он должен был написать сцену XVI века; и на этом вопрос исчерпан. Градация в выражении лиц от матери через жену к дочерям в высшей степени правдива и удачна. Младшая принцесса, которая стоит на коленях позади всех остальных, — красивая девушка, у нее очень милое, но несколько независимое и гордое лицо. Ее положение, по-видимому, совсем не радует ее.

8 октября 1786 г.

Мой старый дар видеть мир глазами того художника, чьи картины произвели на меня наиболее свежее впечатление, навел меня на некоторые своеобразные размышления. Очевидно, что глаз формируется объектами, на которые он с юности привык смотреть, и поэтому венецианский художник должен видеть все вещи в более ясном и ярком свете, чем другие люди. Мы, чей глаз на открытом воздухе падает на тусклую почву, которая, когда не грязная, то пыльная — и которая, будучи всегда бесцветной, придает мрачный оттенок отраженным лучам, или дома проводим жизнь в тесных, узких комнатах, никогда не сможем достичь такого радостного взгляда на природу.

Venice.

Когда я плыл по лагунам в полном солнечном свете и наблюдал, как фигуры гондолььеров в их пестрых костюмах, когда они гребли, легко двигаясь над бортами гондолы, выделялись на ярко-зеленой поверхности и на фоне синего неба, я уловил лучший и самый свежий тип венецианской школы, какой только возможен. Солнечный свет выявил локальные цвета с ослепительным блеском, и даже тени были настолько светящимися, что, сравнительно, они в свою очередь могли служить светом. И то же самое можно сказать об отражении от морской зеленой воды. Все было написано «chiaro nell chiaro» (светлое на светлом), так что пенистые волны и вспышки молний были необходимы, чтобы придать этому грандиозную завершенность (um die Tüpfchen auf sie zu setzen — чтобы поставить над ними точки).

Тициан и Паоло обладают этим блеском в высшей степени, и всякий раз, когда мы не находим его в какой-либо из их работ, произведение либо повреждено, либо было подправлено.

Купол и своды собора Святого Марка, вместе с его боковыми стенами, покрыты картинами — массой богато окрашенных фигур на золотом фоне; все это мозаичная работа: некоторые из них очень хороши, другие же посредственны, в зависимости от мастеров, которые предоставили картоны.

Обстоятельства здесь странным образом запечатлели в моем сознании, как все зависит от первоначального замысла и что именно это составляет правильный стандарт — истинный гений — поскольку маленькими квадратными кусочками стекла (и здесь не самым трезвым образом) возможно имитировать как хорошее, так и плохое. Искусство, которое снабжало древних их мостовыми, а христиан — сводчатыми потолками их церквей, в наши дни разменивается на крышки табакерок и застежки браслетов. Нынешние времена даже хуже, чем думают.

Венеция, 8 октября 1786 г.

Во дворце Фарсетти есть ценная коллекция слепков с лучших античных произведений. Я пропускаю все те, которые видел раньше в Мангейме или где-либо еще, и упоминаю только новых знакомых. Клеопатра в глубоком покое, со змеей, обвившейся вокруг ее руки, и погружающаяся в сон смерти; Ниоба, укрывающая своей мантией младшую дочь от стрел Аполлона; несколько гладиаторов; крылатый гений, отдыхающий в полете; несколько философов, как в сидячем, так и в стоячем положении.

Это работы, от которых мир еще тысячи лет может получать наслаждение и наставление, никогда не будучи в состоянии сравняться своей благодарностью с заслугами художников.

Многие говорящие бюсты перенесли меня в старые славные времена. Только я почувствовал, увы, как я отстал в этих исследованиях; однако я продолжу их — по крайней мере, я знаю путь. Палладио открыл мне дорогу к этому и ко всякому другому искусству и жизни. Это звучит, вероятно, несколько странно, и все же не так парадоксально, как когда Якоб Бёме говорит, что, увидев оловянное блюдо в луче Юпитера, он был просвещен относительно всей вселенной. В этой коллекции также есть фрагмент антаблемента храма Антонина и Фаустины в Риме.

Смелый фасад этого благородного произведения архитектуры напомнил мне капитолий Пантеона в Мангейме. Это, действительно, нечто совсем иное, чем наши странные святые, нагроможденные один на другого на маленьких консолях в готическом стиле декора — нечто иное, чем наши похожие на табачные трубки колонны, наши маленькие башенки с остроконечными крышами и лиственные завершения — от всякого вкуса к этому я теперь, слава Богу, свободен навсегда!

Я упомяну еще несколько произведений скульптуры, которые, проходя мимо в последние несколько дней, я наблюдал с изумлением и пользой: перед воротами арсенала два огромных льва из белого мрамора — один полулежащий, приподнимающийся на передних лапах, другой лежащий: благородные эмблемы разнообразия жизни. Они таких огромных пропорций, что все вокруг кажется маленьким, и сам человек стал бы ничем, если бы возвышенные объекты не возвышали его. Они относятся к лучшим временам Греции и были привезены сюда из Пирея в лучшие дни Республики.

Venice.

Из Афин, по всей вероятности, прибыли и два барельефа, которые были вставлены в церковь Святой Иустины, победительницы турок. К сожалению, они в некоторой степени скрыты церковными скамьями. Сакристан обратил мое внимание на них из-за предания, что Тициан лепил с них прекрасного ангела в своей картине мученичества Святого Петра. Рельефы изображают гениев, которые украшают себя атрибутами богов — настолько прекрасных, в самом деле, что они превосходят всякую идею или представление.

Затем я созерцал с совершенно особыми чувствами обнаженную колоссальную статую Марка Агриппы во дворе дворца; дельфин, который извивается рядом с ним, указывает на морского героя. Как такое героическое изображение делает простого человека равным богам!

Я внимательно осмотрел коней Святого Марка. Глядя на них снизу, легко заметить, что они пятнистые: местами они демонстрируют прекрасный желто-металлический блеск, в других местах по ним разлилась медная зелень. Рассматривая их ближе, отчетливо видно, что когда-то они были полностью позолочены, и длинные полосы все еще видны на них, так как варвары не пытались соскоблить золото, а старались срезать его. Это тоже хорошо: таким образом, по крайней мере, форма была сохранена.

Славная упряжка коней — я хотел бы услышать мнение хорошего знатока лошадей. Что показалось мне странным, так это то, что при близком рассмотрении они кажутся тяжелыми, в то время как с площади внизу они выглядят легкими, как олени.

8 октября 1786 г.

Вчера я рано отправился со своим ангелом-хранителем на «Лидо», полоску земли, которая замыкает лагуны и отделяет их от моря. Мы высадились и пошли прямо через перешеек. Я услышал громкий глухой гул — это было море! Вскоре я увидел его: оно высоко вздымалось у берега, когда отступало — был около полудня, время отлива. Наконец-то я увидел море своими собственными глазами и проследовал за ним по его прекрасному ложу, как раз когда оно покидало его. Я хотел бы, чтобы дети были там, чтобы собирать ракушки; по-детски я сам набрал их вдоволь; однако я попытался сделать их полезными; я попробовал высушить в них немного жидкости каракатицы, которые здесь стаями удирают от вас.

На «Лидо», недалеко от моря, находится место захоронения англичан, а чуть дальше — евреев: и тем, и другим отказано в привилегии покоиться в освященной земле. Я нашел здесь могилу Смита, благородного английского консула, и его первой жены. Именно ему я обязан своей первой копией Палладио; я поблагодарил его за это здесь, в его неосвященной могиле. И не только неосвященная, но и наполовину засыпанная эта могила. «Лидо» в лучшем случае — лишь песчаная коса (daune): песок переносится ветром туда и обратно, и, сбрасываемый в кучи, наступает со всех сторон. Через короткое время памятник, который довольно высок, уже не будет виден.

Но море — это грандиозное зрелище! Я постараюсь как-нибудь выйти в него под парусом на рыбацкой лодке: гондолы никогда не заходят так далеко.

8 октября 1786 г.

На морском побережье я нашел также несколько растений, чьи характеристики, схожие с другими, которые я уже знал, позволили мне довольно хорошо распознать их свойства. Все они одинаково жирные и сильные — полные сока и клейкие — и очевидно, что старая соль песчаной почвы, но еще больше соленый воздух, придают им эти свойства. Подобно водным растениям, они изобилуют соком, и они мясистые и жесткие, как горные; те, чьи листья проявляют тенденцию выпускать колючки, на манер чертополоха, имеют их чрезвычайно острыми и сильными. Я нашел куст с листьями такого рода. Он был очень похож на нашу безобидную мать-и-мачеху, только здесь он вооружен острым оружием — листья как кожа, как и семенные коробочки, а стебель очень толстый и сочный. Я привез с собой семена и образцы листьев. (Eryngium maritimum — Синеголовник приморский).

Рыбный рынок с его бесчисленными морскими продуктами доставил мне много развлечения. Я часто хожу туда, чтобы созерцать бедных пленников морских обитателей.

Венеция, 9 октября 1786 г.

Восхитительный день с утра до ночи! Я был в сторону Кьоджи, до Пеллестрины, где находятся великие сооружения, называемые Мурацци, которые Республика приказала воздвигнуть против моря. Они из тесаного камня и по существу предназначены для защиты от ярости дикой стихии полоски земли, называемой Лидо, которая отделяет лагуны от моря.

Venice.

Лагуны — дело рук старой природы. Прежде всего, земля и прилив, отлив и приток, работающие друг против друга, а затем постепенное опускание первобытных вод были вместе причинами того, почему в верхней части Адриатики мы находим довольно обширный ряд болот, которые, покрываясь приливом, частично обнажаются отливом. Искусство завладело самыми высокими местами, и так возникла Венеция, сформированная из группы ста островов и окруженная сотнями других. Более того, с невероятными затратами денег и труда через болота были прорыты глубокие каналы, чтобы во время прилива военные корабли могли проходить к главным пунктам. То, что человеческая изобретательность и ум придумали и осуществили в старину, мастерство и трудолюбие должны теперь поддерживать. Лидо, длинная узкая полоска земли, отделяет лагуны от моря, которое может войти только в двух точках — у замка и на противоположном конце возле Кьоджи. Прилив обычно входит дважды в день, а с отливом снова выносит воды дважды, и всегда по одному и тому же каналу и в одном и том же направлении. Прилив покрывает нижние части болота, но оставляет более высокие, если не сухими, то видимыми.

Дело обстояло бы совсем иначе, если бы море проложило себе новые пути, атаковало полоску земли и втекало и вытекало, где ему вздумается. Не говоря уже о том, что маленькие деревни на Лидо, Пеллестрина, а именно Сан-Пьетро и другие, были бы затоплены, каналы сообщения были бы забиты, и пока вода вовлекала бы все в руины, Лидо превратился бы в остров, а острова, которые сейчас лежат за ним, превратились бы в перешейки и косы. Чтобы предотвратить это, необходимо было защитить Лидо насколько возможно, чтобы яростная стихия не могла капризно атаковать и опрокинуть то, чем человек уже завладел и чему с определенной целью и назначением придал форму и пользу.

В чрезвычайных случаях, когда море поднимается сверх меры, особенно необходимо предотвратить его проникновение более чем в двух точках. Соответственно, остальные шлюзовые ворота будучи закрыты, со всей своей яростью оно не в состоянии войти и через несколько часов подчиняется закону отлива, и его ярость уменьшается.

В остальном Венеции нечего бояться; крайняя медленность, с которой отступает морская линия, обеспечивает ей еще тысячи лет, и, благоразумно углубляя каналы время от времени, они легко сохранят свои владения против вторжений воды.

Я мог бы только пожелать, чтобы они содержали свои улицы немного чище — обязанность, которая столь же необходима, сколь и легка в исполнении, и которая, по сути, приобретает большое значение в течение столетий. Даже сейчас на главных магистралях запрещено бросать что-либо в каналы: даже мусор с улиц нельзя выбрасывать в них. Никаких мер, однако, не принимается, чтобы предотвратить дождь, который здесь выпадает внезапными и сильными ливнями, от смывания грязи, которая собирается кучами на углу каждой улицы, и вымывания ее в лагуны — более того, что еще хуже, в водостоки для отвода воды, которые, следовательно, часто бывают настолько полностью забиты, что главные площади находятся под угрозой затопления. Даже на маленькой площади Святого Марка я видел, как водостоки, которые хорошо проложены там, как и на большой площади, забиты и полны воды.

Когда наступает дождливый день, грязь невыносима; каждый проклинает и ругается. При подъеме и спуске с мостов пачкаешь мантию и сюртук (Tabarro), который здесь носят круглый год, и, когда идешь в туфлях и шелковых чулках, тебя обрызгивают, и тогда ругаешься, ибо это не обычная грязь, а грязь, которая прилипает и оставляет пятна, которой здесь обрызгивают. Погода вскоре снова становится хорошей, и тогда никто не думает об уборке улиц. Как верно изречение: публика всегда жалуется, что ее плохо обслуживают, и никогда не знает, как взяться за то, чтобы ее обслуживали лучше. Здесь, если бы суверенный народ пожелал, это могло бы быть сделано немедленно.

Венеция, 9 октября 1786 г.

Вчера вечером я поднялся на башню Святого Марка: так как недавно я видел с ее вершины лагуны во всей их красе во время прилива, я хотел также увидеть их во время отлива; ибо для того, чтобы иметь правильное представление о месте, необходимо принять оба вида. Выглядит довольно странно видеть землю вокруг себя там, где немного раньше глаз падал на зеркало вод. Острова больше не острова — просто более высокие и увенчанные домами пятна на одном большом болоте серо-зеленоватого цвета, пересеченном прекрасными каналами. Болотистые части заросли водными растениями, обстоятельство, которое должно со временем способствовать повышению их уровня, хотя прилив и отлив постоянно трясут и качают их и не дают покоя растительности.

Venice.

Я теперь обращаюсь со своим повествованием снова к морю. — Я видел там вчера места обитания морских улиток, блюдечек и крабов, и был в высшей степени восхищен этим зрелищем. Какой драгоценный славный объект — живое существо! — как удивительно приспособлено оно к своему состоянию существования, как истинно, как реально (seyend). Какие большие преимущества я извлекаю теперь из своих прежних исследований природы, и как я рад возможности продолжить их! Но так как настоящее — это вопрос, который допускает сообщение моим друзьям, я не буду пытаться вызвать их сочувствие одними лишь восклицаниями.

Каменные сооружения, которые были построены против вторжений моря, состоят прежде всего из нескольких крутых ступеней; затем идет слегка наклонная плоскость, затем снова они поднимаются на ступень, за которой снова следует полого поднимающаяся поверхность, и, наконец, идет перпендикулярная стена с нависающим карнизом — над этими ступенями — над этими плоскостями бушующее море поднимается, пока в чрезвычайных случаях оно даже не перехлестывает через самую высокую стену со своей выступающей головой.

За морем следуют его обитатели; — маленькие съедобные барвинки, моностворчатые блюдечки и все остальное, что обладает способностью к движению, особенно крабы-пунгары. Но едва эти маленькие существа завладевают гладкими стенами, как море снова отступает, вздуваясь и пенясь, как пришло. Сначала толпа не знает, где они, и продолжает надеяться, что соленый поток скоро вернется к ним — но он все не возвращается; выходит солнце и быстро высушивает их, и теперь начинается отступление. Именно в этих случаях пунгары ищут свою добычу. Ничего более удивительного или комичного нельзя увидеть, чем маневры этих маленьких существ с их круглыми телами и двумя длинными клешнями (ибо остальные паучьи ноги едва ли стоят внимания). На этих ходульных передних ногах, так сказать, они шагают, наблюдая за блюдечками, и как только одно из них шевелится под своей раковиной на скале, пунгар подходит и, вставляя кончик своей клешни в крошечную щель между раковиной и скалой, переворачивает ее и таким образом умудряется проглотить устрицу. Блюдечки, с другой стороны, осторожно продолжают свой путь и путем всасывания крепко прикрепляются к скалистой поверхности, как только осознают близость своего врага. В таких случаях пунгар ведет себя достаточно забавно; вокруг пульсирующего животного, которое остается в безопасности под своей крышей, он будет ходить с необычайной вежливостью; но не преуспев со всеми своими уговорами и будучи не в состоянии преодолеть его мощную мышцу, он в отчаянии оставляет эту намеченную жертву и спешит за другой, которая может быть блуждает менее осторожно на своем пути.

Я никогда не видел, чтобы краб преуспел в своих замыслах, хотя я часами наблюдал за отступлением маленького отряда, когда они ползли вниз по двум плоскостям и промежуточным ступеням.

Венеция, 10 октября 1786 г.

Наконец я могу сказать, что видел комедию; вчера в театре Святого Луки была исполнена «Le Baruffe-Chiozotte», что я перевел бы как «Ссоры и распри Кьоджи». «Dramatis personæ» — это в основном мореходный народ, жители Кьоджи, с их женами, сестрами и дочерьми. Обычные шумные проявления такого рода людей в их удаче или неудаче — их дела друг с другом, их пылкость, но доброта сердца, банальные замечания и непринужденные манеры, их наивный ум и юмор — все это было превосходно имитировано. Пьеса, кроме того, принадлежит Гольдони, и так как я был всего день назад в самом этом месте, и так как тона и манеры моряков и людей морского порта все еще отдавались эхом в моих ушах и плавали перед моими глазами, она очень меня порадовала, и хотя я не понял ни одного намека, я, тем не менее, в целом смог следить за ней довольно хорошо. Я дам вам план пьесы: — она открывается женщинами Кьоджи, сидящими, как обычно, на берегу перед своими хижинами, прядущими, чинящими сети, шьющими или делающими кружева; проходит юноша и замечает одну из них с более дружелюбным приветствием, чем остальных. Сразу начинается шутка — и не знает границ; становясь все острее и острее, и переходя в дурное настроение, она вскоре разражается упреками; оскорбление соперничает с оскорблением; посреди всего этого одна дама, более пылкая, чем остальные, вырывается с правдой; и теперь бесконечный шум брани, ругани и криков; нет недостатка в более решительном насилии, и наконец представители власти вынуждены вмешаться.

Venice

Второй акт открывается судом. В отсутствие подеста (который как дворянин не мог законно быть выведен на сцену) председательствует актуариус. Он приказывает привести женщин перед собой одну за другой. Это дает начало интересной сцене. Случается, что это официальное лицо само влюблено в первую из сражающихся, которую приводят перед ним. Слишком счастливый, чтобы иметь возможность поговорить с ней наедине, вместо того чтобы слушать, что она имеет сказать по обсуждаемому вопросу, он делает ей признание в любви. Посреди этого вторая женщина, которая сама влюблена в актуария, в припадке ревности врывается, а с ней и подозрительный возлюбленный первой девицы — за которым следуют все остальные, и теперь тот же демон путаницы бушует в суде, как немного раньше он настроил друг против друга людей гавани. В третьем акте веселье становится все более шумным, и все заканчивается поспешной и слабой развязкой. Самая счастливая мысль, однако, во всей пьесе — это персонаж, который нарисован таким образом, — старый моряк, который от невзгод, которым он подвергался с детства, дрожит и запинается во всех своих членах, и даже в самых органах речи, выведен на сцену, чтобы служить фоном для этой беспокойной, кричащей и болтливой команды. Прежде чем он может произнести слово, он должен сделать долгое приготовление медленным подергиванием губ и вспомогательным движением рук и плеч; наконец он выпаливает, каковы его мысли по обсуждаемому вопросу. Но так как он может сделать это только очень короткими предложениями, он приобретает тем самым своего рода лаконичную серьезность, так что все, что он произносит, звучит как изречение или максима; и таким образом создается счастливый контраст с дикими и страстными восклицаниями других персонажей.

Но даже как это было, я никогда не видел ничего подобного шумному восторгу, который люди проявляли, видя себя и своих товарищей представленными с такой правдой природы. Это был один непрерывный смех и бурный крик ликования от начала до конца. Я должен, однако, признаться, что пьеса была чрезвычайно хорошо сыграна актерами. Согласно распределению их ролей, они приняли среди себя различные тона голоса, которые обычно преобладают среди жителей этого места. Первая актриса была всеобщей любимицей, даже больше, чем она недавно была в героическом наряде и сцене страсти. Женщины-игроки в целом, но особенно эта, самым приятным образом имитировали говор, манеры и другие особенности людей, которых они представляли. Большая похвала принадлежит автору, который из ничего создал здесь самое забавное развлечение. Однако он никогда не смог бы сделать это с другими людьми, кроме своих собственных веселых и беззаботных соотечественников. Фарс написан на всем протяжении опытной рукой.

Из труппы Сакки, для которой писал Гоцци (но которая, кстати, сейчас распалась), я видел Смеральдину, короткую пухлую фигуру, полную жизни, такта и хорошего настроения. С ней я видел Бригеллу — худощавого хорошо сложенного мужчину и отличного актера, особенно в пантомиме. Эти маски, которые мы едва ли знаем, кроме как в форме маскарадов, и которые в нашем представлении не обладают ни жизнью, ни смыслом, преуспевают здесь только слишком хорошо как создание национального вкуса. Здесь самые выдающиеся персонажи, люди любого возраста и положения, не считают зазорным наряжаться в самые странные костюмы, и так как большую часть года они привыкли бродить в масках, они не чувствуют удивления, видя черные маски и на сцене.

Венеция, 11 октября 1786 г.

Поскольку одиночество посреди большой толпы людей в конце концов невозможно, я сошелся со старым французом, который не знает итальянского и подозревает, что его обманывают со всех сторон и пользуются им, и который, имея множество рекомендательных писем, тем не менее, не находит общего языка с добрыми людьми здесь. Человек знатный и живущий в хорошем стиле, но чей ум не может выйти за пределы его самого и его собственного непосредственного круга — ему, возможно, полных пятьдесят, и у него дома есть мальчик семи лет, о котором он всегда беспокоится, чтобы получить новости. Он путешествует по Италии для удовольствия, но быстро — чтобы иметь возможность сказать, что он видел ее, но готов узнать все, что возможно, пока он спешит. Я оказал ему некоторые любезности и дал информацию по многим вопросам. Пока я говорил с ним о Венеции, он спросил меня, как долго я здесь, и когда услышал, что это мой первый визит и что я здесь всего четырнадцать дней, он ответил: «Il paraît que vous n'avez pas perdu votre temps» (Похоже, вы не теряли времени даром). Это первое «testimonium» (свидетельство) моего хорошего поведения, которое я могу вам предоставить. Это восьмой день с тех пор, как он прибыл сюда, и он уезжает завтра. Мне было очень приятно встретить в чужой стране такого настоящего версальского человека. Он сейчас собирается покинуть меня! Это вызвало у меня некоторое удивление, что кто-то может путешествовать в таком настроении без мысли о чем-либо, кроме себя, и все же он по-своему воспитанный, разумный и хорошо ведущий себя человек.

Венеция, 12 октября 1786 г.

Venice.

Вчера в театре Святого Луки была поставлена новая пьеса: «L'Inglicismo in Italia» (Англичане в Италии). Так как в Италии живет много англичан, не неестественно, что их обычаи и привычки должны вызывать внимание, и я ожидал узнать из этой пьесы, что итальянцы думают о своих богатых и желанных гостях. Но это был полный провал. Там были, конечно (как это всегда бывает здесь), некоторые умные сцены между шутами, но остальное было целиком отлито в слишком серьезную и тяжелую форму, и все же ни следа английского здравого смысла: полно обычных итальянских банальностей морали, и тех, к тому же, на самые обыденные темы.

И она не пошла: действительно, она была на самом грани того, чтобы быть освистанной со сцены. Актеры чувствовали себя не в своей тарелке — не на берегу Кьоджи. Так как это была последняя пьеса, которую я видел здесь, мой энтузиазм по поводу этих национальных представлений вряд ли мог быть увеличен этим произведением глупости.

Так как я наконец просмотрел свой журнал и внес некоторые случайные замечания из своих записных книжек, мои действия теперь зарегистрированы и оставлены на суд моих друзей. Я осознаю, что в этих листах очень много такого, что я мог бы уточнить, расширить и улучшить. Пусть, однако, написанное останется памятником первых впечатлений, которые, если не всегда верны, будут тем не менее всегда дороги и драгоценны для меня. О, если бы я мог передать своим друзьям хотя бы дыхание этого легкого существования! Воистину, для итальянца «заальпийский» — это очень расплывчатая идея; и для меня даже — «за Альпами» — встает очень смутно перед моим умом, хотя из их туманов дружелюбные формы манят меня. Только климат соблазняет меня предпочесть на время эти земли тем; ибо рождение и привычка выковывают сильные оковы. Здесь, однако, я не мог бы жить, да и вообще в любом месте, где у меня не было бы ничего, чтобы занять мой ум; но в настоящее время новизна доставляет мне здесь бесконечное занятие. Архитектура восстает, как древний дух из гробниц, и велит мне изучать ее законы точно так же, как люди делают правила мертвого языка, не для того, чтобы практиковать или испытывать живую радость в них, а только для того, чтобы позволить себе в тихих глубинах собственного ума воздать честь ее существованию в минувшие века и ее навсегда ушедшей славе. Так как Палладио везде отсылает к Витрувию, я купил издание последнего под редакцией Галиани; но этот фолиант страдает в моем чемодане так же, как мой мозг при изучении его. Палладио своими словами и делами, своим методом и способом, как мышления, так и исполнения, приблизил ко мне Витрувия и интерпретировал его гораздо лучше, чем итальянский переводчик когда-либо сможет. Витрувий сам по себе — нелегкое чтение; его книга написана неясно и требует критического изучения. Несмотря на это, я прочитал ее бегло, и она оставила в моем уме не одно славное впечатление. Чтобы выразить свою мысль лучше: я читаю ее как бревиарий: больше из преданности, чем для наставления. Уже дни начинают сокращаться и позволяют больше времени для чтения и письма.

Слава Богу! все, что с юности казалось мне ценным, начинает снова быть мне дорогим. Как счастлив я, что снова могу осмелиться приблизиться к древним авторам. Ибо теперь я могу осмелиться сказать это — и признаться сразу в своей болезни и своей глупости. В течение многих долгих лет я не мог вынести взгляда на латинского автора или бросить взгляд на что-либо, что могло бы послужить пробуждению в моем уме мыслей об Италии. Если случайно я делал это, я испытывал самые ужасные муки ума. Часто Гердер шутил за мой счет, что я выучил всю свою латынь у Спинозы, ибо он заметил, что это единственная латинская работа, которую я когда-либо читал; но он не знал, как тщательно я был обязан оберегать себя от древних — как даже эти абстрактные общности читались мной лишь бегло, и даже тогда не без боли. Наконец дело дошло до того, что даже чтение перевода Сатир Виланда делало меня совершенно несчастным; едва я прочитывал две из них, как был вынужден отложить книгу в сторону.

Venice.

Если бы я не принял решение, которое сейчас привожу в исполнение, я был бы совершенно потерян — до такой степени интенсивности выросло желание увидеть эти объекты своими собственными глазами. Историческое знакомство с ними не принесло мне никакой пользы; — вещи стояли всего на расстоянии руки от меня; но все же они были отделены от меня непроницаемой стеной. И, в самом деле, в настоящий момент я как-то чувствую, как будто это не первый раз, когда я видел эти вещи, а как будто я наношу второй визит к ним. Хотя я был короткое время в Венеции, я приспособился довольно хорошо к обычаям этого места и чувствую уверенность, что унесу с собой, хотя и очень неполную, но, тем не менее, ясную и истинную идею о ней.

Венеция, 14 октября 1786 г. 2 часа ночи.

В последние моменты моего пребывания здесь: ибо я должен отправиться почти немедленно на пакетботе в Феррару. Я покидаю Венецию без неохоты; ибо чтобы оставаться здесь дольше с каким-либо удовлетворением и пользой для себя, я должен предпринять другие шаги, которые вывели бы меня за пределы моего нынешнего плана. Кроме того, все сейчас покидают этот город и направляются к прекрасным садам и поместьям на Терра-Фирма; я, однако, уезжаю хорошо нагруженным и унесу с собой ее богатый, редкий и уникальный образ.

ИЗ ФЕРРАРЫ В РИМ.

16 октября 1786 г. Рано утром на борту пакетбота.

Мои попутчики, мужчины и женщины, все еще крепко спят в своих койках. Что касается меня, я провел две ночи на палубе, завернувшись в свой плащ. Только под утро я почувствовал, что стало совсем холодно. Я сейчас фактически на сорок пятой широте, и все же продолжаю повторять свою старую песню: я охотно оставил бы все жителям этой земли, если бы только, на манер Дидоны, я мог окружить достаточно небес, чтобы окружить наши жилища. Это было бы тогда совсем другое состояние существования. Путешествие в эту славную погоду было самым восхитительным, виды и перспективы простые, но приятные. По, со своим плодородным потоком, течет здесь через широкие равнины; ничего, однако, не видно, кроме его берегов, покрытых деревьями или кустарниками; — вы не поймаете никакого далекого вида. На этой реке, как и на Адидже, есть глупые водосооружения, которые столь же грубы и плохо сконструированы, как те, что на Заале.

Феррара, 16 октября 1786 г. Ночь.

Хотя я прибыл сюда лишь сегодня рано утром (к 7 часам по немецкому времени), я уже подумываю о том, чтобы завтра утром отправиться дальше. Впервые с тех пор, как я покинул дом, на меня нашло чувство неудовлетворенности в этом большом и красивом, но плоском и обезлюдевшем городе. Эти улицы, ныне столь пустынные, некогда оживлял блестящий двор. Здесь жил недовольный Ариосто и несчастный Тассо, и нам кажется, что мы обретаем духовную пользу, посещая такие места. Памятник Ариосто содержит много мрамора — плохо скомпонованного; что же касается тюрьмы Тассо, то вам показывают дровяной или угольный сарай, где он, вне всякого сомнения, никогда не содержался. Более того, люди здесь, кажется, почти ничего не знают о том, о чем их ни спроси. Но, в конце концов, за «выпивку» они умудряются что-то припомнить. Все это напоминает мне чернильные пятна Лютера, которые экономка время от времени подновляет. Большинство путешественников, впрочем, немногим лучше наших «Handwerksburschen», или странствующих подмастерьев, и довольствуются такими осязаемыми знаками. Что до меня, то я стал совсем угрюмым и почти не проявил интереса даже к прекрасному институту и академии, основанным и наделенным средствами кардиналом, уроженцем Феррары; однако некоторые античные памятники во Дворце герцогов немного меня оживили; а в совершенное расположение духа меня привел прекрасный замысел одного живописца: Иоанн Креститель перед Иродом и Иродиадой. Пророк в своем известном одеянии пустынника с негодованием указывает на Иродиаду. Она, совершенно невозмутимая, смотрит на князя, сидящего рядом с ней, в то время как последний взирает на пророка спокойным, но лукавым взглядом; белая борзая среднего размера стоит перед царем, а из-под платья Иродиады выглядывает маленькая итальянская — обе лают на пророка. На мой взгляд, это весьма удачная мысль.

Ченто, 17 октября 1786 г.

Ferrara-Cento

В лучшем настроении, чем вчера, пишу я вам сегодня из родного города Гверчино. Впрочем, это совсем другое место: гостеприимный, хорошо выстроенный городок с населением около 5000 человек, процветающий, полный жизни, чистый и расположенный на хорошо возделанной равнине, которая простирается дальше, чем может видеть глаз. По своему обыкновению, я поднялся на башню. Море тополей, между которыми, совсем рядом, виднелись маленькие загородные дома, каждый в окружении своих полей. Богатая почва и прекрасный климат. Это был осенний вечер, за который мы редко можем поблагодарить даже лето. Небо, которое весь день было подернуто дымкой, прояснилось, облака ушли на север и юг к горам, и я надеюсь на ясный день завтра.

Здесь я впервые увидел Апеннины, к которым приближаюсь. Зима в этом регионе длится только в декабре и январе: апрель дождливый — в остальное время года прекрасная погода, соответствующая сезону. Непрекращающиеся дожди здесь неизвестны. Сентябрь здесь, по правде говоря, был лучше и теплее, чем август у вас. Апеннины на юге получили от меня теплый привет, ибо с меня уже довольно равнины. Завтра я буду писать у их подножия.

Гверчино любил свой родной город: в самом деле, итальянцы почти повсеместно лелеют и поддерживают этот род местного патриотизма, и именно этому прекрасному чувству Италия обязана столь многими своими ценными учреждениями и множеством местных святилищ. Под руководством этого мастера здесь была сформирована академия живописи. Он оставил после себя много картин, которыми его земляки до сих пор очень гордятся и которые, в самом деле, вполне оправдывают их гордость.

Гверчино здесь — священное имя, причем как в устах детей, так и стариков.

Больше всего меня очаровала его картина, изображающая воскресшего Господа, являющегося своей матери. Преклонив перед Ним колени, она смотрит на Него с невыразимой нежностью. Ее левая рука касается Его тела прямо под проклятой раной, которая портит всю картину. Его рука лежит у нее на шее; и чтобы лучше вглядеться в нее, Его тело слегка отклонено назад. Это придает Его фигуре несколько странный, если не сказать натянутый вид. И все же, несмотря на это, она бесконечно прекрасна. Спокойный и печальный взгляд, которым Он созерцает ее, уникален и, кажется, передает впечатление, что перед Его благородной душой все еще витает воспоминание о Его собственных страданиях и о ее страданиях, которые воскресение не сразу развеяло.

Странж сделал гравюру с этой картины. Я хотел бы, чтобы мои друзья могли увидеть хотя бы его копию.

После нее мое восхищение вызвала Мадонна. Ребенок хочет грудь; она скромно стесняется обнажить свою грудь. Естественно, благородно, изысканно и красиво.

Далее, Мария, которая направляет руку младенца Христа, стоящего перед ней лицом к людям, чтобы Он поднятыми пальцами мог преподать им Свое благословение. Если судить по духу римско-католических легенд, это следует признать весьма удачной идеей. Она часто повторялась.

Гверчино — по сути своей смелый, мужественный, здравомыслящий живописец, лишенный грубости. Напротив, его произведения обладают определенной нежной моральной грацией, спокойной свободой и величием, но при всем том — определенной манерностью, так что, когда глаз к ней привыкает, невозможно ошибиться в авторстве его работ. Легкость, чистота и законченность его мазка просто поразительны. Для своих драпировок он особенно любит красивую коричневато-красную смесь цветов. Они очень хорошо гармонируют с синим, который он любит сочетать с ними.

Bologna.

Сюжеты других картин выбраны более или менее неудачно. Добрый художник напряг все свои силы, но его изобретательность и исполнение в равной степени потрачены впустую. Однако я извлек и развлечение, и пользу из осмотра этого цикла искусства, хотя такой поспешный и быстрый взгляд, который я мог на них бросить, дает мало как удовлетворения, так и наставления.

Болонья, 18 октября 1786 г. Ночь.

Вчера я выехал очень рано — до рассвета — из Ченто и прибыл сюда довольно вовремя. Бодрый и хорошо образованный чичероне, узнав, что я не намерен долго здесь задерживаться, прогнал меня по всем улицам и по столь многим дворцам и церквям, что у меня едва хватило времени записать их названия в свою записную книжку, и я едва ли знаю, смогу ли я впоследствии, когда снова взгляну на эти каракули, вспомнить все подробности. Однако сейчас я упомяну пару объектов, которые остались в памяти достаточно ярко и четко, поскольку доставили мне настоящее удовольствие в то время.

Прежде всего, «Цецилия» Рафаэля! Это было именно то, о чем мне рассказывали; но теперь я увидел это собственными глазами. Он неизменно достигал того, чего другие тщетно желали достичь, и я сейчас не скажу об этом ничего, кроме того, что это его работа. Пять святых, стоящих бок о бок, ни один из них не имеет ничего общего с нами; однако их существование настолько совершенно реально, что хотелось бы, чтобы картина просуществовала вечность, даже если бы сам я был готов быть уничтоженным. Но чтобы правильно понять Рафаэля и составить о нем справедливое суждение, а не восхвалять его как бога или как Мелхиседека «без родословия», необходимо изучить его учителей и предшественников. Они тоже стояли на твердой почве истины; усердно, если не сказать тревожно, они заложили фундамент и соревновались друг с другом в возведении пирамиды шаг за шагом, пока, наконец, воспользовавшись всеми их трудами и просвещенный небесным гением, Рафаэль не положил последний камень на вершину, выше которой, или даже на которой, никто другой никогда не сможет стоять.

Наш интерес к истории искусства становится особенно живым, когда мы рассматриваем работы старых мастеров. Франческо Франча — очень достойный художник. Пьетро Перуджино — настолько смелый человек, что его почти можно назвать благородным немецким парнем. О, если бы судьба занесла Альбрехта Дюрера дальше в Италию. В Мюнхене я видел пару его работ невероятного величия. Бедный человек, как же он ошибся в оценке собственного достоинства в Венеции и заключил договор со священниками, на котором потерял недели и месяцы! Посмотрите на него в его путешествии по Нидерландам, когда он обменивает свои благородные произведения искусства на попугаев и, чтобы сэкономить на «douceur», рисует портреты слуг, которые приносят ему тарелку фруктов. Для меня история такого бедного дурака-художника бесконечно трогательна.

К вечеру я выбрался из этого древнего, почтенного и ученого города и освободился от его толп, которые, защищенные от солнца и непогоды арочными сводами, встречающимися почти на каждой улице, ходят, глазеют, покупают, продают и ведут любые дела, какие у них могут быть. Я поднялся на башню и насладился чистым воздухом. Вид великолепный! На севере мы видим Падуанские холмы; за ними — швейцарские, тирольские и фриульские Альпы; короче говоря, всю северную цепь, которая в то время была окутана дымкой. На западе простирался безграничный горизонт, над которым выделялись лишь башни Модены. На востоке — такая же равнина, достигающая берегов Адриатики, чьи воды можно было различить в лучах заходящего солнца. На юге — первые холмы Апеннин, которые, подобно Вичентинским холмам, засажены до самых вершин или покрыты церквями, дворцами и летними домами. Небо было совершенно ясным, ни облачка, только на горизонте своего рода дымка. Смотритель башни заверил меня, что в течение шести лет этот туман никогда не покидал даль. В остальном, с помощью телескопа, можно было бы легко разглядеть холмы Виченцы с их домами и часовнями, но теперь это удается очень редко, даже в самые ясные дни. И этот туман лежал главным образом на Северной цепи и делает наше любимое Отечество настоящей Киммерией. В доказательство здоровья местности и чистоты атмосферы города он обратил мое внимание на то, что крыши домов выглядят совершенно свежими и что ни одна черепица не тронута сыростью или мхом. Должен признаться, что черепица выглядит довольно чисто и красиво, но хорошее качество кирпичной глины может иметь к этому отношение; по крайней мере, мы знаем, что в древние времена в этих краях делали отличную черепицу.

Bologna.

Падающая башня имеет пугающий вид, и все же весьма вероятно, что она была построена так по замыслу. Следующее кажется мне объяснением этой нелепости. В неспокойные времена города каждое крупное здание было крепостью, и у каждой влиятельной семьи была своя башня. Постепенно владение таким зданием стало признаком великолепия и отличия, и поскольку, в конце концов, перпендикулярная башня стала обычным и повседневным делом, была построена наклонная. И архитектор, и владелец достигли своей цели; на множество стройных, прямых башен просто смотрят, а все спешат увидеть падающую. Впоследствии я поднялся на нее. Кирпичи уложены горизонтально. С помощью скоб и хорошего цемента можно построить любую безумную причуду.

Болонья, 19 октября 1786 г.

Я провел этот день с максимальной пользой, посещая и перепосещая; но с искусством так же, как и с миром: чем больше мы его изучаем, тем обширнее оно нам кажется. На этом небосводе постоянно появляются новые звезды, которые я не могу сосчитать и которые меня печально озадачивают; Карраччи, Гвидо, Доменикино, которые блистали в более поздний и счастливый период искусства, но чтобы по-настоящему насладиться ими, требуются знания и суждение, которых у меня нет и которые нельзя приобрести в спешке. Большим препятствием для того, чтобы мы могли получать чистое удовольствие от их картин и сразу понимать их достоинства, являются абсурдные сюжеты большинства из них. Чтобы восхищаться ими или быть ими очарованным, нужно быть сумасшедшим.

Это как если бы сыны Божьи женились на дочерях человеческих, и от такого союза возникло множество чудовищ. Не успеете вы увлечься gusto Гвидо и его кистью, благодаря которой достойны быть написанными только самые превосходные объекты, видимые глазу, как тут же отводите глаза от сюжета, настолько отвратительно глупого, что в мире нет термина презрения, достаточного, чтобы выразить его низость; и так во всем. Это всегда анатомия — казнь — сцена сдирания кожи — всегда какие-то страдания, никогда действие героя — никогда интерес к сцене перед вами — всегда что-то для фантазии — какое-то возбуждение, исходящее извне. Ничего, кроме дел ужаса или конвульсивных страданий, злодеев или фанатиков, рядом с которыми художник, чтобы спасти свое искусство, неизменно подсовывает обнаженного мальчика или хорошенькую девицу в качестве зрителя, в каждом случае обращаясь со своими духовными героями не лучше, чем с манекенами (gliedermanner), на которые можно повесить какой-нибудь красивый плащ с его складками. Во всем этом нет ничего, что предполагало бы человеческое понятие! Едва ли один сюжет из десяти стоило писать, и тот художник предпочел рассматривать с любой, только не с правильной точки зрения.

Великая картина Гвидо в церкви Мендикантов — это все, что может сделать живопись, но в то же время все, чем абсурд мог озадачить художника. Это обетная картина. Я вполне могу поверить, что вся консистория хвалила ее, а также придумала. Два ангела, которые были достойны утешить Психею в ее несчастье, должны здесь...

Святой Прокл — прекрасная фигура, но остальные — епископы и папы! Внизу небесные дети играют с атрибутами. Художник, у которого не осталось выбора, старался помочь себе как мог. Он напрягался лишь для того, чтобы показать, что он не варвар. Две обнаженные фигуры работы Гвидо; Иоанн в пустыне; Себастьян, как изысканно написаны, и что они говорят? один зевает, а другой извивается.

Если бы я стал созерцать историю в своем нынешнем дурном настроении, я бы сказал: Вера возродила искусство, но Суеверие немедленно овладело им и стерло его в порошок.

После обеда, пребывая в несколько более мягком настроении и менее высокомерно расположенным, чем утром, я внес в свою записную книжку следующие замечания. Во дворце Танари есть знаменитая картина Гвидо, Дева, кормящая грудью младенца Спасителя — размером несколько больше натуральной величины — голова, как будто ее написал бог, — невыразимо то выражение, с которым она смотрит на сосущего младенца. Мне кажется, это спокойная, глубокая покорность, как будто она питает не дитя своей радости и любви, а подкидыша, небесного подменыша; и продолжает кормить его, потому что теперь она не может поступить иначе, хотя в глубоком смирении она удивляется, как она вообще до этого дошла. Остальная часть холста заполнена массой драпировки, которую знатоки высоко ценят. Что до меня, я не знаю, что с этим делать. Цвета тоже несколько тусклые; комната и день были не из самых ярких.

Несмотря на замешательство, в котором я нахожусь, я все же чувствую, что опыт, знания и вкус уже приходят мне на помощь в этих лабиринтах. Так, я был очень покорен «Обрезанием» Гверчино, ибо начал узнавать и понимать этого человека. Я могу теперь простить невыносимый сюжет и наслаждаться мастерским исполнением. Пусть он пишет все, что только можно придумать, все будет достойно похвалы и так же закончено, как если бы это была эмаль.

Bologna.

И так случилось со мной, как с Валаамом, пророком, который благословлял там, где думал проклясть; и я боюсь, что это случалось бы еще чаще, если бы я остался здесь намного дольше.

А потом, опять же, если случается встретить картину Рафаэля или то, что с некоторой долей вероятности можно ему приписать, человек вскоре полностью исцеляется и снова приходит в хорошее расположение духа. Вчера я наткнулся на Святую Агату, редкую картину, хотя и не везде в хорошей сохранности. Художник придал ей вид молодой девушки, полной здоровья и самообладания, но все же без деревенской грубости или холодности. Я запечатлел в своем уме и ее форму, и взгляд, и буду мысленно читать перед ней свою «Ифигению», и не позволю своей героине выразить чувство, которое сама святая не могла бы высказать.

И теперь, когда я снова думаю об этом сладком бремени, которое я ношу с собой во всех своих странствиях, я не могу скрыть того факта, что, помимо великих объектов природы и искусства, через которые мне еще предстоит пробиться, чудесный поток поэтических образов продолжает возникать передо мной и выбивать меня из колеи. От Ченто до этого места я хотел продолжать свою работу над «Ифигенией», но что произошло? Вдохновение принесло мне на ум план «Ифигении в Дельфах», и я должен его осуществить. Я изложу здесь аргумент как можно кратко.

Электра, уверенно надеясь, что Орест принесет в Дельфы изображение Таврической Дианы, появляется в храме Аполлона и в качестве последней искупительной жертвы посвящает богу топор, совершивший столько ужасов в доме Пелопса. К несчастью, в этот момент к ней присоединяется грек, который рассказывает ей, как, сопровождая Пилада и Ореста в Тавриду, он видел там, как двух друзей вели на казнь, но сам счастливо спасся. При этом известии страстная Электра не в силах сдержаться и не знает, на кого излить свой гнев — на богов или на людей.

Тем временем Ифигения, Орест и Пилад прибыли в Дельфы. Небесное спокойствие Ифигении удивительно контрастирует с земной яростью Электры, когда две сестры встречаются, не узнавая друг друга. Беглый грек замечает Ифигению и, узнав в ней жрицу, которая должна была принести в жертву двух друзей, сообщает об этом Электре. Последняя, выхватив топор с алтаря, готова убить Ифигению, когда счастливый случай предотвращает это последнее страшное бедствие для двух сестер. Эта ситуация, если только мне удастся хорошо ее проработать, вероятно, создаст сцену, не имеющую себе равных по величию или пафосу среди всего, что до сих пор было создано на сцене. Но где человеку взять время и руки для такой работы, даже если дух готов.

Поскольку я чувствую себя в настоящее время несколько подавленным таким потоком мыслей о хорошем и желанном, я не могу не напомнить своим друзьям о сне, который мне приснился около года назад и который показался мне весьма значимым. Мне приснилось, право, что я плавал в маленькой лодке и высадился на плодородном и богато возделанном острове, о котором у меня было сознание, что он разводит самых красивых фазанов в мире. Я торговался, как мне казалось, с жителями острова за некоторых из этих птиц, и они убивали и приносили их мне в большом количестве. Это были действительно фазаны, но, как во снах все вещи обычно меняются и видоизменяются, они, казалось, имели длинные, богато окрашенные хвосты, как у самых прекрасных райских птиц, и с глазами, как у павлина. Принося их мне десятками, они так искусно укладывали их в лодке головами внутрь, а длинные пестрые перья хвоста свисали наружу, что в ярком солнечном свете они образовывали самую великолепную груду, какую только можно вообразить, и такую большую, что едва оставляла достаточно места на носу и корме для гребца и рулевого. С этим грузом лодка пробиралась через спокойные воды, и я называл про себя друзей, среди которых хотел бы распределить эти пестрые сокровища. Наконец, прибыв в просторную гавань, я почти потерялся среди больших и многомачтовых судов, поднимаясь с палубы на палубу, чтобы обнаружить место, где я мог бы безопасно причалить свою маленькую лодку.

Такие призрачные видения обладают очарованием, поскольку, возникая из нашего психического состояния, они обладают большей или меньшей аналогией с остальной частью нашей жизни и судьбы.

Но теперь я также был в знаменитом научном здании, называемом Институтом или «Gli Studj». Здание большое, и внутренний двор особенно имеет очень внушительный вид, хотя и не в лучшем стиле архитектуры. На лестницах и в коридорах не было недостатка в лепнине и фресках: они все уместны и подходящи, и многочисленные объекты красоты, которые, будучи достойными внимания, здесь собраны вместе, по праву вызывают наше восхищение. Однако, несмотря на все это, немец, привыкший к более либеральному курсу обучения, чем тот, что здесь ведется, не будет вполне доволен им.

Здесь снова пришла мне на ум прежняя мысль, и я не мог не поразмышлять об упорстве, с которым, несмотря на время, меняющее все вещи, человек проявляет приверженность старым формам своих общественных зданий, даже долгое время после того, как они были применены к новым целям. Наши церкви все еще сохраняют форму базилики, хотя, вероятно, план храма лучше подошел бы нашему богослужению. В Италии суды столь же просторны и высоки, насколько позволяют средства общины. Можно почти вообразить себя под открытым небом, где когда-то отправлялось правосудие. И разве мы не строим наши большие театры с их служебными помещениями под крышей, точно такой же, как у первых театральных балаганов ярмарки, которые были наспех сколочены из досок? Огромное множество тех, в ком около времени Реформации пробудилась жажда знаний, вынудило ученых в наших университетах искать приют, как могли, в домах бюргеров, и прошло очень много времени, прежде чем были построены какие-либо колледжи для учеников (Waisenhäuser), тем самым облегчая бедным юношам получение необходимого образования для мира.

Я провел весь этот яркий и прекрасный день под открытым небом: едва ли я когда-нибудь приближаюсь к горе, как мой интерес к скалам и камням снова оживает. Я чувствую себя как Антей в древности, который находил себя наделенным новой силой, как только вступал в новый контакт со своей матерью-землей. Я поехал в сторону Палермо, где находится так называемый болонский сульфат барита, из которого делают маленькие лепешки, которые, будучи прокаленными, светятся в темноте, если предварительно были подвергнуты воздействию света, и которые люди здесь называют коротко и выразительно «fosfori».

По дороге, оставив позади холмистую полосу глинистого песчаника, я наткнулся на целые скалы селенита, вполне видимые на поверхности. Рядом с кирпичным заводом каскад низвергает свои воды, в которые впадают и многие другие, меньшие. На первый взгляд путешественник мог бы предположить, что видит перед собой суглинистый холм, который был размыт дождем; при более близком рассмотрении я обнаружил, что его истинная природа такова: — твердая порода, из которой состоит эта часть гряды холмов, представляет собой сланцевую, битуминозную глину очень тонких слоев, чередующуюся с гипсом. Сланцевый камень настолько тесно смешан с пиритами, что, подвергаясь воздействию воздуха и влаги, он полностью меняет свою природу. Он разбухает, слои постепенно исчезают, и образуется своего рода гончарная глина, крошащаяся, чешуйчатая и блестящая на поверхности, как каменный уголь. Только изучая большие куски того и другого (я сам разбил несколько и наблюдал формы обоих), можно убедиться в переходе и изменении. В то же время мы наблюдали чешуйчатые слои, усеянные белыми точками, а иногда также пестрые с желтыми частицами. Таким образом, постепенно вся поверхность крошится, и холм выглядит как масса выветренных пиритов в большом масштабе. Среди пластинок некоторые более твердые, зеленого и красного цвета. Пириты я очень часто находил рассеянными в породе.

Теперь я прошел вдоль каналов, которые последние сильные потоки дождя прорыли в крошащейся породе, и к своей великой радости нашел много образцов желаемого барита, в основном несовершенной яйцевидной формы, выглядывающих в нескольких местах рыхлого камня, некоторые довольно чистые, а некоторые слегка смешанные с глиной, в которой они были заключены. Что они не были принесены сюда внешним воздействием, любой может убедиться с первого взгляда; были ли они современны сланцевой глине или возникли из разбухания и растворения последней — это вопрос, требующий дальнейшего исследования. Из найденных мною образцов большие и меньшие приближались к несовершенной яйцевидной форме; самые маленькие можно было бы сказать, что они приближаются к неправильным кристаллическим формам. Самый тяжелый из кусков, которые я взял с собой, весил семнадцать лотов (8 1/2 унций). Свободно в той же глине я также нашел совершенные кристаллы гипса. Минералоги смогут указать на дальнейшие особенности образцов, которые я привожу с собой. И я снова был нагружен камнями! Я упаковал по меньшей мере полчетверти центнера.

20 октября 1786 г., ночью.

Bologna-Legano.

Как много мне еще пришлось бы сказать, если бы я попытался признаться вам во всем, что в этот прекрасный день прошло через мой ум. Но мои желания сильнее моих мыслей. Я чувствую, что меня неудержимо влечет вперед; только с усилием я могу собраться достаточно, чтобы обратить внимание на то, что передо мной. И кажется, будто небо услышало мою тайную молитву. Мне только что принесли известие, что есть веттурино, идущий прямо в Рим, и поэтому послезавтра я отправлюсь прямо в этот город; я должен, следовательно, сегодня и завтра присмотреть за своими делами, сделать все свои маленькие приготовления и отправить свои многочисленные поручения.

Легано на Апеннинах, 21 октября 1786 г.

Покинул ли я сегодня Болонью или меня из нее выгнали, не могу сказать. Достаточно того, что я с готовностью воспользовался более ранней возможностью покинуть ее. И вот я на жалкой постоялой дворе, в компании офицера армии Папы, который едет в Перуджу, где он родился. Чтобы сказать хоть что-то, когда я сел рядом с ним в двухколесной коляске, я сделал ему комплимент, заметив, что как немец, привыкший общаться с солдатами, я нахожу очень приятным путешествовать с офицером Папы. «Прошу вас, — ответил он, — не обижайтесь на то, что я собираюсь ответить — вам очень хорошо быть любителем военной профессии, ибо в Германии, как я слышал, все военное; но что касается меня, хотя наша служба достаточно легкая, так что в Болонье, где я в гарнизоне, я могу делать все, что хочу, все же я от всего сердца желаю избавиться от этого мундира и распоряжаться небольшим имуществом моего отца. Но я младший сын, и поэтому должен довольствоваться тем, что есть».

22 октября 1786 г. Вечер.

Здесь, в Чиредо, который также является маленьким жалким местом на Апеннинах, я чувствую себя совершенно счастливым, зная, что продвигаюсь к удовлетворению своих самых заветных желаний. Сегодня к нам присоединилась верховая компания — джентльмен и дама — англичанин и soi-disant сестра. Их лошади прекрасны, но они едут без сопровождения слуг, и джентльмен, как кажется, играет роль и конюха, и камердинера. Везде они находят на что пожаловаться — слушать их все равно что читать несколько страниц из книги Архенгольца.

Для меня Апеннины — самая примечательная часть мира. За великими равнинами бассейна По следует холмистая местность, которая поднимается со дна, чтобы, пролегая между двумя морями, образовать южную оконечность континента. Если бы холмы были не совсем такими крутыми и высокими над уровнем моря и если бы их направления не пересекались друг с другом так, как они это делают, приливы и отливы в первобытные времена могли бы оказать на них большее и более широкое влияние и могли бы омыть и сформировать обширные равнины, и в этом случае это был бы один из самых красивых регионов этого славного климата — несколько выше остальных. Как бы то ни было, это сильная сеть горных хребтов, переплетающихся друг с другом во всех направлениях — часто ломаешь голову, куда найдут выход воды. Если бы долины были лучше заполнены, а дно более плоским и орошаемым, землю можно было бы сравнить с Богемией, только горы имеют во всех отношениях другой характер. Однако ни на мгновение нельзя думать о ней как о горной пустыне, а как о высококультурном, хотя и холмистом районе. Каштан растет здесь очень хорошо; пшеница отличная, и та, что посеяна в этом году, уже красивого зеленого цвета. Вдоль дорог посажены вечнозеленые дубы с их маленькими листьями, но вокруг церквей и часовен — стройный кипарис.

Перуджа, 25 октября 1786 г. Вечер.

Два вечера я не писал. Постоялые дворы на дороге были настолько ужасно плохими, что нечего было и думать о том, чтобы достать лист бумаги. Более того, я начинаю немного озадачиваться, чтобы найти что-либо, ибо с тех пор, как я покинул Венецию, дорожная сумка пришла во все большее замешательство.

Рано утром (в 23 часа, или около 10 по нашему счету) мы покинули регион Апеннин и увидели Флоренцию в обширной долине, которая высоко возделана и усеяна виллами и домами без конца.

Я быстро пробежался по городу, собору, баптистерию. Здесь снова открылся передо мной совершенно новый и неизвестный мир, на котором, однако, я не буду далее останавливаться. Сады Боболи расположены восхитительнейшим образом. Я поспешил выйти из них так же быстро, как вошел.

В городе мы видим доказательство процветания поколений, которые его построили; убеждение сразу же навязывается нам, что они должны были наслаждаться долгой чередой мудрых правителей. Но прежде всего поражает красота и величие, которые отличают все общественные работы, дороги и мосты в Тоскане. Все здесь одновременно основательно и чисто; польза и выгода не меньше, чем элегантность, одинаково принимаются во внимание, везде мы видим следы заботы, которая проявляется об их сохранении. Города Папской области, напротив, кажется, стоят только потому, что земля не желает их поглотить.

Тот вид местности, который я недавно отметил, регион Апеннин, мог бы быть тем, чем на самом деле является Тоскана. Поскольку она лежит намного ниже, древнее море смогло выполнить свою работу должным образом и выбросило здесь глубокие слои отличного мергеля. Он светло-желтого оттенка и легко обрабатывается. Они пашут глубоко, сохраняя, однако, в точности древний манер. У их плугов нет колес, а сошник не подвижен. Согнувшись за своими волами, крестьянин вдавливает его в землю и вспахивает почву. Они вспахивают поле до пяти раз и используют мало навоза, который разбрасывают руками. После этого они сеют зерно. Затем они вспахивают вместе две из меньших гряд в одну и таким образом формируют глубокие траншеи такого рода, что дождевая вода легко стекает с земель в них. Когда зерно вырастает на грядах, они также могут проходить вдоль этих траншей, чтобы прополоть его. Этот способ обработки земли очень разумный, везде, где есть страх излишней влажности; но почему он практикуется на этих богатых, открытых равнинах, я не могу понять. Это замечание я только что сделал в Ареццо, где простирается великолепная равнина. Невозможно найти более чистые поля где-либо еще, даже комка земли не видно; все такое мелкое, как будто его просеяли. Пшеница процветает здесь наиболее пышно, и почва, кажется, обладает всеми качествами, требуемыми ее природой. Каждый второй год сажают бобы для лошадей, которые в этой стране не получают овса. Люпины также много культивируются, которые в это время года красиво зеленые, будучи спелыми в марте. Лен тоже взошел; он выдерживает зиму и становится более прочным от мороза.

Оливковые деревья — странные растения. Они очень похожи на ивы; как и они, они теряют сердцевину дерева, и кора расщепляется. Но все же они имеют больший вид долговечности; и видно по дереву, у которого зерно чрезвычайно мелкое, что оно медленно растет. Листва тоже напоминает листву ивы, только листья на ветвях тоньше. Все холмы вокруг Флоренции покрыты оливковыми деревьями и виноградниками, между которыми посеяно зерно, так что каждый клочок земли может быть сделан прибыльным. Рядом с Ареццо и дальше поля оставлены более свободными. Я заметил, что они мало заботятся об искоренении плюща, который так вреден для оливы и винограда, хотя его было бы так легко уничтожить. Нет ни одного луга, который можно было бы увидеть. Говорят, что индийская кукуруза истощает почву; с тех пор как она была введена, сельское хозяйство пострадало в других своих культурах. Я вполне могу поверить в это при их скудном удобрении.

Вчера я попрощался со своим капитаном, с обещанием посетить его в Болонье по возвращении. Он истинный представитель большинства своих соотечественников. Здесь, однако, я хотел бы записать особенность, которая лично отличала его. Поскольку я часто сидел тихо и погруженный в мысли, он однажды воскликнул: «Che pensa? non deve mai pensar l'uomo, pensando s'invecchia»; что в переводе означает примерно следующее: «О чем вы думаете; человек никогда не должен думать; мышление старит». А теперь еще один его афоризм: «Non deve fermarsi l'uomo in una sola cosa, perche allora divien matto; bisogna aver mille cose, una confusione nella testa»; на простом английском: «Человек не должен зацикливать свои мысли исключительно на чем-то одном, иначе он обязательно сойдет с ума; он должен иметь в голове тысячу вещей, настоящую мешанину».

A papal soldier's ideas of protestants.

Конечно, добрый человек не мог знать, что именно то, что делало меня таким задумчивым, было тем, что моя голова была смущена настоящей путаницей вещей, старых и новых. Следующий анекдот послужит еще более ясному разъяснению ментального характера итальянца этого класса. Обнаружив вскоре, что я протестант, он заметил после некоторых околичностей, что надеется, что я позволю ему задать мне несколько вопросов, ибо он слышал такие странные вещи о нас, протестантах, что хотел бы знать наверняка, что о нас думать. «Можете ли вы, — сказал он, — жить с красивой девушкой, не будучи женатыми на ней? позволяют ли вам ваши священники делать это? На это я ответил, что наши священники — благоразумные люди, которые не обращают внимания на такие пустяки. Конечно, если бы мы консультировались с ними по такому вопросу, они бы не позволили этого». «Разве вы не обязаны спрашивать их?» — воскликнул он. «Счастливые ребята! поскольку они не исповедуют вас, они, конечно, не узнают об этом». После этого он дал волю в многочисленных упреках своему недовольству собственными священниками, высказывая в то же время громкие похвалы нашей свободе. «Но, — продолжал он, — что касается исповеди; как обстоит дело у вас? Нам говорят, что все люди, даже если они не христиане, должны исповедоваться; но поскольку многие из-за своего упорства лишены правильного пути, они тем не менее исповедуются старому дереву; что, конечно, нечестиво и достаточно смешно, но все же служит доказательством того, что, по крайней мере, они признают необходимость исповеди». На это я объяснил ему наши лютеранские понятия об исповеди и нашу практику относительно нее. Все это показалось ему очень легким; ибо он выразил мнение, что это почти то же самое, что исповедоваться дереву. После короткого колебания он очень серьезно попросил меня правильно проинформировать его по другому пункту. Он, право, слышал из уст своего собственного исповедника (который, по его словам, был правдивым человеком), что мы, протестанты, вольны жениться на своих собственных сестрах, что, безусловно, является «chose un peu forte». Поскольку я отрицал этот факт и пытался дать ему более благоприятное мнение о нашем учении, он не сделал особого замечания по поводу последнего, что, очевидно, показалось ему очень обычным и повседневным делом; но отвел мои замечания новым вопросом. «Нас уверяли, — заметил он, — что Фридрих Великий, который одержал столько побед, даже над верными, и наполнил мир своей славой — что тот, кого все считают еретиком, на самом деле католик и получил разрешение от Папы держать этот факт в секрете. Ибо, хотя, как известно, он никогда не входит ни в одну из ваших церквей, он усердно посещает истинное богослужение в подземной часовне, хотя и с разбитым сердцем, потому что не смеет открыто исповедовать святую религию, ибо если бы он это сделал, его пруссаки, которые являются британским народом и яростными еретиками, несомненно, убили бы его в тот же миг; — и рисковать этим не принесло бы пользы делу. На этих основаниях Святой Отец дал ему разрешение поклоняться в тайне, в обмен на что он тихо делает все возможное, чтобы распространять и благоприятствовать истинной и единственной спасительной вере». Я позволил всему этому пройти, лишь заметив, что, поскольку это был такой большой секрет, никто не мог быть свидетелем его правдивости. Остальная часть нашего разговора была почти того же толка, так что я не мог не восхищаться мудрыми священниками, которые стремились парировать и искажать все, что могло бы пролить свет или изменить темный контур их традиционных догм.

Я покинул Перуджу в славное утро и почувствовал счастье снова быть одному. Местоположение города прекрасно, а вид на озеро в высшей степени освежает. Эти сцены глубоко запечатлелись в моей памяти. Сначала дорога шла вниз, затем она вошла в веселую долину, окруженную с обеих сторон далекими холмами, пока, наконец, Ассизи не предстал перед нами.

Здесь, как я узнал от Палладио и Фолькмана, благородный храм Минервы, построенный во времена Августа, все еще стоял в идеальном состоянии. В Madonna del Angelo, поэтому, я покинул своего веттурино, оставив его следовать самому в Фолиньо, и отправился навстречу сильному ветру в Ассизи, ибо я жаждал пешего путешествия через такую одинокую для меня страну. Я оставил слева огромную массу церквей, нагроможденных вавилонским образом одна над другой, в одной из которых покоятся останки святого Франциска Ассизского, — с отвращением, ибо я подумал про себя, что люди, которые собирались в них, были в основном того же сорта, что мой капитан и попутчик. Спросив у симпатичного юноши дорогу к della Minerva, он сопровождал меня до вершины города, ибо он лежит на склоне холма. Наконец мы достигли того, что собственно является старым городом, и вот перед моими глазами предстало благородное здание, первый полный памятник древности, который я когда-либо видел. Скромный храм, как подобает такому маленькому городу, и все же такой совершенный, так хорошо задуманный, что везде он был бы украшением. Более того, в этих делах, как велики были древние в выборе своих мест. Храм стоит примерно на полпути вверх по горе, где встречаются два холма на ровном месте, которое по сей день называется Пьяцца. Она сама слегка поднимается и пересекается встречей четырех дорог, которые образуют несколько расширенный Андреевский крест. По всей вероятности, домов, которые сейчас находятся напротив храма и блокируют вид с него, не было там в древние времена. Если бы их убрали, у нас был бы южный вид на богатую и плодородную страну, и в то же время храм Минервы был бы виден со всех сторон. Линия дорог, по всей вероятности, очень древняя, поскольку они следуют форме и наклону холма. Храм не стоит в центре равнины, но его местоположение устроено так, что путешественник, приближающийся из Рима, ловит прекрасный перспективно сокращенный вид на него. Чтобы дать представление о нем, необходимо нарисовать не только само здание, но и его удачно выбранное местоположение.

Глядя на фасад, я не мог достаточно налюбоваться гениальной идентичностью дизайна, которую архитекторы здесь, как и в других местах, сохранили. Ордер коринфский, межколонные пространства несколько выше двух модулей. Базы колонн и плиты, кажется, покоятся на пьедесталах, но это только видимость. Цоколь прорезан в пяти местах, и в каждом из них пять ступеней поднимаются между колоннами и приводят вас на уровень, на котором собственно покоятся колонны и с которого также вы входите в храм. Смелая идея прорезания цоколя была удачно рискнута; ибо, поскольку храм расположен на холме, лестница в противном случае должна была бы быть доведена до такой высоты, которая неудобно сузила бы площадь храма. Как бы то ни было, невозможно определить, сколько ступеней было изначально; ибо, за исключением очень немногих, они все забиты грязью или заасфальтированы. С величайшим нежеланием я оторвался от зрелища и решил обратить внимание архитекторов на это благородное здание, чтобы был предоставлен точный чертеж его. Ибо какая жалкая вещь традиция, я здесь снова нахожу повод заметить. Палладио, которому я доверяю во всем, действительно дает эскиз этого храма, но, конечно, он никогда не мог видеть его сам, ибо он дает ему настоящие пьедесталы над площадью, благодаря чему колонны кажутся непропорционально высокими, и результат — своего рода неприглядное пальмирское чудовище, тогда как на самом деле его вид настолько полон покоя и красоты, что удовлетворяет и глаз, и ум. Впечатление, которое оставил во мне вид этого здания, не выразить, и оно принесет нетленные плоды. Это был прекрасный вечер, и я теперь повернул, чтобы спуститься с горы. Когда я шел по римской дороге, спокойный и собранный, внезапно я услышал позади себя несколько грубых голосов в споре; я вообразил, что это только сбирри, которых я ранее заметил в городе. Я, поэтому, пошел дальше без заботы, но все же с ушами, прислушивающимися к тому, что они могли говорить позади меня. Я вскоре осознал, что я был объектом их замечаний. Четверо мужчин из этого корпуса (двое из которых были вооружены ружьями) прошли мимо меня самым грубым образом, бормоча друг другу, и повернув назад, после нескольких шагов, внезапно окружили меня. Они потребовали мое имя и что я здесь делаю. Я сказал, что я иностранец и путешествовал пешком в Ассизи, в то время как мой веттурино уехал в Фолиньо. Им показалось очень невероятным, что кто-то может платить за карету и все же путешествовать пешком. Они спросили меня, посещал ли я «Gran Convento». Я ответил «нет»; но заверил их, что я знал здание давно, но будучи архитектором, моей главной целью в этот раз было просто получить возможность увидеть Maria della Minerva, который, как они должны знать, был архитектурной моделью. Этому они не могли противоречить, но, казалось, приняли очень плохо, что я не нанес визит Святому, и высказали свое подозрение, что мое дело на самом деле — контрабанда товаров. Я указал им, как смешно, что человек, который ходил открыто по улицам один, без тюков и с пустыми карманами, должен быть принят за контрабандиста.

Assisi—an adventure.

Однако после этого я предложил вернуться с ними в город, предстать перед подестой и, предъявив свои бумаги, доказать ему, что я честный путешественник. Они немного пошептались между собой, а затем выразили мнение, что это излишне, и, поскольку я все время вел себя хладнокровно и серьезно, они наконец оставили меня и повернули обратно к городу. Я посмотрел им вслед. Пока эти грубые мужланы удалялись на переднем плане, позади них прекрасный храм Минервы снова привлек мой взгляд, успокаивая и утешая меня своим видом. Затем я повернул налево, чтобы осмотреть массивный собор Сан-Франческо, и уже собирался продолжить свой путь, как один из безоружных сбирри, отделившись от остальных, подошел ко мне тихо и дружелюбно. Поприветствовав меня, он сказал: «Синьор иностранец, вы должны по крайней мере дать мне что-нибудь выпить за ваше здоровье, ибо уверяю вас, что с самого начала я принял вас за благородного человека и громко отстаивал это мнение перед своими товарищами. Они, однако, люди горячие и поспешные, не знающие света. Вы сами, должно быть, заметили, что я первым признал силу ваших доводов и согласился с ними». Я похвалил его за это и призвал защищать всех благородных странников, которые впредь могут прибыть в Ассизи ради религии или искусства, и особенно всех архитекторов, которые пожелают оказать честь городу, измеряя и зарисовывая храм Минервы, поскольку правильного рисунка или гравюры с него еще никогда не было сделано. Если он будет сопровождать их, они, заверил я его, дадут ему существенные доказательства своей благодарности, и с этими словами я вложил ему в руку немного серебра, что, превзойдя его ожидания, привело его в неописуемый восторг. Он умолял меня нанести городу второй визит, заметив, что мне ни в коем случае не следует пропускать праздник Святого, на котором я мог бы с величайшей безопасностью наслаждаться и развлекаться. Более того, если я, будучи видным мужчиной, пожелаю быть представленным прекрасному полу, он заверил меня, что самые красивые и почтенные дамы охотно примут меня или любого незнакомца по его рекомендации. Он попрощался, пообещав помянуть меня на вечерне перед гробницей Святого и вознести молитву о моей безопасности во всех моих странствиях. После этого мы расстались, и я был в восторге от того, что снова остался наедине с природой и самим собой. Дорога в Фолиньо была одной из самых красивых и приятных прогулок, которые я когда-либо совершал. Четыре полных часа я шел вдоль склона горы, имея слева от себя богато возделанную долину.

Путешествовать с веттурино — занятие незавидное, всегда лучше следовать пешком, не торопясь. Именно так я проделал путь от Феррары до этого места. Что касается искусств и механических изобретений, от которых, впрочем, главным образом зависят легкость и комфорт жизни, Италия, столь облагодетельствованная природой, очень сильно отстает от всех других стран. Экипаж веттурино, который до сих пор называют «седия», или «сиденье», безусловно, ведет свое происхождение от древних паланкинов, запряженных мулами, в которых возили женщин, пожилых людей или высших сановников. Вместо заднего мула, на ярмо которого опирались оглобли, под карету подставили два колеса, и никаких дальнейших улучшений не последовало. Так и трясешься в них, как и столетия назад; то же самое с их домами и всем остальным.

Если кто-то хочет увидеть воплощенную поэтическую идею о людях первобытных времен, проводящих большую часть жизни под открытым небом и лишь изредка, по необходимости, укрывающихся в пещерах, тот должен посетить здешние дома, особенно в сельской местности, которые по стилю и виду напоминают пещеры. Такое невероятное отсутствие забот проявляют итальянцы, лишь бы не стареть от раздумий. С неслыханным легкомыслием они пренебрегают подготовкой к долгим зимним ночам и в результате значительную часть года страдают, как собаки. Здесь, в Фолиньо, посреди совершенно гомеровского домашнего очага, где вся семья собралась в большом зале вокруг огня, с постоянной беготней, бранью и криками, пока идет ужин за длинным столом, как на картине «Брак в Кане Галилейской», я пользуюсь случаем, чтобы написать это, так как кто-то из домашних распорядился принести мне чернильницу — роскошь, на которую, судя по другим обстоятельствам, я не рассчитывал. Впрочем, эти страницы слишком явно свидетельствуют о холоде и неудобстве моего письменного стола.

На самом деле, сейчас я слишком остро ощущаю безрассудство путешествия по этой стране без слуги и без должного обеспечения всем необходимым. С постоянно меняющейся валютой, веттурино, вымогательством, жалкими постоялыми дворами тот, кто, подобно мне, путешествует в одиночку впервые в этой стране, надеясь найти непрерывное удовольствие, наверняка будет каждый день испытывать горькое разочарование. Однако я хотел увидеть эту страну любой ценой, и даже если меня потащат в Рим на колесе Иксиона, я не буду жаловаться.

Терни, 27 октября 1786 г. Вечер.

Снова сижу в «пещере», которая всего год назад пострадала от землетрясения. Городок лежит посреди богатой местности (ибо, совершив прогулку вокруг города, я с удовольствием исследовал его) у начала прекрасной равнины, расположенной между двумя грядами известняковых холмов. Терни, как и Болонья, расположен у подножия горного хребта.

Terni.

Почти с тех пор, как меня покинул папский офицер, моим спутником был священник. Последний кажется более довольным своим призванием, чем солдат, и готов просвещать меня, в ком он очень скоро распознал еретика, отвечая на любые вопросы, которые я мог бы задать ему относительно ритуала и других дел его церкви. Постоянно общаясь с новыми персонажами, я полностью достигаю своей цели. Совершенно необходимо слышать, как люди разговаривают друг с другом, если хочешь составить верный и живой образ всей страны. Итальянцы самым странным образом являются соперниками и противниками друг друга; каждый с сильным энтузиазмом восхваляет свой собственный город и государство; они не могут терпеть друг друга, и даже в одном и том же городе разные сословия питают постоянную вражду, и все это с глубокой живостью и самой очевидной страстностью, так что, разоблачая претензии друг друга, они весь день разыгрывают забавную комедию; и все же они снова приходят к согласию и, кажется, прекрасно понимают, как невозможно для иностранца проникнуть в их нравы и мысли.

Я поднялся в Сполето и прошел по акведуку, который служит также мостом с одной горы на другую. Десять кирпичных арок, перекинутых через долину, тихо простояли здесь столетия, и вода до сих пор течет в Сполето, достигая самых отдаленных его кварталов. Это третье великое творение древних, которое я видел, и все та же грандиозность замысла. Вторая природа, созданная для работы на благо общества, — такова была их архитектура; и так возникли амфитеатр, храм и акведук. Теперь я наконец могу понять справедливость моей ненависти ко всем произвольным капризам, как, например, зимние украшения на белом камне — ничто о ни о чем — чудовищное кондитерское украшение — и так же со многими другими вещами. Но все это теперь мертво; ибо то, что не обладает истинной внутренней жизненной силой, не может долго жить и не может быть или стать великим.

Скольким развлечениям и наставлениям я имел повод быть благодарным в течение этих последних восьми недель, но, по правде говоря, это стоило мне и некоторых усилий. Я постоянно держал глаза открытыми и стремился глубоко запечатлеть в своем уме образы всего увиденного; это было все — судить о них я не мог, даже если бы это было в моих силах.

Сан-Крочефиссо, своеобразная часовня на обочине дороги, на мой взгляд, не выглядела как остатки храма, который когда-то стоял на том же месте; было очевидно, что колонны, столбы и фронтоны были найдены и соединены несообразно, не глупо, но безумно. Это не поддается описанию; впрочем, где-то есть ее гравюра.

И поэтому некоторым может показаться странным, что мы продолжаем утруждать себя приобретением представления о древности, хотя перед нами нет ничего, кроме руин, из которых мы должны сначала мучительно реконструировать то самое, о чем хотим составить представление.

С тем, что называют «классической землей», дело обстоит несколько иначе. Здесь, если только мы не будем действовать фантастически, а примем землю такой, какая она есть на самом деле, тогда мы получим решающую арену, которая в большей или меньшей степени сформировала величайшие события. Соответственно, до сих пор я активно применял свой геологический и сельскохозяйственный взгляд для подавления фантазии и чувствительности, чтобы получить для себя непредвзятое и отчетливое понятие о местности. Благодаря таким средствам история фиксируется в нашем сознании с удивительной яркостью, и эффект этот совершенно невообразим для другого. Именно что-то в этом роде заставляет меня чувствовать столь огромное желание читать Тацита в Риме.

Road-side fantasies.

Я не должен, однако, забывать о погоде. Когда я спускался с Апеннин из Болоньи, облака постепенно отступили к северу, затем они изменили свой курс и двинулись к Тразименскому озеру. Здесь они продолжали висеть, хотя, возможно, и продвинулись немного дальше на юг. Таким образом, вместо того чтобы великая равнина По, как она это делает летом, посылала все свои облака к тирольским горам, теперь она посылает часть их к Апеннинам — отсюда, возможно, и сезон дождей.

Сейчас начинают собирать оливки. Здесь это делается вручную, в других местах их сбивают палками. Если зима наступает до того, как все собрано, остальное оставляют на деревьях до весны. Вчера я заметил на очень сильной почве самые большие и старые деревья, которые я когда-либо видел.

Милость Муз, подобно милости демонов, не всегда оказывается нам в подходящий момент. Вчера я почувствовал вдохновение взяться за работу, которая в настоящее время была бы несвоевременной. Приближаясь все ближе и ближе к центру римского католицизма, окруженный римскими католиками, запертый со священником в седиоле и стремясь с тревогой наблюдать и изучать без предвзятости истинную природу и благородное искусство, я пришел к живому убеждению, что все следы первоначального христианства здесь исчезли. Действительно, когда я пытался представить его своему уму в его чистоте, как мы видим его записанным в Деяниях Апостолов, я не мог не содрогнуться при мысли о бесформенной, если не сказать гротескной, массе язычества, которая тяжело нависает над его благостными началами. Соответственно, «Вечный жид» снова пришел мне на ум как свидетель всего этого удивительного развития и обволакивания, и как человек, доживший до того, чтобы испытать столь странное положение вещей, что сам Христос, когда Он придет во второй раз, чтобы собрать Свой урожай, будет в опасности быть распятым во второй раз. Легенда «Venio iterum crucifigi» должна была послужить мне материалом для этой катастрофы.

Сны такого рода витали передо мной; ибо из нетерпения двигаться дальше я имел обыкновение спать в одежде; и я не знаю ничего прекраснее, чем проснуться до рассвета и, полусонным, сесть в свою карету и ехать навстречу дню.

Чивита-Кастеллана, 28 октября 1786 г.

Я не подведу вас в этот последний вечер. Еще нет восьми часов, а все уже в постели; так что я могу в «последний раз» обдумать то, что прошло, и насладиться предвкушением того, что так скоро наступит. Это был во всех отношениях яркий и славный день; утро очень холодное, день ясный и теплый, вечер несколько ветреный, но очень красивый.

Было очень поздно, когда мы выехали из Терни, и мы достигли Нарни до рассвета, поэтому я не видел моста. Долины и низменности; — то близкие, то далекие перспективы; — богатая страна, но вся из известняка, и ни следа какой-либо другой формации.

Отриколи лежит на аллювиальном гравийном холме, намытом одним из древних наводнений; он построен из лавы, привезенной с другой стороны реки.

Как только переезжаешь мост, оказываешься в вулканическом регионе, либо из настоящей лавы, либо из коренной породы, измененной жаром и плавлением. Вы поднимаетесь на гору, которую можно сразу принять за серую лаву. Она содержит много белых кристаллов в форме гранатов. Дорога от высот к Чивита-Кастеллане также состоит из этого камня, теперь сильно стертого и гладкого. Город построен на пласте вулканического туфа, в котором, как мне показалось, я смог обнаружить пепел, пемзу и куски лавы. Вид из замка чрезвычайно красив. Соракте выделяется и стоит одиноко в перспективе очень живописно. Вероятно, это известняковая гора той же формации, что и Апеннины. Вулканический регион намного ниже Апеннин, и только потоки, разрывающие его, сформировали из него холмы и скалы, которые со своими нависающими выступами и другими характерными чертами ландшафта предоставляют самые великолепные объекты для художника.

Завтра вечером я буду в Риме. Даже сейчас я едва могу поверить, что это возможно; и если это желание исполнится, о чем я буду желать потом? Я не знаю, разве что о том, чтобы я мог безопасно стоять в своем маленьком, нагруженном фазанами каноэ и найти всех своих друзей здоровыми, счастливыми и неизменными.

РИМ.

Рим, 1 ноября 1786 г.

Наконец-то я могу высказаться и поприветствовать своих друзей в добром расположении духа. Пусть они простят мою скрытность и то, что было, так сказать, подземным путешествием сюда. Ибо едва ли я осмеливался сказать даже самому себе, куда я спешу — даже в дороге у меня часто были опасения, и только когда я проезжал под Порта-дель-Пополо, я почувствовал уверенность, что достиг Рима.

А теперь позвольте мне также сказать, что тысячу раз — да, всегда — я думаю о вас, в окрестностях этих объектов, которые, как я никогда не верил, я посещу в одиночку. Только когда я увидел, что все привязаны телом и душой к северу и что всякая тоска по этим странам у них совершенно угасла, я решил предпринять долгое одиночное путешествие и искать тот центр, к которому меня влекло непреодолимым импульсом. Действительно, последние несколько лет это стало для меня своего рода болезнью, которую можно было вылечить только видом и присутствием отсутствующего объекта. Теперь, наконец, я могу осмелиться признаться в правде: она достигла такого предела, что я не смел смотреть на латинскую книгу или даже на гравюру с итальянским пейзажем. Жажда увидеть эту страну была перезрелой. Теперь она удовлетворена; друзья и родина снова стали мне очень дороги, и возвращение к ним — желанная цель — нет, тем более страстно желаемая, чем тверже я убежден, что привожу с собой слишком много сокровищ для личного наслаждения или частного использования, но таких, которые на протяжении всей жизни могут служить другим, так же как и мне, для назидания и руководства.

Рим, 1 ноября 1786 г.

Что ж, наконец я прибыл в эту великую столицу мира. Если бы пятнадцать лет назад я мог увидеть ее в хорошей компании, с хорошо информированным гидом, я бы счел себя очень удачливым. Но раз уж суждено было, чтобы я увидел ее так, в одиночку и своими собственными глазами, хорошо, что эта радость выпала на мою долю так поздно в жизни.

Над горами Тироля я как будто пролетел. Верону, Виченцу, Падую и Венецию я внимательно осмотрел; мельком взглянул на Феррару, Ченто, Болонью и едва видел Флоренцию. Мое беспокойство достичь Рима было так велико, и оно росло во мне с каждым мгновением, что думать об остановке где-либо было совершенно исключено; даже во Флоренции я пробыл всего три часа. Теперь я здесь, в покое, и, как кажется, буду спокоен на всю оставшуюся жизнь; ибо можно почти сказать, что новая жизнь начинается, когда человек однажды видит своими собственными глазами все то, о чем раньше лишь частично слышал или читал. Все мечты моей юности я теперь вижу воплощенными перед собой; предметы первых гравюр, которые я помню, как видел (несколько видов Рима висели в прихожей дома моего отца), стоят телесно перед моим взором, и все, с чем я давно был знаком по картинам или рисункам, гравюрам или ксилографиям, гипсовым слепкам и пробковым моделям, здесь коллективно представлено моему взору. Куда бы я ни пошел, я нахожу старого знакомого в этом новом мире; все именно так, как я думал, и все же все ново; и то же самое я мог бы заметить о своих собственных наблюдениях и своих собственных идеях. Я не приобрел никаких новых мыслей, но старые стали такими определенными, такими яркими и такими связными, что они почти могут сойти за новые.

Когда Элиза Пигмалиона, которую он вылепил полностью в соответствии со своими желаниями и наделил такой правдой и природой, на какую способен художник, наконец двинулась к нему и сказала: «Я есть!» — как отличалась живая форма от высеченного камня.

В моральном смысле тоже, как благотворно для меня пожить некоторое время среди совершенно чувственного народа, о котором так много было сказано и написано и о котором каждый иностранец судит по мерке, которую приносит с собой. Я могу оправдать каждого, кто винит и упрекает их; они стоят слишком далеко от нас, и иностранцу общаться с ними трудно и дорого.

Рим, 3 ноября 1786 г.

Rome—Festival of all souls.

Одним из главных мотивов, побудивших меня спешить в Рим, был праздник Всех Святых; ибо я думал про себя: если Рим воздает такую честь одному святому, что же он не покажет им всем? Но я ошибался. Римская церковь никогда не была большой любительницей праздновать с заметной помпой какой-либо обычный праздник; и поэтому она оставляет каждому ордену праздновать в тишине особую память своего собственного покровителя — ибо название «праздник» и день, специально отведенный каждому святому, — это, собственно, тот случай, когда каждый получает свое высшее поминовение.

Вчера, однако, был праздник Всех Усопших, и дела мои пошли лучше. Это поминовение совершается Папой в его частной часовне на Квиринале. Я поспешил с Тишбейном на Монте-Кавалло. Пьяцца перед дворцом имеет что-то совершенно своеобразное — такая она неправильная, и все же такая грандиозная и такая красивая! Я теперь бросил взгляд на Колоссы! Ни глаз, ни ум не были достаточно велики, чтобы вместить их. Поднявшись по широкой лестнице, мы последовали за толпой через великолепный и просторный зал. В этой прихожей, прямо напротив часовни и в поле зрения многочисленных апартаментов, чувствуешь себя несколько странно, находясь под одной крышей с Наместником Христа.

Служба началась; Папа и кардиналы уже были в церкви. Святой отец, весьма красивой и достойной наружности, кардиналы разных возрастов и фигур; меня охватило странное томительное желание, чтобы глава Церкви открыл свои золотые уста и, говоря с восторгом о невыразимом блаженстве счастливой души, привел бы и нас всех в восторг. Но так как я видел его только движущимся взад и вперед перед алтарем, поворачивающимся то в одну, то в другую сторону, и только бормочущим про себя, и ведущим себя точно так же, как обычный приходской священник, то первородный грех протестантизма возродился во мне, и хорошо известная и обычная месса по усопшим не имела для меня никакого очарования. Ибо, безусловно, сам Христос — Тот, кто в юные годы и даже будучи ребенком приводил людей в изумление Своим устным толкованием Писания, — никогда не учил и не действовал в тишине; но, как мы узнаем из Евангелий, Он всегда был готов произносить Свои мудрые и духовные слова. Что, спрашивал я себя, сказал бы Он, если бы пришел к нам и увидел Свой образ на земле, так бормочущий и плавающий взад и вперед? «Venio iterum crucifigi» снова пришло мне на ум, и я подтолкнул своего спутника выйти на более свободный воздух сводчатого и расписного зала.

Здесь мы обнаружили толпу людей, внимательно рассматривающих богатые картины; ибо праздник Всех Усопших — это также праздник всех художников в Риме. Не только часовня, но и весь дворец, со всеми его комнатами, в этот день в течение многих часов открыт и свободен для каждого, никакой платы не требуется, и посетители не рискуют быть подгоняемыми камергером.

Картины на стенах привлекли мое внимание, и я теперь завел новое знакомство с некоторыми превосходными художниками, чьи имена до сих пор были мне почти неизвестны — например, я впервые научился ценить и любить жизнерадостного Карло Маратти.

Но особенно желанными для меня были шедевры художников, о стиле и манере которых у меня уже было некоторое впечатление. Я с изумлением увидел чудесную «Петрониллу» Гверчино, которая раньше находилась в соборе Святого Петра, где теперь на месте оригинала стоит мозаичная копия. Тело святой поднимают из могилы, и та же особа, только что оживленная, принимается в небесные высоты небесным юношей. Что бы ни говорили против этого двойного действия, картина бесценна.

Еще больше поразила меня картина Тициана: она затмевает все, что я видел до сих пор. Практичнее ли мой глаз или это действительно самое превосходное, я не могу определить. Огромная мессианская мантия, жесткая от вышивки и золотых тисненых фигур, окутывает достойную фигуру епископа. С массивным пастырским посохом в левой руке он с восторгом смотрит на небо, держа в правой книгу, из которой, кажется, он почерпнул божественный энтузиазм, которым вдохновлен. Позади него красивая дева, держащая в руке пальмовую ветвь и полная нежной симпатии, смотрит через его плечо в открытую книгу. Серьезный старик справа стоит совсем близко к книге, но, кажется, не обращает на нее внимания; ключ в его руке предполагает возможность его близкого знакомства с ее содержанием. Напротив этой группы обнаженный, хорошо сложенный юноша, раненный стрелой и в цепях, смотрит прямо перед собой с легким выражением смирения на лице. В промежуточном пространстве стоят два монаха, несущие крест и лилии и благоговейно смотрящие на небо. Затем в чистом верхнем пространстве находится полукруглая стена, которая заключает их всех; выше движется Мадонна в высшей славе, сочувствующая всему, что происходит внизу. Юный живой ребенок на ее груди с сияющим лицом протягивает корону и, кажется, действительно готов сбросить ее. По обе стороны проплывают ангелы, которые держат в руках короны в изобилии. Высоко над всеми фигурами и даже над трехлучевым ореолом парит небесный голубь как центр и завершение всей группы.

Rome—Titian—Guido.

Мы сказали себе: «Должно быть, какая-то древняя святая легенда послужила сюжетом этой картины, чтобы эти различные и несочетаемые персонажи были собраны вместе так художественно и так значительно. Мы не спрашиваем, однако, почему и зачем — мы принимаем все это как должное и только удивляемся неоценимому произведению искусства. Менее непонятна, но все же таинственна фреска Гвидо в этой часовне. Дева, в детской красоте, прелести и невинности, сидит и спокойно шьет: два ангела стоят рядом с ней, ожидая исполнить ее службу по малейшему знаку. Юношеская невинность и трудолюбие — кажется, говорит нам эта прекрасная картина — охраняются и почитаются небесными существами. Здесь не требуется никакой легенды; не нужно никакой истории, чтобы дать объяснение».

Теперь, однако, чтобы немного охладить мой художественный энтузиазм, произошел забавный случай. Я заметил, что несколько немецких художников, которые подошли к Тишбейну как к старому знакомому, после того как уставились на меня, пошли своей дорогой. Наконец один, который дольше всех наблюдал за моей персоной, снова подошел ко мне и сказал: «У нас была хорошая шутка; слух о том, что вы в Риме, распространился среди нас, и внимание нас, художников, было привлечено к одному неизвестному иностранцу. Был среди нас один, который долгое время утверждал, что встречал вас — более того, он уверял, что жил с вами в очень дружеских отношениях, — факт, в который мы не были готовы поверить. Однако мы только что попросили его посмотреть на вас и разрешить наши сомнения. Он сразу же решительно отрицал, что это вы, и сказал, что в незнакомце нет ни следа вашей персоны или манер». Так что, по крайней мере, наш инкогнито на данный момент в безопасности и даст нам повод посмеяться в будущем.

Теперь я непринужденно смешался с толпой художников и спрашивал их, кто были авторами нескольких картин, чей стиль искусства был мне неизвестен. Наконец меня особенно поразила картина, изображающая Святого Георгия, убивающего дракона и освобождающего деву; никто не мог сказать мне, чья она. На это маленький скромный человек, который до сих пор не открывал рта, вышел вперед и сказал мне, что это Порденоне, венецианского художника; и что это одна из лучших его картин, и она демонстрирует все его достоинства. Я теперь был вполне способен объяснить свою симпатию к ней: картина понравилась мне, потому что я обладал некоторыми знаниями о венецианской школе и был лучше способен оценить достоинства ее лучших мастеров.

Художник, мой информатор, был Генрих Мейер, швейцарец, который несколько лет учился в Риме с другом по имени Ролла, сделал отличные рисунки античных бюстов в Испании и был хорошо начитан в истории искусства.

Рим, 7 ноября 1786 г.

Я здесь уже семь дней и постепенно сформировал в своем уме общее представление о городе. Мы усердно ходим взад и вперед. Пока я знакомлюсь с планом старого и нового Рима, осматривая руины и здания, посещая ту или иную виллу, самые грандиозные и примечательные объекты рассматриваются медленно и неторопливо. Я лишь держу глаза открытыми и смотрю, а затем ухожу и прихожу снова, ибо только в Риме можно должным образом подготовиться к Риму.

Должно быть, по правде говоря, признано, что это печальное и меланхоличное занятие — выискивать и отслеживать древний Рим в новом Риме; однако это должно быть сделано, и мы можем надеяться, по крайней мере, на неисчислимое удовлетворение. Мы встречаем следы как величия, так и руин, которые в равной степени превосходят всякое воображение; то, что пощадили варвары, разрушили строители нового Рима.

Rome—Its present aspect.

Когда человек таким образом созерцает объект двухтысячелетней давности и более, но столь многообразно и основательно измененный переменами времени, но все же видит ту же почву, те же горы и часто, действительно, те же стены и колонны, он становится, так сказать, современником великих замыслов Фортуны, и таким образом наблюдателю становится трудно проследить с самого начала Рим, следующий за Римом, и не только новый Рим, сменяющий старый, но также несколько эпох как старого, так и нового в последовательности. Я стараюсь, прежде всего, пробираться в одиночку через более темные части, ибо это единственный план, с помощью которого можно надеяться полностью и завершенно дополнить превосходные вводные работы, которые были написаны с пятнадцатого века до наших дней. Первые художники и ученые посвятили всю свою жизнь этим объектам.

И эта обширность оказывает странно успокаивающее действие на вас в Риме, пока вы переходите с места на место, чтобы посетить самые примечательные объекты. В других местах приходится искать то, что важно; здесь человек подавлен и придавлен бесчисленными явлениями. Куда бы ни пошел и ни бросил взгляд вокруг, глаз сразу же поражается каким-нибудь пейзажем — формами всякого рода и стиля; дворцы и руины, сады и статуи, далекие виды на виллы, коттеджи и конюшни, триумфальные арки и колонны, часто теснящиеся так близко друг к другу, что их можно было бы набросать на одном листе бумаги. У него должно быть сто рук, чтобы писать, ибо что может сделать здесь одно перо; и, кроме того, к вечеру человек совершенно утомлен и истощен дневным созерцанием и восхищением.

Рим, 7 ноября 1786 г.

Простите меня, мои друзья, если в будущем вы найдете меня довольно скупым на слова. В своих путешествиях человек обычно собирает все, что встречается на его пути; каждый день приносит что-то новое, и человек тогда спешит обдумать и судить об этом. Здесь, однако, мы попадаем в очень большую школу, где каждый день говорит так много, что мы не можем осмелиться сказать что-либо о самом дне. Действительно, люди поступили бы хорошо, если бы, задерживаясь здесь на годы, они соблюдали некоторое время пифагорейское молчание.

Ноябрь 1786 г.

Я совершенно здоров. Погода, как говорят римляне, brutto. Дует южный ветер, сирокко, и приносит с собой каждый день больше или меньше дождя; что касается меня, я не нахожу погоду неприятной; такая, какая она есть, она теплее, чем дождливые летние дни у нас.

Рим, 7 ноября 1786 г.

Чем больше я знакомлюсь с талантами Тишбейна, а также с его принципами и взглядами на искусство, тем выше я их ценю. Он представил мне свои рисунки и эскизы; они имеют большие достоинства и полны высоких обещаний. Его визит к Бодмеру побудил его сосредоточить свои мысли на младенчестве человеческого рода, когда человек обнаружил себя стоящим на земле и должен был решить проблему, как ему лучше выполнить свое предназначение как Владыки Творения.

В качестве наводящего введения к серии иллюстраций на эту тему он попытался символически оправдать глубокую древность мира. Горы, заросшие благородными лесами, — овраги, вымытые водотоками, — потухшие вулканы, все еще слабо дымящиеся. На переднем плане могучий ствол патриархального дуба все еще остается в земле, на чьих полуобнаженных корнях олень пробует силу своих рогов — концепция столь же прекрасная, сколь и красиво исполненная.

В другом весьма примечательном произведении он изобразил человека, запрягающего лошадь и своим превосходным мастерством, если не силой, подчиняющего себе всех других существ земли, воздуха и воды. Композиция необычайной красоты; когда она будет закончена в масле, она не может не произвести большого эффекта. Рисунок ее должен быть любой ценой обеспечен для Веймара. Когда это будет закончено, он намеревается написать собрание стариков, пожилых и опытных в совете — в которое он намерен ввести портреты живых персонажей. В настоящее время, однако, он с величайшим энтузиазмом делает наброски батальной сцены. Два отряда кавалерии сражаются с равным мужеством и решимостью; между ними зияет ужасная пропасть, которую немногие лошади попытались бы перепрыгнуть. Искусство оборонительной войны здесь бесполезно. Дикая решимость, смелая атака, успешный прыжок, или же быть брошенным в бездну внизу! Эта картина даст ему возможность очень ярко продемонстрировать знания, которыми он обладает о лошадях, их строении и движениях.

Теперь это желание Тишбейна — иметь эти эскизы и серию других, которые последуют за ними или будут вставлены между ними, соединенными поэмой, которая может послужить для объяснения рисунков и, придав им определенный контекст, может придать им как тело, так и очарование.

Идея прекрасна, только художник и поэт должны быть много лет вместе, чтобы осуществить и выполнить такую работу.

Рим, 7 ноября 1786 г.

Rome—Raffaele.

«Лоджии» Рафаэля и великие картины «Афинской школы» и т. д. я теперь видел в первый и единственный раз; так что судить о них сейчас для меня все равно что человеку пытаться разобрать и судить о Гомере по какой-то полустертой и сильно поврежденной рукописи. Удовлетворение от первого впечатления неполно; только когда они были тщательно изучены и рассмотрены, одна за другой, наслаждение становится совершенным. Лучше всего сохранились росписи на потолках Лоджий. Они свежи, как будто написаны вчера. Сюжеты символичны. Очень немногие, однако, принадлежат руке самого Рафаэля, но они превосходно выполнены по его эскизам и под его наблюдением.

Рим, 7 ноября 1786 г.

Много раз в прошлые годы я предавался странной прихоти — так страстно желать, чтобы однажды меня отвез в Италию какой-нибудь образованный человек — какой-нибудь англичанин, хорошо знающий искусство и историю; и теперь все это осуществилось гораздо лучше, чем я мог ожидать. Тишбейн давно живет здесь; он искренний друг мне, и во время своего пребывания здесь всегда лелеял желание однажды показать мне Рим. Наша близость стара по переписке, хотя и нова по присутствию. Где я мог бы встретить более достойного гида? И если мое время ограничено, я по крайней мере узнаю и наслажусь как можно больше; и все же, несмотря на это, я ясно предвижу, что, когда я покину Рим, я буду желать, чтобы я ехал в него.

Рим, 8 ноября 1786 г.

Мой странный и, возможно, причудливый инкогнито оказывается полезным для меня во многих отношениях, о которых я никогда бы не подумал. Поскольку каждый считает своим долгом не знать, кто я такой, и, следовательно, никогда не решается говорить со мной о себе и моих работах, у них не остается иного выбора, кроме как говорить о себе или о делах, в которых они наиболее заинтересованы, и таким образом я становлюсь подробно информированным о занятиях каждого и обо всем примечательном, что либо предпринимается, либо производится. Гофрат Райффенштайн добродушно потакает этой моей прихоти; так как, однако, по особым причинам он не мог выносить имя, которое я принял, он немедленно сделал из меня барона, и теперь меня называют «барон gegen Rondanini über» (барон, который живет напротив дворца Ронданини). Это обозначение достаточно точное, тем более что итальянцы привыкли говорить о людях либо по их христианским именам, либо по какому-то прозвищу. Довольно; я достиг своей цели; и я избегаю ужасного раздражения от необходимости давать каждому отчет о себе и своих работах.

Рим, 9 ноября 1786 г.

Я часто останавливаюсь на мгновение, чтобы осмотреть, так сказать, высоты, которые я уже покорил. С большим удовольствием я оглядываюсь на Венецию, это великое творение, которое возникло из лона моря, как Минерва из головы Юпитера. В Риме Ротонда, как своим экстерьером, так и интерьером, побудила меня принести добровольную дань уважения ее великолепию. В соборе Святого Петра я научился понимать, как искусство, не меньше, чем природа, уничтожает искусственные меры и размеры человека. И точно так же Аполлон Бельведерский снова вывел меня из реальности. Ибо, как даже самые правильные гравюры не дают адекватного представления об этих зданиях, так обстоит дело и в отношении мраморного оригинала этой статуи по сравнению с гипсовыми моделями ее, на которые, однако, я раньше смотрел как на прекрасные.

Рим, 10 ноября 1786 г.

Здесь я теперь живу со спокойствием и безмятежностью, к которым я долгое время не привык. Моя практика видеть и принимать все вещи такими, какие они есть, моя верность в том, чтобы позволить глазу быть моим светом, мой полный отказ от всякой претензии снова пришли мне на помощь и делают меня спокойно, но наиболее интенсивно счастливым. Каждый день имеет свой свежий примечательный объект — каждый день свои новые великие несравненные картины и целое, о котором человек может долго думать и мечтать, но которого со всей своей силой воображения он никогда не сможет достичь.

Rome-The Grotto of Egeria, &c.

Вчера я был у Пирамиды Цестия, а вечером на Палатине, на вершине которого находятся руины дворца Цезарей, которые стоят там, как стены скалы. Обо всем этом, однако, нельзя составить представление! По правде говоря, здесь нет ничего маленького; хотя, действительно, иногда есть к чему придраться — что-то более или менее абсурдное по вкусу, и все же даже это причастно к всеобщему величию всего вокруг.

Когда, однако, я возвращаюсь к себе, как каждый так охотно делает по всем поводам, я обнаруживаю внутри чувство, которое не бесконечно радует меня — одно, действительно, которое я могу даже выразить. Кто здесь оглядывается вокруг с серьезностью и имеет глаза, чтобы видеть, должен стать в некоторой мере твердым — он не может не постичь идею твердости с яркостью, которая нигде больше невозможна.

Ум становится, так сказать, заряженным способностью, серьезностью без суровости и определенностью характера с радостью. Со мной, по крайней мере, кажется, как будто я никогда раньше не оценивал вещи мира так правильно, как я делаю здесь; я радуюсь, когда думаю о благословенных эффектах всего этого на все мое будущее существование. И пусть я смешиваю вещи, как могу, порядок как-нибудь придет в них. Я здесь не для того, чтобы наслаждаться собой на свой собственный манер, но чтобы заниматься великими объектами вокруг, учиться и совершенствоваться, прежде чем мне исполнится сорок лет.

Рим, 11 ноября 1786 г.

Вчера я посетил нимфу Эгерию, а затем Ипподром Каракаллы, разрушенные гробницы вдоль Аппиевой дороги и гробницу Метеллы, которая первой дает истинное представление о том, что такое твердая кладка на самом деле. Эти люди работали для вечности — все причины распада были рассчитаны, кроме ярости разрушителя, которой ничто не может противостоять. От всего сердца я желал, чтобы вы были там. Остатки главного акведука весьма почтенны. Как прекрасен и грандиозен замысел — снабжать целый народ водой с помощью столь обширного сооружения! Вечером мы наткнулись на Колизей, когда уже были сумерки. Когда смотришь на него, все остальное кажется маленьким; здание настолько обширно, что нельзя удержать образ его в своей душе — в памяти мы думаем, что он меньше, а затем возвращаемся к нему снова, чтобы находить его каждый раз больше, чем прежде.

Фраскати, 15 ноября.

Компания вся в постели, и я пишу индийскими чернилами, которые они используют для рисования. У нас было два прекрасных дня без дождя, теплое и приятное солнце, так что лето едва ли не хватает. Окрестности очень приятные; деревня лежит на склоне холма, или, скорее, горы, и на каждом шагу рисовальщик натыкается на самые славные объекты. Перспектива безгранична — Рим лежит перед вами, а за ним, справа, море, горы Тиволи и так далее. В этом восхитительном регионе загородные дома построены специально для удовольствия, и как древние римляне имели здесь свои виллы, так и на протяжении веков их богатые и высокомерные преемники сажали загородные резиденции на всех самых прекрасных местах. Два дня мы бродили здесь, и почти каждый шаг приносил нам что-то новое и привлекательное.

И все же трудно сказать, не прошли ли вечера еще приятнее, чем дни. Как только наша статная хозяйка поставила на круглый стол бронзовую лампу с тремя фитилями и пожелала нам felicissime notte, мы все образуем круг вокруг нее, и производятся виды, которые были нарисованы и набросаны в течение дня; их достоинства обсуждаются, берутся мнения, могли ли объекты быть взяты более благоприятно или нет, были ли уловлены их истинные характеры и были ли выполнены все требования подобного общего характера, которые справедливо могут ожидаться в первом эскизе.

Гофрат Райффенштайн своим суждением и авторитетом умудряется упорядочить и проводить эти заседания. Но заслуга этого восхитительного устройства принадлежит Филиппу Хаккерту, который имеет самый превосходный вкус как в рисовании, так и в отделке видов с натуры. Художники и дилетанты, мужчины и женщины, старые и молодые — он не давал никому покоя, но стимулировал каждого сделать попытку во всяком случае в соответствии с их дарованиями и силами, и подавал пример своим собственным хорошим примером. Маленькое общество, таким образом собранное и удерживаемое вместе, Гофрат Райффенштайн после отъезда своего друга верно сохранил, и мы все чувствуем похвальное желание пробудить в каждом активное участие. Своеобразный поворот и характер каждого члена общества таким образом показан наиболее приятным образом. Например, Тишбейн, как исторический живописец, смотрит на пейзаж совсем другими глазами, чем пейзажист; он видит значительные группы и другие изящные говорящие объекты, где другой не может видеть ничего, и поэтому он счастливо умудряется уловить многие наивные черты человечности — это может быть у детей, крестьян, нищих или других подобных существ природы, или даже у животных, которые несколькими характерными штрихами он умело умудряется изобразить, и тем самым вносит много нового и приятного материала для наших дискуссий.

Когда разговор исчерпан, по предложению Хаккерта, возможно, кто-то читает вслух «Теорию» Зульцера; ибо хотя с высокой точки зрения невозможно оставаться довольным этой работой, тем не менее, как кто-то заметил, она настолько удовлетворительна, насколько рассчитана на то, чтобы оказать благоприятное влияние на умы менее высококультурные.

Рим, 17 ноября 1786 г.

Мы вернулись! В течение ночи у нас был ужасный поток дождя, с громом и молнией; все еще идет дождь, но при этом очень тепло.

Rome-Farnese Gallery, &c.

Что касается меня, однако, только немногими словами я могу обозначить счастье этого дня. Я видел фрески Доменикино в Андреа-делла-Валле, а также галерею Фарнезе Караччо. Слишком много, право, для месяцев — что же тогда для одного дня!

Рим, 18 ноября 1786 г.

Снова прекрасная погода, ясный, мягкий, теплый день. Я видел во дворце Фарнезина историю Психеи — цветные копии которой так долго украшали мою комнату, — а затем в церкви Сан-Пьетро-ин-Монторио «Преображение» Рафаэля; все это хорошо знакомые картины, словно друзья, с которыми сблизился издалека посредством писем и которых впервые видишь лицом к лицу. Однако жить с ними — совсем другое дело; каждое истинное или ложное отношение становится сразу очевидным.

Более того, в каждом месте и в каждом уголке встречаются великолепные вещи, о которых меньше говорили и которые не были растиражированы по всему миру гравюрами и копиями. Из них я увезу с собой немало рисунков, сделанных руками молодых, но превосходных художников.

Рим, 18 ноября 1786 г.

Тот факт, что я долго поддерживал переписку с Тишбейном и, следовательно, был с ним в самых лучших отношениях, и что даже тогда, когда у меня не было надежды когда-либо посетить Италию, я сообщал ему о своих желаниях, сделал нашу встречу весьма полезной и восхитительной; он всегда думал обо мне, даже заботясь о моих нуждах. С разновидностями камня, из которого построены все великие здания, будь то старые или новые, он ознакомился в совершенстве; он тщательно изучил их, и в этих занятиях ему очень помогли его художественный глаз и свойственное художнику наслаждение чувственными вещами. Незадолго до моего приезда сюда он отправил в Веймар коллекцию образцов, которые отобрал для меня, и они станут для меня дружеским приветствием по возвращении.

Один священнослужитель, который сейчас проживает во Франции и намеревался написать труд о древнем мраморе, получил благодаря влиянию Конгрегации пропаганды веры несколько больших кусков мрамора с острова Парос. Когда они прибыли сюда, их разрезали на образцы, и двенадцать различных кусков, от самого тонкого до самого грубозернистого, были припасены для меня. Некоторые из них отличались величайшей чистотой, тогда как другие в большей или меньшей степени содержали примеси слюды; первые использовались для скульптуры, вторые — для архитектуры. Насколько точное знание материала, используемого в искусстве, способствует его правильной оценке, должно быть очевидно каждому.

Здесь достаточно возможностей для того, чтобы я собрал еще много образцов. По пути к руинам дворца Нерона мы проходили через недавно вскопанные участки, где выращивали артишоки, и не смогли устоять перед искушением набить карманы гранитными, порфировыми и мраморными плитами, которые лежат здесь тысячами и служат неизменными свидетелями былого великолепия стен, некогда ими облицованных.

Рим, 18 ноября 1786 г.

Теперь я должен рассказать об одной удивительной, загадочной картине, которая даже среди множества здешних сокровищ по-прежнему выглядит достойно.

Rome.

Много лет здесь жил один француз, известный как ценитель искусств и коллекционер; он раздобыл античный рисунок мелом, никто не знает как и откуда. Он отдал его на ретушь Менгсу и хранил в своей коллекции как произведение величайшей ценности. Винкельман где-то упоминает о нем с восторгом. Француз умер и оставил картину своей хозяйке как античную. Менгс тоже умер, заявив на смертном одре, что это не антик, а его собственная работа. И теперь весь мир разделился во мнениях: одни утверждают, что Менгс однажды в шутку набросал его с большой легкостью; другие же настаивают, что Менгс никогда не смог бы сделать ничего подобного — более того, что это почти слишком прекрасно для Рафаэля. Я видел его вчера и должен признаться, что не знаю ничего прекраснее фигуры Ганимеда, особенно головы и плеч; остальное было сильно подновлено. Однако картина пользуется дурной славой, и никто не хочет избавить бедную хозяйку от ее сокровища.

Рим, 20 ноября 1786 г.

Поскольку опыт в полной мере учит нас, что существует всеобщее удовольствие от того, когда стихи, какова бы ни была их тема, иллюстрируются рисунками и гравюрами — более того, что сам художник обычно выбирает отрывок того или иного поэта в качестве сюжета для своих самых проработанных картин, — идея Тишбейна заслуживает одобрения: поэты и художники должны работать вместе с самого начала, чтобы обеспечить совершенное единство. Трудность, безусловно, значительно уменьшилась бы, если бы это применялось к небольшим произведениям, так что весь замысел легко мог бы быть охвачен умом сразу и проработан в соответствии с первоначальным планом.

Тишбейн предложил для таких совместных трудов несколько очень восхитительных идиллических мыслей, и поистине удивительно, что те из них, которые он хотел бы видеть воплощенными таким образом, действительно таковы, что ни поэзия, ни живопись по отдельности никогда не смогли бы описать их адекватно. Во время наших совместных прогулок он говорил со мной о них, надеясь склонить меня к своим взглядам и побудить взяться за этот план. Фронтиспис для такой совместной работы уже спроектирован; и если бы я не боялся браться за новые задачи в настоящее время, я, возможно, мог бы поддаться искушению.

Рим, 22 ноября 1786 г. Праздник Святой Цецилии.

Утро этого счастливого дня я должен попытаться увековечить несколькими строками и хотя бы описанием передать другим то, чем наслаждался сам. Погода была прекрасной и спокойной, совершенно ясное небо и теплое солнце. В сопровождении Тишбейна я отправился на площадь Святого Петра, где мы сначала ходили из одного конца в другой; когда стало слишком жарко, мы прогуливались в тени огромного обелиска, который достаточно широк для двоих, и ели виноград, купленный поблизости. Затем мы вошли в Сикстинскую капеллу, которая показалась нам светлой и радостной, с хорошим освещением для картин. «Страшный суд» разделил наше восхищение с росписями потолка работы Микеланджело. Я мог только смотреть и удивляться. Душевная уверенность и смелость мастера, а также грандиозность его замысла выше всяких слов. После того как мы осмотрели их снова и снова, мы покинули это священное здание и направились в собор Святого Петра, который принимал с ярких небес самый прекрасный свет, какой только возможен, и каждая его часть была отчетливо освещена. Как люди, желающие получить удовольствие, мы были восхищены его обширностью и великолепием и не позволили чрезмерно придирчивому или лицемерному вкусу испортить наше наслаждение. Мы подавили всякое суровое суждение: мы наслаждались тем, чем можно наслаждаться.

Rome—St. Peter's.

Наконец мы поднялись на крышу церкви, где находишь в миниатюре план хорошо построенного города. Дома и склады, источники (по крайней мере, на вид), церкви и великий храм — все в воздухе, а между ними прекрасные прогулочные дорожки. Мы взобрались на купол и увидели блестящие перед нами просторы Апеннин, Соракте, а в сторону Тиволи — вулканические холмы. Фраскати, Кастель-Гандольфо и равнины, а за всем этим — море. Прямо у наших ног лежал весь город Рим во всей своей длине и ширине, с его горными дворцами, куполами и т. д. Ни дуновения ветра, а в верхней части купола было (как говорят) как в теплице. Когда мы вдоволь налюбовались этим, мы спустились, и нам открыли двери в карнизах купола, тимпане и нефе. Там есть проход вокруг, и сверху можно осмотреть всю церковь и ее отдельные части. Стоя на карнизах тимпана, мы видели внизу папу, направляющегося к своим полуденным молитвам. Таким образом, ничто не мешало нашему обзору собора Святого Петра быть совершенным. Наконец мы спустились на площадь, пообедали в соседнем отеле — весело, но скромно, — а затем отправились к Святой Цецилии.

Потребовалось бы много слов, чтобы описать убранство этой церкви, которая была битком набита людьми; не было видно ни камня самого здания. Колонны были обтянуты красным бархатом, обвитым золотым кружевом; капители были покрыты вышитым бархатом, чтобы сохранить некоторое подобие капителей, и все карнизы и колонны были таким же образом задрапированы. Все антаблементы стен также были покрыты реалистичными картинами, так что вся церковь казалась выложенной мозаикой. Вокруг церкви и на главном алтаре горело более двухсот восковых свечей. Это выглядело как стена огней, и весь неф был полностью освещен. Боковые нефы и боковые алтари были так же украшены и освещены. Прямо напротив главного алтаря, под органом, были возведены два помоста, также покрытые бархатом; на одном из них разместились певчие, а на другом — инструменты, которые поддерживали непрерывный поток музыки. Церковь была переполнена.

Я слышал превосходный вид музыкального сопровождения: подобно тому как бывают концерты скрипок или других инструментов, здесь были концерты голосов, так что один голос — сопрано, например — преобладает и поет соло, в то время как время от времени вступает хор других голосов и аккомпанирует ему, разумеется, всегда с полным оркестром. Это производит хороший эффект. Я должен закончить, как, собственно, мы закончили день. Вечером мы наткнулись на оперу, где давали не что иное, как «I Litiganti», но мы весь день наслаждались таким совершенством, что прошли мимо дверей.

Рим, 23 ноября 1786 г.

Чтобы с моим дорогим инкогнито не случилось того же, что со страусом, который думает, что спрятался, когда спрятал голову, я в определенных случаях сдаюсь, продолжая, однако, придерживаться своего старого тезиса. Я без колебаний нанес визит вежливости принцу фон Лихтенштейну, брату моего глубокоуважаемого друга графини Гаррах, и время от времени обедал с ним, и вскоре понял, что мое добродушие в данном случае может завести меня гораздо дальше. Они начали прощупывать почву и говорить со мной об аббате Монти и его трагедии «Аристодем», которая вскоре должна была выйти на сцене. Автор, как говорили, желал прежде всего прочитать ее мне и услышать мое мнение, но я, однако, ухитрился спустить дело на тормозах, не отказываясь прямо; в конце концов, впрочем, я встретил поэта и некоторых его друзей в доме принца, и пьеса была прочитана вслух.

Герой, как известно, — царь Спарты, который из-за различных угрызений совести был доведен до самоубийства. Довольно мило они ухитрились намекнуть мне на свою надежду, что автор «Вертера» не будет в обиде, если обнаружит, что некоторые редкие отрывки из его собственного произведения использованы в этой драме. И так даже перед стенами Спарты я не могу спастись от этого несчастного юноши.

Пьеса имеет очень простое и спокойное развитие, чувства, как и язык, хорошо соответствуют предмету — полны энергии и в то же время нежности. Работа является доказательством весьма неплохих талантов.

Я не преминул, по своему обыкновению (вовсе не по итальянскому обыкновению), указать и остановиться на всех достоинствах и заслугах пьесы, которыми, впрочем, все присутствующие были вполне довольны, хотя с южной нетерпеливостью они, казалось, требовали чего-то большего. Я даже рискнул предсказать, какой эффект, как можно надеяться, пьеса произведет на публику. Я извинился из-за своего незнания страны, ее образа мыслей и вкусов, но был достаточно откровенен, чтобы добавить, что не совсем понимаю, как римляне с их испорченным вкусом, привыкшие видеть в качестве интермедии либо полную комедию из трех актов, либо оперу из двух, или не способные высидеть большую оперу без интермеццо из совершенно чуждых балетов, могут когда-либо наслаждаться спокойным, благородным движением регулярной трагедии. Затем, опять же, тема самоубийства показалась мне совершенно чуждой идеям итальянца. Что они закалывали людей до смерти, я знал из ежедневных сообщений о таких событиях; но чтобы кто-то лишил себя собственной драгоценной жизни или даже считал возможным, чтобы другой сделал это — об этом мне не доводилось слышать ни намека.

Rome—Monti's Aristodemus.

Однако я позволил обстоятельно просветить себя относительно всего, что могло быть выдвинуто в ответ на мои возражения, и охотно уступил их правдоподобным аргументам. Я также заверил их, что желаю лишь одного — увидеть пьесу в действии и вместе с группой друзей приветствовать ее самыми искренними и громкими аплодисментами. Это заверение было принято самым дружелюбным образом, и на этот раз у меня, по крайней мере, не было причин быть недовольным своей уступчивостью — ибо принц Лихтенштейн сама любезность, и он нашел возможность показать мне в своей компании многие драгоценные произведения искусства, увидеть которые нелегко без специального разрешения, для чего, следовательно, необходимо высокое влияние. С другой стороны, мое хорошее настроение изменилось, когда дочь претендента выразила желание увидеть странную обезьянку. Я отклонил эту честь и снова полностью укрылся под своим маскарадом.

Но все же это не совсем верный путь, и здесь я наиболее остро чувствую то, что часто замечал раньше в жизни: человек, который добивается своего первого желания, должен быть начеку и активен, должен противостоять очень многому, помимо эгоистичного, подлого и дурного. Легко видеть это, но чрезвычайно трудно действовать в духе этого.

24 ноября 1786 г.

О народе я не могу сказать ничего, кроме того, что это прекрасные дети природы, которые среди пышности и почестей всех видов, религии и искусств ни на йоту не отличаются от того, какими они были бы в пещерах и лесах. Что больше всего поражает чужестранца и о чем сегодня говорит весь город, но только говорит, — это обычное явление убийств. Сегодня жертвой стал превосходный художник — Швендеманн, швейцарец, медальер. Подробности его смерти очень напоминают смерть Виндишманна. Убийца, с которым он боролся, нанес ему двадцать ударов ножом, а когда подоспела стража, злодей заколол себя сам. Это здесь не принято; убийца обычно направляется в ближайшую церковь, и, оказавшись там, он в полной безопасности.

А теперь, чтобы немного оттенить мою картину, я мог бы внести в нее преступления и беспорядки, землетрясения и наводнения всех видов, если бы не извержение Везувия, которое только что началось и привело в движение почти всех здешних приезжих; и нужно, право, обладать редкой долей самообладания, чтобы не быть увлеченным толпой. В самом деле, это явление природы имеет нечто общее с гремучей змеей, ибо его притяжение неотразимо. В этот момент кажется, что все сокровища искусства в Риме уничтожены; каждый чужестранец без исключения прервал ход своих созерцаний и спешит в Неаполь; я же останусь в надежде, что гора устроит небольшое извержение специально для моего развлечения.

Рим, 1 декабря 1786 г.

Здесь Мориц, ставший знаменитым благодаря своему «Антону-путешественнику» (Anton Reiser) и своим «Странствиям в Англию» (Wanderungen nach England). Это совершенно замечательный человек, и мы были очень рады встрече с ним.

Рим, 1 декабря 1786 г.

Здесь, в Риме, где видишь так много чужестранцев, которые посещают эту столицу мира не только ради изящных искусств, но и ради развлечений всякого рода, люди готовы ко всему. Соответственно, они изобрели и достигли большого мастерства в определенных полуискусствах, которые требуют для своего занятия немногим больше, чем ручного навыка и удовольствия от такой работы, и которые, следовательно, привлекают интерес обычных посетителей.

Среди них — искусство живописи воском. Требуя немногим больше, чем сносного навыка в акварели, оно служит развлечением, чтобы занять время подготовкой и приспособлением воска, а затем его обжигом и тому подобными механическими трудами. Искусные художники дают уроки этого искусства и под предлогом показа ученикам, как выполнять их задачи, делают большую часть работы сами, так что когда, наконец, фигура выступает в ярком рельефе в позолоченной раме, прекрасная ученица приходит в восторг от доказательства своего неосознанного таланта.

Другое милое занятие — с помощью очень тонкой глины делать оттиски с камей, вырезанных в глубоком рельефе. Это делается также в случае с медальонами, обе стороны которых копируются таким образом сразу. Больше такта, внимания и прилежания требуется, наконец, для приготовления стеклянной пасты для имитации драгоценных камней. Для всех этих вещей у гофрата Райффенштайна есть необходимые мастерские и лаборатории либо в его доме, либо поблизости.

2 декабря 1786 г.

Я случайно нашел здесь «Италию» Архенгольца. Труд, написанный на месте в столь ограниченном и узколобом духе, как этот, — это все равно что намеренно положить книгу на угли, чтобы она подрумянилась и почернела, а ее страницы свернулись и были обезображены дымом.

Rome—Archenholtz's Italy.

Без сомнения, он видел все, о чем пишет, но обладает слишком малым реальным знанием, чтобы подкрепить свои высокие претензии и насмешливый тон; и хвалит он или порицает, он всегда неправ.

2 декабря 1786 г.

Такая прекрасная теплая и тихая погода в конце ноября (которая, однако, часто прерывается дождливым днем) для меня в новинку. Мы проводим погожие дни на свежем воздухе, плохие — в своей комнате; везде есть чему поучиться и что сделать, чему порадоваться.

28-го мы нанесли второй визит в Сикстинскую капеллу и открыли галереи, чтобы получить более близкий обзор потолка. Поскольку галереи очень узкие, лишь с большим трудом пробираешься вверх по ним с помощью железных перил. В этом есть видимость опасности, поэтому тем, кто подвержен головокружению, лучше не делать попыток; однако весь дискомфорт полностью компенсируется видом великого шедевра искусства. И в этот момент я настолько увлечен Микеланджело, что после него у меня нет вкуса даже к самой природе, тем более что я не способен созерцать ее тем же гениальным взглядом, что и он. О, если бы только были средства запечатлеть такие картины в моей душе! Во всяком случае, я привезу с собой каждую гравюру и рисунок его картин или рисунков по ним, которые смогу достать.

Затем мы отправились в лоджии, расписанные Рафаэлем, и я едва осмеливаюсь сказать, что мы не могли заставить себя смотреть на них. Глаз был настолько расширен и избалован этими великими формами и славным завершением каждой части, что не мог следовать за искусными изгибами арабесок; и библейские истории, какими бы прекрасными они ни были, не выдерживали сравнения после предыдущих. И все же видеть эти работы часто одну за другой и сравнивать их вместе на досуге и без предубеждения должно быть источником большого удовольствия — ибо поначалу всякая симпатия более или менее исключительна.

Отсюда под солнцем, если не сказать слишком жарким, мы направились на виллу Памфили, чьи прекрасные сады часто посещают ради развлечения; и там мы оставались до вечера. Большая плоская лужайка, окруженная длинными вечнозелеными дубами и высокими соснами, была усеяна маргаритками, которые поворачивали свои головки к солнцу. Я теперь возобновил свои ботанические размышления, которым предавался на днях во время прогулки к Монте-Марио, на виллу Мелини и виллу Мадама. Очень интересно наблюдать работу энергичной, непрекращающейся растительности, которая здесь не прерывается никакими сильными холодами. Здесь нет почек: нужно по-настоящему узнать, что такое почка. Земляничное дерево (arbutus unedo) в это время года уже второй раз в цвету, в то время как его последние плоды только созревают. Так же можно увидеть цветущее апельсиновое дерево, несущее в то же время частично и полностью созревшие плоды. (Последние деревья, однако, если они не защищены, стоя между зданиями, в это время года обычно укрыты). Что касается кипариса, этого самого «почтенного» из деревьев, то, когда он стар и хорошо развит, он дает достаточно пищи для размышлений. Как можно скорее я нанесу визит в Ботанический сад и надеюсь добавить там многое к своему опыту. В целом, ничто не сравнится с новой жизнью, которую вид новой страны дает вдумчивому человеку. Хотя я все тот же, я все же думаю, что изменился до мозга костей.

На этом я заканчиваю и, возможно, заполню следующий лист убийствами, беспорядками, землетрясениями и неприятностями, чтобы, по крайней мере, мои картины не были лишены своих темных оттенков.

Рим, 3 декабря 1786 г.

Погода в последнее время меняется почти каждые шесть дней. Два дня совершенно великолепные, затем сомнительный, а после него два или три дождливых, и снова хорошая погода. Я стараюсь использовать каждый день в соответствии с его характером наилучшим образом.

Rome—The Apollo Belvedere, &c.

И все же эти славные объекты для меня все еще как новые знакомые. С ними еще не жил, не свыкся с их особенностями. Некоторые из них притягивают нас с непреодолимой силой, так что на время чувствуешь безразличие, если не несправедливость, ко всем остальным. Так, например, Пантеон, Аполлон Бельведерский, некоторые колоссальные головы, а совсем недавно Сикстинская капелла по очереди так покорили мое сердце, что я почти не видел ничего, кроме них. Но, право, может ли человек, столь малый, как человек всегда есть, и привыкший к малости, когда-либо сравняться со всем тем, что здесь окружает его — благородным, обширным и утонченным? Даже если он в какой-то степени приспособится к этому, то как огромно множество объектов, которые немедленно давят на него со всех сторон и встречают на каждом шагу, каждый из которых требует для себя дани всего его внимания. Как выйти из этого затруднения? Не иначе, как терпеливо позволяя этому воздействовать, становясь прилежным и уделяя внимание всему тому, что другие совершили для нашего блага.

«История искусства» Винкельмана в переводе Ри (новое издание) — очень полезная книга, которую я только что приобрел и здесь, на месте, нахожу весьма ценной, так как вокруг меня много добрых друзей, готовых объяснить и прокомментировать ее.

Римские древности также начинают иметь для меня очарование. История, надписи, монеты (о которых раньше я ничего не знал) — все это давит на меня. Как случилось со мной в случае с естественной историей, так идет дело и здесь; ибо история всего мира привязывается к этому месту, и я считаю день своего вступления в Рим днем своего нового рождения — истинного нового рождения.

5 декабря 1786 г.

За те несколько недель, что я здесь, я уже видел много чужестранцев, приходящих и уходящих, так что часто удивлялся легкомыслию, с которым многие относятся к этим драгоценным памятникам. Слава Богу, что впредь никто из этих перелетных птиц не сможет меня обмануть. Когда на севере они будут говорить мне о Риме, никто из них теперь не сможет вызвать мою досаду, ибо я тоже видел его и знаю, в какой-то степени, где я был.

8 декабря 1786 г.

У нас время от времени бывают самые прекрасные дни. Дождь, который идет время от времени, сделал траву и садовые растения совсем зелеными. Вечнозеленые растения также можно увидеть здесь в разных местах, так что едва ли скучаешь по опавшим листьям лесных деревьев. В садах можно увидеть апельсиновые деревья, полные плодов, оставленные в открытом грунте, а не под укрытием.

Я намеревался дать вам подробный отчет о очень приятной поездке, которую мы совершили к морю, и о наших рыболовных подвигах, но вечером бедный Мориц, возвращаясь верхом домой, сломал руку: его лошадь поскользнулась на гладкой римской мостовой. Это омрачило все наше удовольствие и погрузило наш маленький домашний круг в печальную скорбь.

15 декабря 1786 г.

Я сердечно рад, что вы восприняли мое внезапное исчезновение именно так, как я хотел. Пожалуйста, успокойте за меня всех, кто мог обидеться на это. Я никогда не хотел причинить кому-либо боль, и даже сейчас не могу сказать ничего, чтобы оправдаться. Боже упаси меня когда-нибудь огорчать своих друзей предпосылками, которые привели меня к этому выводу.

Здесь я постепенно оправляюсь от своего «salto mortale» и скорее учусь, чем наслаждаюсь. Рим — это мир, и нужно потратить годы, прежде чем можно будет хоть сколько-нибудь познакомиться с ним. Как счастливы, по-моему, те путешественники, которые могут взглянуть на него и идти своей дорогой!

Rome—Winckelmann's letters.

Вчера мне в руки попало много писем Винкельмана, которые он писал из Италии. С какими чувствами я начал читать их! Примерно в это же время, тридцать один год назад, он приехал сюда еще более бедным простаком, чем я, но тогда у него был такой глубокий немецкий энтузиазм ко всему, что является подлинным и настоящим, будь то в древности или в искусстве. Как храбро и прилежно он пробивался через все трудности; и как хорошо мне от этого — воспоминание о таком человеке в таком месте!

После объектов природы, которая во всех своих частях верна себе и последовательна, ничто не говорит так громко, как воспоминание о хорошем умном человеке — о том подлинном искусстве, которое не менее последовательно и гармонично, чем она сама. Здесь, в Риме, мы чувствуем это очень хорошо, где столько произвольных капризов имело свой день, где столько глупостей увековечили себя своей властью и своим золотом.

Следующий отрывок из писем Винкельмана во Франконию особенно понравился мне: «Мы должны смотреть на все объекты в Риме с определенной долей флегмы, иначе нас примут за француза. В Риме, я полагаю, находится высшая школа для всего мира, и я также был очищен и испытан в ней».

Это замечание относится непосредственно к моему способу посещения различных объектов здесь; и совершенно точно, что вне Рима никто не может иметь представления о том, как обучаются в Риме. Нужно, так сказать, родиться заново, и смотришь на свои прежние представления, как человек смотрит на маленькие туфли, которые были ему впору в детстве. Самый обыкновенный человек учится здесь чему-то, по крайней мере, он приобретает одну необычную идею, даже если она никогда не перейдет в его полное существо.

Это письмо дойдет до вас в новом году. Всех благ в начале; до его конца мы снова увидимся, и это будет немалым удовольствием. Тот год, который уходит, был самым важным в моей жизни. Я могу теперь умереть, или могу задержаться еще немного; в любом случае будет одинаково хорошо. А теперь еще пара слов для малышей.

Детям вы можете прочитать или рассказать следующее. Здесь нет признаков зимы. Сады засажены вечнозелеными растениями; солнце светит ярко и тепло; снег нигде не виден, кроме самых отдаленных холмов на севере. Лимонные деревья, которые посажены у садовых стен, теперь одно за другим покрыты тростником, но апельсинам позволено стоять совершенно открыто. Сотню самых прекрасных плодов можно увидеть висящими на одном дереве, которое не является, как у нас, карликовым и посаженным в ведро, а стоит в земле свободно и радостно, среди длинного ряда братьев. Апельсины даже сейчас очень хороши, но считается, что они будут еще лучше.

Мы недавно были на море и делали улов рыбы, и вытащили на свет рыб, крабов и редких одностворчатых моллюсков самых удивительных форм, какие только можно вообразить; также рыбу, которая дает электрический разряд всем, кто к ней прикасается.

Рим, 20 декабря 1786 г.

И все же, в конце концов, это больше хлопот и забот, чем удовольствия. Регенератор, который меняет меня внутри и снаружи, продолжает работать. Я, конечно, думал, что мне действительно есть чему поучиться здесь; но что мне придется занять столь низкое место в школе, что я должен забыть так много из того, что выучил, или, скорее, абсолютно разучиться так многому — об этом я никогда не имел ни малейшего представления. Теперь, однако, когда я убежден в необходимости этого, я посвятил себя задаче; и чем больше я вынужден отрекаться от своего прежнего «я», тем больше я доволен. Я похож на архитектора, который начал строить башню, но обнаружил, что заложил плохой фундамент: он вовремя осознает этот факт и охотно принимается за работу, чтобы снести все, что возвел над землей; сделав это, он приступает к расширению своего плана и теперь радуется, предвкушая несомненную устойчивость своего будущего здания. Дай Бог, чтобы по моему возвращении можно было заметить моральные последствия всего того, что эта жизнь в более широком мире произвела во мне. Ибо, по правде говоря, моральное чувство, как и художественное, претерпевает великое изменение.

Rome—Dr. Münter.

Доктор Мюнтер здесь, возвращается из своего тура по Сицилии — энергичный, пылкий человек. Какие у него цели, я не могу сказать. Он доберется до вас в мае и многое может рассказать. Он два года путешествовал по Италии. Он разочарован итальянцами, которые не оказали должного уважения весомым рекомендательным письмам, которые должны были открыть ему многие архивы, многие частные библиотеки; так что он далек от того, чтобы выполнить свою цель приезда сюда.

Он собрал несколько прекрасных монет и обладает, как он говорит, рукописью, которая сводит нумизматику к столь же точной системе характеристик, как линнеевская система ботаники. Гердер, говорит он, знает об этом еще больше: вероятно, будет разрешена копия. Сделать что-то подобное, безусловно, возможно, и, если будет сделано хорошо, это будет поистине ценно; и мы должны рано или поздно серьезно заняться этой областью знаний.

Рим, 25 декабря 1786 г.

Я теперь начинаю заново посещать главные достопримечательности Рима: в таких вторых взглядах наше первое изумление обычно угасает в большее сочувствие и более чистое восприятие истинной ценности объектов. Чтобы сформировать представление о высших достижениях человеческого разума, душа должна сначала достичь совершенной свободы от предрассудков и предубеждений.

Мрамор — редкий материал. Именно по этой причине Аполлон Бельведерский в оригинале столь бесконечно восхитителен; ибо тот возвышенный воздух юношеской свободы и силы, вечно меняющейся юности, который дышит вокруг мрамора, сразу исчезает даже в лучших гипсовых слепках.

Во дворце Ронданини, который находится прямо напротив нашего жилья, есть маска Медузы, больше человеческого роста, в которой попытка изобразить возвышенное и прекрасное лицо в оцепенении смерти оказалась неописуемо успешной. У меня есть превосходный слепок с нее, но очарование мрамора не сохраняется. Благородная полупрозрачность желтого камня, приближающаяся почти к оттенку плоти, исчезла. По сравнению с ним гипс имеет меловой и мертвый вид.

И все же как восхитительно пойти к мастеру по гипсу и увидеть, как благородные конечности статуи одна за другой выходят из формы, и тем самым приобрести совершенно новые идеи об их формах. А затем, опять же, такими средствами все, что в Риме разбросано, собирается вместе для сравнения; и одно это приносит неоценимую пользу. Соответственно, я не смог устоять перед искушением приобрести слепок колоссальной головы Юпитера. Она стоит прямо напротив моей кровати, в хорошем освещении, чтобы я мог обращать к ней свои утренние молитвы. При всем своем величии и достоинстве она, однако, породила один из самых забавных эпизодов, какие только возможны.

Наша старая хозяйка, когда приходит застилать мою постель, обычно сопровождается своей любимой кошкой. Вчера я сидел в большом зале и слышал, как старуха занимается своим делом внутри. Вдруг, в большой спешке и с необычным для нее возбуждением, она открывает дверь и зовет меня, чтобы я пришел скорее и увидел чудо. На мой вопрос, в чем дело, она ответила, что кошка молится. Об этом животном она давно заметила, сказала она мне, что у него столько же смысла, сколько у христианина, — но это было действительно великое чудо. Я поспешил увидеть это своими глазами; и это было действительно достаточно странно. Бюст стоял на высоком пьедестале, и, так как плечи были довольно длинными, голова находилась довольно высоко. Теперь кошка запрыгнула на стол и поставила свои передние лапы на грудь бога, и, вытянув тело на всю длину, как раз достала своей мордой до его священной бороды, которую она лизала самым церемонным образом; и ни восклицания хозяйки, ни мой вход в комнату не потревожили ее. Я оставил добрую даму в ее изумлении; и она впоследствии объяснила странный акт преданности кошки, предположив, что эта остроносая кошка почуяла запах жира, который, вероятно, перешел с формы в глубокие линии бороды и остался там.

29 декабря 1786 г.

О Тишбейне мне есть много что сказать и чем похвастаться. Во-первых, будучи основательным и самобытным немцем, он сделал себя полностью тем, кто он есть. Во-вторых, я должен с благодарностью упомянуть дружеское внимание, которое он проявлял ко мне в течение всего времени своего второго пребывания в Риме. Ибо он приготовил для меня серию копий с лучших мастеров, некоторые черным мелом, другие сепией и акварелью; которые в Германии, когда я буду вдали от оригиналов, будут расти в цене и будут служить напоминанием обо всем самом редком и лучшем.

Rome—Portrait by Tischbein.

В начале своей карьеры художника, когда он начинал как портретист, Тишбейн вступал в контакт, особенно в Мюнхене, с выдающимися личностями, и в общении с ними его чувство искусства укрепилось, а взгляды расширились.

Вторую часть «Zerstrente Blatter» (разрозненные листы) я привез с собой сюда, и они вдвойне желанны. О том, какое хорошее влияние эта маленькая книга оказала на меня даже при втором прочтении, Гердер, в награду, будет обстоятельно проинформирован. Тишбейн не может понять, как что-то столь превосходное могло быть написано тем, кто никогда не был в Италии.

29 декабря 1786 г.

В этом мире художников живешь, как в зеркальной комнате, где, не желая того, видишь свое собственное изображение и изображения других, постоянно умножаемые. В последнее время я часто замечал, как Тишбейн внимательно рассматривает меня; и теперь оказывается, что он давно лелеял идею написать мой портрет. Его замысел уже определен, и холст натянут. Я должен быть нарисован в натуральную величину, завернутый в белый плащ и сидящий на упавшем обелиске, созерцающий руины Кампаньи-ди-Рома, которые должны заполнить фон картины. Это будет прекрасное произведение, только оно будет немного великовато для наших северных жилищ. Я, конечно, могу снова вползти в них, но портрет никогда не сможет войти в их двери.

29 декабря 1786 г.

Я не могу не заметить больших усилий, которые постоянно предпринимаются, чтобы вытянуть меня из моего уединения — как поэты либо читают, либо заставляют читать свои произведения мне; и я был бы слеп, если бы не видел, что только от меня зависит, буду ли я играть роль или нет. Все это достаточно забавно; ибо я давно измерил пределы, до которых можно дойти в Риме. Многие маленькие кружки здесь, у ног хозяйки мира, сильно напоминают время от времени обычный провинциальный город.

По правде говоря, дела здесь обстоят так же, как и везде; и то, что можно было бы сделать со мной и через меня, вызывает у меня скуку задолго до того, как это будет достигнуто. Здесь нужно примкнуть к той или иной партии и помогать им вести свои распри и интриги; и нужно хвалить этих художников и тех дилетантов, принижать их соперников и, прежде всего, быть довольным всем, что делают богатые и великие. Все эти маленькие низости, ради которых готов почти покинуть сам мир, — должен ли я здесь смешиваться с ними, и это при том, что у меня нет ни интереса, ни доли в них? Нет; я не пойду дальше, чем просто необходимо, чтобы знать, что происходит, и таким образом научиться, в частном порядке, быть более довольным своей судьбой и обеспечить себе и другим все возможное удовольствие в дорогом широком мире. Я хочу видеть Рим в его неизменных и постоянных чертах, а не так, как он проходит и меняется каждые десять лет. Будь у меня время, я мог бы пожелать использовать его лучше. Прежде всего, здесь можно изучать историю совсем иначе, чем в любом другом месте. В других местах нужно, так сказать, вчитываться в нее извне; здесь кажется, что читаешь изнутри наружу: все располагается вокруг тебя и, кажется, исходит от тебя. И это справедливо не только для римской истории, но и для истории всего мира. Из Рима я могу сопровождать завоевателей в их походе к Везеру или к Евфрату; или, если я хочу быть зрителем, я могу ждать на Виа Сакра триумфальных генералов и тем временем получать для своей поддержки раздачи зерна и денег; и таким образом принимать очень комфортное участие во всем великолепии.

Рим, 2 января 1787 г.

Люди могут говорить что угодно в пользу письменного и устного общения; лишь в очень немногих случаях оно вообще адекватно, ибо оно никогда не может передать истинный характер какого-либо объекта — нет, даже чисто интеллектуального. Но если у вас уже есть верный и устойчивый взгляд на объект, тогда можно с пользой услышать или прочитать о нем, ибо тогда существует живое впечатление, вокруг которого все остальное может расположиться в уме; и тогда можно думать и судить.

Вы часто смеялись надо мной и хотели отвадить меня от особого вкуса, который я имел к изучению камней, растений или животных с определенных теоретических точек зрения: теперь, однако, я направляю свое внимание на архитекторов, скульпторов и художников и надеюсь найти, что учусь чему-то даже у них.

Без даты.

После всего этого я должен далее поговорить с вами о состоянии нерешительности, в котором я нахожусь относительно своего пребывания в Италии. В своем последнем письме я писал вам, что моей целью было сразу после Пасхи покинуть Рим и вернуться домой. До тех пор я еще соберу несколько ракушек с берега великого океана, и так мои самые насущные потребности будут удовлетворены. Я теперь исцелен от сильной страсти и болезни и восстановлен для наслаждения жизнью, для наслаждения историей, поэзией и древностями, и имею сокровища, на полировку и завершение которых у меня уйдет много долгих лет.

Rome—My plans for the future.

Недавно, однако, до меня дошли дружеские голоса о том, что мне не следует спешить, а нужно подождать, пока я не смогу вернуться домой с еще более богатыми приобретениями. От герцога я также получил очень доброе и внимательное письмо, в котором он освобождает меня от моих обязанностей на неопределенный срок и полностью успокаивает относительно моего отсутствия. Мой ум поэтому обращается к обширному полю, которое я иначе должен был бы оставить нетронутым. Например, в случае с монетами и камеями я до сих пор не смог сделать ничего. Я действительно начал читать «Историю искусства» Винкельмана, но пропустил Египет; ибо я чувствую еще раз, что должен смотреть вперед; и я сделал это в отношении египетских дел. Чем больше мы смотрим, тем более далеким становится горизонт искусства; и тот, кто хочет ступать уверенно, должен ступать медленно.

Я намерен остаться здесь до карнавала; а в первую неделю Великого поста отправлюсь в Неаполь, взяв с собой Тишбейна, как потому, что это будет удовольствием для него, так и потому, что в его обществе все мои наслаждения более чем удваиваются. Я намерен вернуться сюда до Пасхи ради торжеств Страстной недели. Но там лежит Сицилия — там, внизу. Путешествие туда требует больше подготовки, и его следует совершать также осенью: это не должно быть просто поездкой вокруг нее и через нее, что делается быстро, но из которой мы привозим в обмен на нашу усталость и деньги ничего, кроме простого — «Я видел это». Лучший способ — это расположиться, прежде всего, в Палермо, а затем в Катании; и оттуда делать фиксированные и полезные экскурсии, предварительно, однако, хорошо изучив Ридезеля и других по этой местности.

Если, таким образом, я проведу лето в Риме, я примусь за работу, чтобы учиться и подготовиться к посещению Сицилии. Поскольку я не могу хорошо поехать туда до ноября и должен оставаться там до конца декабря, это будет весна 1788 года, прежде чем я смогу надеяться вернуться домой снова. Затем, опять же, у меня был на уме medius terminus. Отказавшись от идеи посещения Сицилии, я думал о том, чтобы провести часть лета в Риме, а затем, после второго визита во Флоренцию, вернуться домой к осени.

Но все эти планы были сильно спутаны новостями о несчастье герцога. С тех пор как письма, которые сообщили мне об этом событии, у меня нет покоя, и больше всего мне хотелось бы отправиться в путь на Пасху, нагруженным фрагментами моих завоеваний, и, быстро проехав через Верхнюю Италию, быть в Веймаре снова к июню.

Я здесь слишком одинок, чтобы принять решение; и я пишу вам эту длинную историю всего моего положения, чтобы вы были так добры собрать совет тех, кто любит меня и кто, находясь на месте, знает обстоятельства лучше, чем я. Пусть они, следовательно, определят надлежащий образ действий для меня, исходя из того, что, уверяю вас, является фактом: я сам более склонен вернуться, чем остаться. Самая сильная связь, удерживающая меня в Италии, — это Тишбейн. Я никогда, даже если бы мне выпало счастье вернуться во второй раз в этот прекрасный край, не узнал бы так много за столь короткое время, как теперь, в обществе этого образованного, высококультурного и глубоко порядочного человека, преданного мне душой и телом. Я не могу сейчас передать вам, как густо спадает пелена с моих глаз. Тот, кто путешествует ночью, принимает рассвет за день, а пасмурный день — за ясность: что же он подумает, когда увидит солнце, восходящее в зенит? Ибо до сих пор я держался в стороне от всего мира, который, однако, жаждет постепенно завладеть мною, и за которым я, со своей стороны, был не прочь наблюдать и следить украдкой.

Я написал Фрицу шутливый отчет о моем принятии в Аркадию; и в самом деле, это лишь повод для шутки, ибо Институт поистине погрузился в жалкое ничтожество.

В следующий понедельник через неделю будет разыграна трагедия Монти. Он чрезвычайно встревожен, и не без причины. У него очень хлопотная публика, требующая развлечений ежеминутно; а в его пьесе нет блестящих пассажей. Он попросил меня пойти с ним в его ложу и поддержать его в качестве духовника в этот критический момент. Другой готов перевести мою «Ифигению»; третий — сделать не знаю что в мою честь. Они все так разделены на партии и так озлоблены друг против друга. Но мои соотечественники так единодушны в моем отношении, что, если бы я дал им хоть малейшее поощрение и хоть в чем-то уступил, они бы наделали со мной сотню глупостей и закончили бы тем, что увенчали бы меня на Капитолии, о чем они уже всерьез подумывали — до того глупо, чтобы иностранец и протестант играл первую роль в комедии. Какая связь во всем этом и каким же я был дураком, думая, что все это предназначалось для моей чести, — обо всем этом мы как-нибудь поговорим вместе.

6 января 1787 г.

Я только что пришел от Морица, чья рука зажила и освобождена от повязок. Она хорошо срослась, крепка, и он может двигать ею совершенно свободно. То, что я испытал и узнал за последние сорок дней в качестве сиделки, духовника и личного секретаря этого пациента, может оказаться полезным для нас в будущем. Самые мучительные страдания и самые благородные наслаждения шли рука об руку в течение всего этого периода.

Rome—Colossal head of Juno.

Чтобы освежиться, я вчера установил в нашей гостиной слепок колоссальной головы Юноны, оригинал которой находится на вилле Людовизи. Это была моя первая любовь в Риме; и теперь я достиг предмета своих желаний. Никакие слова не могут дать даже отдаленного представления о ней. Это как одна из песен Гомера.

Я, однако, заслужил соседство такого хорошего общества на будущее, ибо теперь могу сказать вам, что «Ифигения» наконец закончена — то есть она лежит передо мной на столе в двух довольно согласующихся копиях, одна из которых очень скоро начнет свое паломничество к вам. Примите ее со всем снисхождением, ибо, по правде говоря, то, что стоит на бумаге, не совсем то, что я намеревался; но все же она передаст представление о том, что было у меня на уме.

Вы время от времени жалуетесь на некоторые неясные места в моих письмах, которые намекают на угнетение, которое я испытываю посреди самых славных объектов в мире. Со всем этим мой попутчик, эта греческая принцесса, имела много общего, ибо она держала меня в работе, когда я хотел осматривать достопримечательности.

Я часто думаю о нашем достойном друге, который давно решился на грандиозное путешествие, которое вполне можно было бы назвать путешествием с целью открытия. После того как он несколько лет учился и экономил с этой целью, ему взбрело в голову увезти с собой дочь знатного дома, полагая, что это все равно одно и то же.

С не меньшим капризом я решил взять «Ифигению» с собой в Карлсбад. Теперь я кратко перечислю места, где я вел с ней особые беседы.

Когда я оставил позади Бреннер, я достал ее из своего большого чемодана и положил рядом с собой. У озера Гарда, когда сильный южный ветер гнал волны на берег и где я был по крайней мере так же одинок, как моя героиня на побережье Тавриды, я набросал первые контуры, которые впоследствии заполнил в Вероне, Виченце и Падуе; но прежде всего и наиболее усердно в Венеции. После этого, однако, работа остановилась, ибо мне пришел в голову новый замысел, а именно: написать «Ифигению в Дельфах», что я немедленно привел бы в исполнение, если бы не отвлечения моей юности и чувство долга перед старым произведением.

В Риме, однако, я продолжал работу и продвигался с достаточной твердостью. Каждый вечер перед сном я готовился к утренней задаче, которая возобновлялась, как только я просыпался. Мой способ действий был совершенно прост. Я спокойно записывал пьесу и проверял мелодию строка за строкой, период за периодом. О том, что было таким образом создано, вы скоро будете судить. Что касается меня, делая эту работу, я узнал больше, чем сделал. Вместе с самой пьесой последуют некоторые дальнейшие замечания.

6 января 1787 г.

Говоря снова о церковных делах, я должен сказать вам, что в ночь на Рождество мы бродили толпами и посещали все церкви, где совершались торжественные службы; одну особенно посетили из-за ее органа и музыки. Последняя была устроена так, что в ее тонах не было недостатка ни в чем, относящемся к пасторальной музыке — ни в пении пастухов, ни в щебетании птиц, ни в блеянии овец.

Rome—Christmas-day.

На Рождество я видел Папу и всю консисторию в соборе Святого Петра, где он служил торжественную мессу отчасти перед своим троном, отчасти с него. Это зрелище, не имеющее себе равных в своем роде, достаточно пышное и величественное, но я так состарился в своем протестантском диогенизме, что эта помпа и великолепие скорее отталкивают, чем привлекают меня. Я, подобно моим благочестивым предкам, склонен сказать этим духовным завоевателям мира: «Не скрывайте от меня солнце высшего искусства и более чистой человечности».

Вчера, в праздник Богоявления, я видел и слышал мессу, отслуженную по греческому обряду. Церемонии показались мне более торжественными, более строгими, более внушительными и в то же время более народными, чем латинские.

Но и там я снова почувствовал, что я слишком стар для всего, кроме одной лишь истины. Их церемонии и оперная музыка, их вращения и балетные движения — все это стекает с меня, как вода с клеенчатого плаща. Однако произведение природы, подобное закату, увиденному с виллы Мадонна, — произведение искусства, подобное моей глубоко почитаемой Юноне, производит на меня глубокое и яркое впечатление.

А теперь я должен попросить вас поздравить меня с театральными делами. На следующей неделе откроются семь театров. Анфосси сам здесь и будет ставить «Александра в Индии». Также будет представлен Кир и «Взятие Трои» в качестве балета. Это, безусловно, должно быть что-то для детей!

Рим, 10 января 1787 г.

Вот и пришло «дитя скорбей», ибо это прозвище принадлежит «Ифигении» в более чем одном смысле. По случаю того, что я читал ее нашим художникам, я поставил отметку напротив нескольких строк, некоторые из которых, на мой взгляд, улучшил, но другие оставил как есть — возможно, Гердер вычеркнет несколько из них своим пером.

Истинная причина того, что я много лет предпочитал прозу для своих работ, заключается в большой неопределенности, в которой колеблется наша просодия, вследствие чего многие из моих рассудительных, ученых друзей и коллег-художников оставили многое на вкус, что, однако, мало способствовало установлению какого-либо определенного стандарта.

Я никогда не пытался бы перевести «Ифигению» ямбами, если бы просодия Морица не сияла мне, как звезда света. Моя беседа с ее автором, особенно во время его заточения из-за несчастного случая, еще больше просветила меня по этому вопросу, и я бы порекомендовал своим друзьям думать о ней благосклонно.

Несколько странно, что в нашем языке очень мало слогов, которые были бы определенно долгими или краткими. Со всеми остальными поступают так, как диктует вкус или каприз. Теперь Мориц, после долгих размышлений, пришел к идее, что существует определенный порядок рангов среди наших слогов, и что тот, который по смыслу более выразителен, является долгим по сравнению с менее значимым и делает последний кратким, но, с другой стороны, он в свою очередь становится кратким, когда попадает в соседство с другим, который обладает большим весом и выразительностью, чем он сам. Вот, по крайней мере, правило, которому можно следовать: и даже если оно не решает всего дела, все же оно открывает путь, по которому можно надеяться продвинуться немного дальше. Я часто позволял себе поддаваться влиянию этих правил и обычно обнаруживал, что мой слух соглашается с ними.

Поскольку я ранее говорил о публичном чтении, я должен тихо сказать вам, как оно прошло. Эти молодые люди, привыкшие к тем более ранним яростным и стремительным пьесам, ожидали чего-то в духе Берлихингена и не могли так хорошо понять спокойное движение «Ифигении», и все же более благородные и чистые пассажи не остались без эффекта. Тишбейн, который также с трудом мог примириться с этим полным отсутствием страсти, создал красивую иллюстрацию или символ работы. Он проиллюстрировал ее жертвоприношением, дым которого, подгоняемый легким ветерком, опускается на землю, в то время как более свободное пламя стремится подняться ввысь. Рисунок был очень красивым и значимым. Эскиз до сих пор у меня. И таким образом работа, которую я думал закончить в мгновение ока, занимала, мешала, занимала и мучила меня целую четверть года. Это не первый раз, когда я сделал важную задачу простым побочным делом; но мы не будем больше предаваться фантазиям и спорам на эту тему.

Я прилагаю красивую камею — лев, у которого над носом жужжит слепень; это, по-видимому, был любимый сюжет у древних, ибо они повторяли его очень часто. Я хотел бы, чтобы вы с этого времени запечатывали свои письма ею, чтобы через эту (маленькую) безделицу эхо искусства могло, так сказать, отражаться от вас ко мне.

Рим, 13 января 1787 г.

Как много мне нужно сказать каждый день, и как печально мне мешают, либо развлечения, либо занятия, записать на бумагу хоть одно мудрое замечание! А потом еще эти прекрасные дни, когда лучше быть где угодно, только не в своей комнате, которая без печи или дымохода принимает нас только для сна или дискомфорта! Некоторые из событий последней недели, однако, не должны остаться незаписанными.

Во дворце Джустиниани есть Минерва, которая требует моего безраздельного поклонения. Винкельман едва упоминает ее, и, во всяком случае, не в том месте; и я чувствую себя совершенно недостойным что-либо сказать о ней. Когда мы созерцали изображение и долго стояли, глядя на него, жена смотрителя коллекции сказала: «Это, должно быть, когда-то было святым образом; и англичане, которые принадлежат к этой религии, до сих пор имеют обыкновение поклоняться ему, целуя эту руку (которая, по правде, была совершенно белой, в то время как остальная часть статуи была коричневатой)». Она далее рассказала нам, что дама этой религии была там незадолго до этого и, упав на колени перед статуей, регулярно возносила ей молитву; и я, сказала она, как христианка, не могла не улыбнуться столь странному действию и была вынуждена выбежать из комнаты, чтобы не разразиться громким смехом перед ее лицом. Поскольку я не хотел отходить от статуи, она спросила меня, похожа ли моя возлюбленная на статую, что она так очаровала меня. Добрая дама не знала ничего, кроме преданности или любви; но о чистом восхищении славным произведением человеческих рук — о простом сочувственном почитании творения человеческого интеллекта — она не могла составить никакого представления. Мы порадовались за ту благородную англичанку и ушли с тоской повернуть свои шаги обратно, и я, конечно, скоро пойду туда еще раз. Если мои друзья хотят более подробного описания, пусть прочитают то, что Винкельман говорит о высоком стиле искусства у греков; к сожалению, однако, он не приводит эту Минерву в качестве иллюстрации. Но если я не сильно ошибаюсь, она, тем не менее, принадлежит к этому высокому и строгому стилю, поскольку переходит в прекрасное — это, так сказать, бутон, который раскрывается, — и поэтому Минерва, чей характер так хорошо подходит этой идее перехода.

Теперь о зрелище другого рода. В праздник Трех Королей, или в день поминовения явления Христа язычникам, мы нанесли визит в Пропаганду. Там, в присутствии трех кардиналов и большой аудитории, сначала было прочитано эссе, в котором рассматривалось место, где Дева Мария приняла трех волхвов, — в конюшне — или, если нет, то где? Затем были прочитаны латинские стихи на подобные темы, а после этого ряд из около тридцати ученых вышли один за другим и прочитали небольшое стихотворение на своих родных языках: малабарском, эпиротском, турецком, молдавском, эллинском, персидском, колхидском, еврейском, арабском, сирийском, коптском, сарацинском, армянском, ирландском, малагасийском, исландском, богемском, греческом, исаврийском, эфиопском и т. д. Стихотворения, по-видимому, были в основном составлены в национальном слоговом размере и произносились с местной декламацией, ибо встречались самые варварские ритмы и тона. Среди них греческий звучал как звезда в ночи. Аудитория смеялась самым безжалостным образом над странными звуками; и так это представление тоже стало фарсом.

А теперь (перед завершением) небольшой анекдот, чтобы показать, с какой легкостью относятся к святым вещам в Святом Риме. Покойный кардинал Альбани однажды присутствовал на одной из тех праздничных встреч, которые я только что описывал. Один из ученых, повернувшись лицом к кардиналам, начал со странным произношением: «Гная! Гная!», так что это звучало как «каналья! каналья!». Кардинал повернулся к своим братьям с шепотом: «Он знает нас, во всяком случае».

13 января 1787 г.

Как много сделал Винкельман, и все же как много причин он оставил нам желать, чтобы он сделал еще больше. С материалами, которые он собрал, он строил быстро, чтобы добраться до крыши. Будь он жив, он был бы первым, кто дал бы нам переработку своего великого труда. Какие дальнейшие наблюдения, какие исправления он не сделал бы — какое хорошее применение он не нашел бы всему тому, что другие, следуя его собственным принципам, наблюдали и осуществили. И, кроме того, кардинал Альбани умер, из уважения к которому он написал многое; и, возможно, многое скрыл.

15 января 1787 г.

И вот, наконец, «Аристодем» был поставлен, и с хорошим успехом, и величайшими аплодисментами; так как аббат Монти является родственником дома Непоте и высоко ценится среди высших слоев: от них, следовательно, всего можно было ожидать. Ложи, правда, были скупы на аплодисменты; что касается партера, то он был завоеван с самого начала прекрасным языком поэта и соответствующей декламацией актеров, и не упускал случая засвидетельствовать свое одобрение. Скамья немецких художников отличилась немало; и в этот раз они были вполне к месту, хотя это всегда немного слишком громко.

Rome—Monti, "Aristodemo."

Сам автор оставался дома, полный тревоги за успех пьесы. От акта к акту приходили благоприятные депеши, которые сменили его страх на величайшую радость. Теперь нет недостатка в повторениях представления, и все идет наилучшим образом. Таким образом, благодаря самым противоположным вещам, если только каждая имеет заслугу, на которую претендует, можно завоевать расположение как толпы, так и знатока.

Но игра была в высшей степени достойной, и главный актер, который появляется на протяжении всей пьесы, говорил и действовал ловко — можно было почти вообразить, что перед нами марширует один из древних цезарей. Они очень разумно перенесли на свои сценические костюмы тот наряд, который в статуе поражает зрителя как столь величественный; и сразу было видно, что актер изучал античность.

18 января 1787 г.

Риму грозит большая художественная потеря. Король Неаполя приказал доставить Геркулеса Фарнезского в свой дворец. Эта новость опечалила всех художников; однако по этому случаю мы увидим то, что было скрыто от наших предков.

Вышеупомянутая статуя, а именно от головы до колена, с нижней частью ступней, вместе с цоколем, на котором она стояла, была найдена в пределах Фарнезских владений, но ног от колена до лодыжки не хватало, и они были добавлены Джулиельмо Порта; на них она стояла с момента своего обнаружения до наших дней. Тем временем, однако, подлинные старые ноги были найдены на землях Боргезе и их можно было увидеть на их вилле.

Недавно, однако, принц Боргезе одержал победу над собой и преподнес эти дорогостоящие реликвии в дар королю Неаполя. Ноги работы Порта удаляются, а подлинные заменяются; и каждый обещает себе, как бы он ни был доволен до сих пор старыми, совершенно новое удовольствие и более гармоничное наслаждение.

Рим, 18 января 1787 г.

Вчера, в день праздника святого аббата Антония, у нас был веселый день; погода была прекраснейшая в мире; хотя ночью был сильный мороз, день был ярким и теплым.

Можно заметить, что все религии, которые расширяют свое поклонение или свои спекуляции, должны в конце концов прийти к тому, чтобы сделать животный мир в некоторой степени причастным к духовным благам. Святой Антоний — аббат или епископ — является покровителем всех четвероногих существ; его праздник — это своего рода сатурналии для иначе угнетенных зверей, а также для их смотрителей и погонщиков. Все дворяне должны в этот день либо оставаться дома, либо довольствоваться передвижением пешком. И нет недостатка в страшных историях, которые рассказывают о том, как неверующие хозяева, заставлявшие своих кучеров везти их в этот день, были наказаны, претерпев великие бедствия.

Rome—Death of Frederick the Great.

Церковь святого лежит в столь широком и открытом районе, что ее почти можно назвать пустыней. В этот день, однако, она полна жизни и веселья. Лошади и мулы, с гривами и хвостами, красиво, если не сказать роскошно, украшенными лентами, приводятся к маленькой часовне (которая стоит на некотором расстоянии от церкви), где священник, вооруженный кистью и не скупящийся на святую воду, которая стоит перед ним в ведрах и кадушках, продолжает окроплять живых существ и часто играет с ними в озорную шутку, чтобы заставить их вздрогнуть и порезвиться. Благочестивые кучера предлагают свои восковые свечи, большего или меньшего размера; хозяева посылают милостыню и подарки, чтобы ценные и полезные животные могли безопасно пройти через наступающий год без вреда или несчастных случаев. Ослики и рогатый скот, не менее ценные и полезные для своих владельцев, также имеют свою скромную долю в этом благословении.

Впоследствии мы наслаждались долгой прогулкой под восхитительным небом, окруженные самыми интересными объектами, на которые, однако, мы в этот раз обращали очень мало внимания, но дали полный простор и волю шуткам и веселью.

Рим, 19 января 1787 г.

Итак, великий король, чья слава наполнила мир, чьи деяния делают его достойным даже рая папистов, покинул эту жизнь и отправился беседовать с героями, подобными ему, в царство теней. Как хочется сидеть смирно, когда такой человек отошел к своему покою.

Это был очень хороший день. Прежде всего мы посетили часть Капитолия, которой ранее пренебрегали; затем мы переправились через Тибр и выпили немного испанского вина на борту корабля, который только что прибыл в порт: — именно на этом месте, как говорят, были найдены Ромул и Рем. Таким образом, празднуя, так сказать, двойной или тройной праздник, мы наслаждались вдохновением искусства, мягкой атмосферой и антикварными воспоминаниями.

20 января 1787 г.

То, что поначалу доставляет сердечное наслаждение, когда мы воспринимаем его только поверхностно, часто тяготит нас впоследствии, когда мы видим, что без твердых знаний истинное наслаждение должно быть упущено.

Что касается анатомии, я довольно хорошо подготовлен, и я, не без некоторого труда, приобрел сносное знание человеческого строения; ибо постоянное изучение древних статуй постоянно стимулирует к более совершенному его пониманию. В нашей медико-хирургической анатомии мало что имеется в виду, кроме знакомства с отдельными частями, и для этой цели может очень хорошо послужить самое жалкое изображение мышц; но в Риме самые изысканные части даже не были бы замечены, если бы они не помогали создавать благородную и красивую форму.

В большом лазарете Сан-Спирито для использования художниками была подготовлена очень хорошая анатомическая фигура, демонстрирующая всю мышечную систему. Ее красота действительно поразительна. Она могла бы сойти за какого-нибудь содранного с кожи полубога — даже Марсия.

Таким образом, следуя примеру древних, люди здесь изучают человеческий скелет не просто как художественно расположенный ряд костей, а скорее ради связок, с помощью которых осуществляются жизнь и движение.

Когда теперь я говорю вам, что вечером мы также изучаем перспективу, вам должно быть довольно ясно, что мы не бездельничаем. Со всеми нашими исследованиями, однако, мы всегда надеемся сделать больше, чем когда-либо достигаем.

Рим, 22 января 1787 г.

Об художественном чувстве немцев и об их художественной жизни — об этом можно сказать: слышны звуки, но они не в унисоне. Когда теперь я задумываюсь, какие славные объекты находятся в моем соседстве и как мало я извлек из них пользы, я почти готов впасть в отчаяние; но потом снова утешаю себя своим обещанным возвращением, когда надеюсь быть в состоянии понять эти шедевры, вокруг которых сейчас я брожу жалко в темноте.

Но, по сути, даже в самом Риме мало что предусмотрено для того, кто искренне желает изучать искусство в целом. Он должен латать его и собирать для себя из бесконечных, но все еще роскошно богатых руин. Несомненно, лишь немногие из тех, кто посещает Рим, чисто и искренне желают видеть и изучать вещи правильно и основательно. Все они следуют, более или менее, своим собственным фантазиям и причудам, и это замечают все, кто прислуживает иностранцам. У каждого гида есть своя цель, у каждого есть свой дилер, которого можно порекомендовать, свой художник, которому можно отдать предпочтение; и почему бы и нет? ибо разве неопытный сразу не оценит как превосходное все, что ему может быть представлено как таковое?

Rome—The removal of Antiques.

Это было бы большим благом для изучения искусства — действительно, мог бы быть сформирован особенно богатый музей — если бы правительство (чье разрешение даже в настоящее время должно быть получено, прежде чем какой-либо предмет древности может быть вывезен из города) в таких случаях неизменно настаивало на доставке ему слепков вывезенных объектов. Кроме того, если бы какой-нибудь Папа установил такое правило, вскоре каждый противился бы любым дальнейшим вывозам; ибо через несколько лет люди испугались бы количества и ценности сокровищ, таким образом вывезенных, для чего даже сейчас разрешение может быть получено только тайным влиянием.

22 января 1787 г.

Представление «Аристодема» стимулировало в особой степени патриотизм наших немецких художников, который до этого был далеко не спящим. Они никогда не упускают случая хорошо отозваться о моей «Ифигении»; некоторые пассажи время от времени снова запрашивались, и я оказался наконец вынужденным ко второму чтению всего произведения. И таким образом я также обнаружил много пассажей, которые сходили с языка более гладко, чем они выглядят на бумаге.

Благоприятный отчет о ней наконец дошел даже до ушей Райффенштейна и Анжелики, которые умоляли, чтобы я представил свою работу еще раз для их удовлетворения. Я просил, однако, о краткой передышке, хотя был обязан описать им, несколько обстоятельно, план и движение сюжета. Описание завоевало одобрение этих особ даже больше, чем я мог надеяться; и синьор Цукки также, от которого я меньше всего ожидал этого, проявил теплое и либеральное сочувствие к пьесе. Последнее обстоятельство, однако, легко объясняется тем фактом, что драма очень близко приближается к старой и привычной форме греческой, французской и итальянской трагедии, которая наиболее приятна каждому, чей вкус не был испорчен дерзостями английской сцены.

Рим, 25 января 1787 г.

С каждым днем становится все труднее определить окончание моего пребывания в Риме; точно так же, как обнаруживаешь, что море становится все глубже, чем дальше плывешь по нему, так же обстоит дело и с изучением этого города.

Невозможно понять настоящее без знания прошлого; а сравнение того и другого требует и времени, и досуга. Само местоположение города возвращает нас к моменту его основания. Мы сразу видим, что никакой великий народ под руководством мудрого лидера не поселился здесь после своих странствий и с мудрым предвидением не заложил основы места будущего империи. Никакой могущественный принц никогда не выбрал бы это место как хорошо подходящее для обитания колонии. Нет; пастухи и бродяги сначала подготовили здесь жилище для себя: пара предприимчивых юношей заложила фундамент дворцов хозяев мира на холме, у подножия которого, среди болот и ила, они бросили вызов служителям закона и правосудия. Более того, семь холмов Рима — это не возвышенности над землей, которая лежит за ними, а лишь над Тибром и его древним руслом, которое впоследствии стало Марсовым полем. Если наступающая весна будет благоприятствовать моим более широким экскурсиям в окрестностях, я смогу более полно описать неблагоприятное местоположение. Даже сейчас я чувствую самое сердечное сочувствие к горю и плачу женщин Альбы, когда они видели свой город разрушенным и были вынуждены покинуть его прекрасное местоположение, выбор мудрого принца и лидера, чтобы разделить туманы Тибра и заселить жалкий Целийский холм, с которого их глаза все еще падали на рай, из которого они были изгнаны.

Я пока мало знаю об окрестностях, но я совершенно убежден, что ни один город древнего мира не был расположен хуже, чем Рим: неудивительно, следовательно, если римляне, как только они поглотили все соседние государства, вышли из него и со своими виллами вернулись к благородным местам городов, которые они разрушили, чтобы жить и наслаждаться жизнью.

Рим, 25 января 1787 г.

Это наводит на очень приятное размышление о том, как много людей живут здесь в уединении, спокойно занятые своими вкусами и занятиями. В доме священника, который, не обладая особым природным талантом, тем не менее посвятил себя искусству, мы видели интереснейшие копии некоторых превосходных картин, которые он имитировал в миниатюре. Его самой успешной попыткой была копия «Тайной вечери» Леонардо да Винчи. Момент времени — это когда Господь, который сидит по-семейному за ужином со своими учениками, произносит ужасные слова: «Один из вас предаст Меня».

Есть надежды, что он позволит сделать гравюру либо с этой, либо с другой копии, над которой он в настоящее время работает. Это будет действительно богатый подарок — дать великой публике верную имитацию этой жемчужины искусства.

Rome—Father Jacquier.

Несколько дней назад я посетил в Тринита-деи-Монти отца Жакье, францисканца. Он француз по рождению и хорошо известен своими математическими трудами; и, хотя он в преклонных годах, все еще очень приятен и умен. Он был знаком со всеми самыми выдающимися людьми своего времени и даже провел несколько месяцев с Вольтером, который питал к нему большую симпатию.

Я также познакомился со многими другими такими хорошими, порядочными людьми, которых здесь бесчисленное множество, которых, однако, своего рода профессиональное недоверие держит отчужденными друг от друга. Книжная торговля не дает точки объединения, и литературные новинки редко бывают плодотворными; и поэтому подобает одинокому искать отшельников. Ибо с момента постановки «Аристодема», в пользу которого мы сделали очень живую демонстрацию, меня снова стали много искать. Но было совершенно ясно, что меня искали не ради меня самого; это всегда было с целью усилить партию — использовать меня как инструмент; и если бы я был готов выйти вперед и заявить о своей стороне, я тоже, как призрак, сыграл бы на время короткую роль. Но теперь, поскольку они видят, что из меня ничего не выйдет, они позволяют мне пройти; и поэтому я неуклонно иду своим путем.

Действительно, мое существование в последнее время приняло некоторый балласт, который придает ему необходимую тяжесть. Я теперь не пугаю себя призраками, которые так часто играли перед моими глазами. Будьте, следовательно, в добром духе. Вы удержите меня на плаву и потянете меня обратно к себе.

Рим, 28 января 1787 г.

Два соображения, которые более или менее затрагивают все, и которым человек вынужден в каждый момент уступать, я не должен забыть записать, теперь, когда они стали для меня совершенно ясными.

Прежде всего, тогда, огромные и все же лишь фрагментарные богатства этого города, и каждый отдельный объект искусства постоянно наводит на вопрос: к какой дате он обязан своим существованием? Винкельман настоятельно призывает нас разделять эпохи, различать различные стили, которые использовали разные мастера, и то, как в течение времени они постепенно совершенствовали их, а в конце концов снова портили. В необходимости этого каждый настоящий друг искусства вскоре полностью убеждается. Мы все признаем справедливость и важность требования. Но теперь, как достичь этого убеждения? Как бы ясно и правильно ни было задумано само понятие, все же без долгих подготовительных трудов всегда будет степень расплывчатости и неясности относительно конкретного применения. Верный глаз, укрепленный многолетними упражнениями, прежде всего необходим. Здесь нерешительность или сдержанность не приносят пользы. Внимание, однако, теперь направлено на этот пункт; и каждый, кто в какой-то степени серьезен, кажется убежденным, что в этой области верное суждение невозможно, если оно не было сформировано историческим изучением.

Второе соображение относится исключительно к искусству греков и пытается установить, как те неподражаемые художники действовали в своих успешных попытках развить из человеческой формы свою систему божественных типов, которая настолько совершенна и полна, что ни одного ведущего характера или какого-либо промежуточного оттенка или перехода не отсутствует. Что касается меня, я не могу удержаться от предположения, что они действовали согласно тем же законам, по которым работает природа, и которые я пытаюсь открыть. Только в них есть нечто большее, что невозможно выразить.

Рим, 2 февраля 1787 г.

Rome—The Coliseum.

О красоте прогулки по Риму при лунном свете невозможно составить представление, не будучи свидетелем этого. Все отдельные объекты поглощаются великими массами света и тени, и только грандиозные и общие контуры предстают перед глазом. В течение трех отдельных дней мы наслаждались в полной мере самыми яркими и славными ночами. Особенно красив в такое время Колизей. Ночью он всегда закрыт; отшельник живет в маленькой святыне в его пределах, и нищие всех видов ютятся под его разрушающимися арками: последние зажгли огонь на арене, и легкий ветер гнал дым к земле, так что нижняя часть руин была совершенно скрыта им, в то время как выше огромные стены выделялись в более глубокой темноте перед глазом. Когда мы остановились у ворот, чтобы созерцать сцену через железные решетки, луна ярко светила в небесах выше. Вскоре дым проложил себе путь вверх по сторонам и через каждую щель и отверстие, в то время как луна освещала его, как облако. Зрелище было чрезвычайно славным. В таком свете следовало бы также увидеть Пантеон, Капитолий, портик Святого Петра и другие грандиозные улицы и площади: — и таким образом солнце и луна, подобно человеческому разуму, имеют здесь совсем другую работу, чем в других местах, где самые обширные и все же самые элегантные массы предстают перед их лучами.

Рим, 13 февраля 1787 г.

Я должен упомянуть о пустяковом случае удачи, даже если он лишь маленький. Однако всякая удача, большая или маленькая, одного рода и всегда приносит с собой радость. Рядом с Тринита-деи-Монти земля была недавно вырыта для формирования фундамента для нового обелиска, и теперь весь этот регион забит руинами садов Лукулла, которые впоследствии стали собственностью императоров. Мой парикмахер проходил рано утром мимо этого места и нашел в куче земли плоский кусок обожженной глины с какими-то фигурами на нем. Помыв его, он показал его мне. Я с нетерпением обеспечил себе сокровище. Он не больше руки в длину и, кажется, был частью стержня большого ключа. Два старика стоят перед алтарем; они самой прекрасной работы, и я необычайно доволен своим новым приобретением. Будь они на камее, очень хотелось бы использовать ее как печать.

У меня есть коллекция также многих других объектов, и ни один не является бесполезным или бессмысленным — ибо это невозможно; здесь все поучительно и значимо. Но мое самое дорогое сокровище, однако, даже то, которое я ношу с собой в своей душе, и которое, постоянно растущее, способно к еще большему росту.

Рим, 15 февраля 1787 г.

Перед отъездом в Неаполь я не мог уклониться от еще одного публичного чтения моей «Ифигении». Мадам Анжелика и гофрат Райффенштейн были аудиторией, и даже синьор Цукки просил присутствовать, потому что это было желанием его супруги. Пока шло чтение, однако, он работал над большим архитектурным планом — ибо он очень искусен в выполнении рисунков такого рода, и особенно декоративных частей. Он ездил с Клериссо в Далмацию и был соратником всех его трудов, рисуя здания и руины для пластин, которые последний опубликовал. В этом занятии он узнал так много о перспективе и эффекте, что в свои старые годы он способен развлекать себя на бумаге весьма рациональным образом.

Нежная душа Анжелики слушала пьесу с невероятной глубиной сочувствия. Она пообещала мне рисунок одной из сцен, который я буду хранить в память о ней. И теперь, как раз когда я собираюсь покинуть Рим, я начинаю чувствовать себя нежно привязанным к этим добросердечным людям. Это источник смешанных чувств удовольствия и сожаления — знать, что люди сожалеют о расставании с вами.

Рим, 16 февраля 1787 г.

Безопасное прибытие «Ифигении» было объявлено мне самым обнадеживающим и приятным образом. По пути в оперу мне принесли письмо от хорошо известной руки — в этот раз вдвойне желанное; так как оно было запечатано «Львом», предвещающим знаком безопасного прибытия моего пакета. Я поспешил в оперный театр и суетился, чтобы занять место среди странных лиц под большой люстрой. В этот момент я почувствовал себя настолько близким к своим друзьям, что почти мог бы вскочить, чтобы обнять их. От всего сердца благодарю вас даже за то, что вы просто упомянули о прибытии «Ифигении», пусть ваше следующее будет сопровождаться несколькими добрыми словами одобрения.

Прилагается список тех, среди кого я хочу, чтобы копии, которые я должен ожидать от Гёше, были распределены; ибо хотя для меня совершенно безразлично, как публика может принять эти дела, все же я надеюсь ими доставить небольшое удовлетворение моим друзьям, по крайней мере.

Человек берет на себя слишком много. Когда я думаю о своих последних четырех томах вместе, у меня почти кружится голова — я вынужден думать о них отдельно, и тогда приступ проходит.

Rome—"Iphigenia"—"Tasso."

Я, возможно, поступил бы лучше, если бы сохранил свое первое решение посылать эти вещи одну за другой в мир и так взяться с новой энергией и мужеством за новые предметы, которые совсем недавно пробудили мою симпатию. Не должен ли я, возможно, поступить лучше, если бы написал «Ифигению в Дельфах», вместо того чтобы развлекать себя своими причудливыми эскизами «Тассо»? Однако я посвятил последнему слишком много своих мыслей, чтобы отказаться от него и позволить ему упасть на землю.

Я сижу в прихожей возле дымохода, и тепло огня, на этот раз хорошо подпитанного, дает мне мужество начать новый лист, ибо это действительно славная вещь — иметь возможность, с нашими новейшими мыслями, достигать вдаль и словами передавать туда представление о своем непосредственном состоянии и обстоятельствах. Погода прямо славная, дни заметно удлиняются, лавры и самшит в цвету, как и миндальные деревья. Рано утром я был восхищен странным зрелищем; я видел вдалеке высокие, похожие на шесты деревья, покрытые сплошь прекраснейшими фиолетовыми цветами. При более близком рассмотрении я обнаружил, что это растение, известное в наших оранжереях как Иудино дерево, а ботаникам как «cercis siliquastrum». Его мотыльковые фиолетовые соцветия производятся прямо из стебля. Колья, которые я видел, были обрезаны прошлой зимой, и из их коры тысячами прорывались хорошо сформированные и глубоко окрашенные цветы. Маргаритки также пробиваются из земли так же густо, как муравьи; крокус и горицвет встречаются реже, но даже по этой причине более богаты и декоративны.

Какие удовольствия и какие уроки не преподаст мне более южный край, и какие новые результаты возникнут для меня из них! С вещами природы так же, как с вещами искусства; как бы много ни было написано о них, каждый, кто видит их, формирует их в новые комбинации для себя.

Когда я думаю о Неаполе и, действительно, о Сицилии — когда я читаю их историю или смотрю на виды их, мне кажется странным, что именно в этих раях мира вулканические горы проявляют себя так яростно, тысячи лет пугая и сбивая с толку своих обитателей.

Но я охотно выгоняю из головы ожидание этих столь ценимых сцен, чтобы они не уменьшили мое наслаждение столицей всего мира, прежде чем я покину ее.

Последние четырнадцать дней я перемещаюсь с утра до ночи; я перекапываю все, что еще не видел. Я также осматриваю во второй или даже в третий раз все самые важные объекты, и они все располагаются в сносном порядке в моем уме: ибо в то время как главные объекты занимают свои правильные места, есть пространство и место между ними для многих менее важных. Мой энтузиазм очищается и становится более решительным, и теперь, наконец, мой ум может подняться до высоты величайших и чистейших творений искусства со спокойным восхищением.

В моей ситуации человек искушается завидовать художнику, который с помощью копий и имитаций того или иного рода может, так сказать, приблизиться к тем великим концепциям и может схватить их лучше, чем тот, кто просто смотрит на них и размышляет о них. В конце концов, однако, каждый чувствует, что должен делать все возможное; и поэтому я расправляю все паруса своего интеллекта в надежде обогнуть это побережье.

Печь в настоящее время совершенно теплая и навалена отличным углем, что редко бывает у нас, так как никто едва ли имеет время или склонность следить за огнем два целых часа подряд; я поэтому воспользуюсь этой приятной температурой, чтобы спасти со своих планшетов несколько заметок, которые почти стерлись.

2 февраля мы присутствовали на церемонии освящения свечей в Сикстинской капелле. Я был в чем угодно, только не в хорошем настроении, и вскоре снова ушел со своими друзьями; ибо я подумал про себя, что это те самые свечи, которые в течение этих трехсот лет затуманивали те благородные картины, и это их дым, который с поповской наглостью не просто висит облаками вокруг единственного солнца искусства, но из года в год затмевает его все больше и больше и в конце концов окутает его полной тьмой.

Rome—Tasso's burial-place.

Мы поэтому искали свободного воздуха и после долгой прогулки наткнулись на Сан-Онофрио, в углу которого похоронен Тассо. В библиотеке монастыря есть его бюст, лицо из воска, и я тешу себя тем, что он был снят после смерти: хотя линии потеряли некоторую свою остроту и он в некоторых частях поврежден, все же в целом он служит лучше, чем любой другой, который я до сих пор видел, чтобы передать представление о талантливом, чувствительном и утонченном, но сдержанном характере.

Столько на этот раз. Я должен теперь обратиться к славной 2-й части Фолькмана, которая содержит Рим и которую я еще не видел. Прежде чем я отправлюсь в Неаполь, урожай должен быть убран; хорошие дни наступают для связывания снопов.

Рим, 17 февраля 1787 г.

Погода невероятно и невыразимо прекрасна; весь февраль, за исключением четырех дождливых дней, стоит чистое ясное небо, а в полдень дни почти слишком теплые. Так и тянет на свежий воздух, и если до недавнего времени я проводил все свое время в городе среди богов и героев, то теперь природа внезапно вновь заявила о своих правах, и едва ли можно оторваться от окружающих видов, озаренных этими великолепными днями. Часто мне вспоминается, как наши северные художники трудятся, пытаясь извлечь очарование из соломенных крыш и разрушенных башен, как они обходят каждый куст, каждый ручей и каждую осыпающуюся скалу в надежде уловить какой-нибудь живописный эффект; и я был весьма удивлен, обнаружив, что по привычке эти вещи все еще сохраняют власть надо мной. Как бы то ни было, за последние четырнадцать дней я набрался немного смелости и, с альбомом в руках, бродил по низинам и высотам соседних вилл и, не особо раздумывая, набросал несколько маленьких объектов, характерных для юга и Рима, а теперь пытаюсь (если удача придет мне на помощь) придать им необходимые свет и тени.

Удивительный факт: довольно легко видеть и признавать то, что является хорошим и превосходным, но когда пытаешься сделать их своими и овладеть ими, они каким-то образом ускользают, словно сквозь пальцы; и мы воспринимаем их не по мерке истинного и правильного, а в соответствии с нашими прежними привычками мышления и вкусами. Только постоянной практикой мы можем надеяться на улучшение; но где мне найти время и коллекцию моделей? И все же я чувствую, что немного продвинулся благодаря искренним и серьезным усилиям последних четырнадцати дней.

Художники охотно делятся своими советами и наставлениями, ибо я быстро их схватываю. Но урок, который так быстро усваивается и понимается, не так легко применить на практике. Быстро схватывать — это, право, свойство ума, но правильно исполнить это требует практики всей жизни.

И все же дилетант, какими бы слабыми ни были его попытки подражания, не должен падать духом. Те несколько линий, которые я набрасываю на бумаге — часто поспешно, редко правильно — облегчают понимание чувственных объектов; ибо человек продвигается к идее тем вернее и устойчивее, чем точнее и определеннее он рассматривает отдельные предметы.

Только не стоит равняться на художников; каждый должен идти своим путем. Ибо природа позаботилась обо всех своих детях; существованию самого ничтожного не мешает даже существование самого превосходного. «Маленький человек — все же человек»; и на этом замечании мы оставим этот вопрос.

Я видел море дважды — сначала Адриатическое, затем Средиземное, но лишь мельком. В Неаполе мы надеемся познакомиться с ним получше. Все внутри меня внезапно словно подгоняет меня: почему не раньше, почему не с меньшими жертвами? Сколько тысяч вещей, многие из которых совершенно новые и увиденные впервые, я должен был бы сообщить!

Рим, 17 февраля 1787 г. Вечер, после безумств карнавала.

Мне жаль уезжать и оставлять Морица одного; у него дела идут хорошо, но когда он остается один, он немедленно замыкается в себе и теряется для мира. Поэтому я убедил его написать Гердеру: письмо прилагается. Я хотел бы получить ответ, который мог бы быть ему полезен и помочь. Он странный, добрый малый; он был бы гораздо лучше, если бы изредка встречал друга, достаточно разумного и привязчивого, чтобы просветить его относительно его истинного состояния. В настоящее время он не мог бы завести знакомство, которое было бы для него более благословенным, чем знакомство с Гердером, если бы ему было позволено часто писать ему. В данный момент он занят весьма похвальной антикварной попыткой, которая вполне заслуживает поощрения: друг Гердер вряд ли мог бы лучше проявить свою заботу или посеять добрый совет на более благодарной почве.

Большой портрет меня, за который взялся Тишбейн, уже начинает выступать из холста. Художник нанял искусного скульптора, чтобы тот сделал ему небольшую модель из глины, которая элегантно задрапирована плащом; с ней он усердно работает, ибо, говорит он, это должно быть доведено до определенной стадии, прежде чем мы отправимся в Неаполь, а требуется немало времени, чтобы просто покрыть красками столь обширное поле холста.

Rome—Italian skies.

Рим, 19 февраля 1787 г.

Погода остается прекраснее, чем можно выразить словами. Этот день был жалко потрачен среди глупцов. С наступлением темноты я отправился на виллу Медичи. На нас только что светила новая луна, и под тонким серпом я мог невооруженным глазом различить почти весь темный диск в перспективе. Над землей висит та дымка дня, которую так хорошо передали картины Клода. В природе, однако, это явление, пожалуй, нигде не бывает так прекрасно, как здесь. Цветы сейчас пробиваются из земли, и деревья выпускают цветы, с которыми я до сих пор не был знаком; миндаль в цвету, и между темно-зелеными дубами он выглядит так же красиво, как и ново для меня. Небо похоже на бледно-голубую тафту на солнце; что же будет в Неаполе? Почти все здесь уже зеленеет. Мои ботанические причуды получают пищу и силу отовсюду; и я на пути к открытию новых и прекрасных связей, посредством которых природа — это огромное чудо, которое, однако, нигде не видно — развивает самые разнообразные формы из самых простых.

Везувий извергает пепел и камни; вечером его вершина, кажется, светится. Пусть же страждущая природа одарит нас потоком лавы. Я едва могу дождаться, когда мне выпадет жребий стать свидетелем таких грандиозных явлений.

Рим, 21 февраля 1787 г. Пепельная среда.

Безумствам пришел конец. Бесчисленные огни вчерашнего вечера были, однако, странным зрелищем. Нужно увидеть карнавал в Риме, чтобы полностью избавиться от желания увидеть его снова. О нем ничего нельзя написать: как тема для разговора он может быть достаточно забавным. Самое неприятное чувство заключается в том, что не хватает настоящей внутренней радости — не хватает денег, что мешает им наслаждаться той крупицей удовольствия, которую они иначе могли бы еще чувствовать. Великие мира сего экономны и сдержанны; у людей среднего достатка нет средств, а у народа — ни бодрости, ни гибкости. В последние дни был невероятный шум, но не было сердечной радости. Небо, такое бесконечно прекрасное и ясное, благородно и невинно взирало на маскарады.

Однако, поскольку о подражании не может быть и речи, я посылаю вам, чтобы позабавить детей, несколько рисунков карнавальных масок и несколько древнеримских костюмов, которые также раскрашены, так как они могут послужить для восполнения недостающей главы в «Orbis Pictus».

Рим, 21 февраля 1787 г.

Я выкраиваю несколько минут в перерывах между сборами вещей, чтобы упомянуть некоторые детали, которые я до сих пор упускал. Завтра мы отправляемся в Неаполь. Я уже предвкушаю новые пейзажи, которые, как я обещаю себе, будут невыразимо прекрасны; и надеюсь в этом раю природы обрести новую свободу и удовольствие для изучения античного искусства по возвращении в трезвый Рим.

Сборы для меня — легкое дело, так как теперь я могу делать это с более веселым сердцем, чем полгода назад, когда мне приходилось отрываться от всего, что было мне наиболее дорого и ценно. Да, прошло уже полгода; и из четырех месяцев, которые я провел в Риме, ни минуты не было потеряно. Хвастовство может звучать громко; тем не менее, оно не говорит слишком много.

Что «Ифигения» прибыла, я знаю — пусть я узнаю у подножия Везувия, что ее встретили радушно.

То, что Тишбейн, обладающий столь же великолепным взглядом на природу, как и на искусство, будет сопровождать меня в этой поездке, является для меня поводом для большой радости: все же, как истинные немцы, мы не можем отбросить все цели и мысли о работе. Мы купили лучшую бумагу для рисования и намерены рисовать; хотя, по всей вероятности, множество, красота и великолепие объектов задушат наши добрые намерения.

Rome—The "Tasso."

Одну победу я одержал над собой. Из всех моих незаконченных поэтических произведений я не возьму с собой ничего, кроме «Тассо», на который возлагаю большие надежды. Если бы я только знал, что вы сейчас говорите об «Ифигении», ваши замечания могли бы стать для меня руководством в моих нынешних трудах; ибо план «Тассо» очень похож; предмет еще более ограничен, и в своих отдельных частях он будет еще более тщательно проработан. Все же я пока не могу сказать, чем он в конечном итоге окажется. То, что уже существует, должно быть уничтожено; оно, возможно, несколько утомительно затянуто, и ни характеры, ни сюжет, ни тон его совсем не гармонируют с моими нынешними взглядами.

Разбирая вещи, я наткнулся на некоторые из ваших писем и, перечитывая их, только что наткнулся на упрек, что в своих письмах я противоречу сам себе. Может быть, и так, но я этого не осознавал; ибо как только я пишу письмо, я немедленно отправляю его: должен, однако, признаться, что ничто не кажется мне более вероятным, ибо в последнее время меня бросало из стороны в сторону могучими духами, и поэтому вполне естественно, если порой я не знаю, где нахожусь.

Рассказывают историю о шкипере, который, застигнутый в море штормовой ночью, решил держать курс в порт. Его маленький сын, который в темноте прижался к нему, спросил: «Что это за глупый огонек, который я вижу — то выше нас, то ниже нас?» Отец пообещал объяснить ему это в другой день; а затем сказал ему, что это маяк, который для глаза, то поднимаемого, то опускаемого дикими волнами, казался соответственно то выше, то ниже. Я тоже держу курс на море, охваченном страстями, к гавани, и если я смогу удержать в поле зрения свет маяка, как бы он ни менял свое местоположение, я наконец достигну желанного берега.

Когда человек находится накануне отъезда, каждое прежнее расставание, а также то последнее из всех, которое еще предстоит, невольно приходит на ум; и поэтому по этому случаю размышление навязывается моему разуму сильнее, чем когда-либо, что человек всегда делает слишком большие и слишком многочисленные приготовления к жизни. Ибо мы, например — Тишбейн и я, — должны вскоре повернуться спиной ко многим ценным и великолепным объектам и даже к нашему хорошо обставленному музею. В нем сейчас стоят три жемчужины для сравнения, бок о бок, и все же мы расстаемся с ними, как будто их и нет.

НЕАПОЛЬ.

Веллетри, 22 февраля 1787 г.

Мы прибыли сюда вовремя. Позавчера погода стала пасмурной; и наши прекрасные дни были омрачены: все же некоторые признаки воздуха, казалось, обещали, что скоро снова прояснится, так оно и вышло. Облака постепенно рассеялись, кое-где появилось голубое небо, и наконец солнце ярко осветило наше путешествие. Мы проехали через Альбано, остановившись перед Дженцано, у входа в парк, который владелец, принц Киджи, очень странным образом держит, но не содержит, из-за чего он не позволяет никому входить в него. В нем образовалась настоящая глушь. Деревья и кустарники, растения и сорняки растут, вянут, падают и гниют по своему усмотрению. Это все правильно, и, действительно, не могло бы быть лучше. Простор перед входом невыразимо прекрасен. Высокая стена окружает долину, решетчатые ворота открывают вид на нее; затем холм поднимается, на котором, над вами, стоит замок.

Но теперь я не смею пытаться продолжать описание; и могу лишь сказать, что в тот самый момент, когда с вершины мы увидели горы Сеззы, Понтийские болота, море и его острова, сильный проходящий ливень пересекал болота в сторону моря, и свет и тень, постоянно меняясь и двигаясь, удивительно оживляли и разнообразили унылую равнину. Эффект был прекрасно усилен солнечными лучами, которые освещали различными оттенками столбы дыма, поднимавшиеся от разбросанных и едва заметных домиков.

Velletri—A trick upon travellers.

Веллетри приятно расположен на вулканическом холме, который только к северу связан с другими холмами, а по трем сторонам света открывает широкий и непрерывный вид.

Мы посетили здесь кабинет кавалера Борджиа, который, пользуясь своим родством с кардиналом, сумел с помощью Пропаганды собрать некоторые ценные древности и другие диковинки. Египетские амулеты, идолы, вырезанные из твердейшей породы, несколько небольших металлических фигурок более ранних или поздних дат, несколько скульптур из обожженной глины с барельефами, которые были выкопаны в окрестностях и на основании которых возникает искушение приписать древнему коренному населению свой собственный стиль в искусстве.

В этом музее есть многочисленные образцы других видов диковин. Я заметил две китайские черные лакированные шкатулки; на боковых сторонах одной было изображено все управление шелкопрядом, а на другой — выращивание риса: оба сюжета были очень хорошо задуманы и проработаны с величайшей тщательностью. И шкатулки, и их крышки необычайно красивы и, как и книга в библиотеке Пропаганды, которую я уже хвалил, стоят того, чтобы их увидеть.

Безусловно, необъяснимо, что эти сокровища находятся на таком близком расстоянии от Рима и все же их не посещают чаще; но, возможно, трудность и неудобство доступа в эти регионы и притяжение магического круга Рима могут послужить оправданием этого факта. Когда мы прибыли на постоялый двор, некоторые женщины, сидевшие перед дверями своих домов, окликнули нас и спросили, не хотим ли мы купить какие-нибудь древности; а затем, когда мы проявили довольно сильное желание их приобрести, они вынесли старые чайники, щипцы для огня и тому подобную утварь и были готовы умереть со смеху от того, что выставили нас дураками. Когда мы показались немного расстроенными, наш гид заверил нас, к нашему утешению, что это обычная шутка и что все приезжие должны ей подчиниться.

Я пишу это в очень жалком постоялом дворе и не чувствую ни сил, ни настроения продолжать: поэтому я должен пожелать вам спокойной ночи.

Фонди, 23 февраля 1787 г.

Мы были в пути очень рано — в три часа утра. Когда рассвело, мы оказались на Понтийских болотах, которые вовсе не выглядят так плохо, как их описывают в Риме. Конечно, просто проехав один раз по болотам, невозможно судить о таком великом предприятии, как предполагаемое их осушение, которое обязательно требует времени для проверки своих достоинств; все же мне кажется, что работы, начатые по приказу Папы, в значительной степени достигнут желаемой цели. Представьте себе широкую долину, которая, простираясь с севера на юг, имеет лишь очень небольшой уклон, но которая к востоку и горам чрезвычайно низка, а к западу, к морю, снова значительно поднимается. Проходя по прямой линии через всю ее длину, была восстановлена древняя Аппиева дорога. Справа от нее был прорыт главный дренажный канал, и в нем вода течет с быстрым уклоном. С его помощью участок земли справа был осушен и теперь выгодно возделывается. Насколько хватает глаз, он либо уже введен в культуру, либо очевидно может быть таковым, если найдутся фермеры, готовые взять его, за исключением одного места, которое лежит чрезвычайно низко.

Левая сторона, которая простирается к горам, более трудна для управления. Здесь, однако, поперечные дренажные каналы проходят под приподнятой дорогой в главный канал; поскольку, однако, поверхность снова понижается к горам, невозможно этим способом полностью отвести воду. Чтобы решить эту трудность, предлагается, как мне сказали, прорыть еще один отводной канал вдоль подножия гор. Большие участки, особенно в сторону Террачины, редко засажены ивами и тополями.

Почтовые станции состоят лишь из длинных соломенных навесов. Тишбейн набросал один из них и получил в награду удовольствие, которое мог получить только он. Белая лошадь, сорвавшись с привязи, убежала на осушенные земли. Наслаждаясь свободой, она скакала взад и вперед по коричневому дерну, как вспышка молнии; поистине, это было великолепное зрелище, ставшее значимым благодаря восторгу Тишбейна.

В том месте, где когда-то стояла древняя деревня Меза, Папа приказал построить большое и красивое здание, которое обозначает центр равнины. Вид его увеличивает надежды и уверенность в успехе всего предприятия. Пока мы так ехали, мы поддерживали оживленную беседу, не забывая о предупреждении, что в этой поездке нельзя спать; и, действительно, нам достаточно сильно напоминали об опасности атмосферы синим паром, который даже в это время года висит над землей. По этой причине тем более восхитительным, чем более желанным, было скалистое местоположение Террачины; и едва мы поздравили себя при виде его, как увидели море за ним. Сразу после этого другая сторона горного города представила нашему взору совершенно новую для нас растительность. Индийские фиги проталкивали свои большие мясистые листья среди серо-зеленых карликовых миртов, желтовато-зеленых гранатов и бледно-зеленых олив. Проезжая мимо, мы заметили совершенно новые для нас цветы и кустарники. На лугах цвели нарциссы и адонисы. Долгое время море было справа от нас, в то время как совсем рядом слева тянулась непрерывная цепь известняковых скал. Это продолжение Апеннин, которое спускается от Тиволи и касается моря, которое не покидает до самой Кампаньи-ди-Рома, где его сменяют вулканические образования Фраскати, Альбы и Веллетри, и, наконец, Понтийские болота. Монте-Чирчелло, с противоположным мысом Террачины, где заканчиваются Понтийские болота, по всей вероятности, также состоит из системы меловых скал.

Мы покинули морское побережье и вскоре достигли очаровательной равнины Фонди. Каждый должен восхищаться этим маленьким участком плодородной и хорошо возделанной земли, окруженным холмами, которые сами по себе отнюдь не дикие. Апельсины в большом количестве все еще висят на деревьях; посевы, сплошь пшеничные, прекрасно зеленеют; оливы растут в полях, а маленький город находится в низине. Пальма, которая выделялась как заметный объект в пейзаже, приветствовала нас. Вот и все на этот вечер. Простите за каракули. Я должен писать, не думая, ради самого письма. Объектов слишком много, мое место отдыха слишком жалкое, и все же мое желание доверить что-то бумаге слишком велико. С наступлением темноты мы достигли этого места, и теперь пора идти отдыхать.

Сант-Агата, 24 февраля 1787 г.

Хотя я в ужасно холодной комнате, я все же должен попытаться дать вам отчет о прекрасном дне. Было уже почти светло, когда мы выехали из Фонди, и нас сразу же приветствовали апельсиновые деревья, которые свисают над стенами по обе стороны нашей дороги. Деревья нагружены таким количеством плодов, которое можно только вообразить, но не выразить. Ближе к верхушке молодой лист желтоватый, но внизу и посередине — сочно-зеленый. Миньона была совершенно права, тоскуя по ним.

После этого мы ехали через чистые и хорошо обработанные пшеничные поля, засаженные на удобном расстоянии оливковыми деревьями. Мягкий ветерок шевелил их, обнажая серебристую нижнюю поверхность листьев, когда ветви покачивались нежно и элегантно. Было серое утро; северный ветер обещал вскоре разогнать все облака.

Затем дорога вошла в долину между каменистыми, но хорошо возделанными полями; посевы самого красивого зеленого цвета. В определенных местах можно было увидеть просторные площадки, вымощенные и окруженные невысокими стенами; на них зерно, которое никогда не привозят домой в снопах, обмолачивают сразу. Долина постепенно сужается, и дорога становится горной, голые известняковые скалы стоят по обе стороны от нас. Сильный шторм последовал за нами с выпадением крупы, которая таяла очень медленно.

Стены древнего стиля, построенные по образцу сетки, очаровали нас чрезвычайно. На высотах почва каменистая, но, тем не менее, засажена оливковыми деревьями везде, где есть хоть малейший клочок земли, чтобы принять их. Затем мы проехали через равнину, покрытую оливковыми деревьями, а затем через небольшой город. Мы заметили здесь алтари, древние надгробия и фрагменты всякого рода, встроенные в стены увеселительных домов в садах. Затем нижние этажи древних вилл, когда-то превосходно построенных, но теперь засыпанных землей и заросших оливами. Наконец мы увидели Везувий с облаком дыма, покоящимся на его челе.

Моло-ди-Гаэта снова приветствовал нас богатейшими апельсиновыми деревьями; мы оставались там несколько часов. Бухта перед городом, куда доходит прилив, открывает один из прекраснейших видов. Следуя линии побережья, справа, пока глаз наконец не достигнет рога полумесяца, видишь на умеренном расстоянии крепость Гаэта на скалах. Левый рог простирается еще дальше, представляя взору сначала линию гор, затем Везувий и, прежде всего, острова. Искья лежит перед вами почти в центре.

На берегу здесь я нашел, впервые в жизни, морскую звезду и морского ежа, выброшенных морем; красивый зеленый лист (tethys foliacea), гладкий, как лучшая банная бумага, и другие примечательные обломки камней, наиболее распространенными из которых были известняк, но иногда также серпентин, яшма, кварц, гранит, брекчиевые гальки, порфир, мрамор разных видов и стекло синего и зеленого цвета. Два последних упомянутых образца вряд ли являются продуктами окрестностей. Они, вероятно, являются обломками древних зданий; и таким образом мы видели волны перед нашими глазами, играющие великолепием древнего мира. Мы немного задержались и порадовали себя размышлениями о природе человека, чьи надежды, будь то в цивилизованном или диком состоянии, так скоро разочаровываются.

Покидая Моло, прекрасный вид все еще сопровождает путешественника, даже после того, как он оставляет море; последним его проблеском была прекрасная бухта, которую мы зарисовали. Мы вышли на хорошую фруктовую местность с живыми изгородями из алоэ. Мы заметили акведук, который тянулся от гор над какими-то безымянными и беспорядочными грудами руин.

S. Agata.

Затем следует паром через Гарильяно; после его пересечения проезжаешь через довольно плодородные районы, пока не достигаешь гор. Ничего поразительного. Наконец, первый холм лавы. Здесь начинается обширный и великолепный район холмов и долин, над которыми вдали возвышаются заснеженные вершины. На ближайшей возвышенности лежит длинный город, который поражает глаз приятным эффектом. В долине лежит Сант-Агата, значительный постоялый двор, где в камине, устроенном как кабинет, горел веселый огонь; однако наша комната холодная — нет окна, только ставни, которые я сейчас спешу закрыть.

Неаполь, 25 февраля 1787 г.

И вот мы наконец счастливо прибыли, и с достаточно хорошими предзнаменованиями. О нашем дневном путешествии лишь столько. Мы выехали из Сант-Агаты с восходом солнца, сильный северо-восточный ветер дул нам в спину, что продолжалось весь день. Только к полудню он одолел облака. Мы сильно страдали от холода.

Наша дорога снова пролегала среди и поверх вулканических холмов, среди которых я не заметил много известняковых скал. Наконец мы достигли равнин Капуи и вскоре после этого самой Капуи, где остановились в полдень. Во второй половине дня перед нами простирался красивый, но плоский регион; дорога широкая и проходит через поля зеленой пшеницы, настолько ровной, что она выглядела как ковер и была высотой не менее пяди. Вдоль полей посажены ряды тополей, с которых ветви обрезаны на большой высоте, чтобы виноград мог виться по ним; так обстоит дело на всем пути до Неаполя. Почва отличная, легкая, рыхлая и хорошо обработанная. Виноградные лозы необычайной силы и высоты, и их побеги свисают гирляндами, как сети, с дерева на дерево.

Везувий все это время был слева от нас с сильным дымом, и я почувствовал тихую радость от мысли, что наконец вижу своими глазами этот самый примечательный объект. Небо становилось все яснее и яснее, и наконец солнце ярко светило в наше узкое движущееся жилище. Атмосфера была совершенно чистой и яркой, когда мы приближались к Неаполю, и мы теперь оказались, по правде, в совершенно другом мире. Дома с плоскими крышами сразу говорят о другом климате; внутри, возможно, они не очень удобны. Все на улицах или сидят на солнце, пока оно светит. Неаполитанец считает себя обладателем рая и придерживается весьма печального мнения о наших северных землях. Sempre neve, caso di legno, gran ignoranza, ma danari assai. Такова картина, которую они рисуют нашего состояния. В переводе для пользы всех наших немецких людей это означает: «Всегда снег, деревянные дома, большое невежество, но денег много».

Неаполь с первого взгляда оставляет свободное, веселое и живое впечатление; бесчисленные существа проходят мимо друг друга: король уехал на охоту, королева обещает; и так лучше быть не могло.

Неаполь, понедельник, 26 февраля 1787 г. «Alla Locanda del Sgr. Moriconi al Largo del Castello».

По этому адресу, не менее веселому, чем звучному, письма со всех четырех сторон света будут отныне находить нас. Вокруг замка, который лежит у моря, простирается большое открытое пространство, которое, хотя и окружено со всех сторон домами, называется не площадью или пьяццей, а ларго, или простором. Возможно, название происходит с древних времен, когда это была еще открытая и незагороженная местность. Здесь, в угловом доме на одной стороне Ларго, мы сняли жилье в угловой комнате, из которой открывается свободный и живой вид на вечно движущуюся поверхность. Железный балкон проходит перед несколькими окнами и даже вокруг угла. Никогда бы не покинул его, если бы резкий ветер не был чрезвычайно пронизывающим.

Naples—My lodgings.

Комната весело украшена, особенно потолок, чьи арабески из сотни отделений свидетельствуют о близости Помпеи и Геркуланума. Теперь все это очень хорошо и очень красиво; но нет камина, нет дымохода, а ведь февраль и здесь проявляет свои права. Я выразил желание, чтобы меня чем-нибудь согрели. Принесли треножник достаточной высоты от пола, чтобы можно было удобно держать над ним руки; на него поставили неглубокую жаровню, полную чрезвычайно мелкого раскаленного древесного угля, но гладко покрытого пеплом. Мы теперь нашли преимущество в том, что умеем справляться с этим процессом домашней экономии; мы научились этому в Риме. Кольцом ключа время от времени осторожно отгребаешь пепел с поверхности, чтобы несколько углей могли открыться свободному воздуху. Если бы вы нетерпеливо разворошили тлеющие угли, вы, несомненно, испытали бы на несколько мгновений большое тепло, но вскоре исчерпали бы топливо, и тогда пришлось бы платить определенную сумму, чтобы жаровню наполнили снова.

Я чувствовал себя не совсем хорошо и хотел бы больше покоя и комфорта. Тростниковая циновка — это все, что было, чтобы защитить ноги от каменного пола; шкуры не приняты. Я решил надеть матросский плащ, который мы привезли с собой ради шутки, и он сослужил мне хорошую службу, особенно когда я подвязал его вокруг тела веревкой от моего ящика. Должно быть, я выглядел очень комично, что-то среднее между матросом и капуцином. Когда Тишбейн вернулся после посещения некоторых своих друзей и застал меня в этом наряде, он не смог удержаться от смеха.

Неаполь, 27 февраля 1787 г.

Вчера я тихо сидел дома, чтобы избавиться от легкого недомогания. Сегодня был настоящий кутеж, и время пролетело быстро, пока мы посещали самые великолепные объекты. Пусть человек говорит, описывает и рисует, как может — быть здесь значит больше, чем все остальное. Берег, бухты и залив, Везувий, город, пригороды, замки, атмосфера! Вечером мы также ходили в Грот Позилиппо, пока заходящее солнце светило в него с другой стороны. Я могу простить всех, кто теряет голову в Неаполе, и вспоминаю с волнением моего отца, который сохранил до конца неизгладимое впечатление от тех объектов, на которые я сегодня впервые взглянул. Как говорят, что люди, однажды увидевшие призрака, никогда после этого не улыбаются, так в противоположном смысле можно сказать о нем, что он никогда не мог стать совершенно несчастным, пока помнил Неаполь. По своему обыкновению, я совершенно спокоен и тих, и когда случается что-то слишком абсурдное, только делаю большие-большие глаза.

Неаполь, 28 февраля 1787 г.

Сегодня мы посетили Филиппа Хаккерта, знаменитого пейзажиста, который пользуется особым доверием и особой благосклонностью короля и королевы. Крыло дворца Франка-Вилла было отведено ему, и, обставив его с истинным художественным вкусом, он чувствует большое удовлетворение, живя в нем. Это очень точный и благоразумный человек, который, несмотря на неутомимое трудолюбие, умудряется наслаждаться жизнью.

После этого мы совершили прогулку под парусом и увидели всевозможных рыб и удивительные формы, вытянутые из волн. День был великолепный; трамонтана (северные ветры) терпимая.

Неаполь, 1 марта 1787 г.

Naples—The Prince Von Waldeck.

Даже в Риме мое своенравное отшельническое настроение было вынуждено принять более социальный аспект, чем мне хотелось: несомненно, кажется странным началом выходить в мир, чтобы быть одному. Соответственно, я не смог устоять перед принцем фон Вальдеком, который очень любезно пригласил меня и своим положением и влиянием обеспечил мне пользование многими привилегиями. Мы едва достигли Неаполя, где он проживает уже долгое время, как он прислал нам приглашение совершить вместе с ним визит в Поццуоли и окрестности. Я уже думал сегодня о Везувии; но Тишбейн заставил меня совершить эту поездку, которая, будучи сама по себе достаточно приятной, обещает от прекрасной погоды и общества совершенного джентльмена и хорошо образованного принца очень много как удовольствия, так и пользы. Мы также видели в Риме прекрасную даму, которая вместе со своим мужем неразлучна с принцем. Она также будет в нашей компании; и мы надеемся на самый восхитительный день.

Более того, я был близко знаком с этим благородным обществом, встретившись с ними ранее. Принц при нашем первом знакомстве спросил меня, чем я тогда занят; и план моей «Ифигении» был так свеж в моей памяти, что я смог однажды вечером подробно рассказать его им. Они прониклись им; все же, все же мне показалось, что я могу заметить, что от меня ожидали чего-то более живого и дикого.

Вечер.

Трудно было бы дать отчет об этом дне. Как часто беглое чтение книги, которая непреодолимо увлекает за собой, оказывало величайшее влияние на всю жизнь человека и производило сразу решающий эффект, который ни второе прочтение, ни серьезное размышление не могут ни усилить, ни изменить. Это я испытал в случае с «Шакунталой»; и разве великие люди не влияют на нас несколько подобным образом? Прогулка под парусом в Поццуоли, небольшие поездки по суше, веселые прогулки по самым удивительным регионам мира! Под чистейшим небом самая коварная почва; руины невообразимого богатства, гнетущие и печальные; кипящие воды, расщелины, источающие серу, скалы шлака, бросающие вызов растительной жизни, голые запретные участки, а затем, наконец, со всех сторон самая пышная растительность, захватывающая каждое место и щель, бегущая по каждому безжизненному объекту, окаймляющая озера и ручьи и питающая великолепный дубовый лес на краю древнего кратера!

И так человека бросает взад и вперед между природой и историей народов; хочется поразмышлять, и вскоре чувствуешь себя совершенно неспособным к этому. Тем временем, однако, живое живет весело, с радостью, которую мы тоже хотели бы разделить. Образованные люди, принадлежащие миру и путям мира, но предупрежденные серьезными событиями, становятся, тем не менее, склонными к размышлению. Безграничный вид на землю, море и небо — а затем зовут к стороне молодой и любезной дамы, привыкшей и радующейся получать почести.

Среди всего этого головокружительного возбуждения, однако, я не преминул сделать много заметок. Будущее их сокращение будет значительно облегчено картой, которую мы изучили на месте, и поспешным наброском Тишбейна. Сегодня для меня невозможно сделать ни малейшего дополнения к ним.

2 марта.

В четверг я поднялся на Везувий, хотя погода была неустойчивой, а вершина горы окружена облаками. Я взял экипаж до Резины, а затем на спине мула начал подъем, имея виноградники по обе стороны. Затем пешком я пересек лаву 71-го года, на поверхности которой уже рос тонкий, но плотный мох; затем вверх по склону лавы. Хижина отшельника на высоте была по левую руку от меня. После этого мы поднялись на Пепельный холм, по которому утомительно идти; две трети вершины были окутаны облаками. Наконец мы достигли древнего кратера, ныне засыпанного, где нашли свежую лаву, всего два месяца и четырнадцать дней от роду, а также небольшую полосу всего в пять дней, которая, однако, уже была холодной. Пройдя через них, мы затем поднялись на высоту, которая была выброшена вулканическим действием; она дымилась со всех своих точек. Когда дым отхлынул от нас, я попытался приблизиться к кратеру; едва, однако, мы сделали пятьдесят шагов в пару, как он стал таким плотным, что я едва видел свои туфли. Бесполезно было то, что мы постоянно держали нюхательный табак перед ноздрями. Мой гид исчез; и опора на недавно выброшенной лаве была очень неустойчивой. Поэтому я счел правильным повернуть назад и отложить осмотр на более погожий день и на время, когда будет меньше дыма. Однако теперь я знаю, как трудно дышать в такой атмосфере.

Naples—Vesuvius.

В остальном гора была совершенно спокойна. Не было ни пламени, ни рева, ни выброшенных камней — все, что она обычно делает в большинстве случаев. Я хорошо разведал ее с намерением регулярно штурмовать ее, как только погода улучшится.

Образцы лавы, которые я нашел, были в основном известных видов. Я заметил, однако, явление, которое показалось мне чрезвычайно странным, которое я намерен изучить еще более внимательно, а также проконсультироваться по нему со знатоками и коллекционерами. Это сталактитовое наслоение части вулканической воронки, которая была сброшена и теперь возвышается в центре старого забитого кратера. Эта масса твердого сероватого сталактита, по-видимому, образовалась путем сублимации тончайшего вулканического испарения, без участия влаги или плавления. Это даст повод для дальнейших размышлений.

Сегодня, 3 марта, небо покрыто облаками, и дует сирокко. Для почтового дня — хорошая погода.

Очень странная смесь людей, красивых домов и самых необычных рыб здесь в изобилии.

О положении города и его славе, которые так часто описывались и восхвалялись, ни слова от меня. «Vede Napoli e poi muori», — кричат здесь. «Увидеть Неаполь и умереть».

Неаполь, 5 марта 1787 г.

То, что ни один неаполитанец не позволит подвергать сомнению достоинства своего города, что их поэты должны петь в экстравагантных гиперболах о благословениях его местоположения, — это не те вопросы, из-за которых стоит спорить, даже если бы пара Везувиев стояла в его окрестностях. Здесь можно почти отбросить все воспоминания, даже о Риме. По сравнению с этим свободным, открытым положением, столица мира, в бассейне Тибра, выглядит как монастырь, построенный в плохом месте.

Море с его судами и их пунктами назначения представляет совершенно новые темы для размышлений. Фрегат на Палермо отправился вчера с сильным прямым северным ветром. В этот раз он, конечно, будет в пути не более тридцати шести часов. С какой тоской я наблюдал за полными парусами, когда судно проходило между Капри и мысом Минерва, пока наконец оно не исчезло. Кто мог бы видеть свою возлюбленную, так уплывающую, и выжить? Сейчас дует сирокко (южный ветер); если ветер станет сильнее, прибой над молом будет великолепным.

Сегодня, будучи пятницей, — грандиозная прогулка знати, когда каждый демонстрирует свои экипажи и особенно свой конный завод. Почти невозможно увидеть более прекрасных лошадей где-либо, чем в Неаполе. Впервые в жизни я почувствовал интерес к этим животным.

Неаполь, 3 марта 1787 г.

Вот вам несколько листков как репортеров о развлечении, которое я встретил в этом месте; также уголок конверта вашего письма, испачканный дымом, в свидетельство того, что он был со мной на Везувии. Вы не должны, однако, воображать, ни в своих мыслях наяву, ни во сне, что я окружен опасностями; будьте уверены, что куда бы я ни отважился, нет большей опасности, чем на дороге в Бельведер. Земля везде Господня; можно хорошо сказать в отношении таких объектов. Я никогда не ищу приключений из чистого желания быть оригинальным; но именно потому, что я наиболее хладнокровен и могу уловить с первого взгляда особенности любого объекта, я вполне могу делать и отваживаться на большее, чем многие другие. Переход на Сицилию — это что угодно, только не опасно. Несколько дней назад фрегат отплыл в Палермо с попутным ветром с севера и, оставив Капри справа, несомненно, совершил путешествие за тридцать шесть часов. Во всех таких экспедициях обнаруживаешь, что опасность гораздо меньше в реальности, чем на расстоянии, которое склонен воображать.

О землетрясениях в Нижней Италии в настоящее время нет и следа; в верхних провинциях Римини и его окрестности недавно пострадали. Таким образом, у земли странные настроения, и люди говорят здесь о землетрясениях так же, как мы о ветре и погоде, и как в Тюрингии говорят о пожарах.

Я рад узнать, что вы теперь знакомы с двумя изданиями моей «Ифигении», но еще больше был бы рад, если бы вы были более чувствительны к разнице между ними. Я знаю, что сделал для нее, и могу вполне говорить об этом, так как чувствую, что мог бы внести еще большие улучшения. Если это блаженство — наслаждаться хорошим, то это еще большее счастье — различать лучшее; ибо в искусстве только лучшее достаточно хорошо.

Неаполь, 5 марта 1787 г.

Мы провели второе воскресенье Великого поста, посещая церковь за церковью. Как в Риме все в высшей степени торжественно; так здесь каждый угол весел и жизнерадостен. Неаполитанскую школу живописи тоже можно понять только в Неаполе. Удивляешься, видя весь фасад церкви, расписанный сверху донизу. Над дверью одной Христос изгоняет из храма покупателей и продавцов, которые, ужасно напуганные, проворно сгребают свои товары и спешат вниз по ступеням с обеих сторон. В другой церкви есть комната над входом, которая богато украшена фресками, изображающими лишение Илиодора. Лука Джордано, должно быть, действительно писал быстро, чтобы заполнить такие большие площади за всю жизнь. Кафедра здесь тоже не всегда просто кафедра, как в других местах — место, где можно учить только по одному; но галерея. Вдоль одной из них я однажды видел капуцина, ходящего взад и вперед, и, то с одного конца, то с другого, упрекающего людей в их грехах. Чего только он не должен был им сказать!

Но ни рассказать, ни описать нельзя славу ночи полнолуния, какой мы наслаждались здесь, бродя по улицам и площадям и по набережной, с ее длинной прогулкой, а затем взад и вперед по пляжу; человек действительно чувствовал себя одержимым ощущением бесконечности пространства. Так мечтать действительно стоит всех хлопот.

Неаполь, 5 марта 1787 г.

Naples-Filangieri.

Я познакомился сегодня с отличным человеком, и я должен кратко дать вам его общее описание. Это шевалье Филанджиери, знаменитый своей работой о законодательстве. Он принадлежит к тем благородным молодым людям, которые хотят способствовать счастью и умеренной свободе человечества. В его манерах вы сразу узнаете солдата, шевалье и человека мира; но этот облик смягчен выражением нежной моральной чувствительности, которая разлита по всему его лицу и наиболее приятно проявляется в его характере и разговоре; он, более того, сердечно привязан к своему государю и стране, даже если не может одобрить все, что происходит. Он также подавлен страхом перед Иосифом II. Идея деспота, даже если она лишь парит как призрак в воздухе, возбуждает опасения каждого благородного человека. Он говорил со мной без обиняков о том, чего Неаполь должен опасаться от него; но в особенности он был рад говорить о Монтескье, Беккариа и о некоторых своих собственных сочинениях — все в том же духе доброй воли и сердца, полного юношеского энтузиазма делать добро. И все же однажды его могут причислить к Тридцати. Он также познакомил меня со старым писателем, из неисчерпаемых глубин которого эти новые итальянские друзья законодательства черпают интенсивное ободрение и назидание. Его зовут Джамбаттиста Вико, и его предпочитают даже Монтескье. После беглого прочтения его книги, которая была одолжена мне как священный залог, я отложил ее, сказав себе: здесь сивиллины предчувствия добра и права, которые однажды должны или должны быть реализованы, извлеченные, по-видимому, из серьезного созерцания как прошлого, так и настоящего. Хорошо, когда нация обладает таким праотцем: немцы однажды получат подобный кодекс от Гамана.

[5] Гелиодор, епископ Триккский в Фессалии, живший в IV веке, автор «Эфиопики, или Повестей о Феагене и Хариклее», был, как говорят, лишен своего епископского сана за написание этого произведения. — А. В. М.

Неаполь, 6 марта 1787 г.

Крайне неохотно, но ради доброго товарищества, Тишбейн сопровождал меня сегодня на Везувий. Для него — художника формы, который не интересуется ничем, кроме прекраснейших очертаний человека и животных, и чей вкус и суждение побуждают его облагораживать даже бесформенные скалы и ландшафты, — такое ужасное и бесформенное нагромождение материи, которое к тому же постоянно пожирает само себя и объявляет войну всякой идее прекрасного, должно было показаться совершенно отвратительным.

Мы отправились в двух калешах, так как не решились ехать через толпу и суматоху города. Кучера непрестанно кричали во весь голос всякий раз, когда нам навстречу попадались ослы с грузом дров или мусора, или катящиеся калеши, или же предупреждали носильщиков с их поклажей, или других пешеходов, будь то дети или старики, чтобы те уступили дорогу. При этом они все время ехали резвой рысью, ни на мгновение не останавливаясь и не притормаживая.

По мере того как вы въезжаете в отдаленные предместья и сады, дорога вскоре начинает обнаруживать следы плутонического воздействия. Поскольку у нас долго не было дождя, естественно вечнозеленые листья были покрыты густой серой пепельной пылью, так что великолепное синее небо и палящее солнце, светившее на нас, были единственными признаками того, что мы все еще среди живых.

Naples—Ascent to Vesuvius.

У подножия крутого подъема нас встретили два проводника, один старый, другой молодой, но оба — крепкие ребята. Первый тянул меня вверх по тропе, другой — Тишбейна; тянул, говорю я, ибо эти проводники опоясаны кожаным ремнем, за который берется путешественник, и, будучи подтягиваемым своим проводником, легче продвигается вперед с помощью ног и посоха. Таким образом мы достигли плато, от которого поднимается конус: к северу лежали руины Соммы.

Взгляд на запад, на лежащую под нами местность, снял усталость и утомление так же хорошо, как это сделала бы ванна, и теперь мы обошли вокруг вечно дымящегося конуса, который извергал камни и пепел. Везде, где пространство позволяло нам наблюдать за ним с достаточного расстояния, это было грандиозное и возвышенное зрелище. Прежде всего, из самой глубокой бездны доносился яростный грохот, затем тысячи камней разного размера выбрасывались в воздух и окутывались облаками пепла. Большая часть падала обратно в жерло; остальные обломки, получая боковое отклонение и падая на внешнюю сторону кратера, издавали удивительный грохочущий звук. Сначала крупные массы с глухим тяжелым звуком ударялись о склон и отскакивали, затем с грохотом скатывались более мелкие, и, наконец, сыпался пепельный дождь. Все это происходило через равные промежутки времени, которые мы, медленно считая, могли довольно точно измерить.

Между Соммой и конусом, однако, пространство довольно узкое; к тому же вокруг нас падало несколько камней, что делало прогулку совсем не приятной. Тишбейн теперь чувствовал к Везувию еще большее отвращение, так как чудовище, не довольствуясь тем, что оно ненавистно, проявило склонность стать еще и опасным.

Поскольку, однако, присутствие опасности обычно оказывает на человека своего рода притяжение и вызывает в человеческой груди дух сопротивления, чтобы бросить ей вызов, я подумал, что в промежутке между извержениями можно было бы подняться по конусу к кратеру и вернуться до того, как он снова начнет извергаться. Я посоветовался об этом с нашими проводниками под одной из нависающих скал Соммы, где, расположившись в безопасности, мы подкрепились взятыми с собой припасами. Младший проводник был готов рискнуть вместе со мной; мы набили наши шляпы льняными и шелковыми платками и, с посохом в руке, приготовились к пути, причем я держался за его пояс.

Мелкие камни все еще гремели вокруг нас, а пепел продолжал сыпаться, когда крепкий юноша поспешил со мной через горячий раскаленный щебень. Вскоре мы стояли на краю огромной пропасти, дым которой, хотя легкий ветерок и сносил его от нас, к сожалению, скрывал внутреннюю часть кратера, дымившегося со всех сторон из тысячи щелей. Временами, однако, сквозь дым мы замечали потрескавшиеся скалистые стены. Зрелище не было ни поучительным, ни восхитительным; но именно потому, что ничего не было видно, мы медлили в надежде уловить хоть проблеск чего-то еще; и так мы забыли наш медленный счет. Мы стояли на узком гребне огромной бездны: внезапно раздался гром; мы невольно пригнули головы, как будто это могло спасти нас от падающих масс. Вскоре загремели мелкие камни, и, не задумываясь о том, что у нас снова впереди промежуток затишья, и слишком радуясь тому, что выдержали опасность, мы бросились вниз и достигли подножия холма вместе с пепельным дождем, который довольно густо покрыл наши головы и плечи.

Тишбейн был искренне рад снова меня видеть. После небольшого ворчания и подкрепления я смог уделить особое внимание старой и новой лаве. И здесь старший из проводников смог точно объяснить мне признаки, по которым определяется возраст различных пластов. Старые были уже покрыты пеплом и стали совершенно гладкими; новые, особенно те, что остывали медленно, представляли собой странное зрелище. Поскольку, сползая, они увлекали за собой твердые предметы, лежавшие на поверхности, неизбежно случалось, что время от времени несколько из них приходили в соприкосновение друг с другом, и эти, будучи увлечены дальше расплавленным потоком и подтолкнуты один поверх другого, в конечном итоге образовывали твердую массу с удивительными зазубринами и углами, еще более странными, чем у несколько похожих по форме нагромождений айсбергов. Среди этого сплавленного и отработанного материала я нашел много больших камней, которые при ударе молотком на изломе представляют собой совершенное сходство с первозданной горной породой. Проводники утверждали, что это старая лава из самых глубоких недр горы, которую вулкан очень часто выбрасывает наружу.

По возвращении в Неаполь мы заметили несколько небольших одноэтажных домиков примечательного вида и своеобразной постройки, без окон, получающих весь свет из дверей, которые выходили на дорогу. Жители сидят перед ними у дверей с утра до ночи, когда наконец удаляются в свои норы.

Город, который вечером полон суматохи, хотя и иного рода, чем днем, вызвал у меня желание остаться здесь на некоторое время, чтобы по мере своих сил запечатлеть эту оживленную сцену. Однако это будет невозможно.

Неаполь, среда, 7 марта 1787 г.

Naples—An antique-A horse's head.

На этой неделе Тишбейн показал мне и без утайки прокомментировал большую часть художественных сокровищ Неаполя. Будучи отличным знатоком и рисовальщиком животных, он давно обратил мое внимание на бронзовую голову лошади во дворце Колумбрано: мы отправились туда сегодня. Этот памятник искусства помещен во дворе прямо напротив ворот, в нише над колодцем, и действительно вызывает изумление. Каков же был эффект всей головы и тела вместе? Совершенная лошадь должна была быть гораздо крупнее тех, что на площади Святого Марка: более того, одна только голова при внимательном рассмотрении позволяет отчетливо распознать и оценить характер и дух животного. Великолепные лобные кости, раздувающиеся ноздри, навостренные уши, жесткая грива — сильное, возбужденное и полное духа существо!

Мы обернулись, чтобы заметить женскую статую, которая стоит в нише над воротами. Она уже была описана Винкельманом как имитация танцовщицы, с замечанием, что такие артисты представляют нам в живом движении и в величайшем разнообразии ту красоту формы, которую мастера ваяния демонстрируют в как бы окаменевших нимфах и богинях. Она очень легкая и красивая; голова, которая была отбита, была искусно приставлена обратно: в остальном она ничуть не повреждена и, безусловно, заслуживает лучшего места.

Неаполь.

Сегодня я получил ваше дорогое письмо от 16 февраля, продолжайте писать. Я принял меры для пересылки моих писем и буду продолжать это делать, если двинусь дальше. Мне кажется довольно странным читать, что мои друзья не часто видятся друг с другом; а ведь, пожалуй, нет ничего более обычного, чем то, что люди, живущие рядом, не встречаются.

Погода здесь стала пасмурной: близится перемена. Начинается весна, и скоро у нас будут дождливые дни. Вершина Везувия не была ясной с тех пор, как я посетил ее. В последние несколько ночей из него были видны пламя; сегодня он ведет себя тихо, и поэтому ожидаются более сильные извержения.

Штормы последних нескольких дней показали нам великолепное море; именно в такое время можно изучать волны в их самом достойном стиле и форме. Природа, действительно, — единственная книга, которая представляет важный материал на всех своих страницах. С другой стороны, театры перестали доставлять какое-либо развлечение. Во время Великого поста идут только оперы, которые ничем не отличаются от более светских, кроме отсутствия балетов между актами; во всем остальном они настолько веселы, насколько это возможно. В театре Сан-Карло представляют разрушение Иерусалима Навуходоносором: для меня это лишь большое балаганное зрелище; мой вкус совершенно испорчен для подобных вещей.

Сегодня мы были у принца фон Вальдека в Капо-ди-Монте, где находится большая коллекция картин, монет и т. д. Она не очень хорошо организована, но сами вещи выше всяких похвал: теперь мы можем исправить и подтвердить многие традиционные представления. Те монеты, геммы и вазы, которые, подобно карликовым лимонным деревьям, доходят до нас на севере по одной, здесь, в массе, и, так сказать, в своем собственном доме и на родной почве, выглядят совсем иначе. Ибо там, где произведения искусства редки, сама их редкость придает им ценность; здесь мы учимся ценить только то, что обладает внутренней ценностью.

Naples.

Очень высокая цена в настоящее время дается за этрусские вазы, и, конечно, среди них можно найти прекрасные и превосходные экземпляры. Нет путешественника, который не желал бы обладать тем или иным их образцом; здесь, кажется, не ценят деньги так, как дома: боюсь, что и я сам еще буду искушен.

Неаполь, пятница, 9 марта 1787 г.

В этом и заключается приятная сторона путешествий, что даже обычные дела из-за своей новизны и неожиданности часто приобретают вид приключения. Возвращаясь из Капо-ди-Монте, я нанес вечерний визит Филанджиери и увидел сидящую на диване, рядом с хозяйкой дома, даму, чей внешний вид, казалось, мало соответствовал той фамильярности и непринужденности, которые она себе позволяла. В легком полосатом шелковом платье самого обычного покроя и в совершенно необычном чепце вместо головного убора, но с хорошей фигурой, она выглядела как какая-то бедная портниха, которая, будучи поглощена заботой об украшении других, имела мало времени, чтобы уделить его своему собственному внешнему виду; такие люди настолько привыкли ожидать вознаграждения за свой труд, что, кажется, не имеют представления о том, чтобы работать бесплатно для себя. Она не позволила моему приходу нисколько прервать свою болтовню, а продолжала рассказывать о множестве нелепых приключений, которые случились с ней в тот день или которые были вызваны ее собственной brusquerie (резкостью) и порывистостью.

Хозяйка дома хотела помочь мне вставить слово-другое и заговорила о прекрасном местоположении Капо-ди-Монте и о сокровищах, находящихся там. Услышав это, оживленная дама вскочила с дивана с хорошим высоким прыжком, и, стоя на ногах, показалась еще красивее, чем прежде. Она попрощалась и, побежав к двери, сказала, проходя мимо меня: «Филанджиери на днях придут ко мне обедать — надеюсь увидеть и вас». Она исчезла прежде, чем я успел сказать «да». Теперь я узнал, что это была принцесса ———, близкая родственница хозяина дома. [6] Филанджиери были не богаты и жили в подобающем, но скромном стиле; и, как я полагал, так обстояло дело и с моей маленькой принцессой, тем более что такие титулы в Неаполе — отнюдь не редкость. Я записал имя, день и час и ушел, не сомневаясь в том, что в нужное время окажусь в нужном месте.

Неаполь, воскресенье, 11 марта 1787 г.

Поскольку мое пребывание в Неаполе не может быть долгим, я сначала посещаю самые отдаленные точки — близкие же как бы сами попадаются на пути. Я был с Тишбейном в Помпеях, и по дороге все те великолепные виды, которые были нам уже хорошо известны по многим пейзажным рисункам, лежали справа и слева, ослепляя нас своим количеством и непрерывной последовательностью.

Помпеи поражают своей узостью и теснотой; узкие улицы, но совершенно прямые, снабженные с обеих сторон тротуарами; маленькие домики без окон, комнаты освещаются только дверями, которые выходили в атриум и галереи. Даже общественные здания, гробница у ворот, храм, а также вилла в окрестностях — скорее модели и кукольные домики, чем настоящие здания. Комнаты, коридоры, галереи — все расписано яркими и веселыми красками, поверхности стен однородны; в центре — какая-нибудь искусная роспись (большинство из них было удалено); по краям и в углах — легкие изящные арабески, заканчивающиеся красивыми фигурками нимф или детей; в то время как в других из цветочных гирлянд появляются звери, дикие и домашние. Так город, который сначала был засыпан горячим дождем из камней и пепла, а впоследствии разграблен искателями, даже в своем нынешнем совершенно пустынном состоянии свидетельствует о вкусе к живописи и искусствам, общем для всего народа, о котором самый восторженный дилетант наших дней не имеет ни представления, ни чувства, и потому не замечает его отсутствия.

[6] Сестра Филанджиери.

Когда рассматриваешь расстояние этого города от Везувия, становится ясно, что вулканический материал, который засыпал его, не мог быть принесен сюда ни внезапным порывом горы, ни ветром. Мы должны скорее предположить, что эти камни и пепел некоторое время плавали в воздухе, подобно облакам, пока наконец не упали на обреченный город.

Чтобы составить ясное и точное представление об этом событии, достаточно подумать о горной деревне, засыпанной снегом. Пространства между домами, да и сами разрушенные дома были заполнены; однако не исключено, что кое-где каменная кладка могла выглядывать над поверхностью, и таким образом привлечь внимание тех, кто разбивал холм под виноградники и сады. И, несомненно, многие владельцы, раскапывая свою часть, должны были сделать ценные находки. Несколько комнат были найдены совершенно пустыми, а в углу одной из них была замечена куча пепла, под которой было скрыто множество предметов домашнего обихода и произведений искусства.

Странное и в некоторой степени неприятное впечатление, которое оставляет этот мумифицированный город, мы развеяли, когда, сидя в беседке маленького трактира у самого моря (где мы съели скромный обед), наслаждались синим небом, сверкающей рябью моря и ярким солнечным светом; и лелеяли надежду, что, когда виноградный лист снова покроет холм, мы все сможем нанести ему второй визит и снова приятно провести время вместе в том же месте.

Приближаясь к городу, мы снова наткнулись на маленькие коттеджи, которые теперь показались нам совершенно похожими на те, что в Помпеях. Мы получили разрешение войти в один из них и нашли его чрезвычайно чистым — аккуратно сплетенные стулья с тростниковыми сиденьями, буфет, весь покрытый позолотой или расписанный пестрыми цветами и сильно лакированный. Таким образом, спустя столько веков и столько бесчисленных перемен, эта страна прививает своим жителям те же обычаи и привычки, те же склонности и вкусы.

Неаполь, понедельник, 12 марта 1787 г.

Сегодня, по своему обыкновению, я медленно прошел по городу, отмечая несколько моментов для будущего его описания, о чем, к сожалению, сегодня не могу ничего сообщить. Все сводится к одному выводу: высокоблагодатная земля, которая в изобилии дает главные предметы первой необходимости, порождает и людей счастливого нрава, которые без хлопот и тревог доверяют завтрашнему дню принести им то, чего не хватало сегодня, и, следовательно, живут беззаботной, беспечной жизнью. Мгновенное удовлетворение, умеренные наслаждения, мимолетная печаль и веселое смирение!

Утро было холодным и сырым, с небольшим дождем. Во время прогулки я наткнулся на место, где большие плиты мостовой казались совершенно чистыми. К моему большому удивлению, я увидел на этом гладком и ровном месте группу оборванных мальчишек, сидевших на корточках в кругу и протягивавших руки к земле, как будто чтобы согреть их. Сначала я принял это за какую-то игру, в которую они играли; когда же я заметил полное серьезности и спокойствия выражение их лиц, с оттенком удовлетворенной потребности, я напряг свой мозг до предела, но он отказался просветить меня так, как я желал. Поэтому я был вынужден спросить, что могло побудить этих маленьких чертенят занять такое странное положение и собрать их в столь правильный круг.

На это мне сообщили, что соседний кузнец нагревал обод колеса, и что это делается следующим образом: железный обод кладется на мостовую, а вокруг него накладывается столько дубовой щепы, сколько считается достаточным, чтобы размягчить железо до требуемой степени. Зажженное дерево сгорает, обод приклепывается к колесу, а пепел тщательно сметается. Маленькие бродяги пользуются теплом, переданным мостовой, и не покидают места, пока не извлекут из него последнее излучение тепла. Подобные примеры довольства и находчивого использования того, что в противном случае было бы потрачено впустую, встречаются здесь в большом количестве. Я замечаю в этом народе самую проницательную и активную предприимчивость, не для того, чтобы нажить богатство, а для того, чтобы жить без забот.

Вечер.

Чтобы вчера не ошибиться с домом моей странной маленькой принцессы и быть там вовремя, я нанял извозчика. Он остановился перед парадным входом просторного дворца. Поскольку я не ожидал попасть в столь великолепное жилище, я повторил ему совершенно отчетливо имя; он заверил меня, что все верно. Вскоре я оказался в просторном дворе, тихом и уединенном, пустом и чистом, окруженном главным зданием и боковыми постройками. Архитектура была в хорошо известном легком неаполитанском стиле, как и расцветка. Прямо передо мной был парадный портик и широкая, но не очень высокая лестница. По обе стороны от нее стояла вереница слуг в великолепных ливреях, которые, когда я проходил мимо них, низко кланялись. Я почувствовал себя султаном из сказки Виланда и, следуя его примеру, набрался храбрости. Затем меня встретили старшие слуги, пока наконец самый придворный из них не открыл дверь и не ввел меня в просторную залу, которая была такой же великолепной, но и такой же пустой, как и все предыдущие. Проходя туда и обратно, я заметил в боковой комнате стол, накрытый человек на сорок, с великолепием, соответствующим всему окружающему. Теперь вошел светский священник и, не спрашивая, кто я и откуда, подошел ко мне, как будто я был ему уже знаком, и заговорил на самые обыденные темы.

Naples—A dinner party.

Пара двустворчатых дверей распахнулась и тут же снова закрылась, когда вошел мужчина довольно преклонных лет. Священник немедленно направился к нему, как и я; мы приветствовали его несколькими словами вежливости, на которые он ответил лающим, заикающимся тоном, так что я едва мог разобрать хоть слог из его готтентотского диалекта. Когда он занял свое место у печи, священник отошел, и я последовал за ним. Вошел дородный бенедиктинец в сопровождении младшего члена своего ордена. Он подошел поприветствовать хозяина и, будучи также облаянным, удалился к окну. Регулярное духовенство, особенно те, чье облачение им к лицу, имеет большое преимущество в обществе; их костюм — знак смирения и отречения от себя, в то же время он придает носящим его решительно достойный вид. В своем поведении они могут легко, не унижая себя, казаться покорными и уступчивыми; а затем, когда они отстаивают собственное достоинство, их самоуважение сидит на них хорошо, хотя другим это не так легко было бы простить. Так было и с этим человеком. Когда я спросил его о Монте-Кассино, он немедленно пригласил меня туда и пообещал самый лучший прием. Тем временем комната наполнилась людьми; прибыли офицеры, придворные, другие регулярные священники и даже несколько капуцинов. Еще раз открылись и закрылись двустворчатые двери; вошла пожилая дама, несколько старше моего хозяина; и теперь присутствие той, кого я принял за хозяйку дома, заставило меня почувствовать себя совершенно уверенно в том, что я нахожусь в чужом особняке, где я был совершенно неизвестен его владельцам. Обед был подан, и я держался близко к моим друзьям-монахам, чтобы проскользнуть с ними в рай столовой, когда вдруг увидел Филанджиери с женой, которые вошли и извинились за то, что так опоздали. Вскоре после этого моя маленькая принцесса вошла в комнату и, кивая, подмигивая и кланяясь всем по пути, подошла прямо ко мне. — «Очень хорошо с вашей стороны сдержать слово, — воскликнула она, — смотрите, садитесь рядом со мной, — вы получите лучшие кусочки, — подождите, впрочем, минуту; я должна выяснить, где мое место, а потом не забудьте занять свое место рядом со мной». Так скомандовав, я последовал за различными поворотами, которые она делала; и наконец мы достигли наших мест, имея бенедиктинца прямо напротив, а Филанджиери — с другой стороны от меня. — «Блюда все хороши, — заметила она, — все постное, но отборное: я укажу вам лучшие. Но теперь я должна подзадорить священников, — хамов! Терпеть их не могу; каждый день они отрезают новый кусок от нашего поместья. То, что у нас есть, мы хотели бы тратить на себя и наших друзей». Суп был подан, — бенедиктинец потягивал свой очень неторопливо. — «Прошу вас, не стесняйтесь, — ложка слишком мала, боюсь; я велю принести вам побольше. Ваши преподобия привыкли к хорошему куску». Добрый отец ответил: — «В вашем доме, сударыня, все настолько превосходно и так хорошо устроено, что даже гораздо более знатные гости, чем ваш покорный слуга, нашли бы все к своему полному удовлетворению».

Из пирожков бенедиктинец взял только один; она крикнула ему: — «Прошу вас, возьмите полдюжины; выпечка, ваше преподобие, несомненно, знаете, легко усваивается». Со здравым смыслом он взял еще один пирожок, поблагодарив принцессу за внимание, как будто не видел насквозь ее злобной насмешки. И так же какая-то твердая паста дала ей повод выплеснуть свою злобу; ибо, когда монах взял себе кусочек, второй скатился с блюда к его тарелке — «Третий! ваше преподобие; вы, кажется, стремитесь заложить фундамент» — «Когда такие превосходные материалы предоставлены в его распоряжение, труды архитектора легки», — ответило его преподобие. Так она продолжала постоянно, лишь изредка делая паузу, чтобы сдержать свое обещание указывать мне лучшие блюда.

Naples—A dinner party.

Все это время я беседовал с моим соседом на самые серьезные темы. Абсолютно, я никогда не слышал, чтобы Филанджиери произнес бессмысленную фразу. В этом отношении, да и во многих других, он напоминает нашего достойного друга Георга Шлоссера, с той разницей, что первый, как неаполитанец и человек мира, имел более мягкую натуру и более легкие манеры.

В течение всего этого времени моя озорная соседка не давала церковной братии ни минуты передышки. Прежде всего, рыба на этом постном обеде, поданная в имитации мяса всех видов, давала ей неисчерпаемые возможности для всякого рода непочтительных и недоброжелательных замечаний; особенно в оправдание и защиту вкуса к мясу она заметила, что люди хотят иметь форму, чтобы придать вкус, даже когда сущность запрещена.

Многие другие подобные шутки были замечены мною в то время, но я не в настроении повторять их. Шутки такого рода, сказанные свежо и слетающие с красивых губ, могут быть терпимыми, если не сказать забавными, но записанные черным по белому, они теряют всякое очарование, по крайней мере для меня. Затем, смело брошенная острота имеет ту особенность, что в данный момент она радует нас, удивляя своей смелостью, но когда ее рассказывают впоследствии, она звучит оскорбительно и вызывает отвращение.

Принесли десерт, и я боялся, что перекрестный огонь будет продолжаться, когда внезапно моя прекрасная соседка совершенно спокойно повернулась ко мне и сказала: — «Священники могут спокойно глотать свое сиракузское вино, ибо мне не удается довести ни одного из них до смерти, — нет, даже не удается испортить им аппетит. Теперь позвольте мне поговорить с вами о чем-то разумном; ибо какой тяжелой вещью должен быть разговор с Филанджиери! Доброе создание; он задает себе много хлопот ни из-за чего. Я часто говорю ему: если вы создаете новые законы, мы должны задавать себе новые хлопоты, чтобы выяснить, как мы можем немедленно нарушить их, точно так же, как мы уже ни во что не ставили старые. Только посмотрите теперь, как прекрасен Неаполь! Уже много лет люди живут без забот и довольны, и если время от времени какого-нибудь беднягу вешают, все остальные продолжают свой веселый путь». Затем она предложила мне нанести визит в Сорренто, где у нее было большое поместье; ее управляющий угостил бы меня лучшей рыбой и восхитительной mungana (мясом сосущего теленка). Горный воздух и бесподобный вид наверняка излечили бы меня от всякой философии, — тогда она приехала бы сама, и не осталось бы ни следа от всех моих морщин, которые, кстати, я позволил появиться раньше времени, и вместе мы бы очень весело провели время.

Неаполь, 13 марта 1787 г.

Сегодня я тоже пишу вам несколько строк, чтобы письмо могло вызвать письмо. Дела мои идут хорошо — однако я вижу меньше, чем следовало бы. Место располагает к ленивому и легкому образу жизни; тем не менее, мое представление о нем постепенно становится все более полным.

В воскресенье мы были в Помпеях. Много бедствий случалось в мире, но ни одно из них не доставило столько развлечений потомству, как это. Я едва ли знаю что-либо более интересное. Дома маленькие и стоят близко друг к другу, но внутри они все изысканно расписаны. Городские ворота примечательны, с гробницами рядом с ними. Гробница жрицы, полукруглая скамья с каменной спинкой, на которой была вырезана надпись крупными буквами. Поверх спинки открывается вид на море и заходящее солнце — великолепное место, достойное прекрасной идеи.

Мы нашли там хорошую и веселую компанию из Неаполя; люди совершенно естественны и беззаботны. Мы обедали в «Торре-дель-Аннунциата», поставив наш стол прямо у моря. День был чрезвычайно хорош. Вид на Кастелламмаре и Сорренто — близкий и несравненный. Мои спутники были в полном восторге, восхваляя свою родную местность; некоторые утверждали, что без вида на море невозможно жить. Для меня вполне достаточно того, что я имею его образ в своей душе, и поэтому, когда придет время, могу благополучно вернуться в свой горный дом.

К счастью, здесь есть очень честный пейзажист, который придает своим работам само впечатление богатой и открытой местности вокруг. Он уже выполнил для меня несколько эскизов.

Naples—Pompeii—Portici.

Везувианские произведения я теперь довольно хорошо изучил; вещи, однако, приобретают иное значение, когда видишь их в связи. По-хорошему, я должен посвятить остаток своей жизни наблюдению: я открыл бы многое, что расширило бы знания человека. Пожалуйста, передайте Гердеру, что мои ботанические открытия постоянно продвигаются; это все тот же принцип, но требуется целая жизнь, чтобы разработать его. Возможно, я уже в состоянии набросать его основные линии.

Теперь я могу наслаждаться музеем в Портичи. Обычно люди делают его первым объектом, — мы намерены сделать его последним. Пока я не знаю, смогу ли я продлить свое путешествие; все склоняет меня к возвращению в Рим на Пасху. Я позволю вещам идти своим чередом.

Анжелика взялась написать сцену из моей «Ифигении». Мысль — очень счастливый сюжет для картины, и она изобразит его превосходно. Это момент, когда Орест снова оказывается в присутствии своей сестры и друга. Что говорят друг другу эти трое персонажей, она обозначила группировкой и передала их слова в выражении их лиц. По этому описанию вы можете судить, насколько она чувствительна и как быстро схватывает все, что соответствует ее натуре. И это действительно поворотный пункт всей драмы.

Будьте здоровы и любите меня! Здесь люди все очень хорошие, даже если они не знают, что со мной делать. Тишбейн, с другой стороны, нравится им гораздо больше. Сегодня вечером он наспех нарисовал несколько голов в натуральную величину, вокруг которых они суетились так же странно, как новозеландцы при виде военного корабля. Об этом забавный анекдот.

Тишбейн имеет большой талант рисовать пером фигуры богов и героев в натуральную величину и даже больше. Он использует очень мало линий, но ловко накладывает тени широким карандашом, так что головы выступают округло и благородно. Зрители смотрели с изумлением и были в высшем восторге. Наконец, их пальцы зачесались попробовать рисовать; они выхватили кисти и начали рисовать — друг другу бороды, малевали лица друг друга. Разве это не была оригинальная черта человеческой природы? И это происходило в элегантном кругу, в доме того, кто сам был искусным рисовальщиком и художником! Невозможно составить представление об этой расе, не увидев ее.

Казерта, среда, 14 марта 1787 г.

Я здесь в гостях у Хаккерта, в его весьма приятных апартаментах, которые были отведены ему в древнем замке. Новый дворец, несколько огромный и эскориалоподобный, четырехугольного плана, со многими дворами, достаточно королевский. Место необычайно красивое, на одной из самых плодородных равнин в мире, и все же сады граничат с горами. Оттуда акведук низвергает целую реку, чтобы снабжать водой дворец и район; и все это может, при случае, быть направлено на искусственно устроенные скалы, чтобы образовать самый великолепный каскад. Сады прекрасно разбиты и хорошо сочетаются с районом, который сам по себе считается садом.

Замок поистине королевский. Мне он, однако, кажется особенно мрачным; и никто из нас не мог заставить себя счесть огромные и пустые комнаты уютными. Король, вероятно, того же мнения, ибо он приказал построить дом на горах, который, будучи меньше и более соразмерным человеческой малости, предназначен для охотничьего домика и загородной резиденции.

Казерта, четверг, 15 марта 1787 г.

Хаккерт очень удобно устроился в старом замке — он достаточно просторен для всех его гостей. Постоянно занятый рисованием и живописью, он, тем не менее, очень общителен и легко привлекает к себе людей, так как в конце концов обычно делает каждого своим учеником; он также совершенно покорил меня тем, что терпеливо сносит мои слабости, и настаивает, прежде всего, на четкости рисунка и выразительном и ясном сохранении. Когда он пишет, у него всегда наготове три краски; и по мере того, как он работает и использует одну за другой, получается картина, — не знаешь как или откуда. Хотел бы я, чтобы исполнение было таким же легким, как оно выглядит. С обычной прямотой он сказал —: «У вас есть способности, но вы не способны ничего достичь; оставайтесь со мной полтора года, и вы сможете создавать произведения, которые будут радовать вас самих и других». Разве это не текст, на который можно вечно проповедовать дилетантам: — Мы хотели бы посмотреть, какого рода ученика мы можем из вас сделать.

Naples—Sulzer's theory of the fine arts.

Особое доверие, которым королева удостаивает его, проявляется не только в том, что он дает практические уроки принцессам, но еще больше в том, что его часто вызывают вечером, чтобы поговорить с ними и наставить их в искусстве и смежных предметах. Он делает книгу Зульцера основой таких лекций, выбирая статьи, в зависимости от того, является ли его целью развлечение или убеждение.

Я был вынужден одобрить это и, как следствие, посмеяться над самим собой. Какая разница между тем, кто хочет исследовать принципы, и тем, чья высшая цель — воздействовать на мир и учить их для их собственного частного развлечения. Теория Зульцера всегда была мне противна из-за ложности ее фундаментальной максимы, но теперь я увидел, что книга содержит гораздо больше, чем требует толпа. Разнообразная информация, которая здесь сообщается, образ мышления, которым только и может удовлетвориться такой активный ум, как у Зульцера, должно быть, был вполне достаточен для обычных людей.

Много счастливых и полезных часов я провел с реставратором картин Андерсом, который был вызван сюда из Рима, проживает в замке и усердно занимается своей работой, в которой король принимает большое участие. О его мастерстве в реставрации старых картин я не смею начинать говорить, так как необходимо было бы описать весь процесс этого еще трудного ремесла, — и в чем заключается трудность проблемы и заслуга успеха.

Казерта, 16 марта 1787 г.

Ваше дорогое письмо от 19 февраля дошло до меня сегодня, и я должен немедленно отправить слово-другое в ответ. Как я был бы рад снова прийти в себя, думая о своих друзьях!

Неаполь — это рай: в нем каждый живет в своего рода опьяняющем самозабвении. Так же и со мной; я едва узнаю себя — я кажусь совершенно другим человеком. Вчера я сказал себе: либо ты всегда был сумасшедшим, либо ты такой сейчас.

Я посетил руины древней Капуи и все, что с ней связано.

В этой стране впервые начинаешь иметь истинное представление о том, что такое растительность и зачем человек возделывает поля. Лен здесь уже близок к цветению, а пшеница — в полтора пяди высотой. Вокруг Казерты земля совершенно ровная, поля обработаны так чисто и тонко, как грядки в саду. Все они засажены тополями, и от дерева к дереву тянется виноград; и все же, несмотря на эту тень, почва внизу дает самые лучшие и самые обильные урожаи, какие только возможны. Какими они будут, когда весна придет в полную силу! До сих пор у нас были очень холодные ветры, и на горах лежал снег.

В течение четырнадцати дней я должен решить, ехать на Сицилию или нет. Никогда прежде я не был так бросаем из стороны в сторону в принятии решения: каждый день что-то будет происходить, чтобы рекомендовать поездку; на следующее утро — какое-то обстоятельство будет против нее. Два духа борются за меня.

Я говорю это по секрету и только для моих подруг: не говорите ни слова об этом моим друзьям-мужчинам. Я прекрасно знаю, что с моей «Ифигенией» обошлись странно. Публика была так привычна к старой форме, выражения, которые она усвоила из частого слушания и чтения, были ей знакомы; и теперь совсем другой тон звучит в ее ушах; и я ясно вижу, что никто, по сути, не благодарит меня за бесконечные усилия, которые я приложил. Такая работа никогда не бывает закончена: она должна, однако, сойти за таковую, как только автор сделал все возможное, учитывая время и обстоятельства.

Все это, однако, не сможет удержать меня от попытки проделать подобную операцию с «Тассо». Возможно, было бы лучше бросить его в огонь; однако я буду придерживаться своего решения, и так как он должен быть тем, что он есть, я сделаю из него чудесное произведение. По этой причине мне приятно видеть, что печатание моих работ идет так медленно; и затем, опять же, хорошо быть на расстоянии от ропота наборщика. Довольно странно, что даже в своих самых независимых действиях ожидаешь, более того, требуешь стимула.

Naples—Lady Hamilton.

Казерта, 16 марта 1787 г.

Если в Риме можно легко настроиться на учебу, здесь можно только жить. Ты забываешь себя и мир; и для меня странное чувство — ходить с людьми, которые не думают ни о чем, кроме как о наслаждении собой. Сэр Уильям Гамильтон, который все еще проживает здесь в качестве посла Англии, наконец, после своей долгой любви к искусству и долгого изучения, открыл самого совершенного из ценителей природы и искусства в прекрасной молодой женщине. Она живет с ним: англичанка лет двадцати. Она очень красива и обладает прекрасной фигурой. Старый рыцарь заказал для нее греческий костюм, который ей чрезвычайно идет. Одетые в него, распустив волосы и взяв пару шалей, она демонстрирует все возможное разнообразие поз, выражений и взглядов, так что в конце концов зрителю почти кажется, что это сон. Созерцаешь здесь в совершенстве, в движении, в восхитительном разнообразии все то, что величайшие художники радовались возможности создать. Стоя, на коленях, сидя, лежа, серьезная или грустная, игривая, ликующая, раскаивающаяся, распутная, угрожающая, встревоженная — все психические состояния быстро следуют одно за другим. С удивительным вкусом она приспосабливает складки своей вуали к каждому выражению, и одним и тем же платком делает все виды головных уборов. Старый рыцарь держит для нее свет и вкладывает в это представление всю свою душу. Он думает, что может разглядеть в ней сходство со всеми самыми знаменитыми антиками, всеми красивыми профилями на сицилийских монетах — да, даже с самим Аполлоном Бельведерским. Это, по крайней мере, точно — развлечение уникально. Мы провели два вечера за этим с полным наслаждением. Сегодня Тишбейн занят тем, что пишет ее портрет.

То, что я увидел и сделал выводы о персонале двора, требует дальнейшей проверки, прежде чем я запишу это. Сегодня король уехал охотиться на волков: они надеются убить по крайней мере пять.

Неаполь, 17 марта 1787 г.

Когда я хочу написать слова, перед глазами встают только образы — прекрасная земля, свободное море; туманные острова, ревущая гора; — силы изобразить все это отказывают мне.

Здесь, в этой стране, наконец понимаешь, как это вообще пришло в голову человеку возделывать землю — здесь, где она производит все, и где можно ожидать от трех до пяти урожаев в год.

Я много видел и еще больше размышлял. Мир открывается мне все больше и больше — все, даже то, что я давно знал, наконец становится моим собственным. Как быстро познавать, но как медленно применять на практике человеческое существо!

Единственная жалость в том, что я не могу в каждый момент сообщать другим свои наблюдения. Но, как человек и как художник, здесь бываешь бросаем из стороны в сторону сотней собственных идей, в то время как мои услуги требуются сотнями людей. Моя ситуация своеобразна и странна; я не могу свободно сопереживать чужому бытию, потому что нахожу собственные усилия настолько напряженными.

И в конце концов, мир — это не что иное, как колесо; по всей своей периферии он везде одинаков, но, тем не менее, он кажется нам таким странным, потому что мы сами вращаемся вместе с ним.

То, что я всегда говорил, действительно сбылось: только в этой стране я начинаю понимать и разгадывать многие явления природы и сложности мнений. Я собираю отовсюду и привезу с собой очень многое, — безусловно, много любви к своей родной земле и радость жить с несколькими дорогими друзьями.

Что касается моего сицилийского тура, боги все еще держат весы в своих руках: стрелка все еще колеблется.

Кто может быть тем другом, который так загадочно объявился? Только бы мне не пренебречь им в моем паломничестве и туре по острову!

Фрегат из Палермо вернулся: через восемь дней он снова отплывает. Отправлюсь ли я с ним и вернусь ли в Рим к Страстной неделе, я еще не решил. Никогда в жизни я не был так нерешителен: пустяк склонит чашу весов.

С людьми я лажу несколько лучше: ибо чувствую, что нужно взвешивать их по весу авуардюпуа, а не на ювелирных весах; так как, к сожалению, друзья слишком часто взвешивают друг друга в своих ипохондрических настроениях и в чрезмерно требовательном духе.

Здесь люди ничего не знают друг о друге; они едва замечают, что другие тоже идут своим путем, бок о бок с ними. Они бегают весь день взад-вперед в раю, не оглядываясь вокруг; и если соседние врата ада начинают открываться и бушевать, они прибегают к Святому Януарию.

Проходить сквозь такое бесчисленное множество людей, с их беспокойным возбуждением, странно, но благотворно. Здесь они все пересекают и перекрещивают друг друга, и все же каждый находит свой путь и свою цель. В такой большой толпе и суете я чувствую себя совершенно спокойным и одиноким; чем шумнее становятся улицы, тем спокойнее я двигаюсь.

Naples—Rousseau.

Я часто думаю о Руссо и его ипохондрической неудовлетворенности; и я вполне могу понять, как столь тонкая организация могла быть расстроена. Если бы я сам не чувствовал такой симпатии к объектам природы и если бы я не видел, что в кажущейся путанице сотни внешне противоречивых наблюдений могут быть примирены и расположены рядом, подобно тому как геометр с помощью поперечной линии проверяет множество измерений, я бы часто считал себя безумным.

Неаполь, 18 марта 1787 г.

Мы не должны больше откладывать наш визит в Геркуланум и музей в Портичи, где собраны и хранятся диковины, извлеченные из него. Этот древний город, лежащий у подножия Везувия, был полностью покрыт лавой, которая последующими извержениями постепенно поднялась так высоко, что здания в настоящее время находятся на шестьдесят футов ниже поверхности. Город был обнаружен рабочими, наткнувшимися на мраморный тротуар, когда они копали колодец. Очень жаль, что раскопки не велись систематически немецкими горняками; ибо общепризнано, что работы, которые проводились наугад и в надежде на добычу, испортили немало благородных памятников античного искусства. Спустившись на шестьдесят ступеней в яму, при свете факелов вы с восхищением взираете на театр, который когда-то стоял под открытым небом, и слушаете гида, рассказывающего обо всем, что было там найдено и вывезено.

Мы вошли в музей по хорошей рекомендации и были хорошо приняты; тем не менее нам не разрешили делать никаких зарисовок. Возможно, благодаря этому мы уделили больше внимания тому, что видели, и более живо перенеслись в те давно минувшие времена, когда все эти вещи окружали своих живых владельцев и служили для пользы и наслаждения жизнью. Маленькие домики и комнаты Помпеи показались мне теперь одновременно более просторными и более тесными — более тесными, потому что я представлял их себе забитыми до отказа таким множеством драгоценных предметов; более просторными, потому что эти самые предметы не могли быть обставлены лишь как предметы первой необходимости, но, будучи украшены самыми изящными и остроумными приемами подражательных искусств, они не только радовали вкус, но и должны были расширять сознание гораздо больше, чем это когда-либо могло сделать самое просторное жилище.

Здесь видишь, например, благородной формы ведро, увенчанное по краю богато украшенным ободком. При более внимательном рассмотрении обнаруживаешь, что этот ободок поднимается с двух сторон и таким образом образует удобные ручки, за которые сосуд можно поднимать. Лампы, в зависимости от количества фитилей, украшены масками и креплениями, так что каждая горелка освещает подлинную фигуру искусства. Мы также видели несколько высоких и изящно тонких железных подставок для ламп, где подвесные горелки были украшены фигурками всех видов, демонстрирующими удивительное богатство изобретательности; и поскольку, чтобы радовать и услаждать глаз, они качаются и колеблются, эффект превосходит всякое описание.

В надежде на возможность нанести второй визит мы следовали за служителем из комнаты в комнату и черпали все возможное наслаждение и наставление из беглого осмотра.

Неаполь, понедельник, 19 марта 1787 г.

Naples—Engagement with Kniep.

За последние несколько дней я завел новое знакомство. Тишбейн три или четыре недели верно оказывал мне всю возможную помощь и усердно объяснял мне произведения как природы, так и искусства. Вчера, однако, после посещения музея в Портичи, мы побеседовали и пришли к выводу, что, учитывая его собственные художественные цели, он не может с честью для себя выполнять работы, которые в надежде на будущее назначение в Неаполе он взял на себя для двора и нескольких лиц в городе, равно как и не может уделить должное внимание моим взглядам, желаниям и прихотям. С искренними пожеланиями мне успеха он поэтому порекомендовал мне в качестве постоянного спутника молодого человека, которого с тех пор, как я прибыл сюда, я часто видел, не без некоторой симпатии и расположения к нему. Его зовут Книп, который после долгого пребывания в Риме приехал в Неаполь как на истинное поприще и стихию пейзажиста. Еще в Риме я слышал о нем как об искусном рисовальщике — только его прилежание не очень хвалили. Я довольно хорошо изучил его характер и думаю, что основа этого порицания проистекает скорее из недостатка решительности, который, безусловно, может быть преодолен, если мы будем долго вместе. Благоприятное начало укрепляет меня в этой надежде; и если он продолжит в том же духе, мы останемся хорошими спутниками на некоторое время.

Неаполь, 19 марта 1787 г.

Нужно только пройтись по улицам и держать глаза широко открытыми, и вы обязательно увидите самые бесподобные сцены. На Моле, одном из самых шумных кварталов города, я вчера видел Пульчинеллу, который на временной сцене из досок ссорился с обезьяной, в то время как с балкона наверху довольно хорошенькая девушка выставляла свои прелести на всеобщее обозрение. Недалеко от обезьяны и ее сцены шарлатан-лекарь рекомендовал доверчивой толпе свои снадобья от всех болезней. Такая сцена, написанная Герардом Доу, не преминула бы очаровать современников и потомков.

Сегодня, кроме того, был праздник Святого Иосифа. Он покровитель всех Fritaruoli — то есть кондитеров, и понимает выпечку в самом широком смысле. Поскольку под черным и кипящим маслом, конечно, должны бушевать жаркие пламена, — поэтому всякого рода мучения огнем входят в его ведение. Соответственно, вчера вечером, в канун дня святого, фасады домов были украшены картинами, насколько хватало мастерства обитателей, изображающими души в чистилище или Страшный суд с обилием огня и пламени. Перед дверями на наскоро сооруженных очагах шипели сковородки. Один партнер замешивал тесто, другой придавал ему форму кренделей и бросал в кипящее сало; третий стоял у сковороды, держа короткий вертел, которым он вынимал крендели, как только они были готовы, и сдвигал их на другой вертел четвертому участнику, который предлагал их прохожим. Двое последних были обычно молодыми подмастерьями и носили белые кудрявые парики — этот головной убор является неаполитанским символом ангела. Другие фигуры дополняли группу; они были заняты тем, что подносили вино занятым поварам или пили сами, крича и пыхтя все это время; ангелы и повара тоже все шумели. Люди толпились, чтобы купить — ибо вся выпечка продается дешево в этот вечер, а часть прибыли отдается бедным.

Сцены такого рода можно наблюдать без конца. Так бывает каждый день; всегда что-то новое — какая-то свежая нелепость. Разнообразие костюмов, которые встречаешь на улицах; множество переулков на одной только улице Толедо!

Таким образом, здесь полно самого оригинального развлечения, если только жить вместе с народом; это так естественно, что почти сам становишься естественным. Ибо это исконная родина Пульчинеллы, истинной национальной маски — Арлекина из Бергамо и Гансвурста из Тироля. Этот Пульчинелла теперь — совершенно спокойный, уравновешенный, несколько безразличный, возможно, ленивый, и все же юмористичный малый. И так везде встречаешь «кельнера» и «хаускнехта». С нашим я вчера особенно повеселился, и все же это было не более чем то, что я послал его за бумагой и перьями. Полунедоразумение, небольшое промедление, хорошее настроение и плутовство создали самую забавную сцену, которую можно было бы с большим успехом разыграть на любой сцене.

Неаполь, вторник, 20 марта 1787 г.

Известие о том, что только что началось извержение лавы, которое, взяв направление на Оттаьяно, было невидимо в Неаполе, побудило меня посетить Везувий в третий раз. Едва я выпрыгнул из своего кабриолета (двухколесного одноконного экипажа) у подножия горы, как немедленно появились два гида, которые сопровождали нас при нашем предыдущем восхождении. Я не хотел обходиться ни одним из них, но взял одного из благодарности и по привычке, другого — из доверия к его суждению, а обоих — для большего удобства. Поднявшись на вершину, старший гид остался с нашими плащами и провизией, в то время как младший последовал за мной, и мы смело направились прямо к густому столбу дыма, который вырывался из дна воронки; затем мы быстро спустились по его стороне, пока, наконец, под ясным небом мы отчетливо не увидели лаву, извергаемую из клубящихся облаков дыма.

Можно слышать об объекте тысячу раз, но его характерные черты никогда не будут уловлены, пока мы не увидим его собственными глазами. Поток лавы был небольшим, возможно, не шире десяти футов, но то, как он стекал по пологой и довольно ровной равнине, было примечательно. По мере того как он тек, он остывал как по бокам, так и на поверхности, образуя нечто вроде канала, дно которого постоянно поднималось вследствие того, что расплавленная масса застывала под огненным потоком, который с равномерным действием сбрасывал вправо и влево шлаки, плававшие на его поверхности. Таким образом, в конце концов была насыпана правильная дамба, в которой светящийся поток тек так же тихо, как любой мельничный поток. Мы прошли вдоль довольно высокой дамбы, в то время как шлаки регулярно скатывались с боков у наших ног. Некоторые трещины в канале дали возможность взглянуть на живой поток снизу, и, когда он устремлялся вперед, мы наблюдали за ним сверху.

Очень яркое солнце делало светящуюся лаву тусклой; но умеренный пар поднимался от нее в чистый воздух. Я почувствовал огромное желание подойти ближе к тому месту, где она вырывалась из горы; там, как уверял мой гид, она сразу образовывала своды и крыши над собой, на которых он часто стоял. Чтобы увидеть и испытать это явление, мы снова поднялись на холм, чтобы подойти к этому месту сзади. К счастью, в этот момент место было очищено довольно сильным ветром, но не полностью, ибо вокруг него дым завихрялся из тысячи щелей; и вот, наконец, мы стояли на вершине твердой крыши (которая выглядела как затвердевшая масса скрученного теста), но которая, однако, выступала так далеко наружу, что увидеть бурлящую лаву было невозможно.

Мы рискнули пройти еще около двадцати шагов, но земля, на которую мы ступали, становилась все горячее и горячее, в то время как вокруг нас клубился гнетущий пар, который заслонял и скрывал солнце; гид, который был на несколько шагов впереди меня, внезапно повернул назад и, схватив меня, поспешно вывел из этого стигийского испарения.

После того как мы освежили глаза ясным видом и промыли десны и горло вином, мы снова обошли кругом, чтобы заметить любые другие особенности, которые могли бы характеризовать этот пик ада, возвышающийся посреди рая. Я снова внимательно наблюдал за некоторыми расщелинами, по виду похожими на вулканические кузницы, которые не испускали дыма, но постоянно выбрасывали струю горячего светящегося воздуха. Все они были словно обиты своего рода сталактитом, который покрывал воронку до самого верха своими узлами и ситцевым разнообразием цветов. Из-за неровности кузниц я нашел много образцов этой сублимации, висящих в пределах досягаемости, так что с помощью наших посохов и небольшой сноровки мы смогли отколоть несколько штук и забрать их. Я видел в лавках торговцев лавой похожие образцы, помеченные просто «Лава»; и я был в восторге от того, что обнаружил, что это вулканическая сажа, осажденная из горячего пара и отчетливо демонстрирующая сублимированные минеральные частицы, которые она содержала.

Самый великолепный закат, небесный вечер освежили меня по возвращении; все же я чувствовал, как все великие контрасты смущают ум и чувства. От ужасного к прекрасному — от прекрасного к ужасному; каждое уничтожает другое и порождает чувство безразличия. Безусловно, неаполитанец был бы совсем другим существом, если бы не чувствовал себя так зажатым между Элизиумом и Тартаром.

Неаполь, 22 марта 1787 г.

Если бы меня не подгонял немецкий дух и желание учиться и делать, а не наслаждаться, я бы задержался здесь подольше в этой школе беззаботной и счастливой жизни и попытался бы извлечь из нее еще больше пользы. Здесь для довольства достаточно, если у человека есть хоть какой-то доход. Расположение города, мягкость климата никогда не могут быть достаточно воспеты; но именно к ним почти исключительно отсылают чужестранца.

Naples-Sir William Hamilton.

Без сомнения, тот, у кого есть избыток времени, такта и средств, мог бы остаться здесь на долгое время с пользой для себя. Так, сэр Уильям Гамильтон сумел в высшей степени насладиться долгим пребыванием в этом городе и теперь, на закате своей жизни, пожинает его плоды. Комнаты, которые он обставил в английском стиле, восхитительны, а вид из угловой комнаты, пожалуй, уникален. Внизу море, с видом на Капри, Позилиппо справа, с прогулкой Вилла Реале между вами и гротом; слева древнее здание, принадлежащее иезуитам, а за ним побережье, простирающееся от Сорренто до мыса Минервы. Другой такой же вид вряд ли можно найти в Европе — по крайней мере, не в центре большого и густонаселенного города.

Гамильтон — человек универсального вкуса, и, побродив по всему царству творения, нашел наконец покой в прекраснейшей жене, шедевре великого художника — Природы.

И теперь, после всего этого и стократного наслаждения, сирены из-за моря манят меня; и если ветер будет благоприятным, я отправлюсь одновременно с этим письмом — оно на север, я на юг. Человеческий разум не будет ограничен никакими пределами — мне особенно требуются широта и простор в высшей степени; однако я должен довольствоваться в этом случае беглым обзором и не должен думать о долгом пристальном взгляде. Если, слушая и размышляя, я смогу достичь хотя бы кончика пальца любого объекта, я смогу понять всю руку.

Удивительно, но за эти несколько дней друг говорил со мной о «Вильгельме Мейстере» и убеждал меня продолжить его. В этом климате я не думаю, что это возможно; однако что-то от воздуха этого неба, возможно, может быть передано заключительным книгам. Пусть мое существование только раскроется достаточно, чтобы удлинить стебель и произвести более богатые и прекрасные цветы; конечно, было бы лучше для меня никогда не приезжать сюда вовсе, чем уехать невозрожденным.

Неаполь, 22 марта 1787 г.

Вчера мы видели картину Корреджо, которая продается. Она, правда, не в очень хорошей сохранности; однако она все еще сохраняет самый счастливый отпечаток всех присущих этому художнику чар. Она изображает Мадонну с младенцем, колеблющимся между грудью и грушами, которые предлагает ему ангел; тема, следовательно, — отлучение Христа от груди. Идея кажется мне чрезвычайно нежной; композиция легкой и естественной, и счастливо и очаровательно исполненной. Она немедленно напомнила мне «Обручение Святой Екатерины», и, по моему мнению, картина, несомненно, принадлежит руке Корреджо.

Неаполь, пятница, 23 марта 1787 г.

Условия моего соглашения с Книпом теперь улажены, и оно началось вполне практическим образом. Мы вместе отправились в Пестум, где, а также во время нашего путешествия туда и обратно, он проявил величайшее усердие со своим карандашом. Он сделал несколько самых великолепных контуров, какие только возможны. Кажется, ему по душе этот подвижный, но занятой образ жизни, который потребовал таланта, о котором он едва ли подозревал. Вот что значит быть решительным: но именно здесь проявляется его точное и тонкое мастерство. Он никогда не останавливается, чтобы окружить бумагу, на которой собирается рисовать, обычными прямоугольными линиями; однако он, кажется, получает столько же удовольствия от заточки своего карандаша, который сделан из лучшего английского графита, сколько и от самого рисования. Таким образом, его контуры именно такие, какими хотелось бы их видеть.

Naples—A sketching excursion.

Теперь мы пришли к следующей договоренности: с этого дня мы будем жить и путешествовать вместе; при этом ему не о чем беспокоиться, кроме рисования, как он это делал последние несколько дней.

Все эскизы должны быть моими; но для дальнейшей выгоды после нашего возвращения от нашего сотрудничества он должен закончить за определенную сумму их количество, которое я выберу; а затем вознаграждение за остальные будет определено в соответствии с ловкостью, которую он проявит в них, важностью сделанных видов и другими соображениями. Эта договоренность сделала меня совершенно счастливым, и теперь, наконец, я могу дать вам отчет о нашем путешествии.

Сидя в легкой двухколесной коляске и управляя по очереди, с грубоватым добродушным мальчишкой позади, мы катились через великолепную страну, которую Книп приветствовал истинным художественным взглядом. Мы достигли горного потока, который, протекая вдоль гладкого искусственного канала, огибает восхитительнейшие скалы и леса. Наконец, в районе Аллы Кавы Книп не смог сдержаться и принялся за работу, чтобы запечатлеть на бумаге великолепную гору, которая прямо перед нами смело выделялась на фоне синего неба, и ловким и характерным штрихом нарисовал контуры вершины, а также стороны, вплоть до самого основания. Мы оба повеселились этому как залогу нашего контракта.

Похожий эскиз был сделан вечером из окна, изображающий необычайно прекрасную и богатую страну, которая превосходит все мои способности описания. Кто бы не был расположен учиться в таком месте, в те светлые времена, когда процветала высшая школа искусства? Рано утром мы отправились по нехоженой тропе, время от времени натыкаясь на болотистые места по направлению к двум красиво очерченным холмам. Мы переходили ручьи и заводи, где дикие быки, словно гиппопотамы, валялись и смотрели на нас своими дикими красными глазами.

Страна становилась все более плоской и пустынной; скудость зданий свидетельствовала о скудном возделывании. Наконец, когда мы сомневались, проходим ли мы сквозь скалы или руины, некоторые большие продолговатые массы позволили нам различить остатки храмов и других памятников некогда великолепного города. Книп, который уже зарисовал по пути два живописных известняковых холма, внезапно остановился, чтобы найти место, откуда можно было бы уловить и показать своеобразие этого самого неживописного региона.

Крестьянин, которого я взял своим гидом, тем временем водил меня по зданиям. Первое их зрелище вызвало лишь изумление. Я оказался в совершенно чужом мире; ибо, по мере того как столетия переходят от строгого к приятному, они формируют вкус человека в то же самое время — более того, создают его по тому же закону. Но теперь наши глаза, а через них и все наше внутреннее существо, привыкли к более легкому стилю архитектуры и решительно предубеждены в его пользу; так что эти нагроможденные массы приземистых конических колонн кажутся тяжелыми, если не сказать пугающими. Но я вскоре опомнился, вспомнил историю искусства, подумал о временах, когда дух эпохи был в унисоне с этим стилем архитектуры, и осознал строгий стиль скульптуры; и менее чем через час обнаружил, что примирился с ним — более того, я зашел так далеко, что поблагодарил свой гений за то, что он позволил мне увидеть собственными глазами такие хорошо сохранившиеся остатки, поскольку рисунки не дают нам истинного представления о них; ибо в архитектурных эскизах они кажутся более элегантными, а в перспективных видах даже более приземистыми, чем они есть на самом деле. Только обходя их кругом и проходя сквозь них, вы можете придать им их реальный характер; вы вызываете для них, если не сказать вдыхаете в них, то самое чувство, которое имел в виду архитектор. И так я провел весь день, Книп тем временем усердно работал, делая очень точные эскизы. Как я был рад освободиться от этой заботы и все же приобрести такие надежные знаки для помощи памяти! К сожалению, здесь не было жилья, чтобы провести ночь. Мы вернулись в Сорренто и рано утром следующего дня отправились в Неаполь. Везувий, видимый сзади, — это богатая страна; тополя с их колоссальными пирамидами на обочине дороги, на переднем плане; они тоже образовали приятную черту, которую мы остановились на мгновение запечатлеть.

Мы достигли возвышенности. Самая обширная область в мире открылась перед нами. Неаполь во всем своем великолепии: его мильная линия домов на плоском берегу залива, мысы, языки земли и скалистые стены; затем острова, а позади всего море — все это было восхитительным зрелищем.

Ужаснейшее пение, или, скорее, ликующий крик и вой радости мальчика позади испугали и встревожили нас. Несколько сердито я окликнул его; он никогда не слышал от нас резких слов — он был очень хорошим мальчиком.

Некоторое время он не двигался; затем он слегка похлопал меня по плечу и, просунув между нами свою правую руку с вытянутым указательным пальцем, воскликнул: «Signor, perdonate! questa è la mia patria!» — что в переводе означает: «Простите меня, синьор, ибо это моя родина!» И так я был восхищен во второй раз. Что-то вроде слезы стояло в глазах флегматичного дитя севера.

Неаполь, 25 марта 1787 г.

Хотя я видел, что Книп был рад поехать со мной на праздник Благовещения, все же я не мог не заметить, что было нечто, с чем ему было жаль расставаться. Его откровенность не позволила ему долго скрывать от меня тот факт, что он завел здесь близкую и верную привязанность. Это была милая история, которую можно было послушать, рассказ об их первой встрече и описание поведения красавицы до этого времени говорили в ее пользу; Книп, более того, настаивал на том, чтобы я пошел и сам увидел, насколько она действительно хорошенькая. Соответственно, была придумана возможность, чтобы доставить мне удовольствие одним из самых приятных видов на Неаполь. Он отвел меня на плоскую крышу дома, с которой открывался обзор на нижний город, недалеко от Моле, залив и берег Сорренто; все, что лежало за ним слева, сокращалось в перспективе самым странным образом, чего, кроме как с этого конкретного места, никогда не видели. Неаполь везде прекрасен и великолепен.

Naples—An apparition.

Пока мы любовались окрестностями, внезапно (хотя и ожидаемо) над крышей появилось очень красивое лицо — ибо вход на эти плоские крыши обычно представляет собой продолговатое отверстие в крыше, которое можно закрыть, когда оно не используется, люком. И когда маленький ангел появился в полный рост над отверстием, мне пришло в голову, что древние художники обычно изображают Благовещение, заставляя ангела подниматься через подобный люк. Но ангел в этом случае был действительно очень изящной формы, с очень милым лицом и хорошей естественной осанкой. Для меня было настоящей радостью под свободным небом и в присутствии самого прекрасного вида в мире видеть моего нового друга таким счастливым. После ее ухода он признался мне, что до сих пор добровольно терпел бедность, так как благодаря этому наслаждался ее любовью; и в то же время научился ценить ее довольный нрав: и теперь его лучшие перспективы и улучшенное положение ценились главным образом потому, что они давали ему средства сделать ее дни более комфортными.

Неаполь, 25 марта 1787 г.

После этого приятного маленького инцидента я гулял по берегу, спокойный и счастливый. Там мне открылось хорошее понимание ботанических вопросов. Скажи Гердеру, что я очень близок к нахождению первоначального растительного типа; только боюсь, что никто не сможет проследить в нем остальное растительное царство. Моя знаменитая теория семядолей настолько утончена, что, возможно, невозможно идти дальше с ней.

Неаполь, 26 марта 1787 г.

Завтра это письмо отправится отсюда к вам. В четверг, 29-го, я отправляюсь в Палермо на корвете, который ранее, в моем невежестве в морских делах, я возвел в ранг фрегата. Сомнение, ехать или остаться, делало меня неуверенным даже в использовании моего пребывания здесь; теперь я принял решение, дела идут лучше. Для моего душевного состояния это путешествие благотворно — более того, необходимо. Я вижу, как Сицилия указывает на Африку, и на Азию, и на чудесное, куда направлено так много лучей мировой истории: даже стоять на месте — не пустяк!

Я обошелся с Неаполем вполне в его собственном стиле. Я был всем, чем угодно, только не трудолюбивым. И все же я многое увидел и составил довольно общее представление о земле, ее жителях и состоянии. По возвращении мне многое придется пройти снова; более того, только «пройти», ибо к 29 июня я должен быть снова в Риме. Поскольку я пропустил Страстную неделю, я не должен упустить возможность присутствовать на празднествах в день Святого Петра. Моя сицилийская экспедиция не должна полностью отвлечь меня от моих первоначальных планов.

Позавчера у нас был сильный шторм с громом, молнией и дождем. Сейчас снова ясно; дует великолепный Трамонтана; если он продержится, у нас будет быстрый переход.

Вчера я ходил со своим попутчиком осмотреть судно и занять нашу каюту. Морское путешествие совершенно вне рамок моих идей; эта короткая поездка, которая, вероятно, будет просто каботажной, поможет моему воображению и расширит мой мир. Капитан — молодой живой парень; корабль опрятный и чистый, построен в Америке и хороший ходок.

Naples-Departure for Sicily.

Здесь каждое место начинает зеленеть; Сицилию, говорят мне, я найду еще более зеленой. К тому времени, как вы получите это письмо, я буду на обратном пути, оставляя Тринакрию позади. Таков человек; он всегда либо предвкушает, либо вспоминает; я еще не был там, а уже сейчас я, в мыслях, снова с вами! Однако в путанице этого письма я не виноват. Каждую минуту меня прерывают, и все же я хотел бы, если возможно, заполнить этот лист до самого угла.

Только что у меня был визит маркиза Берио, молодого человека, который кажется хорошо информированным. Он хотел познакомиться с автором «Вертера». Вообще, действительно, люди здесь проявляют огромное желание и наслаждение от обучения и достижений. Только они слишком счастливы, чтобы идти правильным путем к их приобретению. Будь у меня больше времени, я бы охотно посвятил его наблюдению за неаполитанцами. Эти четыре недели — что они по сравнению с бесконечным разнообразием жизни?

Теперь прощайте. В этих путешествиях я научился по крайней мере одному — как хорошо путешествовать; учусь ли я жить, не знаю. Люди, которые претендуют на понимание этого искусства, по своей природе и манерам слишком сильно отличаются от меня, чтобы предъявлять какие-либо претензии на такой талант.

Прощайте и любите меня так же искренне, как я от всего сердца помню вас.

Неаполь, 28 марта 1787 г.

Эти несколько дней были полностью проведены в упаковке и прощаниях; с выполнением всех необходимых приготовлений и оплатой счетов; поисками недостающих предметов и с приготовлениями всех видов. Я считаю это время потерянным.

Принц Вальбек как раз перед моим отъездом снова выбил меня из колеи. Ибо он говорил не что иное, как то, что я должен договориться по возвращении поехать с ним в Грецию и Далмацию. Когда входишь однажды в мир и поддаешься ему, необходимо быть очень осторожным, чтобы не быть унесенным, если не сказать сведенным с ума им. Я совершенно не способен добавить еще хоть слог.

Неаполь, 29 марта 1787 г.

Несколько дней погода была очень неустойчивой; сегодня (назначенное время для нашего отплытия) она снова как нельзя лучше. Благоприятный северный ветер, яркое солнечное небо, под которым хочется оказаться в широком мире! Теперь я нежно прощаюсь со всеми моими друзьями в Веймаре и Готе. Ваша любовь сопровождает меня; ибо где бы я ни был, я чувствую свою потребность в вас. Прошлой ночью мне снилось, что я снова среди старых знакомых лиц. Кажется, я не могу разгрузить свою лодку с перьями фазанов нигде, кроме как среди вас. Пусть она будет хорошо загружена.

СИЦИЛИЯ.

В море, четверг, 29 марта 1787 г.

Свежий и благоприятный бриз с северо-востока не дует в этот раз, как это было при последнем отплытии пакетбота. Но, к сожалению, прямой встречный ветер дует с противоположной стороны, с юго-запада — и так мы на своем опыте узнаем, насколько путешественник по морю зависит от капризов ветра и погоды. Потеряв всякое терпение, мы коротали утро либо на берегу, либо в кофейне; наконец, в полдень мы поднялись на борт, и, поскольку погода была чрезвычайно хорошей, мы наслаждались самыми великолепными видами. Корвет стоял на якоре недалеко от Моле. При безоблачном солнце атмосфера была дымной, придавая скалистым стенам Сорренто, которые были в тени, оттенок самого красивого синего цвета. Неаполь с его живыми множествами лежал в полном солнечном свете и блестел ярко бесчисленными оттенками. Только на закате судно начало медленно сниматься с якоря; затем ветер, который был встречным, погнал нас к Позилиппо и его мысу. Всю ночь корабль тихо шел своим путем. Она — быстрый ходок, была построена в Америке и хорошо оборудована каютами и койками. Пассажиры веселые, но не шумные. Оперные певцы и танцоры, направляющиеся в Палермо.

Пятница, 30 марта 1787 г.

На рассвете мы оказались между Искьей и Капри — возможно, не более чем в миле от последнего. Солнце взошло из-за гор Капри и мыса Минервы. Книп усердно зарисовывал контуры побережий и островов и сделал несколько красивых видов. Медленность перехода была благоприятна для его трудов. Мы продвигались лишь медленно при легком боковом ветре. Мы потеряли из виду Везувий около четырех, как раз когда мы оказались в поле зрения мыса Минервы и Искьи. Они тоже исчезли к вечеру. Солнце село в море, в сопровождении облаков и длинной полосы света, достигающей миль, все блестящего пурпурного цвета. Это явление также было зарисовано Книпом. Наконец мы совсем потеряли из виду землю, и водный горизонт окружил нас, ночь была ясной, с прекрасным лунным светом.

The voyage to Sicily.

Этими прекрасными видами, однако, я мог наслаждаться лишь несколько мгновений, ибо вскоре меня атаковала морская болезнь. Я удалился в свою каюту, выбрал горизонтальное положение и, воздерживаясь от всякой еды или питья, кроме белого хлеба и красного вина, вскоре снова почувствовал себя довольно комфортно. Отрезанный от внешнего мира, я дал полную волю внутреннему; и, поскольку ожидалось утомительное путешествие, я немедленно поставил перед собой тяжелую задачу, чтобы коротать время с пользой. Из всех своих бумаг я взял с собой только первые два акта «Тассо», написанные в поэтической прозе. Эти два акта, что касается их плана и развития, были почти похожи на нынешние, но, написанные полных десять лет назад, имели несколько мягкий и туманный тон, который вскоре исчез, в то время как, в соответствии с моими более поздними представлениями, я сделал форму более преобладающей и ввел больше ритма.

Суббота, 31 марта 1787 г.

Солнце взошло сегодня утром из воды совершенно ясным. Около семи мы обогнали французское судно, которое вышло из Неаполя за два дня до нас, настолько лучшим ходоком было наше судно: все же у нас не было перспективы пока конца нашего перехода. Мы были несколько приободрены видом Устики, но, к сожалению, слева, когда мы должны были иметь ее, как Капри, справа. К полудню ветер стал прямо встречным, и мы не сделали ни малейшего пути. Море начало становиться бурным, и все на корабле были больны.

Я оставался в своем обычном положении, и вся пьеса была обдумана снова и снова, и вдоль и поперек. Часы проходили, и я бы не заметил, как они шли, если бы не озорной Книп, на чей аппетит волны не имели никакого влияния. Когда время от времени он приносил мне немного вина и хлеба, он находил озорное удовольствие в том, чтобы распространяться об отличном обеде в каюте, веселости и добродушии нашего молодого, но умного капитана и о его сожалениях, что я не могу насладиться своей долей. Так же переход от шутки и веселья к тошноте и болезни, и различные способы, которыми последние проявлялись у разных пассажиров, давали ему богатый материал для юмористического описания.

В четыре часа дня капитан изменил курс нашего судна. Гроты были снова поставлены, и мы направились прямо к Устике, за которой, к нашей великой радости, мы различили горы Сицилии. Ветер улучшился, и мы быстро понеслись к Сицилии, и несколько маленьких островов появились в поле зрения. Закат был мутным, свет небес был скрыт под дымкой. Ветер был довольно попутным весь вечер; к полуночи море стало очень бурным.

Воскресенье, 1 апреля 1787 г.

Около 3 часов утра сильный шторм. Полусонный и грезящий, я продолжал работу над планом моей драмы; тем временем на палубе было большое движение; паруса были все убраны, и судно кидало на вершинах волн. С рассветом шторм утих, и небо прояснилось. Теперь Устика лежала прямо слева от нас. Они указали мне на большую черепаху, плывущую на большом расстоянии; с помощью моего телескопа я мог легко различить ее как живую точку. К полудню мы могли отчетливо различить побережье Сицилии с его мысами и заливами, но мы оказались очень далеко под ветром и лавировали туда-сюда. К полудню мы подошли ближе к берегу. Погода была ясной, и солнце светило ярко, мы видели совершенно отчетливо западное побережье от мыса Лилибеум до мыса Галло.

Стая дельфинов сопровождала наш корабль с обоих бортов и постоянно вырывалась вперед. Было забавно наблюдать за ними, когда они плыли, покрытые прозрачными волнами в одно время, а в другое — выпрыгивая над водой, показывая свои плавники и хребтообразную спину, с боками, играющими в свете от золотого к зеленому и от зеленого к золотому.

The voyage to Sicily.

Поскольку земля была прямо под нашим подветренным бортом, капитан лег в дрейф в заливе за мысом Галло. Книп не преминул воспользоваться возможностью зарисовать многие красивые сцены довольно подробно. К закату капитан снова направился в открытое море, держа курс на северо-восток, чтобы выйти к высотам Палермо. Я несколько раз выходил на палубу, но ни на мгновение не прерывал своих поэтических трудов; и таким образом я довольно хорошо овладел всей пьесой. При облачном небе, ярком, но разбитом лунном свете отражение на море было бесконечно красивым. Картины, чтобы усилить эффект, обычно заставляют нас верить, что отражение от небесных светил на воде имеет свою наибольшую ширину ближе всего к зрителю, где оно также обладает наибольшим блеском. В этом случае, однако, отражение было самым широким у горизонта и, подобно острой пирамиде, заканчивалось сверкающими волнами близ корабля. В течение ночи наш капитан снова часто менял галс.

Понедельник, 2 апреля 1787 г.

Сегодня утром, около 8 часов, мы оказались напротив Палермо. Утро показалось мне в высшей степени восхитительным. В течение дней, что я был заперт в своей каюте, я довольно хорошо продвинулся с планом моей драмы. Я чувствовал себя теперь совершенно хорошо и мог оставаться на палубе и внимательно наблюдать за сицилийским побережьем. Книп продолжал рисовать, и благодаря его точному, но быстрому карандашу многие листы бумаги превратились в очень ценные напоминания о нашей высадке, которой, однако, нам все еще приходилось ждать.

ПАЛЕРМО.

Понедельник, 2 апреля 1787 г.

К 3 часам дня мы, наконец, после многих хлопот и трудностей, вошли в гавань, где перед нами открылся самый великолепный вид. Полностью оправившись от морской болезни, я наслаждался им в высшей степени. Город, обращенный на север, лежал у подножия высокого холма, с солнцем (в это время дня), сияющим над ним. Стороны зданий, которые смотрели на нас, лежали в глубокой тени, которая, однако, была ясной и освещенной отражением от воды. Справа Монте-Пеллегрино с его многими элегантными контурами в полном свете; слева побережье с его заливами, перешейками и мысами, простирающееся далеко вдаль; и самый приятный эффект производила свежая зелень некоторых прекрасных деревьев, чьи кроны, освещенные сзади, качались взад и вперед перед темными зданиями, как большие массы светлячков. Блестящая дымка придавала голубоватый оттенок всем теням.

Вместо того чтобы нетерпеливо спешить на берег, мы оставались на палубе, пока нас не заставили высадиться; ибо где мы могли надеяться вскоре найти позицию, равную этой, или столь благоприятную точку обзора?

Через необычные ворота, которые состоят из двух огромных колонн, оставленных не соединенными сверху, чтобы башнеобразная колесница Святой Розалии могла пройти во время ее знаменитого праздника, нас повезли в город, и мы почти сразу же вышли у большого отеля слева. Хозяин, старый, приличный человек, давно привыкший видеть чужестранцев всех наций и языков, провел нас в большую комнату, балкон которой выходил на море, с рейдом, где мы узнали наш корабль, Монте-Розалию и пляж, и смогли составить представление о нашем местонахождении. В высшей степени довольные положением нашей комнаты, мы не сразу заметили, что в дальнем ее конце была ниша, слегка приподнятая и скрытая занавесками, в которой стояла самая просторная кровать с великолепным балдахином и занавесками из шелка, в полном соответствии с другой величественной, но старомодной мебелью нашей квартиры. Это проявление великолепия сделало меня беспокойным; поэтому, как было принято у меня, я хотел договориться с хозяином. На это старик ответил, что условия излишни и он надеется, что у меня не будет причин жаловаться на него. Мы также были вольны пользоваться передней, которая была рядом с нашей квартирой и была прохладной, воздушной и приятной благодаря своим многочисленным балконам.

Мы развлекались бесконечным разнообразием видов и пытались зарисовать их один за другим карандашом или красками, ибо здесь глаз падал на обильный урожай для художника.

Sicily—Palermo.

Вечером прекрасный лунный свет привлек нас еще раз на рейд и даже после нашего возвращения приковал нас на некоторое время к балкону. Свет был своеобразным — покой и прелесть сцены были чрезвычайными.

Палермо, вторник, 3 апреля 1787 г.

Нашим первым делом было осмотреть город, который довольно легко обозреть, но трудно узнать; легко, потому что улица длиной в милю, от нижних до верхних ворот, от моря до горы, пересекает его и сама снова пересекается почти посередине другой. Все, что лежит на этих двух больших линиях, легко найти; но во внутренних улицах чужестранец вскоре теряется и без гида никогда не выберется из их лабиринтов.

К вечеру наше внимание было привлечено длинной вереницей карет (хорошо известной конструкции), в которых главные лица окрестностей совершали свою вечернюю поездку из города на пляж ради свежего воздуха, развлечения, а возможно, и ради интриг.

Было полнолуние примерно за два часа до полуночи, и вечер был вследствие этого неописуемо великолепным. Северное положение Палермо производит очень странный эффект; поскольку город и берег находятся между солнцем и гаванью, его отражение никогда не наблюдается на волнах. По этой причине, хотя вчера был один из самых ярких дней, я нашел море глубокого синего цвета, торжественным и гнетущим; тогда как в Неаполе после полудня оно становится все ярче и ярче и сверкает с большей воздушной легкостью и на большее расстояние.

Книп сегодня оставил меня совершать мои паломничества и наблюдения в одиночку, чтобы он мог точно зарисовать контур Монте-Пеллегрино, самого красивого мыса во всем мире.

Палермо, 3 апреля 1787 г.

Здесь снова я должен собрать несколько вещей вместе, что-то вроде приложения, и с небрежностью фамильярности.

На закате 29 марта мы отплыли в Неаполь и, наконец, после перехода в четыре дня и три часа бросили якорь в гавани Палермо. Маленький дневник, который я прилагаю, даст отчет о нас и наших судьбах. Я никогда не отправлялся в путешествие так спокойно, как в это, и никогда у меня не было более спокойного времени, чем во время нашего перехода, который постоянный встречный ветер необычно затянул, даже несмотря на то, что я проводил время главным образом на своей постели, в тесной маленькой койке, в которой я был вынужден оставаться в течение первого дня вследствие сильного приступа морской болезни. Теперь мои мысли переносятся к вам; ибо если когда-либо что-то оказывало решительное влияние на мой ум, то это путешествие, безусловно, сделало это.

Тот, кто никогда не видел себя окруженным со всех сторон морем, никогда не сможет составить себе представление о мире и о своем собственном отношении к нему. Как пейзажисту, эта великая простая линия дала мне совершенно новые идеи.

Во время нашего плавания, как записано в дневнике, у нас было много перемен, и мы в малом масштабе испытали все превратности судьбы моряка. Однако безопасность и удобство пакетбота невозможно перехвалить. Наш капитан — очень храбрый и чрезвычайно красивый человек. Моими попутчиками была целая театральная труппа, воспитанная, сносная и приятная. Мой художник, который сопровождает меня, — веселый и чистосердечный малый. Чтобы сократить утомительные часы перехода, он объяснил мне всю механическую часть акварели — искусства, которое в Италии достигло большой высоты совершенства. Он досконально понимает эффект определенных цветов в создании тех или иных тонов, для достижения которых, не зная секрета, можно было бы смешивать краски вечно. Я, правда, кое-что узнал об этом в Риме, но никогда прежде так систематически. Художники, должно быть, изучали и совершенствовали это искусство в такой стране, как Италия или эта. Никакие слова не могут выразить туманное сияние, которое окутывало побережья, когда в прекраснейший полдень мы приближались к Палермо. Тот, кто хоть раз видел это, никогда не забудет. Теперь, наконец, я могу понять Клода Лоррена и лелеять надежду, что в будущем, на севере, я смогу извлечь из своей души хотя бы слабое представление об этих славных обителях. О, если бы всякая мелочность покинула ее так же полностью, как маленькое очарование соломенных крыш исчезло из моих представлений о том, каким должен быть рисунок. Посмотрим, что сможет сделать эта «Королева островов».

Sicily-Palermo.

Никакие слова не могут выразить приветствие — с его свежими зелеными шелковицами, вечнозелеными олеандрами, живыми изгородями из цитрона и т. д. В открытых садах видны большие клумбы ранункулюсов и анемонов. Воздух мягкий, теплый и ароматный; ветер освежающий. Полная луна тоже поднялась из-за мыса и засияла над морем; — и это радостное зрелище после четырех дней и ночей, проведенных в качке на волнах!

Простите меня, если обрубком пера и тушью, которую мой попутчик использует для своих набросков, я нацарапал эти заметки. Я посылаю их вам как слабый, невнятный лепет, поскольку готовлю для всех, кто любит меня, другую запись этих моих счастливых часов. Что это будет, я не скажу; и когда вы ее получите, я тоже не в силах сказать.

Палермо, вторник, 3 апреля.

Это письмо должно, насколько это возможно, доставить вам, мои дорогие друзья, огромное удовольствие; оно призвано передать вам описание несравненной бухты, охватывающей огромную массу вод. Начиная с востока, где плоский мыс далеко уходит в море, она усеяна множеством неровных, красиво очерченных, увенчанных лесом скал, пока не доходит до рыбацких хижин предместий; затем сам город, чьи передние дома (и среди них наш собственный отель) все смотрят на гавань и на большие ворота, через которые мы въехали.

Затем она тянется на запад и, минуя обычное место высадки, где могут причаливать суда меньшего водоизмещения, подходит к тому, что собственно является гаванью, возле Мола, который служит стоянкой для всех крупных судов; а затем, на западной оконечности, для защиты судоходства возвышается Монте-Пеллегрино с его прекрасными контурами, оставляя между собой и материком прекрасную плодородную долину, которая на другом своем конце снова достигает моря.

Книп продолжал рисовать. Я с огромным удовольствием набросал в уме план местности (ich schematisirte); и теперь, радуясь тому, что снова добрались до дома, мы не чувствуем ни сил, ни энергии, чтобы рассказывать длинную историю и вдаваться в подробности. Наши старания должны, следовательно, быть отложены до будущего случая; и этот лист должен послужить доказательством нашей неспособности адекватно охватить эти объекты, или, скорее, нашей самонадеянности, полагавшей, что мы сможем постичь и освоить их за столь короткое время.

Палермо, среда, 4 апреля 1787 года.

После обеда мы нанесли визит в плодородную и восхитительную долину у подножия Южных гор, тянущуюся вдоль Палермо, по которой петляет Орето. Здесь тоже требуется глаз художника и набитая рука, чтобы передать представление о ней. Книп, однако, поспешно выбрал отличную точку обзора в месте, где сдерживаемая вода низвергалась с полуразрушенной плотины и была затененная прекрасной группой деревьев, за которыми открывался непрерывный вид на долину, позволяющий увидеть несколько фермерских построек.

Прекрасная весенняя погода и распускающаяся пышность разлили по всей долине освежающее чувство покоя, которое наш глупый гид испортил своей неуместной эрудицией, рассказывая нам, что в былые времена Ганнибал сражался здесь, и подробно описывая все ужасные подвиги войны, которые были совершены на этом месте. Не в дружелюбном настроении я упрекнул его за то, что он так роковым образом вновь вызывает к жизни таких ушедших призраков. Достаточно плохо, сказал я, что время от времени посевы должны быть вытоптаны, если не слонами, то людьми и лошадьми. Во всяком случае, не следовало отпугивать мирные сны воображения, возрождая такие потрясения и ужасы.

Гид был очень удивлен тем, что я мог в таком месте презирать классические реминисценции; и я тоже не мог дать ему понять, насколько сильно такое смешение прошлого с настоящим мне неприятно.

Еще более странным показался я нашему гиду, когда на всех мелководьях, многие из которых были оставлены потоком совершенно сухими, я искал гальку и уносил с собой образцы каждого вида. Мне снова было трудно дать ему понять, что нет более быстрого способа составить представление о горном районе, подобном тому, что перед нами, чем изучение природы камней, которые смываются потоками, и что при этом целью было приобрести правильное понятие о тех вечно классических высотах древнего мира.

Sicily-Palermo.

И, действительно, мои приобретения от этого потока были достаточно велики: я унес почти сорок образцов, которые, однако, можно свести к нескольким классам. Большинство из них были разновидностью породы, которую в одном отношении можно было бы рассматривать как своего рода яшму или роговую обманку; в другом — они выглядели как глинистый сланец. Я нашел несколько округлых галек, другие ромбовидной формы, третьи неправильных форм и различных цветов. Кроме того, было много разновидностей первобытного известняка, немало образцов брекчии, субстратом которой была известь, содержащая яшму или модификации известняка. Не было недостатка и в обломках ракушечника.

Лошадей здесь кормят ячменем, мякиной (hackerling) и клевером. Весной им дают зеленый ячмень, чтобы освежить их — per rinfrescar, как говорят. Поскольку здесь нет лугов, у них нет сена. На склонах холмов есть некоторые пастбища, а также на хлебных полях, так как треть всегда оставляют под паром. Они держат мало овец, и это порода из Варварии. В целом у них больше мулов, чем лошадей, потому что горячий корм подходит первым лучше, чем вторым.

Равнина, на которой лежит Палермо, а также районы Ай-Колли, которые лежат за пределами города, и часть Баггарии, имеют в своей основе ракушечник, из которого построен город. Для этой цели в окрестностях есть обширные карьеры. В одном месте, недалеко от Монте-Пеллегрино, они имеют глубину более пятидесяти футов. Нижние слои имеют более белый оттенок. В нем найдено много окаменелых кораллов и других моллюсков, но в основном крупные гребешки. Верхний слой смешан с красным мергелем и содержит мало, если вообще содержит, окаменелостей. Прямо над ним лежит красный мергель, слой которого, однако, не очень плотный.

Монте-Пеллегрино, однако, возвышается над всем этим; это первичный известняк, имеющий много пустот и трещин, которые, хотя и очень нерегулярны, при внимательном наблюдении следуют порядку пластов. Камень плотный и звенит при ударе.

Палермо, четверг, 5 апреля 1787 года.

Мы внимательно осмотрели город. Архитектурный стиль по большей части напоминает неаполитанский; но общественные здания, например, фонтаны, еще дальше отстоят от хорошего вкуса. Здесь нет художественного ума, который регулировал бы общественные работы; здания обязаны своей формой и существованием случайным обстоятельствам. Фонтан, который является предметом восхищения всего острова, возможно, никогда бы не существовал, если бы Сицилия не поставляла красивый пестрый мрамор и если бы скульптор, хорошо практикующийся в изображении животных, не оказался в фаворе именно в то время. Было бы трудно описать этот фонтан. На площадке среднего размера стоит круглое каменное сооружение, не выше человеческого роста (Stock hoch). Цоколь, стена и карниз выполнены из пестрого мрамора. В стене в ряд расположено несколько ниш, из которых с вытянутыми шеями смотрят животные всех видов из белого мрамора. Лошади, львы, верблюды и слоны перемешаны друг с другом; и едва ли ожидаешь найти в пределах этого зверинца фонтан, к которому через четыре проема ведут мраморные ступени, чтобы набрать воды, текущей в богатом изобилии.

То же самое почти можно сказать и о церквях, в которых даже любовь иезуитов к показухе и мишуре превзойдена — но не по замыслу или плану, а случайно — просто так, как каждый художник, будь то скульптор или резчик, позолотчик, лакировщик или мастер по мрамору, выбирал без вкуса и правил продемонстрировать на каждом свободном месте свои собственные способности.

Среди всего этого, однако, нельзя не признать определенный талант в имитации природных объектов; например, головы животных вокруг фонтанов выполнены очень хорошо. Именно этим, по правде говоря, и возбуждается восхищение толпы, чье художественное удовлетворение состоит главным образом в сравнении имитации с ее живым прототипом.

К вечеру я завел веселое знакомство, когда зашел в дом мелкого торговца на Длинной улице, чтобы купить кое-какие мелочи. Когда я стоял перед окном, разглядывая товары, поднялся легкий ветерок, который, кружась по всей улице, наконец распределил по всем окнам и дверям огромное облако пыли, которое он поднял. «Ради всех святых, — воскликнул я, — откуда берется пыль вашего города — неужели нельзя помочь этому? По своей длине и красоте эта улица соперничает с любой на Корсо в Риме. С обеих сторон прекрасный тротуар, который каждый владелец лавки и магазина содержит в чистоте бесконечным подметанием, но сметает все на середину улицы, которая, как следствие, становится настолько грязнее, и с каждым дуновением ветра возвращает вам ту грязь, которая только что была сметена на проезжую часть. В Неаполе занятые ослы изо дня в день увозят мусор в сады и на фермы. Почему бы вам здесь не придумать и не установить какое-нибудь подобное правило?»

Sicily—Palermo.

«У нас дела обстоят так, как обстоят, — ответил он; — мы выбрасываем все из дома, и оно гниет перед дверью; вы видите здесь конский навоз и всякого рода нечистоты — они лежат там, сохнут и возвращаются к нам в виде пыли. Против этого мы принимаем меры весь день напролет. Но посмотрите, наши хорошенькие маленькие и вечно занятые метлы, износившись в конце концов, только увеличивают кучу мусора перед нашими дверями».

И, как ни странно, это было действительно так. У них были только крошечные веники из пальмовых ветвей, которые, будучи немного измененными, могли бы быть действительно полезными; но в том виде, в каком они были, они легко ломались, и обрубки тысячами валялись на улицах. На мой повторный вопрос, нет ли какого-либо совета или правил, чтобы предотвратить все это, он ответил: «В народе ходит история, что те, в чьи обязанности входило заботиться об очистке наших улиц, будучи людьми большой власти и влияния, не могли быть принуждены расходовать деньги на их законные цели; и кроме того, был еще странный факт, что некоторые стороны опасались, что если грязная солома и навоз будут выметены, каждый увидит, как плохо уложена мостовая под ними». И так нечестность второй группы была бы тем самым разоблачена. «Все это, однако, — заметил он с самым юмористическим выражением лица, — лишь интерпретация, которую дают этому недоброжелатели». Со своей стороны, он был того мнения, что дворяне сохраняли этот мягкий мусор для своих карет, чтобы, когда они выезжают на прогулку для развлечения вечером, они могли с комфортом ехать по упругой земле. И поскольку человек был в настроении, он шутил по поводу многих злоупотреблений полиции — утешительное доказательство для меня того, что у человека всегда достаточно юмора, чтобы веселиться над тем, чему он не может помочь.

Святая Розалия, покровительница Палермо, настолько общеизвестна благодаря описанию, которое Брайдон дал ее празднику, что моим друзьям, безусловно, будет приятно прочитать некоторое описание места и точки, где ей поклоняются наиболее особенно.

Монте-Пеллегрино, огромная масса скал, ширина которой больше высоты, лежит на северо-западной оконечности залива Палермо. Его прекрасная форма не поддается описанию словами; превосходный вид на него можно увидеть в «Живописном путешествии по Сицилии». Он состоит из серого известняка более ранней эпохи. Скалы совершенно бесплодны, на них не растет ни дерево, ни куст; даже более гладкие и ровные участки едва покрыты травами или мхами.

В пещере этой горы в начале прошлого века были обнаружены кости святой и доставлены в Палермо. Их присутствие избавило город от чумы, и с тех пор Святая Розалия стала покровительницей народа. В ее честь были построены часовни, учреждены пышные празднества.

Благочестивые и набожные часто совершали паломничества к горе; и в результате к ней была проложена дорога, которая, подобно древнему акведуку, покоится на арках и колоннах и поднимается зигзагами между скал.

Место поклонения гораздо больше соответствует смирению святой, которая удалилась туда, чем пышные празднества, которые были учреждены в честь ее полного отречения от мира. И, возможно, весь христианский мир, который теперь, на протяжении восемнадцати сотен лет, основывает свои богатства, помпезность и праздничные развлечения на памяти своих первых основателей и самых ревностных исповедников, не может указать на святое место, которое было бы украшено и сделано почитаемым столь выдающимся и восхитительным образом.

Когда вы поднимаетесь на гору, вы проходите к углу скалы, напротив которого возвышается высокая каменная стена. На ней очень красиво расположены церковь и монастырь.

Внешний вид церкви не обещает ничего многообещающего или привлекательного; вы открываете ее дверь без всяких высоких ожиданий, но при входе приходите в восторг от изумления. Вы оказываетесь в огромном вестибюле, который простирается на всю ширину церкви и открыт по направлению к нефу. Вы видите здесь обычный сосуд со святой водой и несколько исповедален. Неф — это открытое пространство, которое справа ограничено естественной скалой, а слева — продолжением вестибюля. Он вымощен плоскими камнями с небольшим наклоном, чтобы дождевая вода могла стекать. Небольшой колодец стоит почти в центре.

Palermo—S. Rosalia.

Сама пещера была превращена в хор, однако без изменения ее грубой естественной формы. Спускаясь на несколько ступеней, вплотную к ним стоит пюпитр для певчих с хоровыми книгами, а по обе стороны — места для певчих. Все освещается дневным светом, который проникает из двора или нефа. Глубоко внутри, в темных нишах пещеры, стоит главный алтарь.

Как уже было сказано, в пещере не было сделано никаких изменений; только, поскольку со скал непрерывно капает вода, необходимо было содержать место сухим. Это было достигнуто с помощью жестяных трубок, которые прикреплены к каждому выступу скалы и различными способами соединены между собой. Поскольку они широкие сверху и сужаются к острому краю внизу, и окрашены в тускло-зеленый цвет, они придают скале вид заросшей разновидностью кактуса. Вода направляется в чистый резервуар, из которого ее берут верующие как средство от всякого рода недугов.

Пока я внимательно наблюдал за всем этим, ко мне подошел священнослужитель и спросил, не генуэзец ли я и не хочу ли я заказать мессу или что-то в этом роде? На это я ответил, что приехал в Палермо с генуэзцем, который завтра, так как это праздник, придет к святыне; но, поскольку один из нас всегда должен быть дома, я пришел сегодня, чтобы осмотреться. После этого он заметил, что я волен осматривать все в свое удовольствие и совершать свои молитвы. В частности, он указал мне на маленький алтарь, который стоял слева как особенно святой, а затем оставил меня.

Через отверстия большой решетки перед алтарем виднелись горящие лампы. Я опустился на колени вплотную к решетке и заглянул внутрь. Дальше, однако, была натянута еще одна решетка из латунной проволоки, так что на объекты внутри смотрели как бы сквозь марлю. При свете нескольких тусклых ламп я увидел прекрасную женскую фигуру.

Она лежала, по-видимому, в состоянии экстаза — глаза полузакрыты, голова небрежно опирается на правую руку, украшенную множеством колец. Я не мог достаточно хорошо разглядеть ее лицо, но оно казалось необычайно очаровательным. Ее платье было сделано из позолоченного металла, который отлично имитировал ткань, вытканную золотом. Голова и руки были из белого мрамора. Я не могу сказать, что все это было в высоком стиле, все же это было выполнено так естественно и так приятно, что почти казалось, будто она должна дышать и двигаться. Маленький ангел стоит рядом с ней и с пучком лилий в руке, кажется, обмахивает ее.

Тем временем духовенство вошло в пещеру, заняло свои места и начало петь вечерню.

Я занял свое место прямо перед алтарем и некоторое время слушал их; затем я снова подошел к алтарю, опустился на колени и попытался получить еще более отчетливый вид прекрасного образа. Я без остатка предался очаровательной иллюзии статуи и местности.

Пение священников теперь разносилось по пещере; вода сочилась в резервуар возле алтаря; в то время как нависающие скалы вестибюля — собственно нефа церкви — замыкали сцену. В этом пустынном месте царила глубокая тишина, обитатели которого казались все мертвыми — необычайная опрятность в дикой пещере: мишура и безвкусная пышность римско-католической церемонии, особенно в том виде, в каком она ярко представлена на Сицилии, здесь вернулась к своей первоначальной простоте. Иллюзия, созданная статуей прекрасной спящей, — которая имела очарование даже для самого искушенного глаза: — довольно, с величайшим трудом я оторвался от этого места, и было уже поздно ночью, когда я вернулся в Палермо.

Палермо, суббота, 7 апреля 1787 года.

В общественных садах, которые находятся близко к рейду, я провел несколько самых восхитительных часов. Это самое удивительное место в мире. Регулярно спланированный искусством, он все еще выглядит как сказочное место; посаженный совсем недавно, он все же переносит вас в древние времена. Зеленые бордюры окружают клумбы с отборными экзотическими растениями; цитроновые шпалеры образуют арки над низкими тенистыми аллеями; высокие стены олеандра, украшенные тысячами своих красных гвоздикоподобных цветов, ослепляют глаз. Деревья, совершенно странные и неизвестные мне, пока еще без листьев, и, вероятно, поэтому уроженцы еще более теплого климата, раскинули свои странно выглядящие ветви. Приподнятое сиденье в конце ровного пространства дает вам обзор этих любопытно смешанных редкостей и направляет взгляд, наконец, к большим бассейнам, в которых золотые и серебряные рыбки плавают со своими красивыми движениями; то прячась под покрытыми мхом тростниками; то бросаясь стайками, чтобы поймать кусочек хлеба, который выманил их из укрытия. Все растения демонстрируют оттенки зеленого, к которым я не привык; более желтые и более синие, чем встречаются у нас. Что, однако, придавало каждому объекту редчайшее очарование, так это сильный ореол, который висел вокруг всего одинаково и производил следующий необычный эффект: объекты, которые находились всего в нескольких шагах от других, отличались от них решительным оттенком светло-голубого, так что в конце концов отличительные цвета самых отдаленных почти сливались с ним или, по крайней мере, принимали для глаза решительно сильный синий оттенок.

Sicily—Palermo.

Тот самый необычный эффект, который такой ореол придает отдельным объектам, судам и мысам, достаточно примечателен для художественного глаза; он помогает ему точно различать и, действительно, измерять расстояния. Это также делает прогулку по высотам чрезвычайно очаровательной. Больше не видишь Природы; ничего, кроме картин; точно так же, как если бы художник с изысканным вкусом расположил их в галерее.

Но эти чудесные сады произвели глубокое и неизгладимое впечатление на мой ум. Черные волны на северном горизонте, когда они разбивались о неровные точки бухты — и даже запах моря — все, казалось, напоминало моему воображению, так же как и моей памяти, счастливый остров феаков. Я поспешил купить Гомера и начал читать эту книгу с высочайшим наслаждением, делая экспромтом перевод ее для пользы Книпа, который вполне заслужил своими усердными усилиями в этот день некоторое приятное освежение за бокалом вина.

Палермо, 8 апреля 1787 года. (День Пасхи.)

Утренние ликования по поводу блаженного Воскресения Господня начались с рассветом. Хлопушки, фейерверки, ракеты, змейки и т. д. запускались оптом перед церквями, когда верующие толпились у открытых дверей. Звон колоколов, пение органов, пение процессий и хоров священников, которые вышли им навстречу, были достаточны, чтобы оглушить уши всех, кто не привык к такому шумному богослужению.

Ранняя месса едва закончилась, когда два хорошо одетых курьера вице-короля посетили наш отель с двойной целью: предложить всем иностранцам поздравления Его Высочества по случаю праздника и потребовать взамен чаевые. Поскольку я был особо удостоен приглашения на обед, мой подарок, конечно, ожидался значительным.

Проведя утро в посещении различных церквей, я направился во дворец вице-короля, который расположен в верхней части города. Поскольку я прибыл довольно рано, я нашел большой зал еще пустым; там был только маленький живой человек, который подошел ко мне и которого я вскоре обнаружил мальтийцем.

Когда он узнал, что я немец, он спросил, могу ли я дать ему какой-нибудь отчет об Эрфурте, где он провел очень приятное время во время короткого визита.

Поскольку он расспрашивал меня о семье Деккероде и о коадъюторе фон Дальберге, я смог дать о них некоторый отчет, чему он, казалось, был очень рад, и расспрашивал о других людях Тюрингии. С немалым интересом он затем расспрашивал о Веймаре. «А как, — спросил он, — поживает тот человек, который, будучи полным молодости и живости, когда я был там, был душой общества? Я забыл его имя, но он автор «Вертера»».

После небольшой паузы, как бы для того, чтобы испытать свою память, я ответил: «Я тот человек, о котором вы спрашиваете». С самыми видимыми признаками изумления он отпрянул, воскликнув: «Должно быть, тогда произошли большие перемены!» «О да, — ответил я, — между Палермо и Веймаром я прошел через многие перемены».

В этот момент вице-король и свита вошли в помещение. Его манера держаться выказывала ту грациозную свободу, которая подобает столь выдающейся особе. Он не мог удержаться от смеха над мальтийцем, когда тот продолжал выражать свое изумление, увидев меня здесь. За столом я сидел рядом с вице-королем, который расспрашивал о целях моего путешествия и заверил меня, что отдаст распоряжения, чтобы все в Палермо было открыто для моего осмотра и чтобы мне была оказана всяческая возможная помощь во время моего тура по Сицилии.

Sicily—Palermo.

Палермо, понедельник, 9 апреля 1787 года.

Весь этот день был занят глупостями принца Палагонии, чьи причуды совершенно отличаются от того, какое представление можно было бы составить, читая или слыша о них. Ибо, при малейшей любви к истине, тот, кто желает представить отчет об абсурдном, попадает в дилемму; он стремится дать представление о нем, и поэтому делает его чем-то, тогда как, в действительности, это ничто, которое стремится сойти за нечто. И здесь я должен предпослать еще одно общее размышление, а именно: что ни самое безвкусное, ни самое превосходное произведение не происходит целиком и непосредственно от одного индивидуума или одной эпохи, но что при некотором внимании любой может проследить его родословную и происхождение.

Фонтан, уже описанный в Палермо, принадлежит предкам палагонийских глупостей, только последние, на своей собственной почве и в своем владении, развиваются с величайшей свободой и в самом широком масштабе.

Когда в этих краях строится загородная усадьба, она обычно располагается посреди целого владения, и поэтому, чтобы добраться до княжеского особняка, вам приходится проходить через возделанные поля, огороды и подобные сельские удобства, ибо эти южане проявляют гораздо больше экономии, чем мы, северяне, которые часто растрачиваем хороший кусок богатой земли на парк, который со своими бесплодными кустарниками может только радовать глаз. Но здесь принято строить две стены, между которыми вы проходите к замку, совершенно не зная, что делается справа и слева от вас. Этот проход обычно начинается с большого портика, а иногда с сводчатого зала, и заканчивается самим особняком. Но чтобы глаз не был совершенно лишен облегчения между этими боковыми стенами, они обычно перекрываются арками и украшаются завитками, а также пьедесталами, на которых кое-где помещена ваза. Плоские поверхности оштукатурены, разделены на отсеки и расписаны. Двор образован кругом одноэтажных домиков, в которых живут рабочие всех видов, в то время как четырехугольный замок возвышается над всем этим.

Это тот вид здания, который здесь традиционно принят и который, вероятно, был старой формой, когда отец нынешнего принца перестроил замок, не в лучшем, но все же в сносном вкусе. Но нынешний владелец, не отказываясь от общих черт этого стиля, дал волю своему юмору и страсти к самым уродливым и безвкусным сооружениям. Оказали бы ему слишком большую честь, приписав ему хотя бы искру вкуса.

Мы вошли, следовательно, в большой зал, который стоит в начале владения, и оказались в восьмиугольном помещении, ширина которого совершенно не соответствует его высоте. Четыре огромных гиганта в современных гетрах, которые только что были застегнуты, поддерживают карниз, на котором, прямо встречая взгляд при входе, находится изображение Святой Троицы.

Проход к замку шире обычного, стена превращена в один непрерывный высокий цоколь; от этого основания самые странные группы, какие только возможны, достигают верха, в то время как в пространствах между ними помещено несколько ваз. Уродливость этих бесформенных фигур (неумелая работа самого обычного каменщика) усиливается тем, что они были вырезаны из очень крошащегося ракушечного туфа, хотя, возможно, лучший материал сделал бы плохое качество формы еще более бросающимся в глаза. Я использовал слово «группы» мгновение назад, но я применил ложный термин, и самый неподходящий для чего-либо здесь. Ибо это просто сопоставления, определенные не мыслью, а простым произвольным капризом. В каждом случае три фигуры образуют украшение квадратного пьедестала, их основания расположены так, чтобы заполнить пространство своими различными позами. Основные группы обычно имеют две фигуры, которые занимают главную грань пьедестала, а затем еще две не хватает, чтобы заполнить заднюю часть пьедестала; одна среднего размера обычно представляет пастуха или пастушку — кавалера или даму — танцующую обезьяну или гончую. Все же на пьедестале остается свободное место; его обычно занимает карлик — как, действительно, в тупых шутках этот род людей обычно играет заметную роль.

Чтобы мы не упустили ни одного из элементов глупости принца Палагонии, мы даем вам прилагаемый каталог. Люди: Нищие, мужчины и женщины, испанцы и испанки, мавры, турки, горбуны, калеки всех видов, уличные музыканты, пульчинеллы, солдаты в старинных мундирах, боги, богини, джентльмены во французских костюмах старого образца, солдаты с патронными сумками и гетрами, мифологические персонажи (с самыми нелепыми компаньонами, Ахиллес и Харон, например, с Петрушкой). Животные (лишь их части): Головы лошадей на человеческих телах, уродливые обезьяны, множество драконов и змей, всякого рода ноги под фигурами всех видов, двухголовые монстры и существа с головами, которые им не принадлежат. Вазы: Всякого рода монстры и завитки, которые внизу заканчиваются пустотами и основаниями ваз.

Palermo—Castle of Count Pallagonia.

Пусть кто-нибудь подумает о таких фигурах, поставляемых оптом, произведенных без мысли или смысла и расположенных без выбора или цели — пусть он только представит себе этот цоколь, эти пьедесталы и бесформенные объекты в бесконечной серии, и он сможет посочувствовать неприятным чувствам, которые должны охватить каждого, чья жалкая судьба осуждает его пройти сквозь строй таких абсурдов.

Теперь мы приближаемся к замку и попадаем в полукруглый преддвор. Главная стена перед нами, через которую находится входная дверь, выполнена в стиле замка. Здесь мы находим египетскую фигуру, встроенную в стену, фонтан без воды, памятник, вазы, воткнутые вокруг без всякого порядка, статуи, намеренно положенные на носы. Затем мы подошли к замковому двору и обнаружили обычную круглую площадку, окруженную маленькими домиками, искаженными в небольшие полукруги, чтобы, право, не было недостатка в разнообразии.

Земля по большей части заросла травой. Здесь, как в окрестностях церкви в руинах, находятся мраморные урны со странными завитками и листвой, собранные его отцом; карлики и другие уродства более поздней эпохи, для которых пока еще не нашлось подходящих мест; натыкаешься даже на беседку, подпертую древними вазами и каменными завитками различных форм.

Абсурды, порожденные таким отсутствием суждения и вкуса, однако, поразительно иллюстрируются тем фактом, что подоконники в этих домиках, без исключения, косые и наклонены в ту или иную сторону, так что оскорбляют и нарушают всякое чувство уровня и перпендикуляра, которые столь необходимы в человеческом уме и составляют основу всякого архитектурного приличия. А затем, опять же, края всех крыш украшены гидрами и маленькими бюстами, хорами обезьян, играющих музыку, и подобными выдумками. Драконы чередуются с божествами: Атлант, который поддерживает не земную сферу, а пустую винную бочку!

Надеешься избежать всего этого, войдя в замок, который, будучи построенным отцом, представляет относительно более рациональный вид при взгляде снаружи. Но тщетно, ибо на небольшом расстоянии от двери натыкаешься на увенчанную лаврами голову римского императора на теле карлика, который сидит верхом на дельфине.

Теперь, в самом замке, внешний вид которого дает надежду, по крайней мере, на сносный интерьер, безумие принца начинает снова бушевать. Многие сиденья потеряли свои ножки, так что никто не может на них сидеть; и если некоторые, кажется, обещают место для отдыха, камергер предупреждает вас против них, как имеющих острые колючки под своими обитыми атласом подушками. Во всех углах стоят канделябры из фарфора, которые при ближайшем рассмотрении обнаруживаешь сцементированными вместе из разных чаш, чашек, блюдец и т. д. Ни одного угла, откуда не выглядывала бы какая-нибудь причуда. Даже несравненный вид через мыс на море испорчен цветным стеклом, которое своими ложными огнями придает холодный или огненный оттенок соседним сценам. Я должен также упомянуть кабинет, который инкрустирован старыми золотыми рамами, разрезанными на куски. Все стократные резные украшения, все бесконечные разновидности древнего и современного, более или менее запыленного и поврежденного временем золочения, тесно сбитые вместе, покрывают все стены и дают вам представление о миниатюрной кладовой для хлама.

Чтобы описать только часовню, потребовался бы том. Здесь находишь решение всей глупости, которая никогда не могла бы достичь такого пика ни в каком другом, кроме как в фанатичном уме. Сколько чудовищных творений ложного и заблудшего благочестия здесь можно найти, я должен предоставить вам угадать самим. Однако я не могу удержаться от упоминания самого возмутительного: резное распятие прикреплено плашмя к потолку, раскрашено под натуру, лакировано и позолочено; в пупок фигуры, прикрепленной к кресту, ввинчен крюк, и с последнего свисает цепь, которая прикреплена к голове человека, который в коленопреклоненной и молящейся позе подвешен в воздухе и, как и все другие фигуры в церкви, раскрашен и лакирован. По всей вероятности, он призван служить типом непрестанного благочестия владельца.

Более того, дом не закончен внутри. Салон, построенный отцом и предназначенный для украшения богатыми и разнообразными орнаментами, но не разукрашенный в ложном и оскорбительном вкусе, все еще не завершен: так что, по-видимому, даже безграничное безумие владельца находится в застое.

Художественное чувство Книпа было почти доведено до отчаяния в этом сумасшедшем доме; и впервые в жизни я нашел его совершенно нетерпеливым. Он увлек меня прочь, когда я хотел сделать заметку и увековечить память об этих чудовищных абсурдах, один за другим. Достаточно добродушно он, наконец, сделал набросок одной из этих композиций, которая, по крайней мере, образовала своего рода группу. Она представляет женщину с головой лошади, сидящую на табурете и играющую в карты с кавалером, одетым, что касается его нижних конечностей, по старой моде, в то время как его седая голова украшена большим париком и короной. Статуя напомнила мне герб дома Палагония — сатир, держащий зеркало перед женщиной с головой лошади, что, даже после всех странных причуд его нынешнего главы, кажется мне в высшей степени необычным.

Палермо, вторник, 10 апреля 1787 года.

Сегодня мы совершили поездку в горы в Монреале — по славной дороге, которая была проложена аббатом этого монастыря во времена его изобилия и богатства: широкая, с легким подъемом, деревья здесь и там, источники и капающие колодцы, украшенные орнаментами и завитками — несколько палагонийского стиля — но все же, несмотря на все это, освежающая как для человека, так и для зверя.

Монастырь Святого Мартина, который лежит на высоте, является почтенным зданием. Один холостяк, как мы видим на примере принца Палагонии, редко создавал что-либо рациональное; но несколько вместе, с другой стороны, совершили величайшие дела, такие как церкви и монастыри. Но, возможно, эти духовные братства производили так много просто потому, что, в отличие от большинства отцов семейств, они могли с уверенностью рассчитывать на многочисленное потомство.

Монахи охотно позволили нам осмотреть их коллекцию антиквариата и природных объектов. Они содержали много отличных образцов того и другого. Наше внимание было особенно приковано к медальону с фигурой молодой богини, который должен вызвать восторг у каждого зрителя. Добрые монахи охотно дали бы нам копию, но в пределах досягаемости не было ничего, что подошло бы для изготовления формы.

После того как они показали нам все свои сокровища — не без того, чтобы вступить в неблагоприятное сравнение их нынешнего состояния с прежним, — они повели нас в небольшой, но приятный салон, с балкона которого открывался прекрасный вид. Здесь были накрыты столы только для нас, и у нас был очень отличный обед для нас самих. Когда подали десерт, вошли аббат и старшие монахи и заняли свои места. Они оставались почти полчаса, в течение которых нам пришлось отвечать на многие вопросы. Мы очень дружески попрощались с ними; младшие братья проводили нас еще раз в комнаты, где хранились коллекции, и, наконец, к нашей карете.

Мы поехали домой с совсем другими чувствами, чем вчера. Сегодня нам пришлось сожалеть о благородном учреждении, которое увядало со временем; в то время как, с другой стороны, самое безвкусное предприятие имело постоянный приток богатства для своей поддержки.

Дорога к Святому Мартину поднимается на холм из известняковой формации более раннего периода. Скала добывается, ломается и обжигается на известь, которая очень белая. Для обжига камня они используют длинный грубый вид травы, который сушится в пучках. Здесь также производится калорекс. Даже на самых отвесных высотах лежит красная глина аллювиального происхождения, которая служит целям нашей дамской земли — чем выше она лежит, тем она краснее, и лишь немного почернела от растительности. Я видел вдалеке овраг, где она была красной, как киноварь.

Монастырь стоит посреди известнякового холма, который очень богат источниками.

Палермо, среда, 11 апреля 1787 года.

Исследовав два главных объекта за пределами города, мы направились во дворец, где занятой курьер показал нам комнаты и их содержимое. К нашему великому ужасу, салон, в котором обычно размещаются антиквариаты, был в величайшем беспорядке вследствие того, что стены находились в процессе декорирования. Статуи были убраны со своих обычных мест, покрыты тканью и защищены деревянными рамами; так что, несмотря на добрую волю нашего гида и некоторые хлопоты со стороны рабочих, мы могли получить лишь очень несовершенное представление о них. Мое внимание было главным образом занято двумя баранами из бронзы, которые, несмотря на неблагоприятные обстоятельства, в высшей степени порадовали наш художественный вкус. Они представлены в лежачем положении, с одной ногой, вытянутой перед ними, с головами (чтобы образовать пару), повернутыми в разные стороны. Мощные формы, принадлежащие к мифологической семье, вполне достойные нести Фрикса и Геллу. Шерсть, не короткая и хрустящая, а длинная и струящаяся, с легкой волной, и форма, наиболее верная природе и чрезвычайно элегантная — они явно принадлежали к лучшему периоду греческого искусства. Говорят, что они первоначально стояли в гавани Сиракуз.

Sicily—Palermo.

Курьер теперь вывел нас из города к катакомбам, которые, спланированные по регулярному архитектурному плану, являются чем угодно, только не карьерами, превращенными в места захоронения. В скале из туфа, сносной твердости, сторона которой была обработана ровно и перпендикулярно, были вырезаны сводчатые проемы, а в них, в свою очередь, высечено несколько ярусов саркофагов, один над другим — все из естественного материала без какой-либо кладки. Верхние ярусы меньше, а в пространствах над колоннами находятся гробницы для детей.

Палермо, четверг, 12 апреля.

Сегодня нам показали кабинет медалей принца Торремуццы. Я пошел туда в некоторой степени против своей воли. Я слишком мало сведущ в этих делах, а простой любопытствующий путешественник вызывает полное отвращение у всех истинных знатоков и ученых. Но поскольку в каждом деле нужно сделать начало, я успокоился на этот счет и извлек из своего визита как удовлетворение, так и пользу. Какое удовлетворение, даже бегло, взглянуть на тот факт, что старый мир был густо засеян городами; самый ничтожный из которых завещал нам в своих драгоценных монетах, если не полную серию, то, по крайней мере, некоторые эпохи своей истории искусства. Из этих кабинетов нам улыбается вечная весна цветов и плодов искусства — деятельной жизни, облагороженной высокими вкусами, и многого другого. Из этих наделенных формой кусков металла слава сицилийских городов, ныне потускневшая, все еще светит перед нами свежо.

К сожалению, мы в своей юности не видели ничего, кроме семейных монет, которые ничего не говорят, и монет Цезарей, которые до пресыщения повторяют один и тот же профиль — портреты правителей, которых следует рассматривать как кого угодно, только не как модели человечности. Как печально была ограничена наша юность бесформенной Палестиной и сбивающим с толку Римом! Сицилия и Великая Греция снова дают мне надежду на свежее существование.

То, что по этим предметам я должен входить в общие размышления, является доказательством того, что я пока еще не много понимаю в них: однако это, вместе со всем остальным, будет постепенно улучшаться.

Палермо, четверг, 12 апреля 1787 года.

Вчера вечером мое желание исполнилось, и притом весьма необычным образом. Я стоял на тротуаре главной улицы, шутя у окна с лавочником, о котором я упоминал ранее, когда внезапно ко мне подошел курьер, высокий и хорошо одетый, и быстро сунул мне под нос серебряный поднос, на котором лежало несколько медных монет и несколько серебряных штук. Поскольку я не мог понять, что все это значит, я покачал головой и пожал плечами — обычный знак, с помощью которого в этой стране избавляются от тех, чье обращение или вопрос вы либо не можете, либо не хотите понимать.

«Что все это значит?» — спросил я своего знакомого лавочника, который с весьма многозначительным видом и как-то украдкой указал на худощавого, изможденного господина, который, элегантно одетый, с большим достоинством и равнодушием шествовал по нечистотам и грязи. В напудренном парике с завитками, со шляпой под мышкой, в шелковом жилете, со шпагой на боку и в изящных туфлях, украшенных пряжками с драгоценными камнями, — старик шел спокойно и печально. Все взоры были устремлены на него.

«Это князь Палагония, — сказал торговец, — который время от времени ходит по городу, собирая деньги на выкуп рабов в Варберии. Правда, собирает он немного, но дело остается в памяти; и часто бывает так, что те, кто при жизни скупились на пожертвования, оставляют крупные суммы в наследство после своей смерти. Князь уже много лет возглавляет это общество и сделал много добра».

«Вместо того чтобы тратить столько на причуды своего загородного дома, — воскликнул я, — он мог бы потратить ту же огромную сумму на это дело. Тогда ни один князь в мире не совершил бы большего».

На это лавочник ответил: «Но разве не так поступаем мы все? Мы охотно платим за свои собственные причуды. А наши добродетели ради своего существования должны рассчитывать на кошельки других».

Палермо, 13 апреля 1787 года.

Граф Борк весьма усердно потрудился до нас над минералогией Сицилии, и всякий, кто после него посетит остров с тем же намерением, должен будет охотно признать свои обязательства перед ним. Я считаю не только своим долгом, но и удовольствием почтить память своего предшественника. Да и кто я такой, как не предтеча тех, кто придет после, как в своих путешествиях, так и в жизни.

Однако усердие графа кажется мне большим, чем его познания. Похоже, он приступал к работе с некоторой сдержанностью, которая совершенно противоречит той суровой серьезности, с какой следует относиться к великим предметам.

Sicily—Palermo.

Тем не менее его эссе в четверть листа, посвященное исключительно минералогии Сицилии, принесло мне большую пользу; подготовленный им, я смог извлечь выгоду из посещения каменоломен, которые раньше, когда было принято облицовывать церкви и алтари мрамором и агатом, работали более оживленно, хотя и сейчас они не простаивают. Я приобрел там образцы твердых и мягких камней: именно так они обычно называют мрамор и агат, главным образом потому, что разница в цене зависит в основном от этого различия в качестве. Но, помимо них, у них есть еще один материал, который является продуктом огня их печей. В них после каждого обжига находят нечто вроде стеклистого флюса, который по цвету варьируется от самого светлого до самого темного и даже чернейшего синего. Эти куски, как и другие камни, разрезают на тонкие пластинки, а затем шлифуют в зависимости от интенсивности их цвета и чистоты, и успешно используют вместо лазурита в украшении церквей, алтарей и надгробных памятников.

Полной коллекции, какой я желал, в настоящее время нет; ее должны прислать мне в Неаполь. Агаты обладают величайшей красотой, особенно те, что испещрены неправильными вкраплениями желтой или красной яшмы и белым, словно застывшим кварцем, что производит прекраснейший эффект.

Очень точная имитация этих агатов, созданная с помощью лаковой росписи на обратной стороне тонких стеклянных пластин, — единственная разумная вещь, которую я заметил на днях среди палагонийских причуд. Такие имитации гораздо лучше подходят для украшений, чем настоящий агат, поскольку последний встречается только в очень маленьких кусках, тогда как размер первых зависит лишь от размера пластины художника. Это искусство заслуживает подражания.

Палермо, 13 апреля 1787 года.

Италия без Сицилии не оставляет образа в душе: здесь ключ ко всему.

О климате невозможно сказать достаточно. Сейчас дождливая погода, но не непрерывно: вчера гремел гром и сверкала молния, а сегодня все интенсивно зеленеет. Лен местами уже дал узлы, в других местах он цветет. Глядя с холмов вниз, кажется, что видишь в долине маленькие пруды; так прекрасно сине-зелены поля льна кое-где. Живые существа в бесчисленном множестве окружают вас. И мой спутник — отличный малый, истинный «Надеющийся» (Hoffegut), а я честно поддерживаю роль «Верного друга». Он уже сделал несколько прекрасных набросков и сделает еще больше, прежде чем мы уедем. Какая перспектива — вернуться домой однажды счастливым и со всеми этими сокровищами!

О еде и питье здесь, в сельской местности, я еще ничего не сказал; однако это отнюдь не безразличный вопрос. Овощи превосходны, особенно латук, который особенно нежен и обладает молочным вкусом: сразу понимаешь, почему древние называли его lactuca. Масло и вино всех сортов очень хороши; и могло бы быть еще лучше, если бы больше внимания уделялось их приготовлению. Рыба — самая лучшая и нежная. У нас была и очень хорошая говядина, хотя обычно ее здесь не хвалят.

Теперь, после обеда, к окну! На улицу! Только что помиловали преступника — событие, которое происходит каждый год в честь праздника Пасхи. Братья какого-то ордена подвели его к подножию виселицы, воздвигнутой ради этой церемонии: затем преступник у подножия лестницы возносит пару молитв и, поцеловав эшафот, уходит прочь. Это был симпатичный мужчина средних лет в белом сюртуке, белой шляпе и во всем остальном белом. Он нес шляпу в руке; в разных местах к нему прикрепили пестрые ленты, так что в конце концов он был вполне готов отправиться на любой маскарад в образе пастушка.

Палермо, 13 и 14 апреля 1787 года.

Итак, перед отъездом мне предстояло столкнуться со странным приключением, о котором я должен немедленно дать вам подробный отчет.

Sicily—Palermo.

Все время моего пребывания здесь я почти не слышал за общим столом иных разговоров, кроме как о Калиостро, его происхождении и приключениях. Жители Палермо единодушно утверждают, что некий Джузеппе Бальзамо родился в их городе и, покрыв себя позором многими бесчестными поступками, был изгнан. Но является ли этот человек тем самым графом Калиостро — вопрос, по которому мнения разделились. Некоторые, знавшие Бальзамо лично, утверждали, что узнают его черты на гравюре, которая хорошо известна в Германии и которая также дошла до Палермо.

В одной из таких бесед один из гостей упомянул о трудах, которые взял на себя палермский адвокат, расследуя это дело. По-видимому, он был уполномочен французским министерством проследить происхождение человека, который перед лицом Франции и, более того, всего мира имел дерзость произносить глупейшие праздные россказни в разгар судебного процесса, затрагивавшего важнейшие интересы и репутацию высокопоставленных лиц.

Утверждали, что этот адвокат подготовил родословную Джузеппе Бальзамо вместе с пояснительной запиской и документальными доказательствами. Она была отправлена во Францию, где, по всей вероятности, будет использована публично.

Поскольку я выразил желание познакомиться с этим адвокатом, о котором, к тому же, очень хорошо отзывались, человек, рассказавший эти факты, предложил упомянуть обо мне и представить меня ему.

Через несколько дней мы нанесли ему визит и застали его за работой с клиентами. Когда он отпустил их и мы перекусили, он достал рукопись, содержащую копию родословной Калиостро и черновик записки, отправленной во Францию.

Он представил мне генеалогию и дал необходимые пояснения, из которых я приведу здесь столько, сколько нужно для понимания всего дела.

Прадедом Джузеппе Бальзамо по материнской линии был Маттео Мартелло. Девичья фамилия его прабабушки неизвестна. От этого брака родились две дочери: Мария, вышедшая замуж за Джузеппе Бракконьери — бабушка Джузеппе Бальзамо, — и Винченца, вышедшая замуж за Джузеппе Калиостро, который родился в маленькой деревне под названием Ла-Ноава, примерно в восьми милях от Мессины. (Должен заметить, что в настоящее время в Мессине живут два литейщика колоколов с этой фамилией.) Эта двоюродная бабушка впоследствии была крестной матерью Джузеппе Бальзамо, который был назван в честь своего двоюродного деда, а в конце концов в чужих краях принял и фамилию этого родственника.

У Бракконьери было трое детей: Феличита, Маттео и Антония.

Феличита вышла замуж за Пьетро Бальзамо, который был сыном Антонии Бальзамо, торговца лентами в Палермо, и, вероятно, еврейского происхождения. Пьетро Бальзамо, отец печально известного Джузеппе, обанкротился и умер на сорок пятом году жизни. Его вдова, которая до сих пор жива, родила ему, помимо вышеупомянутого Джузеппе Джованны, Джузеппе Марию, которая вышла замуж за Джованну Баттисту Капитуммино, родила троих детей и умерла.

Записка, которую нам прочитал ее любезный автор и которую по моей просьбе одолжили мне на несколько дней, основывалась на свидетельствах о крещении и браке и других документах, которые он с большим усердием собрал. Она содержит почти все (как я заключаю из сравнения с резюме, которое я тогда составил) обстоятельства, которые в последнее время стали лучше известны миру благодаря материалам судебного процесса в Риме, а именно: что Джузеппе Бальзамо родился в Палермо в начале июня 1743 года и что при крещении его принял из рук священника Винченца Калиостро (чья девичья фамилия была Мартелло); что в юности он принял облачение ордена братьев милосердия, которые уделяли особое внимание больным; что он вскоре проявил большой талант и способности к медицине, но за свои беспорядочные действия был изгнан из ордена и после этого обосновался в Палермо как торговец магией и искатель кладов.

Palermo—Count Cagliostro.

Свою великую ловкость в подражании любому почерку он не позволял оставлять без дела. Он фальсифицировал, или, вернее, полностью подделал древний документ, из-за которого владение некоторыми землями стало предметом судебного разбирательства. Вскоре он стал объектом подозрений и был брошен в тюрьму, но совершил побег и был вызван в суд под угрозой объявления вне закона. Он проехал через Калабрию в Рим, где женился на дочери мастера по изготовлению ремней. Из Рима он вернулся в Неаполь под именем маркиза Пеллегрини. Он даже осмелился нанести визит в Палермо, был узнан, взят под стражу и совершил побег способом, который заслуживает подробного описания.

Один из главных дворян Сицилии, владевший очень крупной собственностью и занимавший несколько важных постов при неаполитанском дворе, имел сына, который к необычайной физической силе и неукротимому нраву сочетал все распутные излишества, в которых богатые и знатные люди без образования могут считать себя вправе предаваться.

Донна Лоренца сумела привлечь его, и на него-то и рассчитывал мнимый маркиз Пеллегрини в плане безнаказанности. Князь открыто заявил о своем покровительстве этой паре новоприбывших и не знал границ своему бешенству, когда Джузеппе Бальзамо по требованию стороны, которую он оскорбил, был во второй раз брошен в тюрьму. Он прибегал к различным средствам, чтобы добиться его освобождения; а когда они не увенчались успехом, в самой приемной суда президента он угрожал адвокату противоположной стороны самыми страшными последствиями, если тот не даст согласия на освобождение Бальзамо. Поскольку противная сторона отказалась дать согласие, он набросился на него, ударил, сбил с ног и избил ногами, и его с трудом удержали от дальнейшего насилия, когда судья, услышав шум, ворвался и потребовал мира.

Последний, человек слабый и подобострастный, не имел мужества наказать обидчика; противоположная сторона, включая адвоката, состояла из людей недалеких; и так Бальзамо был отпущен на свободу, однако в материалах дела не осталось никакой записи о его освобождении — ни по чьему приказу, ни каким образом оно было осуществлено.

Вскоре после этого он покинул Палермо и путешествовал по разным странам; однако об этих путешествиях автор записки смог собрать лишь весьма неполные сведения.

Записка заканчивалась острым аргументом, доказывающим тождественность Бальзамо и Калиостро, — положение, которое в то время было труднее доказать, чем сейчас, когда вся история этого человека стала достоянием гласности.

Если бы я не пришел к предположению, что это эссе будет использовано во Франции публично и что по возвращении я обнаружу его уже напечатанным, я не сомневаюсь, что мне позволили бы снять с него копию и сообщить моим друзьям и публике о многих интересных обстоятельствах.

Однако мы получили самые полные сведения (и даже более подробные, чем содержит эта записка) из источника, который обычно является источником одних лишь ошибок. Кто бы мог поверить, что Рим когда-либо сделает так много для просвещения мира и для полного разоблачения самозванца, как он сделал, опубликовав резюме материалов этого дела? Ибо, хотя эта работа могла бы и должна была быть гораздо интереснее, она тем не менее является превосходным документом в руках любого разумного человека, который не может не испытывать глубокого сожаления, видя, как обманутые, и те, кто был не столько обманут, сколько сам обманывал, годами восхищались этим человеком и его ужимками; чувствуя себя благодаря общению с ним возвышенными над общей массой и с высоты своего легковерного тщеславия жалея, если не презирая, здравый смысл человечества в целом.

Кто не хранил охотно молчание все это время? И даже теперь, наконец, когда все дело закончено и не вызывает споров, я лишь с трудом могу заставить себя, чтобы дополнить официальный отчет, сообщить некоторые подробности, которые стали мне здесь известны.

Когда я обнаружил в генеалогии так много лиц (особенно его мать и сестер), упомянутых как все еще живущие, я выразил автору записки желание увидеть их и познакомиться с другими родственниками столь печально известной личности. Он заметил, что это будет трудно осуществить, поскольку эти люди, бедные, но порядочные и живущие очень уединенно, не привыкли принимать посетителей, и что их естественная подозрительность будет вызвана любой подобной попыткой. Однако он был готов прислать мне своего писца, который имел доступ к семье и с помощью которого он добыл информацию и документы, из которых была составлена родословная.

Palermo—Count Cagliostro.

На следующий день его помощник появился и высказал несколько сомнений по этому поводу. «Я до сих пор, — сказал он, — тщательно избегал попадаться на глаза этим людям. Ибо, чтобы получить на руки свидетельства о крещении и браке, чтобы иметь возможность снять с них юридически заверенные копии, мне пришлось прибегнуть к небольшой хитрости. Я воспользовался случаем, чтобы заговорить о некотором небольшом семейном имуществе, которое так или иначе было невостребованным; сделал вероятным для них, что молодой Капитуммино имеет на него право; но я сказал им, что прежде всего необходимо составить родословную, чтобы увидеть, насколько юноша может обосновать свои притязания: что, однако, его успех в конечном итоге будет зависеть от судебного разбирательства, за которое я охотно возьмусь при условии получения за свои труды справедливой доли от взысканной суммы. Добрые люди охотно согласились на все. Я получил доступ к нужным мне бумагам, снял с них копии и закончил родословную; с тех пор, однако, я осторожно держался вне их поля зрения. Несколько недель назад старый Капитуммино встретил меня, и только сославшись на медлительность, с которой обычно продвигаются такие дела, мне удалось оправдаться».

Так говорил переписчик. Поскольку я, однако, настаивал на своем, после некоторых раздумий он согласился отвести меня к ним домой и предложил, чтобы я выдал себя за англичанина, который принес семье вести о Калиостро, который сразу после своего освобождения из Бастилии направился в Лондон.

В назначенное время — около двух часов пополудни — мы отправились в наш поход. Дом был расположен в углу узкого переулка, недалеко от большой улицы «Иль Казаро». Мы поднялись по нескольким жалким ступеням и сразу вошли на кухню. Женщина среднего роста, крепкая и широкая, но не толстая, была занята мытьем кухонной утвари. Она была опрятно и чисто одета, и, когда мы вошли, подобрала край фартука, чтобы скрыть от нас его грязную переднюю часть. Она, казалось, была рада видеть моего проводника и воскликнула: «Вы принесли нам добрые вести, синьор Джованни? Вы получили указ?»

Он ответил: «Нет! Я пока еще не смог ничего сделать в нашем деле. Однако вот иностранец, который приносит вам привет от вашего брата и который может дать вам отчет о его нынешнем состоянии и местопребывании».

Привет, который я должен был передать, не совсем входил в наши обязательства. Однако знакомство состоялось. «Вы знаете моего брата?» — спросила она меня. «Вся Европа знает его, — ответил я, — и я уверен, вы будете рады услышать, что он в настоящее время в безопасности и здоров; ибо, несомненно, вы должны были очень беспокоиться о нем». «Проходите, — сказала она, — я сейчас приду»; и так, вместе с писцом, я вошел в гостиную.

Она была просторной и высокой и сошла бы у нас за салон. Однако она, казалось, составляла все жилище семьи. Единственное окно освещало большие стены, которые когда-то были окрашены и вокруг которых в позолоченных рамах висели изображения святых, выполненные в черном цвете. Две большие кровати без занавесок стояли у одной стены, а коричневый шкаф, имевший форму бюро, был помещен у противоположной. Старые стулья с сиденьями из тростника, спинки которых, казалось, когда-то были позолочены, стояли по обе стороны от него; в то время как кирпичи пола во многих местах просели глубоко ниже уровня. В остальном все было чисто и опрятно, и мы пробрались к семье, которая собралась вокруг единственного большого окна в другом конце комнаты.

Пока мой проводник объяснял старой вдове Бальзамо, сидевшей в углу, причину нашего визита и из-за глухоты доброй старушки часто вынужден был повторять свои слова, у меня было время осмотреть комнату и остальных ее обитателей. Молодая девушка лет шестнадцати, хорошо сложенная, чьи черты лица, однако, оспа лишила всякого выражения, стояла у окна; рядом с ней молодой человек, чье неприятное лицо, печально обезображенное оспой, также поразило меня. В кресле, напротив окна, сидел, вернее, полулежал больной и печально деформированный человек, который, казалось, страдал своего рода оцепенением.

Когда мой проводник объяснился, они заставили нас сесть. Старушка задала мне несколько вопросов, которые мне потребовалось перевести, прежде чем я смог на них ответить, так как я не очень хорошо был знаком с сицилийским диалектом.

Palermo—Count Cagliostro.

Я был доволен тем осмотром, который во время этого разговора я провел в отношении старушки. Она была среднего роста, но хорошей фигуры; на ее правильных чертах лица было разлито выражение спокойствия, которое обычно присуще людям, лишенным слуха; тон ее голоса был мягким и приятным.

Я отвечал на ее вопросы, и мои ответы, в свою очередь, должны были быть переведены ей.

Медлительность такого диалога дала мне возможность взвешивать свои слова. Я сказал ей, что ее сын, будучи оправданным во Франции, в настоящее время находится в Лондоне, где его хорошо приняли. Радость, которую она выразила при этом известии, сопровождалась восклицаниями сердечного благочестия, и теперь, когда она говорила громче и медленнее, я мог понимать ее лучше.

Тем временем вошла ее дочь и села рядом с моим проводником, который верно повторял ей то, что я говорил. Она повязала чистый фартук и убрала волосы под сетку. Чем больше я смотрел на нее и сравнивал с матерью, тем больше удивлялся разнице в их облике. Живая, здоровая чувствительность говорила в каждой черте дочери; ей, по всей вероятности, было около сорока лет. Прекрасными голубыми глазами она осторожно оглядывалась, однако я не мог уловить ни малейшего признака подозрения. Когда она сидела, ее фигура казалась более высокой, чем когда она вставала; ее поза выражала решимость; она сидела, наклонив корпус вперед, а руки положив на колени. Более того, ее полный, скорее, чем острый профиль, напоминал мне портреты ее брата, которые я видел на гравюрах. Она задала мне несколько вопросов о моих путешествиях: о моей цели посещения Сицилии, и хотела убедить себя, что я непременно вернусь снова и буду праздновать с ними праздник Святой Розалии.

Пока бабушка тем временем задавала мне вопросы, а я был занят ответами на них, дочь говорила вполголоса с моим проводником; так что мое любопытство было подогрето спросить, о чем они говорят. На это он сказал, что донна Капитуммино только что говорила ему, что брат должен ей четырнадцать унций. Чтобы облегчить его быстрый отъезд из Палермо, она выкупила некоторые его вещи, которые были в залоге; но с тех пор она не слышала от него ни слова, не получила ни денег, ни помощи любого рода, хотя, как она слышала, он обладал огромным богатством и содержал княжеский дом. Не возьмусь ли я по возвращении, при первом благоприятном моменте, напомнить ему об этом долге и добиться, чтобы он назначил им содержание — более того, не возьму ли я письмо к нему или, по крайней мере, оплачу пересылку одного письма? Я предложил сделать это. Она спросила меня, где я живу и куда она может прислать мне письмо. Я уклонился от того, чтобы дать ей свой адрес, и обязался сам зайти за письмом вечером следующего дня.

Затем она рассказала мне о своем жалком положении: она была вдовой с тремя детьми: одна девочка воспитывалась в монастыре, другая была здесь дома, а ее сын ушел в школу. Помимо этих трех детей, у нее на руках была мать, содержание которой она должна была обеспечивать, и, кроме всего этого, из христианской любви она приняла в свой дом несчастного больного человека — и тем самым увеличила свои невзгоды — всего ее усердия едва хватало, чтобы обеспечить себя и детей самыми необходимыми вещами. Она хорошо знала, что Бог вознаградит за все такие добрые дела; все же она не могла не вздыхать под тяжелым бременем, которое она так долго несла.

Молодые люди присоединились к разговору, и диалог стал оживленнее. Пока я говорил с остальными, я услышал, как старушка спросила дочь, принадлежу ли я к их святой религии. Я смог заметить, что дочь искусно парировала вопрос, заверив мать (насколько я мог разобрать ее слова), что незнакомец кажется хорошо расположенным к ним и что не подобает спрашивать кого-либо сразу об этом пункте.

Когда они услышали, что я скоро уезжаю из Палермо, они стали еще настойчивее и умоляли меня вернуться во что бы то ни стало; особенно они хвалили небесный день праздника Святой Розалии, подобного которому нельзя было увидеть или испытать в мире.

Мой проводник, который уже давно хотел уйти, наконец своими знаками положил конец нашему разговору, и я пообещал прийти вечером следующего дня и забрать письмо. Мой проводник выразил свое удовлетворение тем, что все прошло так хорошо, и мы расстались, вполне довольные друг другом.

Вы можете представить, какое впечатление произвела на меня эта бедная, благочестивая и доброжелательная семья. Мое любопытство было удовлетворено; но их естественное и приятное поведение вызвало мое сочувствие, и размышление лишь укрепило мою добрую волю по отношению к ним.

Palermo—Count Cagliostro.

Но затем вскоре возникло беспокойство в моем уме о завтрашнем дне. Было вполне естественно, что мой визит, который поначалу так очаровал их, после моего ухода будет обсуждаться и обдумываться ими. Из родословной я знал, что другие члены семьи все еще живы. Ничто не могло быть естественнее, чем то, что они призовут своих друзей, чтобы посоветоваться с ними обо всем, что они были так поражены услышать от меня накануне. Я достиг своей цели, и теперь мне оставалось только придумать, как довести это приключение до благоприятного исхода. Поэтому я отправился на следующий день и прибыл в их дом как раз после их обеда. Они были удивлены, увидев меня так рано. Письмо, сказали они мне, еще не готово; и некоторые из их родственников хотели познакомиться со мной, и они будут там к вечеру.

Я ответил, что должен уехать рано утром; что у меня еще есть несколько визитов, а также нужно упаковаться, и что я решил прийти раньше, чем обещал, чем не прийти вовсе.

Во время этого разговора вошел сын, которого я не видел накануне. По форме и лицу он напоминал свою сестру. Он принес с собой письмо, которое я должен был взять. Как обычно в этих краях, оно было написано одним из государственных нотариусов. Юноша, который был спокойного, печального и скромного нрава, расспрашивал о своем дяде, спрашивал о его богатствах и расходах и добавил: «Как он мог так долго забывать свою семью? Это было бы величайшим счастьем для нас, — продолжал он, — если бы он только вернулся и помог нам». Но он также спросил: «Как он пришел к тому, чтобы сказать вам, что у него есть родственники в Палермо? Говорят, что он везде отрекается от нас и выдает себя за человека высокого происхождения». Эти вопросы, которые вызвала неосмотрительность моего проводника во время нашего первого визита, я сумел удовлетворить, сделав вид, что возможно, хотя у его дяди может быть много причин скрывать свое происхождение от публики, он, тем не менее, не будет делать из этого секрета перед друзьями и близкими знакомыми.

Его сестра, которая вышла вперед во время этого разговора и которая набралась смелости от присутствия своего брата и, вероятно, также от отсутствия вчерашнего друга, начала теперь говорить. Ее манера была очень милой и живой. Она искренне просила меня, когда я буду писать ее дяде, передать ему ее привет; и не менее искренне — вернуться, когда я закончу свое путешествие по королевству Сицилия, и посетить с ними празднества Святой Розалии.

Мать присоединила свой голос к голосу своих детей. «Синьор, — воскликнула она, — хотя мне, имеющей взрослую дочь, не подобает приглашать чужих мужчин в свой дом — и нужно остерегаться не только самой опасности, но даже злых языков, — все же вы, уверяю вас, будете сердечно желанным гостем, когда бы вы ни вернулись в наш город».

«Да! Да! — кричали дети, — мы будем сопровождать синьора на протяжении всего праздника; мы покажем ему все; мы посадим его на помост, с которого открывается лучший вид на празднества. Как он будет восхищен большой колесницей и особенно великолепной иллюминацией!»

Тем временем бабушка перечитывала письмо снова и снова. Когда ей сказали, что я хочу попрощаться, она встала и передала мне сложенную бумагу. «Скажите моему сыну, — сказала она с благородной живостью, если не сказать энтузиазмом, — скажите моему сыну, как счастливы новости, которые вы принесли мне о нем, сделали нас. Скажите моему сыну, что я вот так прижимаю его к своему сердцу» (здесь она вытянула руки и снова сомкнула их на своей груди) — «что каждый день в молитве я взываю к Богу и нашей благословенной Деве за него; что я даю свое благословение ему и его жене и что у меня нет иного желания, кроме как перед смертью увидеть его еще раз этими глазами, которые пролили так много слез из-за него».

Особая элегантность итальянского языка способствовала выбору и благородному расположению ее слов, которые, к тому же, сопровождались теми самыми живыми жестами, с помощью которых этот народ обычно придает невероятный шарм всему, что они говорят. Не без волнения я попрощался; они все протянули мне руки: дети даже проводили меня до двери, и, пока я спускался по ступеням, побежали на балкон окна, которое выходило из кухни на улицу, кричали мне вслед, кивали в знак прощания и неоднократно кричали мне, чтобы я не забыл прийти снова и увидеть их. Они все еще стояли на балконе, когда я повернул за угол.

Мне не нужно говорить, что интерес, который я проявил к этой семье, вызвал во мне самое живое желание быть им полезным и помочь им в их великой нужде. Через меня они теперь во второй раз были обмануты, и надежды на помощь, на которую они не имели предварительных ожиданий, были снова подняты любопытством сына севера, только чтобы быть разочарованными.

Palermo—Count Cagliostro.

Моим первым намерением было выплатить им перед моим отъездом эти четырнадцать унций, которые беглец был должен им при своем отъезде, и, выразив надежду, что он вернет мне их, скрыть от них тот факт, что это был дар от меня самого. Однако, когда я пришел домой, подсчитал свои счета и просмотрел свои наличные и векселя, я обнаружил, что в стране, где из-за отсутствия связи расстояние бесконечно увеличивается, я, возможно, поставлю себя в затруднительное положение, если попытаюсь исправить нечестность мошенника актом простого добродушия.

Последующий исход этого дела можно так же хорошо представить здесь.

Я уехал из Палермо и никогда не возвращался в него; но, несмотря на большое расстояние моих сицилийских и итальянских путешествий, моя душа никогда не теряла впечатления, которое оставила на ней встреча с этой семьей.

Я вернулся на свою родину, и письмо старой вдовы, обнаружившееся среди многих других бумаг, которые прибыли с ним из Неаполя морем, дало мне повод рассказать об этом и других приключениях.

Ниже приводится перевод этого письма, в котором я намеренно позволил проявиться особенностям оригинала.

«Мой дорогой сын,

16 апреля 1787 года я получила известия о тебе через мистера Уилтона, и я не могу выразить тебе, как это было утешительно для меня; ибо с тех пор, как ты уехал из Франции, я не могла получить никаких известий о тебе.

Мой дорогой сын, — я умоляю тебя не забывать меня, ибо я очень бедна и покинута всеми моими родственниками, кроме моей дочери и твоей сестры Марии Джованны, в чьем доме я живу. Она не может позволить себе удовлетворить все мои нужды, но она делает то, что может. Она вдова с тремя детьми: одна дочь в монастыре Святой Екатерины, двое других детей дома с ней.

Я повторяю, мой дорогой сын, свою мольбу. Пришли мне ровно столько, чтобы обеспечить мои нужды; ибо у меня нет даже необходимых предметов одежды, чтобы исполнять обязанности католика, так как моя мантия и верхняя одежда совершенно в лохмотьях.

Если ты пришлешь мне что-нибудь или даже просто напишешь письмо, не посылай его почтой, а морем; ибо дон Маттео, мой брат (Бракконьери), — почтмейстер.

Мой дорогой сын, я умоляю тебя обеспечить меня тари в день, чтобы твоя сестра могла в некоторой мере быть освобождена от бремени, которым я в настоящее время являюсь для нее, и чтобы я не погибла от нужды. Помни божественную заповедь и помоги бедной матери, которая доведена до крайности. Я даю тебе свое благословение и прижимаю к сердцу как тебя, так и донну Лоренцу, твою жену.

Твоя сестра обнимает тебя от всего сердца, а ее дети целуют твои руки.

Твоя мать, которая нежно любит тебя и прижимает к своему сердцу.

Феличе Бальзамо.

Палермо, 18 апреля 1787 года.»

Некоторые достойные и высокопоставленные лица, которым я представил этот документ вместе со всей историей, разделили мои чувства и позволили мне выполнить свой долг перед этой несчастной семьей и переслать им сумму, которую они получили к концу 1787 года. О том, какой эффект это имело, свидетельствует следующее письмо.

Палермо, 25 декабря 1787 года.

Дорогой и верный брат,

Дорогой сын,

Радость, которую мы испытали, услышав, что ты в добром здравии и благополучии, мы не можем выразить никаким письмом. Послав им эту небольшую помощь, ты наполнил величайшей радостью и восторгом мать и сестру, которые покинуты всеми и должны обеспечивать двух дочерей и сына: ибо после того, как мистер Джейкоб Джофф, английский купец, приложил большие усилия, чтобы найти донну Джузеппе Марию Капитуммино (урожденную Бальзамо), ввиду того, что я была широко известна просто как Марана Капитуммино, он нашел нас наконец в маленьком жилище, где мы живем соответственно. Он сообщил нам, что ты распорядился выплатить нам сумму денег и что у него есть расписка, которую я, твоя сестра, должна подписать, — что и было сделано; ибо он немедленно вложил деньги в наши руки, и выгодный курс обмена принес нам небольшую дополнительную прибыль.

Теперь подумай, с каким восторгом мы должны были получить эту сумму в то время, когда Рождество было уже близко, а у нас не было надежды на помощь, чтобы провести его с его обычным празднеством.

Воплощенный Спаситель тронул твое сердце, чтобы послать нам эти деньги, которые послужили не только для того, чтобы утолить наш голод, но и фактически одеть нас, когда мы нуждались во всем.

Это доставило бы нам величайшее удовлетворение, если бы ты исполнил наше желание увидеть тебя еще раз — особенно мое, твоей матери, которая не перестает оплакивать свою разлуку с единственным сыном, которого я очень хотела бы увидеть снова, прежде чем умру.

Но если в силу обстоятельств это невозможно, все же не пренебрегай прийти на помощь моей нищете, особенно потому, что ты открыл столь превосходный канал связи и столь честного и точного купца, который, когда мы ничего об этом не знали и когда деньги были полностью в его власти, честно разыскал нас и добросовестно выплатил нам сумму, которую ты переслал.

Для тебя это, возможно, не будет значить много. Для нас же любая помощь — это сокровище. У твоей сестры две взрослые дочери, и ее сын также нуждается в небольшой помощи. Ты знаешь, что у нее ничего нет в мире; и какой добрый поступок ты совершишь, послав ей достаточно, чтобы обеспечить их всех подходящим нарядом.

Пусть Бог хранит тебя в здравии! Мы взываем к Нему в благодарности и молимся, чтобы Он продолжал то процветание, которым ты до сих пор пользовался, и чтобы Он тронул твое сердце помнить о нас. Во имя Его я благословляю тебя и твою жену, как самая любящая мать — и я, твоя сестра, обнимаю тебя: как и твой племянник Джузеппе (Бракконьери), который написал это письмо. Мы все молимся за твое процветание, как и мои две сестры, Антония и Тереза.

Мы обнимаем тебя и являемся,

"Your sister,"Your mother,
who loves you,who loves and blesses you,
Giuseppe-Maria,    who blesses you every hour,
Capitummino,Felice Balsamo,
and Balsamo.and Bracconeri."

Подписи под письмом сделаны их собственной рукой. Я распорядился выплатить им деньги, не посылая никакого письма или намека на то, откуда они пришли; это делает их ошибку более естественной, а их будущие надежды — более вероятными.

Теперь, когда они были проинформированы об аресте и заключении их родственника, я чувствую себя вправе объяснить им положение дел и сделать что-то для их утешения. У меня в руках все еще есть небольшая сумма для них, которую я перешлю им и воспользуюсь случаем, чтобы объяснить истинное положение дел. Если кто-либо из моих друзей, если кто-либо из моих богатых и знатных соотечественников будет расположен увеличить своими взносами сумму, которая уже у меня в руках, я бы призвал их в таком случае переслать свои дары мне до Михайлова дня, чтобы разделить благодарность и быть вознагражденными счастьем достойной семьи, из которой произошел один из самых необычных монстров, появившихся в этом столетии.

Я не премину сообщить о дальнейшем ходе этой истории и дать отчет о состоянии, в котором мой следующий денежный перевод застанет семью; и, возможно, я также добавлю некоторые замечания, которые это дело побудило меня сделать, но которые, однако, я пока придержу, чтобы не нарушать первые впечатления моего читателя.

Палермо, 14 апреля 1787 года.

Ближе к вечеру я нанес визит своему знакомому лавочнику, чтобы спросить его, как, по его мнению, пройдет фестиваль; ибо завтра предстоит торжественная процессия по городу, и вице-король должен сопровождать дароносицу пешком. Малейший ветер окутает и человека, и священные символы густым облаком пыли.

С большим юмором он ответил: «В Палермо люди не ждут ничего более уверенно, чем чуда». Часто и до этого по таким случаям выпадал сильный проливной дождь и очищал улицы, по крайней мере частично, так что для процессии была чистая дорога. По этому случаю питали подобную надежду, и не без причины, ибо небо было затянуто тучами и обещало дождь в течение ночи.

Палермо, воскресенье, 15 апреля 1787 года.

И так оно на самом деле и вышло! В течение ночи выпали самые сильные дожди. Утром я вышел очень рано, чтобы стать очевидцем чуда. Поток дождевой воды, запертый между двумя приподнятыми тротуарами, унес самый легкий мусор вниз по наклонной улице либо в море, либо в те сточные канавы, которые не были засорены, в то время как более грубые и тяжелые нечистоты перегонялись с места на место. В этом была отмечена своеобразная извилистая линия чистоты вдоль улиц. Утром сотни и сотни людей были видны с метлами и лопатами, занятые расширением этого чистого пространства, и чтобы соединить его там, где оно прерывалось грязью; и отбрасывая все еще остающиеся нечистоты то в одну, то в другую сторону. Благодаря этому, когда процессия началась, она нашла чистую извилистую дорожку, подготовленную для нее через грязь, и так и длиннополые священники, и щеголеватые дворяне с вице-королем во главе смогли беспрепятственно и без брызг продолжить свой путь.

Я подумал о детях Израилевых, проходящих через воды по сухому пути, подготовленному для них рукой Ангела, и это воспоминание послужило облагораживанию того, что в противном случае было бы отвратительным зрелищем — видеть этих благочестивых и знатных пэров, демонстрирующих свою набожность вдоль аллеи, окаймленной с обеих сторон кучами грязи.

Palermo—Its streets.

На тротуаре теперь, как всегда, было чисто ходить; но в более отдаленных частях города, куда мы были в этот день направлены в соответствии с нашим намерением посетить кварталы, которыми мы до сих пор пренебрегали, было почти невозможно пройти, хотя даже здесь подметание и сгребание нечистот отнюдь не игнорировалось.

Фестиваль дал повод посетить главную церковь города и осмотреть ее достопримечательности. Будучи однажды в движении, мы совершили обход всех других общественных зданий. Мы были очень довольны мавританским зданием, которое находится в отличном состоянии — не очень большое, но комнаты красивые, широкие и хорошо пропорциональные, и в отличном соответствии со всем строением. Оно, возможно, не подходит для северного климата, но в южной стране — самое приятное жилище. Архитекторы, возможно, когда-нибудь предоставят нам план и фасад его.

Мы также видели в самых неподходящих местах различные остатки древних мраморных статуй, которые, однако, у нас не хватило терпения попытаться разобрать.

Палермо, 16 апреля 1787 года.

Поскольку мы вынуждены предвидеть наш скорый отъезд из этого рая, я надеялся сегодня провести настоящий праздник, сидя в общественных садах; и после изучения задачи, которую я поставил перед собой из «Одиссеи», совершив прогулку по долине и у подножия холма Святой Розалии, обдумывая снова мой набросок Навсикаи и пытаясь там, восприимчив ли этот предмет к драматической форме. Все это мне удалось, если не с полным успехом, то, безусловно, к моему удовлетворению. Я составил план и не смог удержаться от того, чтобы не набросать некоторые его части, которые показались мне наиболее интересными, и попытался проработать их.

Палермо, вторник, 17 апреля 1787 года.

Какое же это мучение — быть преследуемым и гонимым множеством духов! Вчера я рано отправился в общественные сады с твердым и спокойным намерением воплотить в жизнь некоторые из своих поэтических грез; но не успел я их увидеть, как меня охватил другой призрак, преследовавший меня последние несколько дней. Многие растения, которые до сих пор я привык видеть лишь в горшках и кадках или под стеклянными колпаками, стоят здесь, свежие и радостные, под открытым небом, и, поскольку здесь они полностью достигают своего предназначения, их природа и характер стали для меня более ясными и очевидными. В присутствии стольких новых и обновленных форм ко мне вновь пришла моя старая фантазия: не мог бы я обнаружить прарастение среди всех этих многочисленных образцов? Какие-то подобные должны существовать! Ибо иначе как я могу сразу определить, что та или иная форма является растением, если все они не сформированы по одному первоначальному типу? Поэтому я занялся изучением того, чем различаются многие изменчивые формы. И в каждом случае я находил их более схожими, чем различными, и пытался применить свою ботаническую терминологию. Это шло довольно хорошо; все же я не был удовлетворен; скорее, я чувствовал досаду от того, что это не ведет дальше. Моя заветная поэтическая цель была нарушена; сады Антиноя исчезли — их место занял настоящий сад мира. Почему мы, люди современности, обладаем столь малой сосредоточенностью ума? Почему нас так искушает делать запросы, которые мы не можем ни предъявить, ни удовлетворить?

Алькамо, среда, 18 апреля 1787 года.

Рано утром мы выехали из Палермо. Книп и веттурино показали свое мастерство в укладке багажа внутри и снаружи. Мы медленно ехали по превосходной дороге, с которой уже познакомились во время нашего визита в Сан-Мартино, и во второй раз удивлялись дурному вкусу, проявленному в фонтанах по пути. У одного из них наш извозчик остановился, чтобы запастись водой в соответствии с умеренными привычками этой страны. При отправлении он подвесил к постромкам небольшой винный бочонок, какими пользуются наши рыночные торговки, и нам показалось, что в нем хватит вина на несколько дней. Поэтому мы были немало удивлены, когда он направился к одной из многочисленных водопроводных труб, вынул пробку из своего бочонка и пустил в него воду. С истинно немецким изумлением мы спросили его, что он делает? разве бочонок не был полон вина? На все это он с большим равнодушием ответил: он оставил треть его пустой, а так как в этой стране никто не пьет неразбавленное вино, лучше смешивать его сразу в большом количестве, так как тогда жидкости лучше соединяются, к тому же не всегда можно быть уверенным, что найдешь воду повсюду. Во время этого разговора бочонок был наполнен, и мы немного поговорили об этом древнем и восточном свадебном обычае.

И вот, достигнув высот за Монреале, мы увидели удивительно красивые районы, но возделанные скорее в традиционном, нежели в истинно хозяйственном стиле. Справа взор достигал моря, где между мысами причудливой формы и за берегом, местами покрытым деревьями, а местами лишенным их, он улавливал гладкий и ровный горизонт, совершенно спокойный и образующий великолепный контраст с дикими и суровыми известняковыми скалами. Книп не преминул сделать миниатюрные наброски нескольких из них.

Alcamo.

В настоящее время мы находимся в Алькамо, тихом и чистом маленьком городке, чей хорошо управляемый постоялый двор заслуживает всяческих похвал как отличное заведение, тем более что он очень удобно расположен для посетителей храма в Седжесте, который находится в стороне от прямой дороги в очень уединенном месте.

Алькамо, четверг, 19 апреля 1787 года.

Наше приятное пребывание в этом тихом городке среди гор так очаровало нас, что мы решили провести здесь целый день. Мы можем тогда, прежде всего, рассказать о наших вчерашних приключениях. В одном из моих ранних писем я ставил под сомнение оригинальность дурного вкуса принца Палагонии. У него были предшественники, и он может привести немало прецедентов. На дороге к Монреале стоят два чудовища рядом с фонтаном с несколькими вазами на балюстраде, настолько совершенно противные хорошему вкусу, что можно было бы предположить, что они были помещены туда самим принцем.

Миновав Монреале, мы оставили позади прекрасную дорогу и попали в суровую горную местность. Здесь на вершине дороги показались скалы, которые, судя по их тяжести и металлическим инкрустациям, я принял за железную руду. Каждый ровный участок возделан и более или менее плодороден. Известняк в этих краях имел красноватый оттенок, и вся измельченная земля того же цвета. Эта красная глинистая и известковая почва простирается на большое пространство; подпочва твердая; песка внизу нет, но она дает превосходную пшеницу. Мы заметили старые, очень крепкие, но корявые оливковые деревья.

Под защитой просторной комнаты, которая была построена как пристройка к жалкому постоялому двору, мы подкрепились умеренным обедом. Собаки жадно пожирали шкурки от колбас, которые мы выбрасывали, но мальчик-попрошайка отогнал их. Он с удивительным аппетитом пировал очистками от яблок, которые мы ели, когда его, в свою очередь, прогнал старый нищий. Нехватка работы здесь ощущается повсюду. В рваной тоге старый нищий был рад получить работу в качестве домашнего слуги или официанта. Так я раньше замечал, что всякий раз, когда хозяина спрашивали о чем-то, чего у него в данный момент не было в доме, он посылал нищего в лавку за этим.

Впрочем, мы довольно хорошо обеспечены от всякого подобного жалкого обслуживания; ибо наш веттурино — отличный малый: он готов быть конюхом, чичероне, охранником, курьером, поваром и всем остальным.

На более высоких холмах вы повсюду найдете оливу, рожковое дерево и ясень. Их система земледелия также рассчитана на три года: бобы, зерно, пар; при таком способе обработки люди говорят, что навоз творит больше чудес, чем все святые. Виноградную лозу держат очень низко.

Алькамо великолепно расположен на высоте, на сносном расстоянии от морского залива. Величие страны нас совершенно очаровало. Высокие скалы, глубокие долины у их подножия, но при этом широкие открытые пространства и большое разнообразие. За Монреале открывается прекрасная двойная долина, в центре которой снова поднимается холмистый хребет. Плодородные поля лежат зеленые и тихие, но на широкой дороге дикие кустарники и заросли сияют цветами — дрок представляет собой сплошную массу желтого цвета, покрытую мотыльковыми соцветиями, и не видно ни одного зеленого листа; боярышник гроздь за гроздью; алоэ поднимаются высоко и обещают зацвести; богатый гобелен из амарантово-красного клевера, орхидей и маленьких альпийских роз, гиацинтов с нераскрывшимися колокольчиками, асфоделей и других полевых цветов.

Sicily—Segeste.

Ручьи, спускающиеся с горы Седжеста, оставляют отложения не только известняка, но и гальки роговика. Они очень плотные, темно-синие, желтые, красные и коричневые, различных оттенков. Я также нашел целые жилы рогового камня, или кремня, в известняковых скалах, окаймленные известью. Из такого гравия состоят целые холмы прямо перед тем, как добраться до Алькамо.

Седжеста, 20 апреля 1787 года.

Храм в Седжесте так и не был закончен; земля вокруг него даже не была выровнена; было расчищено только место, на котором должен был стоять перистиль. Ибо в нескольких местах ступени находятся на глубине от девяти до десяти футов в земле, и поблизости нет холма, с которого могли бы упасть камень или почва. К тому же камни лежат в своем естественном положении, и рядом с ними не найдено никаких руин.

Колонны все стоят; две, которые упали, совсем недавно были подняты снова. Трудно сказать, насколько колонны опирались на цоколь; и без гравюры трудно дать представление об их нынешнем состоянии. В некоторых местах кажется, будто колонны опирались на четвертую ступень. В этом случае, чтобы войти в храм, пришлось бы спуститься на ступеньку вниз. В других местах, однако, верхняя ступень прорезана, и тогда кажется, будто колонны опирались на базы; а затем эти пространства снова были заполнены, и так мы снова имеем первый случай. Чтобы определить этот момент, необходим архитектор.

По бокам двенадцать колонн, не считая угловых; сзади и спереди шесть, включая их. Катки, на которых перемещали камни, до сих пор лежат вокруг вас на ступенях. Их оставили, чтобы показать, что храм был недостроен. Но самым сильным доказательством этого факта является пол. В некоторых местах (вдоль сторон) мостовая уложена, однако в середине красная известняковая скала все еще выступает выше уровня частично уложенного пола; следовательно, пол никогда не мог быть закончен. Также нет никаких следов внутреннего храма. Тем более храм никогда не мог быть покрыт штукатуркой; но что это предполагалось сделать, мы можем заключить из того факта, что абаки капителей имеют выступающие точки, вероятно, с целью удержания штукатурки. Все здание построено из известняка, очень похожего на травертин; только сейчас он сильно изъеден. Реставрация, которая проводилась в 1781 году, принесла много пользы зданию. Резка камня, с помощью которого части были соединены заново, проста, но красива. Большие блоки, стоящие отдельно, о которых упоминает Ридезель, я не смог найти; вероятно, они были использованы для реставрации колонн.

Местоположение храма своеобразно; на самом высоком конце широкой и длинной долины он стоит на изолированном холме. Окруженный, однако, со всех сторон утесами, он открывает очень далекий и обширный вид на землю, но захватывает лишь уголок моря. Район покоится в своего рода меланхолическом плодородии — повсюду хорошо возделан, но почти не видно жилья. Цветущие чертополохи кишели бесчисленными бабочками, дикий фенхель стоял здесь высотой от восьми до девяти футов, сухой и увядший от прошлогоднего роста, но такой богатый и в таком кажущемся порядке, что можно было почти принять его за старый питомник. Пронзительный ветер свистел сквозь колонны, как через лес, а кричащие хищные птицы кружили вокруг фронтонов.

Утомительное блуждание среди незначительных руин театра лишило нас всех удовольствий, которые мы могли бы получить, посещая остатки древнего города. У подножия храма мы нашли большие куски роговика. Действительно, дорога к Алькамо состоит из огромного количества гальки той же формации. С дороги часть гравийной земли переходит в почву, благодаря чему она становится более рыхлой. В некотором фенхеле этого года роста я заметил разницу между нижними и верхними листьями; это все та же организация, которая развивает множественность из единства. В этих краях самые прилежные пропольщики. Как загонщики идут через лес за дичью, так и здесь они ходят по полям, пропалывая их. Я действительно видел здесь некоторых насекомых. В Палермо, однако, я не видел ничего, кроме червей, ящериц, пиявок и змей, хотя и не более красиво окрашенных, чем у нас — на самом деле, они почти все серые.

Кастельветрано, суббота, 21 апреля 1787 года.

От Алькамо до Кастельветрано вы попадаете на известняк, пересекая несколько холмов из гравия. Между крутыми и бесплодными известняковыми горами лежат широкие волнистые долины, повсюду возделанные, почти без деревьев. Гравийные холмы полны больших валунов, свидетельствующих о древних наводнениях моря. Почва лучше перемешана и легче, чем любая, которую мы видели до сих пор, из-за содержания некоторого количества песка. Оставив Салеми примерно в пятнадцати милях справа от нас, мы вышли на холмы гипса, лежащие на известняке. Почва, по мере нашего продвижения, кажется лучше и богаче по составу. Вдали вы ловите взгляд на Западное море. На переднем плане местность повсюду холмистая. Мы обнаружили, что инжирные деревья только начинают распускаться, но что больше всего вызвало наш восторг и удивление, так это бесконечные массы цветов, которые захватили широкую дорогу и процветают большими пестрыми пятнами. Тесно гранича друг с другом, различные виды, тем не менее, держатся отдельно и повторяются через равные промежутки времени. Самые красивые вьюнки, гибискусы и мальвы, различные виды клевера, кое-где чеснок и галега. Верхом на лошади вы можете проехать через этот разнообразный гобелен, следуя бесчисленным и постоянно пересекающимся узким тропинкам, которые проходят через него. Кое-где вы видите пасущийся прекрасный красно-коричневый скот, очень чистоногий и с короткими рогами чрезвычайно элегантной формы.

Горы на северо-востоке стоят все в ряд. Одинокая вершина, Кунильоне, смело поднимается посреди них. На гравийных холмах мало ручьев; кажется, здесь выпадает очень мало дождя; мы не нашли ни одного оврага, свидетельствующего о том, что он когда-либо переполнялся.

Ночью со мной произошел странный случай. Совершенно измученные, мы бросились на наши кровати в далеко не элегантной комнате. Посреди ночи я увидел над собой самое приятное явление — звезду, более яркую, думаю, чем я когда-либо видел раньше. Однако, как только я начал обретать мужество при виде, который был добрым предзнаменованием, моя покровительственная звезда внезапно исчезла и снова оставила меня в темноте. На рассвете я наконец обнаружил причину чуда: в крыше была дыра, и в момент моего видения одна из самых ярких звезд, должно быть, пересекала мой меридиан. Это чисто природное явление, однако, было истолковано нами, путешественниками, как весьма благоприятное.

Шакка, 22 апреля 1787 года.

Sicily—Sciacca.

Дорога сюда, которая проходит только по гравийным холмам, была минералогически неинтересной. Путешественник здесь достигает берега, от которого в разных местах внезапно поднимаются смелые известняковые скалы. Вся равнинная земля чрезвычайно плодородна; ячмень и овес в прекрасном состоянии; здесь культивируется солянка; алоэ со вчерашнего и позавчерашнего дня выпустили свои высокие шипы. Те же многочисленные разновидности клевера все еще сопровождали нас. Наконец мы вышли к небольшому лесу, густому от кустарника, высокие деревья стояли очень далеко друг от друга; — наконец-то пробковое дерево!

Джирдженти, 23 апреля 1787 года. Вечер.

От Шакки до этого места — тяжелый дневной путь. Мы осмотрели бани в последнем названном месте. Горячий поток вырывался из скалы с сильным запахом серы; вода имела сильный соленый привкус, но была совсем не густой. Не может ли сернистое испарение образовываться в момент его прорыва из скалы? Чуть выше находится источник, совершенно прохладный и без запаха; прямо над ним монастырь, где находятся паровые бани; густой туман поднимается над ним в чистый воздух.

Галька на берегу — это только известняк: кварц и роговик полностью исчезли. Я осмотрел все маленькие ручьи: Кальта-Беллотта и Макказоли несут с собой только известняк; Платани — желтый мрамор и кремень, неизменный спутник этой более благородной известковой формации. Несколько кусков лавы привлекли мое внимание, но я не видел в этой стране ничего, что указывало бы на присутствие вулканической деятельности. Я предположил, поэтому, что это должны быть фрагменты жерновов или куски, привезенные издалека для какого-то подобного использования. Рядом с Монте-Аллегро камень — это сплошной гипс и селенит; целые скалы их встречаются до и между известняком. Удивительные пласты Кальта-Беллотты!

Джирдженти, вторник, 24 апреля 1787 года.

Такой великолепный весенний вид, каким мы наслаждались сегодня на закате, мы, безусловно, никогда больше не увидим в жизни. Современный Джирдженти стоит на возвышенном месте древних укреплений, протяженность которых достаточна для нынешнего населения. Из нашего окна мы смотрели на широкий, но пологий склон, на котором стоял древний город, ныне полностью покрытый садами и виноградниками, под зеленью которых долго пришлось бы искать кварталы древнего города. Однако к южному концу этого зеленого и процветающего места возвышается Храм Согласия, а на востоке — несколько остатков Храма Юноны. Другие руины некоторых древних зданий, лежащие на одной линии с уже упомянутыми, едва заметны глазу сверху, в то время как он спешит мимо них на юг к берегу или блуждает по равнинной местности, которая достигает по крайней мере семи миль от морской отметки. Сегодня мы были вынуждены отказать себе в удовольствии прогулки среди деревьев и дикой горчицы и по этому региону, такому зеленому, такому процветающему и такому многообещающему для земледельца, потому что наш гид (добродушный маленький приходской священник) умолял нас прежде всего посвятить этот день городу.

Sicily-Girgenti.

Он сначала показал нам хорошо построенные улицы; затем отвел нас к более высоким точкам, откуда вид, выигрывая как в протяженности, так и в ширине, был еще более великолепным, и, наконец, для художественного удовольствия провел нас в главную церковь. В ней находится древний саркофаг в хорошей сохранности. Тот факт, что он используется для алтаря, спас от разрушения скульптуры на нем — Ипполит, сопровождаемый своими товарищами по охоте и лошадьми, был только что остановлен кормилицей Федры, которая хочет передать ему письмо. Поскольку в этом произведении главной целью было показать красивые юношеские формы, старуха, как чисто второстепенный персонаж, изображена очень маленькой и почти карликовой, чтобы не нарушать задуманный эффект. Из всех горельефов, которые я когда-либо видел, я, кажется, не помню ни одного более великолепного и в то же время так хорошо сохранившегося, как этот. Пока я не встречу лучшего, он должен сойти у меня за образец самого изящного периода греческого искусства.

Мы были перенесены обратно к еще более ранним периодам искусства при осмотре дорогой вазы значительного размера и в отличном состоянии. Более того, многие реликвии древней архитектуры оказались вработанными кое-где в стены современной церкви.

Поскольку в этом месте нет постоялого двора или отеля, добрая и достойная семья освободила для нас место и уступила для нашего размещения нишу, принадлежащую большой комнате. Зеленая занавеска отделяла нас и наш багаж от членов семьи, которые в более просторном помещении были заняты приготовлением макарон, самых белых и мелких. Я сел рядом с хорошенькими детьми и попросил объяснить мне весь процесс, и мне сообщили, что они готовятся из самой лучшей и твердой пшеницы, называемой Grano forte. Этот сорт, сказали они мне, также приносит самую высокую цену, которая, будучи сформированной в длинные трубки, скручивается в спирали и кончиками пальцев прекрасной артистки принимает змеевидную форму. Приготовление в основном ручное; машины и формы используются очень мало. Они также приготовили для нас блюдо из самых превосходных макарон, сожалея, однако, что в тот момент у них не было даже одного блюда самого лучшего сорта, который нельзя было приготовить вне Джирдженти, да и вообще вне их дома. То, что они приготовили для меня, показалось мне непревзойденным по белизне и нежности.

Снова отведя нас на высоты и к самым великолепным точкам обзора, наш гид сумел успокоить беспокойство, которое в течение вечера постоянно держало нас вне дома. Когда мы осматривали всю окрестность, он указывал на все примечательные объекты, которые на завтра мы предлагали рассмотреть более внимательно.

Джирдженти, среда, 25 апреля 1787 года.

С восходом солнца мы направились к равнине, в то время как с каждым шагом окружающий пейзаж принимал все более живописный вид. С сознанием того, что это в наших интересах, маленький человек вел нас, не останавливаясь, прямо через богатую растительность по тысяче маленьких мест, каждое из которых могло бы послужить местом для идиллической сцены. Этому разнообразию сцены в значительной степени способствовала неровность местности, которая волнилась, проходя над скрытыми руинами, которые, вероятно, были очень быстро покрыты плодородной почвой, так как древние здания состояли из легкого ракушечника. Наконец мы прибыли к восточному концу города, где находятся руины Храма Юноны, разрушение которого каждый год должен был ускорять, так как воздух и погода постоянно разъедают мягкий камень, из которого он построен. Сегодня мы посвятили ему лишь беглый осмотр, но Книп уже выбрал точки, с которых будет зарисовывать его завтра. Храм стоит на скале, которая сейчас сильно изношена погодой. С этой точки городские стены тянулись прямой линией на восток, к пласту известняка, который поднимается перпендикулярно от ровного берега, который море оставило после того, как сформировало эти скалы и долго омывало их подножие. Частично высеченные из родной скалы, а частично построенные из нее, были стены древнего Агригента, из-за которых возвышалась линия храмов. Неудивительно, что с моря нижний, средний и верхний города вместе представляли собой самый поразительный вид.

Sicily-Girgenti.

Храм Согласия выстоял столько веков; его легкий стиль архитектуры близко приближает его к нашему нынешнему стандарту прекрасного и вкусного; так что по сравнению с храмом в Пестуме это, так сказать, форма бога по сравнению с гигантской фигурой. Я не буду выражать своего сожаления о том, что недавний похвальный замысел реставрации этого памятника был выполнен так безвкусно, что щели и дефекты фактически заполнены ослепительно белым гипсом. В результате этот памятник древнего искусства стоит перед глазами, в некотором смысле, обветшалый и обезображенный. Как легко было бы придать гипсу тот же оттенок, что и изъеденному погодой камню остальной части здания? По правде говоря, когда смотришь на ракушечник, из которого состоят стены и колонны, и видишь, как легко он крошится, единственное удивление вызывает то, что они простояли так долго. Но строители, рассчитывая на потомство той же религии, что и они сами, приняли меры предосторожности против этого. На столбах наблюдаются остатки тонкой штукатурки, которая сразу бы радовала глаз и обеспечивала долговечность.

Наша следующая остановка была у руин Храма Юпитера. Подобно костям гигантского скелета, они разбросаны на большом пространстве, среди них перемешано несколько маленьких коттеджей, и они пересечены живыми изгородями, в то время как среди них растут растения разных размеров.

Из этой груды руин исчез весь резной камень, за исключением огромного триглифа и части круглого пилястра соответствующих пропорций. Я попытался обхватить его раскинутыми руками, но не смог дотянуться вокруг него. О каннелюрах колонны, однако, можно составить некоторое представление из того факта, что, стоя в ней, как в нише, я как раз заполнял ее и касался ее с обеих сторон своими плечами. Двадцать два человека, расположенные по кругу, дали бы почти периметр такой колонны. Мы ушли с неприятным чувством, что здесь нет ничего, что могло бы соблазнить рисовальщика.

С другой стороны, Храм Геркулеса все еще показывал некоторые следы своей прежней симметрии. Столбы перистилей, которые проходили вдоль храма по его верхней и нижней стороне, лежат параллельно, как если бы они все упали вместе и сразу, с севера на юг — один ряд лежит вверх по холму, другой вниз по нему. Холм, возможно, был образован разрушенными кельями или святилищами. Колонны, удерживаемые, по всей вероятности, архитравом, упали все сразу, будучи внезапно сброшенными, возможно, сильным ветром, и лежат в регулярном порядке, только разбитые на куски, из которых они были первоначально составлены. Книп уже в воображении готовил свой карандаш для точного наброска этого необычного явления.

Храм Эскулапа, лежащий в тени красивейшего рожкового дерева и тесно застроенный какими-то убогими фермерскими постройками, представил, на наш взгляд, самый приятный вид.

Затем мы спустились к гробнице Терона и были в восторге от самого вида этого памятника, моделей которого мы видели так много, тем более что он послужил передним планом для самого редкого вида; ибо с запада на восток мы смотрели на линию скал, на которых лежали фрагменты стен, в то время как через щели последних и над ними были видны остатки храмов.

Этот вид, под искусной рукой Хакерта, дал самую восхитительную картину. Книп тоже не преминет сделать его набросок.

Джирдженти, 26 апреля 1787 года.

Когда я проснулся, Книп был уже готов отправиться в свое художественное путешествие с мальчиком, чтобы показать ему дорогу и нести его портфолио. Я наслаждался этим великолепным утром у окна с моим тайным и молчаливым, но не немым другом рядом. Благоговейное почтение до сих пор удерживало меня от упоминания имени наставника, к которому я время от времени обращался и прислушивался. Это превосходный фон Ридезель, чей маленький томик я ношу с собой на груди, как бревиарий или талисман. Во все времена я получал большое удовольствие, равняясь на тех, о ком я знаю, что они обладают тем, чего мне самому больше всего не хватает. И это именно тот случай. Твердая цель, фиксированный объект, прямые и соответствующие средства, должная подготовка и запас знаний, тесная связь с мастерским учителем — он учился у Винкельмана — всех этих преимуществ я лишен, как и всего, что следует из них. И все же я не могу сердиться на себя за то, что вынужден приобретать косвенными искусствами и средствами и сразу схватывать то, в чем мое предыдущее существование отказывало мне постепенно обычным путем. О, если бы этот достойный человек мог в этот момент, посреди своего шумного мира, почувствовать благодарность, с которой путешественник по его следам воспевает его заслуги в том прекрасном, но уединенном месте, которое имело для него столько прелестей, что вызвало желание закончить там свои дни.

Oblitusque suorum obliviscendus et illis.

С моим гидом, маленьким пастором, я теперь повторил нашу вчерашнюю прогулку, наблюдая за объектами с нескольких точек и время от времени поглядывая на моего прилежного друга.

Sicily-Girgenti.

Мой гид обратил мое внимание на прекрасное учреждение некогда процветающего города. В скалах и массах кладки, которые стоят как оплоты древнего Агригента, найдены могилы, вероятно, предназначенные для места упокоения храбрых и добрых. Где еще они могли бы быть более подобающе похоронены ради их собственной славы или для увековечения живого подражания их великим и добрым делам!

В пространстве между стенами и морем все еще стоят остатки древнего храма, которые сохранены как христианская часовня. Здесь также найдены круглые пилястры, вработанные в квадратные блоки стены и красиво соединенные с ними, чтобы произвести приятный эффект для глаза. Кажется, что здесь проглядывает то самое место, где дорический стиль достиг своего совершенства.

Многие незначительные памятники древности были бегло осмотрены; но больше внимания было уделено современному способу хранения зерна под землей в больших сводчатых камерах. О гражданском и церковном состоянии города мой гид дал мне много информации; но я не услышал ничего, что показывало бы какие-либо признаки улучшения. Разговор хорошо подходил к руинам, которые все еще пожирают стихии.

Пласты ракушечника все наклоняются к морю — берега скал, странно изъеденные снизу и сзади, в то время как верхние и передние части все еще остаются, выглядя как висячие бахромы.

Здесь чувствуется большая ненависть к французам, потому что они заключили мир с жителями Варварии. Их даже обвиняют в предательстве христиан неверным.

С моря были древние ворота, которые были прорезаны через твердую скалу. Фундамент стен, которые все еще стоят, покоится, так сказать, на ступенях в скалах.

Наш чичероне — дон Микеле Велла, антиквар, проживающий в доме синьора Черио, рядом с церковью Святой Марии.

При посадке болотных бобов они действуют следующим образом: — В земле на удобном расстоянии друг от друга делаются ямки, и бросается горсть навоза. Затем ждут дождя, после чего кладут семена. Люди здесь сжигают бобовую солому и стирают свое белье золой. Они никогда не пользуются мылом. Внешние оболочки миндаля также сжигаются и используются вместо соды. Сначала они стирают одежду чистой водой, а затем щелоком из этой золы.

Последовательность их урожаев: бобы, пшеница и тумения. Под бобами я имею в виду болотный боб. Их пшеница удивительно хороша. Тумения, название которой происходит от bimenia или trimenia, — это славный дар Цереры. Это вид яровой пшеницы, которая созревает в течение трех месяцев. Ее сеют в разное время, с первого января по июнь, так что в течение определенного периода всегда есть созревший урожай. Она не требует ни много дождя, ни большого тепла. Сначала у нее очень нежный лист, но в своем росте она вскоре обгоняет пшеницу, и в конце концов становится очень сильной. Пшеницу сеют в октябре и ноябре, а созревает она в июне. Ячмень, посеянный в ноябре, созревает к первому июня. Рядом с побережьем он созревает быстрее, а на горах медленнее.

Лен уже созрел. Акант развернул свои великолепные листья. Salsola fruticosa растет пышно.

На необработанных холмах растет богатый эспарцет. Его сдают в аренду, а затем перевозят в город небольшими связками. Таким же образом овес, который выпалывают из пшеницы, связывают для продажи.

Ради орошения они делают очень красивые деления с бордюрами на участках, где сажают капусту.

Инжир выпустил все свои листья, и плоды завязались. Обычно они созревают к середине лета, когда дерево снова завязывает плоды. Миндальные деревья хорошо нагружены; защищенное рожковое дерево дало бесчисленные стручки. Виноград для стола выращивают на беседках, поддерживаемых высокими подпорками. Дыни сажают в марте и созревают к июню. Среди руин храма Юпитера они процветают энергично без следа влаги.

Наш веттурино ест с большим удовольствием сырые артишоки и кольраби. Однако необходимо добавить, что они нежнее и деликатнее, чем у нас. Когда вы идете через поля, фермеры позволяют вам брать столько молодых бобов или других культур, сколько вы хотите.

Так как мое внимание привлекли несколько твердых черных камней, которые выглядели как лава, мой антиквар заметил, что они с Этны; и что в гавани, или, скорее, месте высадки, много подобных можно найти.

Птиц здесь не так много видов: перепела — самые распространенные. Перелетные птицы — соловьи, жаворонки и ласточки. Rinnine — маленькие черные птицы, которые прилетают с Леванта — высиживают своих птенцов на Сицилии, а затем летят дальше или улетают. Ridene прилетают в декабре или январе, и после того, как приземлятся и немного отдохнут на Акрагасе, совершают свой полет к горам.

О вазе в соборе еще одно слово. Фигуры в рельефе на ней — это герой в полном вооружении, по-видимому, чужестранец, перед стариком, которого корона и скипетр указывают как короля. Позади последнего стоит женская фигура с слегка наклоненной головой и рукой под подбородком — поза, указывающая на вдумчивое внимание. Прямо напротив нее, позади героя, находится старик, который также носит корону и разговаривает с человеком, вооруженным копьем, вероятно, одним из телохранителей прежней королевской особы. Этот старик, по-видимому, представил героя и говорит стражнику: "Просто позволь ему поговорить с королем; он храбрый человек".

Красный, кажется, является фоном вазы, черный — наложенным. Только на женском платье красный, кажется, наложен на черный.

Джирдженти, пятница, 27 апреля 1787 года.

Если Книп хочет закончить все, что он предлагает, он должен рисовать непрерывно. Тем временем я гуляю со своим маленьким антикваром. Мы совершили прогулку к морю, с которого Агригент, как утверждали древние, должен был выглядеть чрезвычайно хорошо. Наш взор был обращен к волнистому простору, и мой гид обратил мое внимание на широкую полосу облаков на юге, которая, подобно горному хребту, казалось, покоилась на линии горизонта. "Это", — сказал он, — "указывает на побережье Африки". Примерно в то же время другое явление поразило меня как необычное. Это была радуга в легком облаке, которая, покоясь одним концом на Сицилии, бросала свою дугу высоко против чистого неба и, казалось, покоилась другим на море. Прекрасно окрашенная заходящим солнцем и показывающая мало движения, она была для глаза объектом столь же редким, сколь и приятным. Эта дуга, как меня заверили, была точно в направлении Мальты, и по всей вероятности, другой ее конец покоился на этом острове. Явление, как мне сказали, было обычным явлением. Было бы странно, если бы притягательная сила этих двух островов так проявлялась даже в атмосфере.

Этот разговор снова вызвал вопрос, который я так часто задавал себе: должен ли я отказаться от всякой мысли о посещении Мальты. Трудности и опасности, однако, которые уже были хорошо обдуманы, оставались прежними; и мы, поэтому, решили нанять нашего веттурино, чтобы он отвез нас в Мессину.

Но тем временем странная и своеобразная прихоть должна была определить наши будущие движения. Например, в моих путешествиях по Сицилии я до сих пор видел лишь немногие районы, богатые зерном: более того, горизонт повсюду был ограничен более близкими или более далекими линиями холмов, так что остров казался совершенно лишенным ровных равнин, и я находил невозможным понять, почему Церера так высоко благоволила к этому острову. Когда я искал информацию по этому вопросу, мне ответили, что, чтобы увидеть это, я должен, вместо того чтобы ехать в Сиракузы, проехать через весь остров, в этом случае я увижу хлебные поля в изобилии. Мы последовали этому искушению отказаться от Сиракуз, тем более что я хорошо знал, что от этого некогда славного города осталось едва ли что-то, кроме его великолепного имени. И, во всяком случае, его легко было посетить из Катании.

Кальтаниссетта, суббота, 28 апреля 1787 года.

Наконец, мы можем понять, как Сицилия получила почетный титул Житницы Италии. Вскоре после выезда из Джирдженти начался плодородный район. Он состоит не из одной большой равнины, а из склонов гор и холмов, слегка наклоненных друг к другу, повсюду засаженных пшеницей или ячменем, которые представляют глазу сплошную массу растительности. Каждый клочок земли, подходящий для этих культур, так используется и так ревностно охраняется, что нигде не видно ни одного дерева. Действительно, маленькие деревни и фермерские дома лежат на гребнях холмов, где ряд известняковых скал, которые часто появляются на поверхности, делает землю непригодной для обработки. Здесь женщины живут круглый год, занятые прядением и ткачеством; но мужчины, пока идет работа в полях, проводят дома только субботу и воскресенье, оставаясь на работе в другие дни и проводя ночи под временными соломенными навесами.

И так наше желание было удовлетворено — даже до пресыщения; мы почти желали крылатой колесницы Триптолема, чтобы сбежать от монотонности сцены.

Sicily—Caltanisetta.

После долгой поездки под жарким солнцем через эту пустыню плодородия мы были достаточно рады, когда, наконец, достигли хорошо расположенной и хорошо построенной Кальтаниссетты; где, однако, нам снова пришлось тщетно искать сносный постоялый двор. Мулы размещены в прекрасных сводчатых конюшнях; конюхи спят на кучах клевера, которые предназначены для корма животных; но чужестранец должен сам искать и готовить себе жилье. Если, по счастливой случайности, он может нанять комнату, ее нужно сначала подмести и почистить. Табуретов или стульев нет: единственные сиденья, которые можно достать, — это низкие маленькие скамейки из твердого дерева: о столах не может быть и речи.

Если вы хотите превратить эти скамейки в кровать, вы должны послать за столяром и нанять столько досок, сколько вам нужно. Большой кожаный мешок, который одолжил мне Хакерт, был сейчас полезен и был, в порядке предвосхищения, наполнен мякиной.

Но прежде всего должны быть приняты меры для вашего питания. По дороге мы купили курицу; наш веттурино побежал покупать рис, соль и специи. Однако, так как он никогда раньше здесь не был, он долго был в недоумении, где приготовить нам еду, так как на самой почтовой станции не было возможности сделать это. Наконец, старик из города согласился за справедливое вознаграждение предоставить нам очаг вместе с топливом, а также кухонную и столовую утварь. Пока наш обед готовился, он взялся провести нас по городу и, наконец, к рыночной площади, где главные жители, по древнему обычаю, встречались, чтобы поговорить друг с другом, а также услышать, что мы или другие незнакомцы могли бы сказать.

Мы были обязаны говорить с ними о Фридрихе Втором, и их интерес к этому великому королю был таков, что мы сочли целесообразным скрыть факт его смерти, чтобы наше сообщение о таких неприятных новостях не сделало нас нежеланными для наших хозяев.

Кальтаниссетта, суббота, 28 апреля 1787 года.

Геология в качестве приложения! От Джирдженти, скалы ракушечника; там также появилась полоса беловатой земли, которую впоследствии мы объяснили: снова встречается более старая известняковая формация, с гипсом, лежащим непосредственно на ней. Широкие плоские долины; возделанные почти до самой вершины склона холма, а часто и совсем над ним: более старый известняк, смешанный с раскрошенным гипсом. После этого появляется более рыхлый, желтоватый, легко крошащийся известняк; на пахотных полях вы отчетливо узнаете его цвет, который часто переходит в более темные, даже иногда фиолетовые оттенки. Примерно на полпути гипс снова повторяется. На нем вы видите растущий во многих местах красивый фиолетовый, почти розово-красный седум, а на известняковых скалах красивый желтый мох.

Этот очень крошащийся известняк часто проявляет себя; но наиболее заметно в окрестностях Кальтаниссетты, где он лежит пластами, содержащими несколько окаменелостей; там его вид красноватый, почти киноварного оттенка, с небольшим фиолетовым оттенком, который мы ранее наблюдали рядом с Сан-Мартино.

Гальку кварца я наблюдал только в одном месте примерно на полпути нашего путешествия, в долине, которая, закрытая с трех сторон, открыта к востоку и, следовательно, также к морю.

Слева высокая гора вдали, рядом с Камератой, была примечательна, как и другая, похожая на подпертый конус. На большую половину пути не было видно ни одного дерева. Урожай выглядел великолепно, хотя он был не таким высоким, как в окрестностях Джирдженти и рядом с побережьем; однако, насколько возможно, чистым. На полях пшеницы, которые простирались дальше, чем мог видеть глаз, не было видно ни одного сорняка. Сначала мы видели только зеленые поля, затем некоторые вспаханные земли и, наконец, во влажных местах, маленькие участки пшеницы, близко к Джирдженти. Мы видели яблоки и груши везде; на высотах и вблизи нескольких маленьких деревень — некоторые инжирные деревья.

Эти тридцать миль, вместе со всем, что я мог различить, либо справа, либо слева от нас, были известняком более ранних или более поздних формаций, с гипсом здесь и там. Именно разрушению и переработке этих трех вместе атмосферой этот район обязан своим плодородием. Он должен содержать очень мало песка, ибо он едва скрипит на зубах. Мое предположение относительно реки Ахатес должно подождать завтрашнего дня, чтобы подтвердиться или нет.

Sicily—Castro Giovanni.

Долины имеют красивую форму, и хотя они не плоские, все же не наблюдается никаких следов дождевых оврагов; лишь несколько ручьев, едва заметных, рябят вдоль них, ибо все они текут прямо к морю. Мало красного клевера видно; карликовая пальма также исчезает здесь, как и все другие цветы и кустарники юго-западной стороны острова. Чертополохам позволено занимать только обочины дорог, каждое другое место священно для Цереры. Более того, этот регион имеет большое сходство с холмистыми и плодородными частями Германии — например, трактом между Эрфуртом и Готой, особенно когда вы ищете точки сходства. Очень многие вещи должны сочетаться вместе, чтобы сделать Сицилию одним из самых плодородных регионов мира.

За весь наш тур мы видели лишь немногих лошадей; вспашка ведется волами; и существует закон, который запрещает убийство коров и телят. Коз, ослов и мулов мы встречали в изобилии. Лошади в основном пегие серые, с черными ногами и гривами; конюшни очень великолепные, с хорошо вымощенными и сводчатыми стойлами. Для бобов и льна земля удобряется навозом; другие культуры затем выращиваются после того, как эта ранняя была собрана. Зеленый ячмень в колосе, связанный в пучки, и красный клевер, подобным образом, предлагаются для продажи путешественнику по мере его следования.

На холме над Кальтаниссеттой я обнаружил твердый известняк с окаменелостями: более крупные раковины лежали внизу, а те, что поменьше, — над ними. В мостовой этого маленького городка мы заметили известняк с пектинитами.

28 апреля 1787 года.

За Кальтаниссеттой холм внезапно переходит во множество небольших долин, все из которых несут свои воды в реку Сальсо. Почва здесь красноватая и очень глинистая; большая ее часть не возделана; то, что находилось в обработке, давало довольно неплохой урожай, хотя и уступало тому, что мы видели в других местах.

Кастро-Джованни, воскресенье, 29 апреля 1787 года.

Сегодня нам пришлось наблюдать еще большее плодородие при недостатке населения. Прошли сильные дожди, которые сделали путешествие совсем не приятным, так как нам пришлось пересекать множество рек, которые стали полноводными и бурными. У реки Сальсо, где напрасно ищешь мост, меня поразил весьма своеобразный способ переправы через брод. На берегу реки ожидали крепкие, сильные люди; двое из них вставали по обе стороны мула и проводили его вместе с всадником, багажом и всем прочим через глубокую часть реки, пока они не достигали большой гравийной отмели посредине; когда все путники добирались до этого места, их таким же образом проводили через второй рукав потока, в то время как эти молодцы, подталкивая и направляя, удерживали животное на нужном пути и поддерживали его против течения.

У воды я заметил кустарники, которые, однако, не распространяются далеко вглубь суши. Сальсо вымывает обломки гранита — переходную форму гнейса, а также мрамор, как брекчиевидный, так и одноцветный.

Теперь перед нами предстал изолированный горный хребет, на котором расположен Кастро-Джованни и который придает окружающей местности суровый и своеобразный характер. Поднимаясь по длинной дороге, проходящей по его склону, мы обнаружили, что порода состоит из ракушечника; крупные кальцинированные раковины были свалены в кучи. Кастро-Джованни не видно, пока не достигнешь самой вершины хребта, так как он лежит на северном склоне горы. Этот своеобразный маленький городок со своей башней и деревня Кальтазибетта, расположенная неподалеку слева, стоят, словно торжественно взирая друг на друга. На равнинах мы видели цветущие бобы; но кто может найти удовольствие в таком зрелище? Дороги здесь были ужасные, тем более что когда-то они были вымощены, а дождь лил непрерывно. Древняя Энна приняла нас крайне негостеприимно: комната с каменным полом, со ставнями и без окон, так что нам приходилось либо сидеть в темноте, либо снова подвергаться ударам дождя, от которого мы надеялись укрыться, остановившись здесь. Остатки наших дорожных припасов были жадно поглощены; ночь прошла самым жалким образом. Мы дали торжественный обет никогда больше не направлять свой путь к столь мифологическому названию.

Понедельник, 30 апреля 1787 года.

Дорога, ведущая из Кастро-Джованни, была настолько неровной и плохой, что нам пришлось вести лошадей под уздцы. Небо перед нами было покрыто густыми низкими облаками, в то время как высоко над ними можно было наблюдать странное явление. Оно было полосатым, белым и серым, и казалось чем-то телесным; но как что-то телесное могло попасть на небо? Наш проводник просветил нас. Этим предметом нашего изумления был склон горы Этна, показавшийся сквозь просветы в облаках. Снег, чередующийся с утесами, образовывал полосы — однако это была не самая высокая вершина, которую мы видели.

Sicily—Castro Giovanni.

Крутая скала, на которой располагалась древняя Энна, осталась позади, и мы ехали через длинные, длинные, пустынные долины: они лежали там, необработанные и необитаемые, отданные на откуп пасущемуся скоту, который, как мы заметили, был красивого коричневого цвета, некрупный, с короткими рогами, стройными ногами, поджарый и живой, как олени. У этого бедного скота было достаточно пастбищ, но они были сильно захвачены, а местами и полностью заняты чертополохом. У этих растений здесь самые лучшие возможности для распространения своих семян и размножения; они занимают невероятное пространство, которого хватило бы на пастбища для двух крупных поместий. Поскольку они не являются многолетними, их можно было бы легко искоренить, если скашивать до цветения.

Однако, серьезно обдумав сельскохозяйственную кампанию против чертополоха, я должен к своему стыду признать, что он не совсем бесполезен. У одинокого фермерского дома, где мы остановились покормить лошадей, также остановились два сицилийских дворянина, которые из-за какого-то судебного процесса ехали прямо через всю страну в Палермо. С изумлением мы наблюдали, как эти важные особы стояли перед зарослями чертополоха и перочинными ножами срезали верхушки высоких побегов. Затем, держа свою колючую добычу кончиками пальцев, они очищали кожицу и с большим удовольствием поедали внутреннюю часть. Так они занимались довольно долго, пока мы подкреплялись вином (на этот раз неразбавленным) и хлебом. Веттурино приготовил для нас немного этой сердцевины стеблей чертополоха и заверил, что это полезная, освежающая пища; однако на наш вкус она пришлась так же мало, как и сырая капуста в Седжесте.

В дороге, 30 апреля 1787 года.

Достигнув долины, по которой петляет ручей Сан-Пачо, мы обнаружили, что местность состоит из красноватого, черного и рассыпчатого известняка: множество ручьев, очень белая почва, красивая долина, которую ручей делает чрезвычайно приятной. Хорошо скомпонованная глинистая почва местами достигает двадцати футов в глубину и по большей части везде одинакового качества. Посевы выглядели прекрасно; но некоторые из них были не очень чистыми, и все они сильно отставали в развитии по сравнению с теми, что были на южной стороне. Здесь те же маленькие жилища — и ни одного дерева, как это было сразу после выезда из Кастро-Джованни. На берегах реки много пастбищ, но они печально ограничены огромными массивами чертополоха. В речном гравии мы снова нашли кварц, как простой, так и брекчиевидный.

Молименти, совсем новая деревня, разумно построенная посреди красивых полей и на берегах ручья Сан-Паоло. Пшеница в ее окрестностях была бесподобна: она будет готова к уборке уже к 20 мая. Во всем районе я пока не смог обнаружить ни следа вулканического влияния: даже ручей не приносит гальки такого характера. Почва хорошо перемешана, скорее тяжелая, чем легкая, и в целом имеет кофейно-коричневый и слегка фиолетовый оттенок. Все холмы слева, которые замыкают ручей, известняковые, разновидности которых у меня не было возможности изучить. Однако, разрушаясь под воздействием погоды, они, очевидно, являются причиной большого плодородия, которое отличает этот район повсюду.

Вторник, 1 мая 1787 года.

Через долину, которая, хотя по своей природе была повсюду одинаково предназначена для плодородия, была обработана неравномерно, мы ехали очень угрюмо, потому что среди стольких выдающихся и неправильных форм ни одна не казалась подходящей для наших художественных замыслов. Книп набросал весьма интересный контур, но поскольку передний план и промежуточное пространство были совершенно отталкивающими, он с приятной шуткой добавил к нему передний план в стиле Пуссена, что не стоило ему ничего. Однако вместе они составили очень красивую картину. Сколько «живописных путешествий», по всей вероятности, содержат полуправду подобного рода.

Наш курьер, желая смягчить наше ворчливое настроение, пообещал нам хороший постоялый двор на вечер. И действительно, он привел нас в отель, который был построен всего несколько лет назад на обочине дороги и, находясь на значительном расстоянии от Катании, не может не быть весьма желанным для всех путешественников. Что касается нас, то, оказавшись после двенадцати дней дискомфорта в сносном помещении, мы были очень рады снова почувствовать себя так вольготно. Но мы были удивлены надписью, сделанной карандашом на стене английскими буквами. Ее смысл был таков: «Путешественник, кем бы ты ни был, остерегайся постоялого двора в Катании под вывеской "Золотой лев"; лучше попасть в когти всех циклопов, сирен и Сциллы вместе взятых, чем идти туда». Хотя мы сразу предположили, что доброжелательный советчик, несомненно, преувеличил опасность своими мифологическими фигурами, мы все же решили держаться подальше от «Золотого льва», который был таким образом объявлен нам столь свирепым зверем. Поэтому, когда наш погонщик мулов спросил нас, где мы хотим остановиться в Катании, мы ответили: где угодно, только не в «Золотом льве»! На что он рискнул порекомендовать нам остановиться там, где он ставит своих животных, только сказал, что нам придется самим заботиться о себе, как мы делали до сих пор.

Ближе к Гибле-Маджоре появляются галька лавы, которую ручей приносит с севера. За переправой вы находите известняк, содержащий всевозможные обломки, роговик, лаву и известь; а затем затвердевший вулканический пепел, покрытый известковым туфом. Холмы со смешанным гравием продолжаются до тех пор, пока вы не приблизитесь к Катании, в которой и за которой вы находите лавовый поток от Этны. Вы оставляете слева то, что похоже на кратер. (Прямо под Молименти крестьяне выдергивали лен.) Природа любит пестрый наряд; и здесь вы можете увидеть, как она умудряется весело украшать темно-сине-серую лаву гор. Несколько сезонов приносят на нее мох ярко-желтого цвета, на котором пышно растет красивый красный седум и другие прекрасные фиолетовые цветы. Плантации кактусов и ряды виноградников свидетельствуют о тщательной обработке. Теперь нас начинают окружать огромные потоки лавы. Мотта — красивая и поразительная скала. Бобы похожи на очень высокие кустарники. Поля сильно различаются по своим геологическим особенностям: то очень гравийные, то лучше перемешанные.

Sicily—Molimenti.

Веттурино, который, вероятно, давно не видел растительности юго-восточной части острова, разразился громкими восклицаниями по поводу красоты урожая и с самодовольным патриотизмом спросил нас, видели ли мы когда-нибудь подобное в своей стране? Здесь, однако, все приносится им в жертву; вы видите мало деревьев, если они вообще есть. Но зрелище, которое больше всего порадовало нас, — это молодая девушка, великолепного, но хрупкого телосложения, которая, очевидно, старая знакомая, не отставала от мула нашего веттурино, болтая при этом и прядя с возможной элегантностью.

Теперь в цветах начинают преобладать желтые оттенки. Ближе к Мистербьянко кактусы снова встречаются в живых изгородях; но изгороди, полностью состоящие из этого странно растущего растения, по мере приближения к Катании становятся все более обычными и даже еще более красивыми.

Катания, 2 мая 1787 года.

В нашем постоялом дворе мы, должны признаться, чувствовали себя крайне неуютно. Еда, которую мог предоставить только наш погонщик мулов, была не из лучших. Курица, тушенная в рисе, была бы сносной, если бы не чрезмерное количество шафрана, который сделал ее не столько желтой, сколько неприятной. Самые отвратительные из плохих кроватей почти заставили меня во второй раз достать кожаную сумку Хакерта, и поэтому на следующее утро мы поговорили на эту тему с нашим любезным хозяином. Он выразил сожаление, что не в его силах обеспечить нас лучше; «но», сказал он, «там, наверху, есть дом, где странников хорошо принимают и у них есть все основания быть довольными».

Сказав это, он указал на большой угловой дом, часть которого, повернутая к нам, казалась многообещающей. Мы немедленно поспешили туда и обнаружили очень раздражительного человека, который объявил себя официантом и в отсутствие хозяина показал нам отличную спальню с примыкающей гостиной, заверив нас в то же время, что нас будут хорошо обслуживать. Без промедления мы, согласно нашей практике, спросили, какова плата за обед, вино, ланч и другие подробности. Ответы были вполне разумными; и мы поспешно перенесли свои мелочи в дом и расставили их в просторных и позолоченных буфетах. Впервые с тех пор, как мы покинули Палермо, Книп нашел возможность разложить свое портфолио и привести в порядок свои рисунки, как и я свои заметки. Затем, восхищенные нашей прекрасной комнатой, мы вышли на балкон гостиной, чтобы насладиться видом. Когда мы устали смотреть и восхвалять перспективу, мы повернулись, чтобы войти в нашу квартиру и приступить к своим занятиям, как вдруг, о! над нашей головой оказался большой золотой лев, взирающий на нас с самым угрожающим видом. Совершенно серьезно мы посмотрели на мгновение друг на друга, затем улыбнулись и рассмеялись в голос. С этого момента, однако, мы начали оглядываться вокруг, чтобы увидеть, не сможем ли мы обнаружить кого-нибудь из этих гомеровских гоблинов.

Sicily—Catania.

Ничего подобного не было видно. Напротив, мы обнаружили в гостиной хорошенькую молодую женщину, которая играла с ребенком двух-трех лет, который внезапно замер, когда его поспешно отругал вице-хозяин: «Ты должна убираться!» — раздраженно воскликнул он; «тебе здесь делать нечего». «Очень жестоко», — ответила она, — «что ты прогоняешь меня; ребенок едва успокаивается в доме, когда тебя нет, и синьоры позволят мне, по крайней мере, пока ты здесь, успокоить ребенка». Муж не ответил, а продолжал прогонять ее; ребенок у двери плакал самым жалким образом, и в конце концов мы от всей души пожелали, чтобы хорошенькая молодая мадам осталась.

Предупрежденные англичанином, нам не составило труда разглядеть комедию: мы разыгрывали новичков, невинных — он, однако, со своими очень любящими отцовскими чувствами, преуспел весьма неплохо. Ребенок, на самом деле, был явно очень привязан к нему — и, вероятно, мнимая мать ущипнула его у двери, чтобы он так плакал.

И так, с самой невинностью, какая только возможна, она пришла и осталась с ним, пока мужчина выходил, чтобы передать за нас рекомендательное письмо домашнему капеллану принца Бискари. Она играла и забавлялась с ребенком, пока он не вернулся, принеся весть от аббата, что он сам придет и поговорит с нами по этому вопросу.

Катания, четверг, 3 мая 1787 года.

Аббат, который вчера вечером приходил засвидетельствовать нам свое почтение, появился сегодня утром вовремя и проводил нас во дворец, который был одноэтажным и построен на довольно высоком цоколе. Прежде всего мы посетили музей, где находится большая коллекция мраморных и бронзовых фигур, ваз и всякого рода подобных древностей. Здесь у нас снова появилась возможность расширить свои знания; и торс Юпитера, с которым я уже был знаком по слепку в студии Тишбейна, особенно восхитил меня. Он обладает достоинствами, гораздо более высокими, чем я способен оценить. Обитатель дома дал нам всю необходимую историческую информацию. После этого мы прошли в просторный и высокий салон. Множество стульев вокруг и у стен указывало на то, что здесь часто собиралась многочисленная компания. Мы сели в надежде на благоприятный прием. Вскоре после этого вошли две дамы и несколько раз прошлись по комнате. Время от времени они разговаривали друг с другом. Когда они заметили нас, аббат встал, и я сделал то же самое, и мы оба поклонились. Я спросил: «Кто они?» и узнал, что младшая дама — дочь принца, а старшая — знатная дама из Катании. Мы снова сели, а они продолжали ходить взад и вперед, как люди на рыночной площади.

Затем нас проводили к принцу, который (как мне уже дали понять) оказал мне особый знак доверия, показав свою коллекцию монет, поскольку из-за таких актов доброты и его отец, и он сам потеряли немало редких экземпляров; и поэтому его общая доброжелательность и желание услужить были, естественно, сильно ограничены. По этому случаю я, вероятно, выглядел немного более осведомленным, чем раньше, ибо я кое-чему научился при изучении коллекции принца Торремуццы. Мне снова удалось расширить свои знания, чему очень помогли неизменные подсказки Винкельмана, которые безопасно вели через все различные эпохи искусства. Принц, который был хорошо осведомлен во всех этих вопросах, когда увидел, что перед ним не знаток, а внимательный любитель, охотно сообщил мне все подробности, о которых я считал нужным спросить.

Уделив этим вопросам значительное, но все же гораздо меньшее время, чем они того заслуживали, мы уже собирались откланяться, когда принц проводил нас к принцессе, своей матери, в чьих покоях можно увидеть небольшие произведения искусства.

Мы нашли почтенную, естественно благородную даму, которая встретила нас словами: «Прошу вас, осмотрите мою комнату, господа; здесь вы все еще видите все то, что мой дорогой покойный муж собрал и расставил для меня. Этим я обязана привязанности моего сына, который не только позволяет мне до сих пор жить в его лучшей комнате, но даже запретил что-либо убирать или перемещать из того, что его покойный отец купил для меня и выбрал для этого место. Таким образом, я получаю двойное удовольствие; не только я смогла все эти годы жить в своих привычных условиях и привычках, но также у меня, как и прежде, есть возможность видеть и знакомиться с теми достойными странниками, которые приезжают сюда из далеких мест, чтобы осмотреть наши сокровища».

Catania—The Prince Biscani's Palace.

Затем она собственными руками открыла для нас стеклянный шкаф, в котором хранились изделия из янтаря. Сицилийский янтарь отличается от северного тем, что он переходит от прозрачного к непрозрачному — от воскового и медового цвета — через все возможные оттенки глубокого желтого до красивейшего гиацинтово-красного. В шкафу были урны, кубки и другие вещи, для изготовления которых, должно быть, требовались большие куски удивительного размера; к таким предметам, а также к резным раковинам, подобным тем, что изготавливаются в Трапани, и к изысканно изготовленным изделиям из слоновой кости, принцесса питала особую склонность, и о некоторых из них она могла рассказать забавные истории. Принц обратил наше внимание на те из них, что имеют более солидную ценность; и так пролетело несколько часов — не без удовольствия или назидания.

В ходе нашего разговора принцесса обнаружила, что мы немцы: поэтому она расспрашивала нас о Ридезеле, Бартельсе и Мюнтере, всех из которых она знала и чьи характеры, казалось, была способна хорошо оценить и различить. Мы неохотно расстались с ней, и она, казалось, тоже не хотела прощаться с нами. В островной жизни есть нечто очень своеобразное — быть так взволнованным и освеженным лишь мимолетными симпатиями.

Из дворца аббат повел нас в бенедиктинский монастырь и отвел в келью одного из братьев ордена, чье сдержанное и меланхоличное выражение лица (хотя он был не старше среднего возраста) не обещало веселого разговора. Однако он был искусным музыкантом, который один мог справиться с огромным органом в церкви этого монастыря. Поскольку он скорее догадался, чем дождался нашей просьбы, он выполнил ее молча. Мы прошли в очень просторную церковь, где, сев за великолепный инструмент, он заставил его самые мягкие ноты шептать в самых отдаленных углах или наполнил ее всю грохотом самых громких тонов.

Если бы вы не видели органиста раньше, вы бы подумали, что только великан может обладать такой силой; однако, поскольку мы уже были знакомы с его внешностью, мы только удивлялись, что необходимое напряжение уже давно не изнурило его.

Катания, пятница, 4 мая 1787 года.

Вскоре после обеда наш аббат прибыл с экипажем и предложил показать нам отдаленную часть города. При входе в него у нас возник странный спор о старшинстве. Сев первым, я устроился на левой стороне. Когда он поднялся, он попросил меня подвинуться и занять место справа. Я попросил его не церемониться. «Прошу прощения», — ответил он, — «и давайте сядем так, как я предлагаю; ибо если я займу место справа от вас, каждый поверит, что я совершаю поездку с вами; но если я сяду слева от вас, это тем самым указывает, что вы едете со мной, то есть с тем, кто от имени принца должен показать вам город». Против этого, конечно, нельзя было ничего возразить, и все было улажено соответствующим образом.

Мы проехали по улицам, где лава, которая в 1699 году разрушила большую часть этого города, остается видимой по сей день. Твердая лава была обработана, как любая другая порода, — на ее поверхности были даже намечены улицы, и частично застроены. Я положил под сиденье экипажа несомненный образец расплавленной породы, помня, что как раз перед моим отъездом из Германии возник спор о вулканическом происхождении базальта. И я делал так во многих других местах, чтобы иметь несколько разновидностей.

Однако, если бы местные жители не проявили себя друзьями своей собственной земли, если бы они даже не потрудились, ради прибыли или науки, собрать все, что примечательно в этих окрестностях, путешественнику пришлось бы долго и безрезультатно утруждать себя. В Неаполе я получил много информации от торговца лавой, но еще больше наставлений я получил здесь от шевалье Джоэни. В его богатом и отлично организованном музее я научился более или менее правильно распознавать различные явления лавы Этны; базальт у ее подножия, камни в измененном состоянии — все, по сути, было указано мне самым дружелюбным образом. Что я счел наиболее удивительным, так это некоторые цеолиты из скалистых утесов, которые поднимаются из моря ниже Ячи.

Когда мы спросили шевалье, какой путь лучше выбрать, чтобы подняться на Этну, он и слышать не хотел о столь опасной попытке, как попытка достичь вершины, особенно в нынешнее время года. «Обычно», — заметил он, впрочем, прося прощения, — «странники, которые приезжают сюда, относятся к этому делу слишком легкомысленно; мы же, соседи горы, вполне довольны, если дважды в жизни нам выпадает очень хорошая возможность достичь вершины. Брайдон, который первым своим описанием зажег желание увидеть этот огненный пик, сам не поднимался на него. Граф Борх оставляет своих читателей в неведении; но, по сути, даже он поднялся только до определенной высоты: и то же самое можно сказать о многих других. В настоящее время снег опускается слишком низко и представляет непреодолимые препятствия. Если вы примете мой совет, вы очень рано утром поедете на Монте-Россо и будете довольны восхождением на эту высоту. С нее вы насладитесь великолепным видом на Этну и в то же время получите возможность наблюдать старую лаву, которая, извергнувшись из этой точки в 1697 году, к несчастью, хлынула на город. Вид славный и отчетливый; лучше всего послушать описание для всего остального».

Катания, суббота, 5 мая 1787 года.

Sicily—Catania.

Следуя этому доброму совету, мы рано отправились в путь на муле и, постоянно оглядываясь назад, наконец достигли области лавы, еще не измененной временем. Зубчатые глыбы и плиты смотрели нам в лицо, среди которых случайная дорога была проложена животными. Мы остановились на первой значительной возвышенности. Книп с удивительной точностью набросал то, что лежало перед нами. Массы лавы на переднем плане, двойной пик Монте-Россо слева, прямо перед нами леса Николози, из которых поднималась покрытая снегом и слегка дымящаяся вершина. Мы приблизились к Красной горе. Я поднялся на нее. Она состоит целиком из красного вулканического мусора, пепла и камней, сваленных вместе. Было бы очень легко обойти жерло кратера, если бы не сильный и штормовой восточный ветер, который делал мою опору неустойчивой. Когда я хотел пройти немного, мне приходилось снимать плащ, а затем моя шляпа каждую минуту была в опасности быть сдутой в кратер, а я вслед за ней. По этой причине я сел, чтобы прийти в себя и осмотреть окружающие объекты; но даже это положение мне совсем не помогло. Ветер дул прямо с востока, над славной землей, которая далеко и близко, достигая моря, лежала подо мной. Протянувшийся берег, от Мессины до Сиракуз, с его заливами и мысами, был перед моими глазами, либо совершенно открытый, либо (хотя лишь в нескольких небольших точках) покрытый скалами. Когда я спустился совершенно онемевшим, Книп под защитой холма хорошо провел время и несколькими легкими линиями на бумаге увековечил память о том, что дикий шторм позволил мне едва увидеть, а тем более запечатлеть в своем уме.

Вернувшись снова в пасть «Золотого льва», мы встретили официанта, которому мы с трудом помешали сопровождать нас. Он похвалил нашу благоразумность в отказе от мысли о посещении вершины, но настоятельно рекомендовал на следующий день прогулку по морю к скалам Ячи — это была самая восхитительная увеселительная поездка, которую можно было совершить из Катании: но было бы хорошо взять с собой что-нибудь поесть и попить, а также посуду для разогрева наших яств. Его жена предложила выполнить эту обязанность. Более того, он говорил о юбилее, который был, когда некоторые англичане наняли лодку с оркестром музыки, чтобы сопровождать их, — что сделало это более восхитительным, чем можно было себе представить.

Скалы Ячи имели для меня сильное притяжение; у меня было сильное желание отбить от них такие же прекрасные цеолиты, какие я видел у Джоэни. Было правдой, что мы могли бы уменьшить масштаб дела и отказаться от сопровождения жены; но предупреждение англичанина перевесило все другие соображения. Мы отказались от всех мыслей о цеолитах и гордились этим актом самоотречения.

Катания, воскресенье, 6 мая 1787 года.

Наш церковный спутник не подвел нас сегодня. Он проводил нас к некоторым остаткам древней архитектуры; при изучении которых, однако, посетителю необходимо иметь недюжинный талант к реставрации. Мы видели остатки больших цистерн навмахии и другие подобные руины, которые, однако, были засыпаны и опущены в результате многих последовательных разрушений города лавой, землетрясениями и войнами. Только те, кто наиболее точно знаком с архитектурой древних, могут теперь получить удовольствие или наставление от их осмотра.

Добрый аббат обязался принести наши извинения за то, что мы больше не нанесем визит принцу, и мы расстались с живыми выражениями взаимной благодарности и доброй воли.

Таормина, понедельник, 7 мая 1787 года.

Sicily—Taormina.

Бог весть, что все, что мы здесь видели сегодня, уже было вдоволь описано, — но еще больше то, что Книп решил провести весь завтрашний день на открытом воздухе, делая наброски. Когда вы поднимаетесь на вершину стены скал, которые круто поднимаются недалеко от моря, вы находите два пика, соединенных полукругом. Какую бы форму это ни имело изначально от природы, ей помогла рука человека, которая сформировала из этого амфитеатр для зрителей. Стены и другие постройки предоставили необходимые проходы и комнаты. Прямо поперек, у подножия полукруглого ряда сидений, была построена сцена, и таким образом две скалы были соединены вместе, и получилось самое огромное произведение природы и искусства в сочетании.

Теперь, сидя в том месте, где раньше сидели верхние зрители, вы сразу признаетесь, что никогда ни одна аудитория ни в одном театре не имела перед собой такого зрелища, какое вы там созерцаете. Справа, на высоких скалах сбоку, замки возвышаются в воздухе, дальше город лежит под вами; и хотя все его постройки современного происхождения, несомненно, подобные же стояли в древности на том же месте. После этого глаз падает на весь длинный хребет Этны, затем слева он ловит вид на морское побережье, вплоть до Катании и даже Сиракуз, а затем широкий и обширный вид замыкается огромным дымящимся вулканом, но не ужасно, ибо атмосфера своим смягчающим эффектом делает его более далеким и мягким, чем он есть на самом деле.

Если теперь вы повернетесь от этого вида к проходу, идущему позади зрителей, у вас слева будет вся стена скал, между которыми и морем проходит дорога на Мессину. И затем снова вы видите огромные группы скалистых хребтов в самом море, с побережьем Калабрии в далекой дали, которое только пристальный и внимательный взгляд может отличить от облаков, быстро поднимающихся от него.

Мы спустились к театру и немного задержались среди его руин, на которых искусный архитектор сделал бы хорошо, если бы применил, по крайней мере на бумаге, свой талант к реставрации. После этого я попытался проложить себе путь через сады к городу. Но вскоре я на опыте узнал, какой непроницаемый барьер образует живая изгородь из агав, посаженных близко друг к другу. Вы можете видеть сквозь их переплетающиеся листья, и поэтому вы думаете, что будет легко пробиться сквозь них; но колючки на их листьях — очень чувствительные препятствия. Если вы наступите на эти колоссальные листья в надежде, что они выдержат вас, они внезапно ломаются; и так, вместо того чтобы выбраться, вы падаете в объятия следующего растения. Когда, однако, мы наконец выбрались из лабиринта, мы нашли мало удовольствия в городе; хотя из окрестностей мы чувствовали, что невозможно уйти до заката. Бесконечно прекрасно было наблюдать, как этот регион, где каждая точка имела свой интерес, постепенно погружается в темноту.

Ниже Таормины: на морском берегу, вторник, 8 мая 1787 года.

Книпа, которого, по счастью, я привез с собой сюда, нельзя достаточно похвалить за то, что он избавил меня от бремени, которое было бы для меня невыносимым и которое идет прямо вразрез с моей природой. Он отправился делать детальные наброски объектов, которые вчера он осмотрел в общих чертах. Ему придется много раз точить карандаш, и я не знаю, когда он закончит. У меня будет возможность увидеть все эти достопримечательности снова. Сначала я хотел подняться на высоту вместе с ним; но потом, опять же, меня искушало остаться здесь; я искал уголок, как птица, собирающаяся строить свое гнездо. В жалком и запущенном крестьянском саду я уселся на ствол апельсинового дерева и погрузился в мечты. Апельсиновые ветви, на которых может сидеть путешественник, звучит довольно странно; но кажется вполне естественным, когда знаешь, что апельсиновое дерево, предоставленное природе, выпускает на небольшом расстоянии от корня веточки, которые со временем становятся настоящими ветвями.

И так, обдумывая снова план «Навсикаи», я сформировал идею драматической концентрации «Одиссеи». Я думаю, схема не неосуществима, только будет необходимо четко видеть разницу между драмой и эпопеей.

Книп спустился, совершенно счастливый и довольный, и принес с собой два больших листа чертежной бумаги, покрытых самыми ясными контурами. Оба они будут способствовать сохранению в моем уме вечной памяти об этих славных днях.

Нельзя оставить незаписанным, что на этом берегу, под самым ясным небом, мы оглядывались вокруг, с маленького балкона, и видели розы, и слышали соловьев. Говорят, они поют здесь по крайней мере шесть месяцев из двенадцати.

По памяти.

Деятельность искусного художника, который сопровождает меня, и мои собственные более разрозненные и слабые усилия, обеспечив мне теперь обладание хорошо подобранными набросками страны и ее самых примечательных точек (которые, либо в контурах, либо, если я захочу, в хорошо законченных картинах, будут моими навсегда), позволили мне более полно отдаться импульсу, который с каждым днем становился все сильнее. Я чувствовал непреодолимое желание оживить славные сцены, которыми я окружен, — море, остров, небеса — соответствующими поэтическими существами, и здесь, в этой местности и вне ее, закончить композицию в тоне и духе, каких я еще не создавал. Ясное небо; запах моря, ореол, который сливает воедино небо, мысы и море — все это давало пищу моему замыслу; и пока я бродил по этим прекрасным садам, между цветущими изгородями олеандра и через беседки плодоносящих апельсиновых и лимонных деревьев, и между другими деревьями и кустарниками, которые были мне неизвестны, я чувствовал странное влияние самым приятным образом.

Sicily—Sketch of Nausicaa, a tragedy.

Убежденный, что для меня не может быть лучшего комментария к «Одиссее», чем именно эта местность, я купил экземпляр и читал его на свой манер с невероятным интересом. Но я был также побужден им создать что-то свое, что, странным на первый взгляд, становилось все дороже и дороже и, наконец, полностью овладело мной. Ибо я вынашивал идею трактовать историю Навсикаи как сюжет трагедии.

Мне невозможно даже сказать, что я смог бы из этого сделать, но план я полностью уложил в своем уме. Ведущая идея заключалась в том, чтобы изобразить в Навсикае милую и превосходную девушку, которая, будучи сватаемой многими женихами, но не осознавая никакого предпочтения, холодно отвергала все ухаживания, которая, однако, влюбившись в замечательного странника, внезапно меняет свое собственное поведение и чрезмерно поспешным признанием в своей привязанности компрометирует себя; и, следовательно, дает повод к поистине трагической ситуации. Эта простая басня могла бы, как я думал, стать весьма интересной благодаря обилию второстепенных мотивов, и особенно благодаря морскому и островному характеру местности и персонажей, среди которых разворачивалась сцена, и благодаря особому тону, который она отсюда приобрела бы.

Первый акт начинался с игры в мяч. Неожиданное знакомство состоялось; сомнение самой вести его в город — уже предвестник ее любви.

Второй акт раскрывает характеры домочадцев Алкиноя и женихов и заканчивается прибытием Улисса.

Третий акт полностью посвящен демонстрации величия и достоинств пришельца, и я надеялся, что смогу в ходе диалога (который должен был раскрыть историю его приключений) произвести поистине художественный и приятный эффект, представив различные способы, которыми эта история была воспринята его слушателями. Во время повествования страсти должны были усиливаться, а живое сочувствие Навсикаи к страннику — все больше и больше проявляться через конфликтующие чувства.

В четвертом акте Улисс (вне сцены) дает убедительные доказательства своей доблести; в то время как женщины остаются и дают полную волю своим симпатиям, своим надеждам и всем другим нежным эмоциям. Высокое расположение, которым странник пользуется у всех, делает невозможным для Навсикаи сдержать свои собственные чувства, и поэтому она становится непоправимо скомпрометированной перед своим народом. Улисс, который, отчасти невиновный, отчасти виноватый, является причиной всего этого, теперь объявляет о своем намерении уехать; и несчастной Навсикае не остается ничего, кроме как в пятом акте искать конца своего существования.

В этой композиции не было ничего, что я не мог бы по опыту описать с натуры. Даже во время путешествия — даже в опасности — вызывать благоприятные чувства, которые, хотя и не заканчивались трагически, могли все же оказаться достаточно болезненными, а возможно, и опасными, и, во всяком случае, оставили бы глубокие раны — даже предполагаемые случайности описания, в ярких красках, для развлечения других, объектов, наблюдаемых на большом расстоянии от дома, дорожных приключений и шансов жизни — быть рассматриваемым молодыми как полубог, а более степенными как болтун, и встречать то неожиданное расположение, то неожиданные отпоры — все это заставляло меня чувствовать такую большую привязанность к этому плану, что, думая о нем, я промечтал все время моего пребывания в Палермо и, действительно, всего остального моего сицилийского тура. Именно это заставляло меня мало заботиться обо всех неудобствах и дискомфорте, с которыми я сталкивался; ибо на этой классической земле поэтическая жилка овладела мной, заставляя все, что я видел, испытывал или наблюдал, воспринимать и рассматривать в радостном настроении.

По своей обычной привычке — хорошей или плохой — я почти ничего не записывал из этого произведения; но проработал в уме большую его часть, со всеми мельчайшими деталями. И там, в моем уме, вытесненная многими последующими отвлечениями, она оставалась до этого момента, когда, однако, я не могу вспомнить ничего, кроме очень смутного представления о ней.

8 мая 1787 года. По дороге в Мессину.

Высокие известняковые скалы слева. Они становятся более глубоко окрашенными по мере продвижения и образуют много красивых пещер. Вскоре начинается своего рода порода, которую можно назвать глинистым сланцем или песчаником (граувакка). В ручьях теперь вы встречаете гальку гранита. Желтые яблоки паслена, красные цветы олеандра придают красоту ландшафту. Маленький ручей Ниси приносит с собой слюдяную гальку, как и все ручьи, к которым мы впоследствии подходили.

Среда, 9 мая 1787 года.

Бичуемые штормовым восточным ветром, мы ехали между бушующим морем справа и стеной скал, с вершины которой мы вчера смотрели вниз; но в этот день мы постоянно были в состоянии войны с водой. Нам приходилось пересекать бесчисленные ручьи, из которых самый большой носит почетный титул реки. Однако с этими потоками, а также с гравием, который они приносят с собой, было легче бороться, чем с морем, которое яростно бушевало и во многих местах перехлестывало через дорогу прямо на скалы, которые отбрасывали густые брызги на путников. Это было славное зрелище, и его редкость для нас заставила нас вполне смириться со всеми его неудобствами.

В то же время не было недостатка в объектах для минералогического наблюдения. Огромные массы известняка, подмываемые ветром и волнами, время от времени падают; более мягкие частицы изнашиваются постоянным движением волн, в то время как более твердые вещества, внедренные в них, остаются позади; и так весь берег усеян пестрым кремнем, граничащим с роговиком, из которых я выбрал и унес немало образцов.

Мессина, четверг, 10 мая 1787 года.

Sicily-The road to Messina.

И так, наконец, мы прибыли в Мессину, где, поскольку мы не знали о жилье, мы решили провести первую ночь на квартире нашего веттурино, а затем утром поискать более комфортабельное жилище. Вследствие этого решения наш первый вход дал нам ужасное представление о входе в разрушенный город. Ибо в течение целой четверти часа, пока мы ехали, мы проезжали руину за руиной, прежде чем достигли постоялого двора, который, будучи единственным новым зданием, появившимся в этом квартале, открывает вам из окна своего первого этажа вид не на что иное, как на суровую пустошь руин. За пределами круга конюшенного двора не было видно ни одного живого существа. Ночью тишина была пугающей. Двери не запирались и даже не закрывались; здесь не было больше условий для приема человеческих гостей, чем на любой другой из подобных почтовых станций. Однако мы очень комфортно спали на матрасе, который наш веттурино забрал из-под самого тела нашего хозяина.

Пятница, 11 мая 1787 года.

Сегодня мы расстались с нашим достойным погонщиком мулов, и хорошие чаевые вознаградили его за внимательное обслуживание. Мы расстались очень дружелюбно, после того как он сначала нашел нам слугу, чтобы тот отвел нас сразу в лучший постоялый двор в этом месте, а затем показал нам все, что было хоть сколько-нибудь примечательного в Мессине. Наш первый хозяин, чтобы его желание избавиться от нас было удовлетворено как можно быстрее, помог перенести наши ящики и другие пакеты в приятное жилье ближе к обитаемой части города — то есть за пределы самого города. Следующее описание даст некоторое представление о нем. Ужасное бедствие, которое посетило Мессину и унесло двенадцать тысяч ее жителей, не оставило после себя ни одного жилища для тридцати тысяч выживших. Большинство домов были полностью разрушены; потрескавшиеся и шатающиеся стены других делали их совершенно небезопасными для жизни. Поэтому на обширных лугах к северу от Мессины был поспешно возведен город из досок, о котором любой быстро составит представление, кто когда-либо видел Рёмерберг во Франкфурте во время ярмарки или проходил через рыночную площадь в Лейпциге; ибо все розничные дома и мастерские открыты в сторону улицы, и главная торговля ведется перед ними. Поэтому лишь немногие из больших домов даже особенно хорошо закрыты от публичности. Так они живут уже три года, и привычки, порожденные такими похожими на будки, хижины и, действительно, палатки жилищами, оказали решающее влияние на характер обитателей. Ужас, вызванный этим беспрецедентным событием, страх его повторения побуждают их с легкомысленной веселостью наслаждаться в полной мере проходящим моментом. Ужасное ожидание нового бедствия было вызвано 21 апреля — всего двадцать дней назад — землетрясением, которое снова ощутимо потрясло землю. Нам показали небольшую церковь, где множество людей было сгружено в самый момент, и они почувствовали дрожь. Некоторые люди, присутствовавшие в то время, кажется, до сих пор не оправились от испуга.

Sicily—Messina.

В поиске и посещении этих мест нас сопровождал дружелюбный консул, который добровольно взял на себя много хлопот ради нас — доброта, которую следует с благодарностью признать в этой пустыне больше, чем в любом другом месте. В то же время, узнав, что мы скоро собираемся уезжать, он сообщил нам, что французское торговое судно вот-вот отплывет в Неаполь. Новость была вдвойне желанной, так как флаг Франции является защитой от пиратов.

Мы дали понять нашему любезному чичероне о нашем желании осмотреть внутреннюю часть одной из больших (хотя все еще одноэтажных) хижин и увидеть их простую и импровизированную экономию. В этот момент к нам присоединился приятный человек, который вскоре описал себя как учителя французского языка. После окончания нашей прогулки консул сообщил ему о нашем желании взглянуть на одно из этих зданий и попросил его взять нас с собой домой и показать нам свое.

Мы вошли в хижину, стены и крыша которой были сделаны из простых досок. Своим видом она напоминала балаган на ярмарке, где выставляют диких зверей или иные диковины. Стены и крыша были совершенно открыты. Зеленая занавеска отделяла переднюю часть, не обшитую досками, где естественный пол оставался таким же, как в палатке. Там стояли несколько стульев и стол, но никакой другой домашней утвари не было. Пространство освещалось сверху через отверстия, случайно оставленные в кровле. Мы некоторое время стояли и разговаривали, и я, созерцая зеленую занавеску и видневшуюся над ней крышу, вдруг увидел, как с другой стороны занавески выглянули две прелестные девичьи головки, черноглазые и черноволосые, полные любопытства, но они тут же исчезли, как только поняли, что их заметили. Однако, когда консул позвал их, они, спустя ровно столько времени, сколько потребовалось, чтобы принарядиться, вышли вперед и, со своими ладно сложенными и опрятными тельцами, проскользнули перед зеленой драпировкой. По их вопросам мы ясно поняли, что они принимали нас за сказочных существ из иного мира, в каковой весьма любезной иллюзии наши ответы, должно быть, их только укрепили. Консул весело описал наш необычный вид: беседа была настолько приятной, что нам было трудно с ними расстаться. Лишь выйдя за дверь, мы спохватились, что так и не увидели внутреннюю комнату и совсем забыли об устройстве дома, будучи полностью поглощены его прекрасными обитательницами.

Мессина, суббота, 12 мая 1787 года.

Среди прочего консул сказал нам, что, хотя это и не является обязательным, все же было бы неплохо засвидетельствовать свое почтение губернатору — странному старику, который из-за своих причуд и предрассудков мог с равным успехом как навредить, так и помочь нам; к тому же ему (консулу) всегда было на руку, если он представлял губернатору знатных особ, да и вообще, ни один приезжий не может знать, не потребуется ли ему когда-нибудь помощь этого человека. Поэтому, чтобы порадовать друга, я пошел с ним.

Когда мы вошли в приемную, то услышали во внутренних покоях ужасный шум; лакей с лицом, напоминающим физиономию Петрушки, прошептал консулу на ухо: «Дурной день — опасный момент!». Тем не менее мы вошли и обнаружили губернатора, глубокого старика, сидевшего за столом у окна спиной к нам. Перед ним лежали большие стопки старых пожелтевших писем, из которых он с величайшим хладнокровием вырезал чистые части бумаги, являя тем самым весьма убедительные доказательства своей бережливости. Во время этого мирного занятия он, однако, грозно распекал и проклинал некоего почтенного вида господина, который, судя по костюму, был, вероятно, связан с Мальтой и который с большим самообладанием и точностью пытался оправдаться, хотя ему давали для этого мало возможностей. Несмотря на брань, он с большим достоинством старался, ссылаясь на свой паспорт и хорошо известные связи в Неаполе, развеять подозрение, которое, по-видимому, возникло у губернатора, считавшего, что тот приезжает и уезжает без всякого видимого дела. Все это, однако, было бесполезно: губернатор продолжал кромсать свои старые письма, тщательно отделяя чистую бумагу и продолжая браниться.

Sicily—Messina.

Помимо нас в комнате находилось около двенадцати человек, наблюдавших за этой травлей; они стояли широким кругом, по-видимому, завидуя нашей близости к двери — желанной позиции на случай, если вспыльчивый старик схватится за свой костыль и начнет размахивать им направо и налево. Во время этой сцены лицо нашего доброго консула заметно вытянулось; что касается меня, то мое мужество поддерживали гримасы лакея, который, стоя прямо за дверью, был рядом со мной и всякий раз, когда я оборачивался, строил уморительные рожи, пытаясь унять мою тревогу и показывая, что все это не так уж важно.

И действительно, ужасное дело быстро подошло к концу. Старик внезапно закончил его, заметив, что ничто не мешает ему упечь мальтийца в тюрьму и дать ему остудить пыл в камере, однако на этот раз он его помилует; он может остаться в Мессине на те несколько дней, о которых говорил, но после этого должен убираться восвояси и больше никогда не показываться ему на глаза. Очень хладнокровно, ничуть не изменившись в лице, объект подозрений откланялся, изящно поклонившись собравшимся, и нам в частности, проходя сквозь толпу к двери. Когда губернатор яростно обернулся, намереваясь добавить еще одну угрозу, он увидел нас и, немедленно овладев собой, кивнул консулу, после чего тот шагнул вперед, чтобы представить меня.

Губернатор был человеком преклонных лет; его голова была опущена на грудь, а из-под серых косматых бровей черные запавшие глаза бросали украдкой взгляды. Теперь, однако, он был совсем другим человеком, нежели тот, которого мы видели несколько мгновений назад. Он попросил меня сесть и, не прерывая своего занятия, задал мне много вопросов, на которые я должным образом ответил, а в заключение пригласил меня обедать с ним, пока я буду здесь оставаться. Консул, довольный не меньше меня — даже больше, так как он лучше меня знал, какой опасности мы избежали, — поспешил спуститься по лестнице; у меня же не было никакого желания когда-либо снова приближаться к логову льва.

Мессина, воскресенье, 13 мая 1787 года.

Проснувшись сегодня утром, мы обнаружили, что находимся в гораздо более приятных апартаментах, и солнце ярко светило, но все же в бедной, многострадальной Мессине. Необычайно неприятно выглядит так называемая Палаццата — полукруглый ряд настоящих дворцов, который почти на четверть лье окаймляет и обозначает рейд. Все они были построены из камня и имели четыре этажа; у многих весь фасад, вплоть до карниза крыши, все еще стоит, в то время как другие обрушились до первого, второго или третьего этажа. Так что эта некогда великолепная линия зданий представляет сейчас, со своими многочисленными проломами и отверстиями, странно отталкивающее зрелище: ведь через почти каждое окно видно синее небо. Внутренние помещения во всех них совершенно разрушены и пришли в упадок.

Одной из причин этого странного явления является то, что великолепные архитектурные сооружения, воздвигнутые богачами, побуждали их менее состоятельных соседей соперничать с ними, по крайней мере внешне, и скрывать за новым фасадом из тесаного камня старые дома, построенные из более крупного и мелкого булыжника, скрепленного большим количеством раствора. Эта кладка, никогда не отличавшаяся особой надежностью, была быстро расшатана и разрушена страшным землетрясением. Все рухнуло. Среди многих удивительных случаев чудесного спасения, произошедших во время этого бедствия, рассказывают следующий. Владелец одного из таких домов в самый ужасный момент зашел в оконную нишу, в то время как весь дом за его спиной рухнул; и там, подвешенный высоко в воздухе, но невредимый, он спокойно дожидался момента своего освобождения из воздушной тюрьмы. То, что этот стиль строительства, принятый из-за отсутствия каменоломен поблизости, был главной причиной столь полного разрушения города, доказывается тем фактом, что дома с более прочной кладкой стоят до сих пор. Коллегия и церковь иезуитов, прочно построенные из тесаного камня, стоят неповрежденными, сохранив свою первоначальную прочную конструкцию. Но какова бы ни была причина, вид Мессины крайне угнетает и напоминает о временах, когда сиканы и сикулы покинули этот беспокойный и коварный край, чтобы занять западное побережье острова.

Проведя утро в осмотре этих руин, мы зашли в наш постоялый двор, чтобы скромно пообедать. Мы все еще сидели за столом, чувствуя себя вполне комфортно, когда слуга консула вбежал в комнату, запыхавшись, и заявил, что губернатор искал меня по всему городу — он пригласил меня к обеду, а меня не было. Консул настоятельно просил меня немедленно идти, обедал я или нет, пропустил ли я время по забывчивости или намеренно. Теперь я впервые почувствовал, как по-детски и глупо было позволить радости от первого спасения вытеснить из памяти приглашение Циклопа. Слуга не давал мне медлить; его доводы были самыми неотложными и прямо касались дела: если я не пойду, консул рискует подвергнуться всему, что этот огненный деспот пожелает обрушить на него и его соотечественников.

Messina—The Palazzata.

Пока я приводил в порядок волосы и одежду, я набрался мужества и с более легким сердцем последовал за ним, призывая Улисса в качестве своего святого покровителя и умоляя его заступиться за меня перед Палладой Афиной.

Прибыв в логово льва, я был проведен прекрасным лакеем в большую столовую, где около сорока человек сидели за овальным столом, не произнося ни слова. Место по правую руку от губернатора было свободно, и именно туда меня и проводили.

Поклонившись хозяину и его гостям низким поклоном, я занял свое место рядом с ним, извинился за опоздание огромными размерами города и ошибками, которые так часто заставляли меня совершать непривычный способ исчисления времени. С огненным взглядом он ответил, что если человек посещает чужие страны, он должен взять за правило изучать их обычаи и сообразовывать с ними свои действия. На это я ответил, что всегда стараюсь так поступать, но обнаружил, что в чужой местности и среди совершенно новых обстоятельств человек неизбежно поначалу, даже при самых лучших намерениях, совершает ошибки, которые могли бы показаться непростительными, если бы не доброта, которая охотно принимает в качестве оправдания усталость от путешествия, рассеянность от новых впечатлений, необходимость заботиться о телесном комфорте и, конечно, подготовку к дальнейшему пути.

После этого он спросил меня, как долго я собираюсь оставаться. Я ответил, что хотел бы, если возможно, задержаться здесь на значительный срок, чтобы иметь возможность засвидетельствовать своим пристальным вниманием к его приказам и распоряжениям свою благодарность за оказанную мне милость. После паузы он поинтересовался, что я видел в Мессине? Я подробно описал ему свои утренние занятия, добавив несколько замечаний о том, что видел, и добавил, что больше всего меня поразили чистота и порядок на улицах этого разрушенного города. И действительно, было весьма похвально наблюдать, как все улицы были расчищены путем сброса мусора среди рухнувших укреплений и складывания камней у домов, благодаря чему середина улиц стала совершенно свободной и открытой для торговли и движения. И это дало мне возможность сделать заслуженный комплимент его превосходительству, заметив, что все мессинцы с благодарностью признают, что обязаны этим удобством исключительно его заботе и предусмотрительности. «Признают, значит?» — проворчал он. — «Ну, поначалу все достаточно громко жаловались на тяготы, будучи вынужденными принимать участие в необходимых работах». Я сделал несколько общих замечаний о том, что мудрые намерения и высокие замыслы правительства понимаются и оцениваются лишь со временем, и о подобных вещах. Он спросил, видел ли я церковь иезуитов, и когда я сказал «нет», он добавил, что велит показать ее мне во всем ее великолепии.

Во время этого разговора, который прерывался несколькими паузами, остальные гости, как я заметил, хранили глубокое молчание, едва двигаясь, за исключением того, что было абсолютно необходимо, чтобы положить пищу в рот. И так же, когда стол убрали и подали кофе, они стояли вдоль стен, словно восковые куклы. Я подошел к капеллану, который должен был показать мне церковь, и начал заранее благодарить его за беспокойство. Однако он отошел, смиренно заверив меня, что приказа его превосходительства для него вполне достаточно. После этого я повернулся к стоявшему рядом молодому незнакомцу, который, будучи французом, казалось, чувствовал себя совсем не в своей тарелке; ибо он тоже, казалось, онемел и окаменел, как и остальные гости, среди которых я узнал много лиц, бывших вчера отнюдь не добровольными свидетелями той сцены.

Messina—The Governor.

Губернатор отошел на некоторое расстояние; и через некоторое время капеллан заметил мне, что пора идти. Я последовал за ним; остальные гости молча один за другим исчезли. Он привел меня к воротам церкви иезуитов, которая возвышается в воздухе со всем великолепием и поистине внушительным эффектом архитектуры этих отцов. Швейцар немедленно подошел к нам и пригласил войти; но священник удержал меня, заметив, что мы должны подождать губернатора. Последний вскоре прибыл в своей карете и, остановившись на площади недалеко от церкви, кивнул нам, чтобы мы подошли, после чего все трое направились к нему. Он дал понять швейцару, что его приказ состоит в том, чтобы тот не только показал мне церковь и все ее части, но и подробно рассказал мне историю различных алтарей и часовен; и, более того, чтобы он открыл мне все ризницы и показал их замечательное содержимое. Я был человеком, которому он должен оказать всяческий почет и который должен иметь все основания по возвращении домой говорить о Мессине хорошо и с уважением. «Не забудьте», — сказал он затем, повернувшись ко мне с такой улыбкой, на какую только были способны его черты, — «не забудьте, пока вы здесь, приходить к моему обеденному столу вовремя — вы всегда найдете здесь радушный прием». У меня едва хватило времени дать ему самый почтительный ответ, прежде чем карета тронулась.

С этого момента капеллан стал веселее, и мы вошли в церковь. Кастелян (ибо так мы вполне можем назвать его) этого сказочного дворца, столь мало подходящего для богослужения, принялся исполнять возложенную на него обязанность, когда Книп и консул ворвались в пустую святыню и дали волю страстным выражениям своей радости, увидев меня снова свободным, хотя они уже считали, что к этому времени я буду под стражей. Они сидели в муках, пока плутоватый лакей (которого консул, вероятно, хорошо вознаградил) не пришел и не рассказал со ста гримасами об исходе дела; после чего их охватила радость, и они тут же отправились искать меня, так как их информатор сообщил им о добрых намерениях губернатора в отношении церкви, тем самым дав им надежду найти меня.

Теперь мы стояли перед главным алтарем, слушая перечисление древних редкостей, которыми он был инкрустирован: колонны из лазурита, каннелированные, так сказать, бронзовыми и позолоченными стержнями; пилястры и панели во флорентийском стиле; великолепные сицилийские агаты в изобилии, с бронзой и позолотой, постоянно повторяющимися и объединяющими все целое.

И тут началась удивительная контрапунктная фуга: Книп и консул, распространявшиеся о перипетиях недавнего происшествия, и экскурсовод, перечислявший дорогостоящие предметы хорошо сохранившегося великолепия, перебивали друг друга, оба будучи полностью поглощены своей темой. Это доставило двойное удовлетворение; я осознал, как удачно я спасся, и в то же время имел удовольствие видеть произведения сицилийских гор, на которые я уже обратил внимание в их естественном состоянии, здесь обработанными и использованными для архитектурных целей.

Мое точное знакомство с различными элементами, из которых состояло это великолепие, помогло мне обнаружить, что то, что называлось лазуритом в этих колоннах, было, вероятно, не чем иным, как калькарой, хотя и калькарой более красивого цвета, чем я когда-либо помнил, и к тому же несравненно подогнанной. Но даже такими, какие они есть, эти колонны все же весьма ценны; ибо очевидно, что огромное количество этого материала должно было быть собрано, прежде чем можно было отобрать так много кусков таких красивых и схожих оттенков; и, кроме того, значительные усилия и труд должны были быть затрачены на резку, расщепление и полировку камня. Но какая задача когда-либо была слишком велика для усердия этих отцов?

Во время моего осмотра этих редкостей консул не переставал просвещать меня об опасности, которая мне угрожала. Губернатор, сказал он, будучи совсем не доволен тем, что при моем самом первом представлении ему я стал свидетелем его насилия по отношению к «мальтийцу», решил уделить мне особое внимание, и с этой целью он составил в своем уме определенный план, который, однако, получил значительный отпор из-за моего отсутствия в тот самый момент, когда он должен был быть впервые приведен в исполнение. Прождав долгое время, деспот наконец сел обедать, не сумев, однако, скрыть своей досады и раздражения, так что гости опасались, как бы им не стать свидетелями сцены либо по моему прибытии, либо при нашем вставании из-за стола.

Время от времени ризничий умудрялся вставить слово, открывая тайные комнаты, которые были построены в прекрасных пропорциях и элегантно, если не сказать великолепно, украшены. В них можно было увидеть всю движимую мебель и дорогостоящую утварь церкви, которая все еще оставалась, и они соответствовали по форме и украшению всему остальному. Драгоценных металлов я не заметил, как и подлинных произведений искусства, будь то древних или современных.

Наша смешанная итало-немецкая фуга (ибо добрый отец и ризничий пели на первом языке, в то время как Книп и консул отвечали на втором) подошла к концу как раз тогда, когда к нам присоединился офицер, которого я помнил по обеденному столу. Он принадлежал к свите губернатора. Его вид, безусловно, был рассчитан на то, чтобы вызвать беспокойство, и тем более, что он предложил проводить меня в гавань, где он хотел показать мне некоторые части, которые обычно были недоступны для иностранцев. Мои друзья переглянулись; однако я не позволил их подозрениям удержать меня от того, чтобы пойти с ним одному. После некоторого разговора о безразличных вещах я начал обращаться к нему более фамильярно и признался, что во время обеда я заметил, как многие из молчаливой компании делали мне дружеские знаки, давая понять, что я нахожусь не среди простых незнакомцев и людей мира, а среди друзей и, более того, братьев: и что мне, следовательно, нечего бояться. Я счел своим долгом поблагодарить его и попросить передать подобные выражения благодарности остальным гостям. На все это он ответил, что они стремились успокоить любые опасения, которые я мог испытывать; потому что, будучи хорошо знакомы с характером своего хозяина, они были убеждены, что на самом деле нет причин для тревоги; ибо такие взрывы, как тот, что был с мальтийцем, случались очень редко, и когда они все же происходили, достойный старик всегда винил себя впоследствии и долгое время следил за своим темпераментом, и некоторое время продолжал спокойно и уверенно исполнять свой долг, пока, наконец, какая-нибудь неожиданная встреча не заставала его врасплох и не увлекала новым всплеском страсти.

Мой доблестный друг далее добавил, что ничто не было для него и его товарищей более желанным, чем связать себя со мной еще более тесными узами, и поэтому он просил, чтобы я оказал им великую любезность, сообщив, где это можно сделать сегодня вечером, наиболее удобно для меня. Я вежливо отклонил предложенную честь и попросил его потакать моей прихоти, которая заставляла меня желать, чтобы во время моих путешествий на меня смотрели просто как на человека; если в качестве такового я мог вызвать доверие и симпатию других, это было бы для меня наиболее приятно и то, чего я больше всего желал, — но что многие причины запрещали мне вступать в другие отношения или связи.

Убедить его я не мог — ибо не решился сказать ему, каков был мой истинный мотив. Однако мне показалось примечательным, что при столь деспотичном правительстве эти добросердечные люди создали столь превосходный и столь невинный союз для взаимной защиты и на благо иностранцев. Я не скрыл от него того факта, что я хорошо осведомлен о связях, существующих между ними и другими немецкими путешественниками, и пространно распространялся о похвальных целях, которые они преследовали; и тем самым лишь заставил его почувствовать еще большее удивление по поводу моего упрямства. Он испробовал все возможные способы, чтобы выманить меня из моего инкогнито, — однако ему это не удалось, отчасти потому, что, только что избежав одной опасности, я не был склонен ради какой-либо цели вообще бежать в другую; а отчасти потому, что я хорошо знал, что взгляды этих достойных островитян были настолько отличны от моих собственных, что любая более тесная близость с ними не могла привести ни к удовольствию, ни к комфорту.

С другой стороны, я охотно провел несколько часов с нашим доброжелательным и деятельным консулом, который теперь просветил нас относительно сцены с мальтийцем. Последний не был на самом деле просто авантюристом — все же он был беспокойным человеком, который никогда не был счастлив на одном месте. Губернатор, происходивший из великой семьи и высоко почитаемый за свою искренность и деловые привычки, а также высоко ценимый за свои прежние важные заслуги, был, тем не менее, печально известен своим безграничным своеволием, необузданной страстью и непреклонным упрямством. Подозрительный, как старик и тиран — более опасавшийся, что у него есть враги при дворе, чем убежденный в том, что они у него действительно есть, — он смотрел как на шпионов и ненавидел всех людей, которые, подобно этому мальтийцу, постоянно приходили и уходили без всякого видимого дела. В этот раз красный плащ перешел ему дорогу, когда после значительного периода спокойствия ему было необходимо дать выход своей страсти, чтобы облегчить душу.

Написано частично в Мессине, частично в море, понедельник, 4 мая 1787 года.

И Книп, и я проснулись с одними и теми же чувствами; оба чувствовали досаду, что позволили себе под первым впечатлением отвращения, которое вызвал пустынный вид Мессины, принять поспешное решение покинуть его на французском торговом судне. Счастливый исход моего приключения с губернатором, знакомство, которое я завел с некоторыми достойными людьми, и которое мне оставалось только сделать более близким, и визит, который я нанес своему банкиру, чей загородный дом был расположен в восхитительнейшем месте: все это давало надежду на то, что мы сможем провести в Мессине еще более долгое время самым приятным образом. Книп, совершенно поглощенный двумя хорошенькими маленькими детьми, не желал ничего больше, как того, чтобы противный ветер, который в любом другом случае был бы достаточно неприятным, продолжался еще некоторое время. В то же время, однако, наше положение было достаточно неприятным — все должно быть упаковано, и мы сами должны быть готовы отправиться в путь по первому же предупреждению.

Messina—Character of the Governor.

И вот, наконец, около полудня пришел призыв; и мы поспешили на борт и нашли среди толпы, собравшейся на берегу, нашего достойного консула, с которым мы распрощались со многими благодарностями. Смуглый лакей также протиснулся вперед, чтобы получить свои чаевые — он был соответственно вознагражден и получил поручение упомянуть своему хозяину о факте нашего отъезда и извинить наше отсутствие на обеде. «Тот, кто уплывает, сразу извинен», — воскликнул он; а затем, обернувшись с очень странным прыжком, быстро исчез.

На самом корабле все выглядело совсем иначе, чем на неаполитанском корвете. Однако, когда мы постепенно отходили от берега, мы были совершенно поглощены великолепным видом, представленным круговой линией Палаццаты, цитаделью и горами, которые возвышались за городом. Калабрия была на другой стороне. А затем широкий вид на север и юг через пролив — действительно широкое пространство, но все же закрытое с обеих сторон красивым берегом. Пока мы любовались этими объектами, один за другим, наше внимание было отвлечено определенным волнением в воде, на порядочном расстоянии с левой стороны, и еще ближе справа, к скале, отчетливо отделенной от берега. Это были Сцилла и Харибда. Эти замечательные объекты, которые в природе стоят так далеко друг от друга, но которые поэт приблизил так близко, дали повод многим высказать серьезные жалобы на выдумки поэзии. Такие ворчуны, однако, не учитывают должным образом, что воображаемая способность неизменно изображает объекты, которые она хотела бы представить как грандиозные и впечатляющие, несколькими поразительными штрихами, а не в полноте деталей, и что тем самым она придает образу больше характера, торжественности и достоинства. Тысячу раз я слышал жалобу, что объекты, за знание которых мы первоначально обязаны описанию, неизменно разочаровывают нас, когда мы видим их собственными глазами. Причина в каждом случае одна и та же. Воображение и реальность стоят в том же отношении друг к другу, как поэзия и проза: первая неизменно представляет свои объекты как мощные и возвышенные, вторая любит распространять и расширять их. Сравнение пейзажистов XVI века с художниками наших дней поразительно проиллюстрирует мою мысль. Рисунок Иодукуса Момпера рядом с одним из контуров Книпа сразу сделает контраст понятным.

Такими и подобными беседами мы умудрялись развлекать себя, поскольку побережья были недостаточно привлекательны даже для Книпа, несмотря на то, что он подготовил все для зарисовок.

Что касается меня, однако, я снова был атакован морской болезнью; но на этот раз неприятное чувство не облегчалось уединением и приватностью, как это было во время нашего перехода. Однако каюта была достаточно большой, чтобы вместить несколько человек, и не было недостатка в хороших матрасах. Я снова принял горизонтальное положение, в котором за мной усердно ухаживал Книп, который давал мне много красного вина и хорошего хлеба. В этом положении наша сицилийская экспедиция представилась моему уму в не очень приятном свете. В целом, мы действительно не видели ничего, кроме следов совершенно тщетной борьбы, которую человеческий род ведет, чтобы удержаться против насилия Природы, против злобной неприязни Времени и против злобы своих собственных несчастных разделений. Карфагеняне, греки, римляне и многие другие народы, которые следовали один за другим, строили и разрушали. Селинунт лежит методично свергнутым искусством и мастерством; двух тысяч лет не хватило, чтобы разрушить храмы Агридженто; нескольких часов, даже нескольких минут было достаточно, чтобы сокрушить Катанию и Мессину. Эти морские фантазии, однако, я не позволил овладеть умом, бросаемым вверх и вниз на волнах жизни.

В море, вторник, 16 мая 1787 года.

Моя надежда на более быстрый переход обратно в Неаполь, или, по крайней мере, на более быстрое выздоровление от морской болезни, не оправдалась. Несколько раз я пытался, по рекомендации Книпа, подняться на палубу; однако всякое наслаждение меняющейся красотой сцены было мне отказано. Только один или два инцидента имели силу заставить меня на время забыть о моем головокружении. Все небо было затянуто тонким парообразным облаком, сквозь которое солнце (диск которого, однако, не был различим) освещало море, которое было самого красивого синего цвета, какой когда-либо был виден. Стая дельфинов сопровождала корабль; плавая или прыгая, им удавалось не отставать от него. Я не мог не вообразить, что в глубокой воде и на расстоянии наше плавучее сооружение должно было казаться им черной точкой, и что они поспешили к нему, как к желанному куску добычи и потребления. Как бы то ни было, моряки не относились к ним как к добрым проводникам, а скорее как к врагам; один был поражен гарпуном, но не вытащен на палубу.

The voyage from Messina to Naples.

Ветер оставался неблагоприятным, и постоянным лавированием и маневрированием нам удавалось лишь не терять ход. Наше нетерпение по этому поводу только возрастало, когда некоторые опытные люди среди пассажиров заявляли, что ни капитан, ни рулевой не знают своего дела. Один мог бы очень хорошо сойти за капитана, а другой — за моряка, — они, однако, не были пригодны для того, чтобы доверить им жизни стольких пассажиров и такой ценный груз.

Я просил этих в остальном весьма доблестных особ держать свои страхи при себе. Количество пассажиров было очень велико, и среди них было несколько женщин и детей всех возрастов; ибо каждый набился на борт французского торгового судна, не думая ни о чем, кроме защиты, которую белый флаг гарантировал им от пиратов. Поэтому я представил этим сторонам, что выражение их недоверия и беспокойства погрузит в величайшую тревогу тех бедных людей, которые до сих пор возлагали все свои надежды на спасение на кусок неокрашенного и не имеющего эмблем полотна.

И в действительности, между небом и морем этот белый вымпел, как решительный талисман, достаточно своеобразен. Как расстающиеся друзья приветствуют друг друга своими белыми развевающимися платками и тем самым возбуждают в своих грудях взаимное чувство — которое ничто другое не могло бы вызвать — любви и привязанности, разделенных на время, так и здесь, в этом простом флаге, обычай освящен. Это даже как если бы кто-то прикрепил платок на мачту, чтобы провозгласить всему миру: «Вот идет друг через море».

Оживляясь время от времени небольшим количеством вина и хлеба, к досаде капитана, который говорил, что я должен есть то, за что уплачено, я смог наконец сесть на палубу и время от времени принимать участие в разговоре. Книпу удалось подбодрить меня, ибо он не мог, на этот раз хвастаясь отличным угощением, возбудить мою энергию; напротив, он был вынужден превозносить мою удачу в том, что у меня нет аппетита.

Среда, 15 апреля 1787 года.

И так полдень прошел без того, чтобы мы смогли, как хотели, войти в Неаполитанский залив. Напротив, нас постоянно гнало все дальше и дальше на запад, и наше судно, приближаясь к острову Капри, все дальше удалялось от мыса Минервы. Все были раздражены и нетерпеливы; мы двое, однако, которые могли созерцать мир глазами художника, имели достаточно, чтобы удовлетворить нас, когда заходящее солнце представило для нашего наслаждения самый красивый вид, который мы когда-либо видели за весь наш тур. Мыс Минервы с горами, которые примыкают к нему, лежал перед нашими глазами в блестящей окраске заката, в то время как скалы, которые простирались на юг от мыса, уже приняли голубоватый оттенок. Все побережье, простирающееся от мыса до Сорренто, было великолепно освещено. Везувий был виден; огромное облако дыма стояло над ним, как башня, и посылало длинную полосу на юг — результат, вероятно, сильного извержения. Слева лежал Капри, поднимаясь перпендикулярно в воздух; и с помощью прозрачного синего ореола мы могли отчетливо проследить формы его скалистых стен. Под совершенно ясным и безоблачным небом сверкало спокойное, едва рябящее море, которое наконец, когда ветер стих, лежало перед нами точно как чистое озеро. Мы были в восторге от этого зрелища. Книп сожалел, что все цвета искусства неадекватны, чтобы передать идею этой гармонии, и что даже самый лучший из английских карандашей не позволит самой практичной руке передать деликатность контура. Я, со своей стороны, убежденный, что обладать даже гораздо более бедным воспоминанием о сцене, чем этот умный художник мог произвести, значительно способствовало бы моему будущему наслаждению, убеждал его напрячь и руку, и глаз в последний раз. Он позволил себя убедить и произвел самый точный рисунок (который он впоследствии раскрасил); и так завещал мне доказательство, что для истинно художественных сил изображения невозможное становится возможным. С одинаково внимательными глазами мы наблюдали переход от вечера к ночи. Капри теперь лежал совершенно черным перед нами, и, к нашему изумлению, дым Везувия превратился в пламя, как, впрочем, и вся полоса, которая, чем дольше мы наблюдали ее, становилась все ярче и ярче; наконец мы увидели значительную область атмосферы, образующую, как бы, фон нашей естественной картины, освещенную — и, в самом деле, светящуюся.

The voyage from Messina to Naples.

Мы были настолько полностью заняты этими желанными сценами, что не заметили большой опасности, в которой находились. Однако волнение среди пассажиров не позволило нам долго оставаться в неведении относительно нее. Те, кто был лучше знаком с морскими делами, чем мы, горько упрекали капитана и его рулевого. По их неумелости, говорили они, они не только пропустили устье пролива, но и были очень близки к тому, чтобы погубить жизни всех доверенных им пассажиров, груз и все остальное. Мы поинтересовались основаниями этих опасений, особенно потому, что не могли представить, как во время полного штиля может быть какая-либо причина для тревоги. Но именно этот штиль делал этих людей такими безутешными. «Мы находимся», — говорили они, — «в течении, которое огибает остров и которое медленным, но неотразимым донным валом потянет нас на скалистые скалы, где нет ни малейшей опоры, ни малейшей бухты, чтобы спастись».

Став более внимательными к этим заявлениям, мы созерцали свою судьбу с ужасом. Ибо, хотя сгущающаяся ночь не позволяла нам различить приближение опасности, все же мы заметили, что корабль, по мере того как он качался и килевался, постепенно приближался к скалам, которые становились все темнее и темнее для глаза, в то время как легкое вечернее сияние все еще играло на воде. Ни малейшего движения не было заметно в воздухе. Платки и легкие ленты постоянно держали вверх, но ни малейшего признака столь желанного дуновения ветра не было заметно. Шум становился с каждым моментом громче и дичее. Женщины с детьми были на палубе, молясь, не на коленях, ибо там едва хватало места, чтобы они могли двигаться, но лежа тесно прижатыми друг к другу. Время от времени они также ругали и бранили капитана более резко и более горько, чем мужчины, которые были спокойнее, обдумывая каждую возможность помочь и спасти судно. Они упрекали его во всем, что до этого момента переносилось молчанием — плохое размещение, высокая плата за проезд, скудное меню, его собственные манеры — которые, если не были абсолютно угрюмыми, были, конечно, достаточно отталкивающими. Он не хотел давать отчет о своих действиях никому; действительно, с вечера предыдущего дня он сохранял самое упорное молчание относительно своих планов и того, что он делает со своим судном. Его и рулевого называли просто авантюристами, делающими деньги, которые, не имея вообще никаких знаний о навигации, умудрились купить пакетбот с единственной целью получения прибыли, и теперь, из-за своей неспособности и неумелости, были на грани потери всего, что было доверено их заботе. Капитан, однако, сохранял свое обычное молчание под всеми этими упреками и, казалось, отдавал все свои мысли шансам спасти свой корабль. Что касается меня, поскольку я всегда чувствовал больший ужас перед анархией, чем перед самой смертью, я нашел совершенно невозможным дольше держать язык за зубами. Я подошел к шумным ругателям и обратился к ним почти с таким же спокойствием духа, как к мошенникам из Мальтезине. Я представил им, что своими криками и воплями они должны смутить и уши, и мозги тех, от кого в этот момент зависела наша безопасность, так что они не могли ни думать, ни общаться друг с другом. Все, что вам нужно сделать, сказал я, это успокоиться, а затем вознести горячую молитву Матери Божьей, прося ее заступиться перед своим благословенным Сыном, чтобы Он сделал для вас то, что Он сделал для Своих Апостолов, когда они были на озере Тивериадском. Волны разбивались о лодку, пока Господь спал, но Кто, когда, беспомощные и безутешные, они разбудили Его, повелел ветрам стихнуть; и Кто, если только на то будет Его небесная воля, может даже сейчас повелеть ветрам подняться. Эти несколько слов имели самый лучший эффект. Один из мужчин, с которым я ранее имел некоторый разговор на моральные и религиозные темы, воскликнул: «Ah, il Balarmé! Benedetto il Balarmé!» и они действительно начали, так как они уже были простерты на коленях, перебирать свои четки с более чем обычным рвением. Они могли делать это с большим спокойствием, так как моряки теперь пробовали средство, цель которого была, во всяком случае, очевидна для каждого глаза. Лодка (которая не вместила бы, однако, более шести или восьми человек) была спущена и привязана длинной веревкой к кораблю, который, с помощью тяжелой гребли, они надеялись быть в состоянии буксировать за собой. И действительно, считалось, что они сдвинули его в течение, и надежды начали питаться тем, что скоро увидят судно, полностью отбуксированное из него. Но были ли их усилия увеличением противодействия течения, или что бы это ни было, лодка с ее экипажем на конце троса была внезапно втянута в своего рода дугу к судну, образуя с длинной веревкой своего рода дугу — или просто как кнут, когда кучер делает удар им. Этот план, поэтому, был скоро оставлен. Молитва теперь начала чередоваться с плачем — ибо наше состояние начало казаться действительно тревожным, когда с палубы мы могли отчетливо различить голоса козопасов (чьи огни на скалах мы давно видели), кричащих друг другу: «Там судно садится на мель внизу». Они также сказали что-то еще, но звуки были непонятны для меня; те, однако, кто понимал их патуа, интерпретировали их как восклицания радости, при мысли о богатой добыче, которую они пожнут утром. Таким образом, сомнение, которое мы питали, приближается ли корабль на самом деле к скалам и находится ли в какой-либо непосредственной опасности, было, к сожалению, слишком скоро развеяно, и мы увидели моряков, готовящих лодочные шесты и кранцы, чтобы, если дело дойдет до худшего, быть готовыми удержать судно от скал — до тех пор, по крайней мере, пока их шесты не сломаются, в каком случае все было бы неизбежно потеряно. Корабль теперь качался более яростно, чем когда-либо, и буруны, казалось, усиливались на нас. И моя болезнь, вернувшаяся ко мне посреди всего этого, заставила меня решить вернуться в каюту. Полуодурманенный, я бросился на свой матрас, все еще с несколько приятным чувством, которое, казалось мне, пришло с Тивериадского моря, ибо картина в Библии с картинками Мериана продолжала плавать перед моим мысленным взором. И так оно и есть: наши моральные впечатления неизменно оказываются самыми сильными в те моменты, когда мы наиболее загнаны обратно в самих себя. Как долго я лежал в этом своего рода полуступоре, я не знаю, ибо я был разбужен большим шумом наверху; я мог отчетливо разобрать, что он был вызван большими веревками, которые тащили по палубе, и это дало мне надежду, что они собираются использовать паруса. Через некоторое время после этого Книп поспешил вниз в каюту, чтобы сказать мне, что мы вне опасности, ибо поднялся легкий бриз; что все руки только что были заняты поднятием парусов, и что он сам не колебался помочь. Мы заметно уходили от скал; и хотя не полностью из течения, теперь была хорошая надежда, что мы сможем продвигаться против него. Все теперь снова стихло наверху, и вскоре еще несколько пассажиров спустились вниз, чтобы объявить о счастливом повороте дел, и лечь.

The voyage from Messina to Naples.

Когда на четвертый день нашего путешествия я проснулся рано утром, я чувствовал себя совершенно свежим и здоровым, точно так же, как я чувствовал себя в тот же период перехода из Неаполя; так что в более длительном путешествии я могу надеяться отделаться, заплатив морю трехдневную дань болезни.

С палубы я увидел с немалым восторгом остров Капри, на порядочном расстоянии на нашем подветренном борту, и понял, что судно держит такой курс, который давал надежду, что мы сможем вскоре войти в залив, что, действительно, мы очень скоро после этого и совершили. И теперь, после тяжелой ночи, мы имели удовлетворение видеть те же объекты, которые так очаровали нас накануне вечером, в обратном свете. Мы вскоре оставили эту опасную островную скалу далеко позади нас. В то время как вчера мы любовались правым берегом издалека, теперь у нас прямо перед нами был замок и город, с Позилиппо слева, вместе с языками земли, которые уходят в море к Прочиде и Искье. Все были на палубе; впереди всех был греческий священник, полный энтузиазма в похвалах своему собственному дорогому Востоку; но который, когда неаполитанцы на борту, которые восторженно приветствовали свою славную страну, спросили его, что он думает о Неаполе по сравнению с Константинополем? очень патетично ответил: «Anche questa è una città!» (Это тоже город.)

Мы достигли гавани как раз в нужное время, когда она была переполнена людьми. Едва наши сундуки и остальной багаж были выгружены и доставлены на берег, как их схватили два дюжих носильщика, которые, едва дав нам время сказать, что мы собираемся остановиться у Морикони, побежали с грузом, как с призом, так что нам было трудно держать их в поле зрения, когда они проносились через переполненные улицы и шумные площади. Книп держал свое портфолио под мышкой, и мы утешали себя мыслью, что рисунки, по крайней мере, были в безопасности, если эти носильщики, менее честные, чем бедные неаполитанские дьяволы, лишат нас всего, что даже сами буруны пощадили.

КОНЕЦ ПУТЕШЕСТВИЙ В ИТАЛИЮ

 The Project Gutenberg eBook of Letters from Switzerland and Travels in Italy, by Johann Wolfgang Von Goethe.