Примечание корректора:

The two illustrations at the end of the printed book are inserted with the relevant letters in the html version.

ПИСЬМА ИЗ МЕСОПОТАМИИ

 

 

IN 1915 AND JANUARY, 1916,

FROM ROBERT PALMER, WHO

WAS KILLED IN THE BATTLE OF

UM EL HANNAH, JUNE 21, 1916

AGED 27 YEARS

 

 

НАПЕЧАТАНО ТОЛЬКО ДЛЯ ЧАСТНОГО РАСПРОСТРАНЕНИЯ

 

 

 

He went with a draft from the 6th Hants

to reinforce the
4th Hants. The 6th Hants

had been in India since November,
1914.

 

 

War deemed he hateful, for therein he saw

Passions unloosed in licence, which in man

Are the most evil, a false witness to

The faith of Christ. For when by settled plan,

To gratify the lustings of the few,

The peoples march to battle, then, the law

Of love forgotten, men come out to kill

Their brothers in a hateless strife, nor know

The cause wherefor they fight, except that they

Whom they as rulers own, do bid them so.

And thus his heart was heavy on the day

That war burst forth. He felt that men could ill

Afford to travel back along the years

That they had mounted, toiling, stage by stage—

—A year he was to India's plains assigned

Nor heard the spite of rifles, nor the rage

Of guns; yet pondered oft on what the mind

Experiences in war; what are the fears,

And what those joys unknown that men do feel

In stress of fight. He saw how great a test

Of manhood is a stubborn war, which draws

Out all that's worst in men or all that's best:

Their fiercest brutal passions from all laws

Set free, men burn and plunder, rape and steal;

Or all their human strength of love cries out

Against such suffering. And so he came

In time to wish that he might thus be tried,

Partly to know himself, partly from shame

That others with less faith had gladly died,

While he in peace and ease had cast a doubt,

Not on his faith, but on his strength to bear

So great a trial. Soon it was his fate

To test himself; and with the facts of war

So clear before him he could feel no hate,

No passion was aroused by what he saw,

But only pity. And he put all fear

Away from him, terming it the offspring

Of an unruly mind. Like some strong man

Whom pygmies in his sleep have bound with threads

Of twisted cobweb, and he to their plan

Is captive while he sleeps, but quickly shreds

His bonds when he awakes and sees the thing

That they have bound him with. His faith and will

Purged all evil passions from his mind,

And left there one great overmastering love

For all his fellows. War taught him to find

That peace, for which at other times he strove

In vain, and new-found friendship did fulfil

His thoughts with happiness. Such was the soul

That he perfected, ready for the call

Of his dear Master (should it to him come),

Scornful of death's terrors, yet withal

Loath to leave this life, while still was some

Part of the work he dreamed undone, his goal

As yet unreached. There was for such an one

A different work among those given,

Who've crossed the border of eternity

In youthful heedlessness,—as unshriven

Naked souls joined the great fraternity

O' the dead, while yet their life was just begun ...

And so he went from us unto his task,

For all our life is as it were a mask

That lifteth at our death, and death is birth

To higher things than are upon this earth.

Л. П.

Отель «Флэшман», Равалпинди.

25 апреля 1915 г.

Матери.

Они призывают добровольцев из территориальных батальонов для пополнения в Персидском заливе — по одному младшему офицеру, одному сержанту и тридцати рядовым от каждого батальона. Пока что они обратились к Девонскому, Корнуоллскому, Дорсетскому, Сомерсетскому и Восточно-Суррейскому полкам, но не к Гэмпширскому. Поэтому я полагаю, что нас приберегают для усиления 4-го батальона Гэмпширского полка на случай, если им позже потребуется восполнить потери. Даже если они обратятся к нам, я не думаю, что они возьмут меня или Лали, потому что во всех случаях они берут старшего младшего офицера, а эту ступень я пропускаю, так как меня повышают вместе с тремя другими, да и Лали в списке стоит далеко не первым. Но, конечно, я запишусь добровольцем, так как нет веской причины этого не делать; я решил, что вам стоит об этом знать, только вы не должны волноваться, поскольку вероятность того, что я поеду, крайне мала: но мне нравится рассказывать вам обо всем, что происходит.

Через четыре месяца после того, как он написал это, в августе 1915 года, Роберт был в отпуске в Найни-Тале вместе с Пьюрфоем Костоном, сослуживцем.

Отель «Метрополь», Найни-Тал.

3 августа 1915 г.
Матери.

С тех пор как я писал в последний раз, было очень сыро. В субботу мы не могли делать ничего, кроме как бездельничать в помещении и играть в бильярд, в пятницу было то же самое, а в конце — скучный званый обед. Впрочем, было очень приятно и прохладно, и я наслаждался этими двумя днями не меньше, чем любыми другими.

В воскресенье мы покинули Дом правительства, чтобы провести три дня отпуска Гая Коулза вместе с ним.

Все утро шел дождь: мы ходили в церковь в маленькую островерхую часовню прямо за воротами Дома правительства. Около полудня прояснилось, и мы пешком отправились на пивоварню, примерно в трех милях оттуда, чтобы встретить Гая. Когда он приехал, мы пообедали там, а потом взяли пони.

Мы договорились отвезти Гая прямо на пикник к милой миссис Уилмотт из Агры, которая приезжает сюда на время жары. Мы проехали мимо озера и поднялись на самую вершину Агарпатты, одного из холмов на краю гряды. Путь занял у нас более двух часов, и как раз когда мы прибыли около пяти часов, опустился туман, так что пикник на туманной вершине горы получился прохладным; но миссис Уилмотт и ее сестра — исключительно приятные люди, так что мы все остались довольны. У них двое маленьких детей и няня. Я никогда раньше не встречал такого, но это вполне разумный план для здешних мест.

Мы вернулись в отель как раз перед ужином, и там я нашел телеграмму от майора Уайатта с вопросом, не возьмусь ли я командовать пополнением и доставить его в 4-й батальон Гэмпширского полка в Персидском заливе. Это точное исполнение того расчета, о котором я писал вам в апреле, но в тот момент это стало сюрпризом. Я был скорее взволнован, чем обрадован или расстроен. Я не стремлюсь к сражениям и, конечно, предпочел бы отправиться с полком, а не с пополнением. Но теперь, когда я в это ввязался, интерес к тому, чтобы заняться делом после стольких месяцев безделья, и, в частности, ответственность за присмотр за пополнением в пути, по-видимому, поглотят все остальные чувства. Больше всего меня привлекает чисто невоенная перспектива возможности в какой-то мере защитить людей от болезней, которые, я уверен, в значительной степени предотвратимы в Персидском заливе. Единственное замечание, которое когда-либо вызывало у меня внезапное желание отправиться на фронт, было, когда О'Коннор в Лахоре сказал мне (как оказалось, совершенно неправдиво), что «гэмпширцы в Басре мрут как мухи». На самом деле у них было всего десять смертей, но много болезней, и мне нравится перспектива попытаться навести в этом порядок. Что касается боев, то не похоже, что их будет много, в чем Пьюрфой мне очень сочувствует; но если это единственное лишение, я не буду жаловаться!

Боюсь, ваше живое воображение нарисует всевозможные ужасы, и это единственное, что меня огорчает в связи с отъездом: но очевидно, что тропический климат подходит мне больше, чем большинству людей, и я буду очень осторожен, чтобы избежать всех ненужных рисков! как ради вашего спокойствия, так и для того, чтобы держать людей в тонусе, не говоря уже о менее возвышенных мотивах.

Я пока не знаю никаких подробностей. В субботу я должен вернуться в Агру, так что потеряю всего сорок восемь часов из моих самых чудесных двух недель здесь.

Я получил эту телеграмму в воскресенье вечером, и Пьюрфой просидел на моей кровати до поздней ночи, разговаривая со мной, так как нам было о чем поговорить.

4 августа. В понедельник утром лило сильнее, чем когда-либо, почти дюйм в час. Я дошел до телеграфа и ответил на телеграмму майора, промокнув до нитки. После завтрака я нанял носилки и пробрался сквозь ливень в полковую больницу, где военный врач признал меня здоровым, не проявив ни малейшего интереса к моим незначительным недомоганиям. Затем я отправился к местному аптекарю, наполнил свою аптечку и приобрел дополнительный запас сулемы. Здесь нет закона о ядах, и сулему можно купить так же свободно, как перец. Моим следующим визитом был дантист. Он нашел еще два кариозных зуба и запломбировал их с невероятной скоростью. Климат здесь такой мягкий, что, хотя я промок до нитки, я даже не почувствовал, что могу простудиться от операции. Это был американец, а держать рот открытым мне помогала его помощница! Я никогда не уверен, что эти дантисты не просто сверлят дырку, а потом пломбируют ее: но, без сомнения, зубы здесь портятся очень быстро.

Затем я вернулся на телеграф, отправил кабель папе и успел к обеду после самого влажного утра, в которое мне когда-либо приходилось выходить.

Этот отель, я бы сказал, один из худших в мире, хотя в Найни есть два, которые считаются еще хуже. В нем не выписывают газет, нет писчей бумаги, есть только одно подобие гостиной, и они не могут обеспечить даже топливом для камина. Однако Мони Лал находчив, и мы пережили три дня в нем. К счастью, здесь есть отличный обычай, согласно которому посетители, принадлежащие к другому клубу, например, Агра-клубу, могут временно вступить в Найни-клуб за 1 шиллинг в день. Поэтому мы провели вторую половину дня и вечер в клубе, и я разгромил в бильярд и Пьюрфоя (дав ему фору в сорок очков и два хода на мой один), и Гая.

Во вторник (вчера) мы встали в 7:00 и отправились кататься на лодке по озеру. Гай — эксперт в этом сложном искусстве, и мы дважды обогнули озеро до завтрака с полным успехом, и я выучил достаточно полуморских терминов, чтобы оправдать покупку яхтенной фуражки, если представится случай.

После завтрака мы были еще более энергичны и поднялись к Дому правительства, чтобы поиграть в гольф. Как раз когда мы прибыли, начался сильный дождь, поэтому мы подождали в караульном помещении, пока он закончится, а затем сыграли особенно долгую, но очень приятную партию втроем, в которой я проиграл Гаю на последней лунке, но обыграл Пьюрфоя со счетом три и один. Мы вернулись к обеду около 15:15.

Как будто этого было недостаточно, в 16:00 я снова отправился играть в теннис к Уилмоттам, вполне успешно, с одолженной ракеткой, так как моя лопнула при первом же знакомстве с местным климатом. Миссис У. сказала мне, что здесь есть капеллан, некий Кирван, только что вернувшийся из Персидского залива, поэтому я решил разыскать его.

Я закончил день, угостив П. и Г. обедом в клубе, а после обеда Пьюрфою, благодаря череде самых волосатых случайностей, удалось обыграть меня со счетом десять, к его огромному восторгу.

Я лег спать довольно уставшим, но сегодня утром было так прекрасно, что я ожил и в 7:00 сел на лошадь, оставив остальных двоих храпеть. Я поехал вверх в горы. Я был вознагражден великолепнейшим видом на снега, одним из лучших, что я когда-либо видел. Между мной и ими лежали четыре или пять хребтов более низких гор, самого глубокого и насыщенного синего цвета, какой только можно представить, и многие их долины были заполнены сияющими морями катящихся облаков, освещенных солнцем. На этом переднем плане возвышалась четвертькруглая дуга снегов, местами увитая и украшенная облачными клочьями, но по большей части резко очерченная в утреннем солнце. Самым грандиозным массивом был центр: Нанда-Деви, 25 600 футов, которая является самой высокой горой в Империи, и Трисул, более 22 000 футов. Было еще шесть или восемь других пиков высотой более 20 000 футов.

Я вернулся в отель к завтраку, с 9:30 до 10:45 мы играли в теннис, а затем поспешно переоделись и пошли в церковь на службу в годовщину войны. Станция собралась на нее в беспрецедентном количестве — посещение церкви не является англо-индийской привычкой — и свободных мест не было, поэтому я сидел на полу. Проповедовал епископ Лакхнау, дядя Фосса.

После службы я перехватил преподобного Кирвана и обнаружил, что он остановился у епископа, который немедленно пригласил нас на обед. Итак, Пьюрфой и я пошли обедать — Гай предпочел кататься на лодке — и я извлек довольно много полезной информации из К. Кстати, епископ показал мне письмо от Фосса, который писал с самой вершины выступа у Ипра. Боюсь, он не очень наслаждается этим, но был вполне здоров.

Когда мы ушли от епископа, погода стала такой хорошей, что мы решили подняться верхом и еще раз попытаться увидеть снега. Мы поехали вверх, и облачные эффекты были прекрасны, как над равнинами, так и среди гор; но они скрывали больше половины снегов.

Мы спустились обратно к Валино, местной чайной, где мы забронировали столик на балконе. Гай был там раньше нас, и мы просидели там почти до семи, слушая оркестр. Мы вернулись к обеду, куда Пьюрфой пригласил одного из своих бесчисленных случайных знакомых, и после обеда отправились в клуб играть в бильярд: вполне насыщенный день.

Четверг: Дом правительства. — Еще один насыщенный день. Сегодня утром снова было ясно, поэтому мы втроем поехали верхом к Сноу-Вью и получили абсолютно идеальный вид: по-настоящему большие снега были чистыми и безоблачными, в то время как нижние склоны, холмы и долины были залиты разбитыми морями ослепительных облаков. Я ставлю этот вид на второе место после Дарджилинга.

После завтрака Пьюрфой и я пришли и поиграли в гольф. Гай испугался, что его пригласят сюда на обед, и снова ушел кататься на лодке. Из-за ливня мы поздно начали и прошли только двенадцать лунок, после многих неудач. Я закончил с преимуществом в пять лунок.

Леди М. лежала в постели с тех пор, как мы уехали, но сегодня встала, хотя все еще выглядит довольно больной.

Сегодня вечером званый обед.

Пятница. — Званый обед прошел без происшествий. Я сидел рядом с миссис ——, одной из самых глупых женщин, которых я когда-либо встречал. Ее единственным примечательным замечанием было то, что, конечно, немцы были хорошо подготовлены к войне, так как готовились к ней веками.

Сегодня снова сыро. Почта не пришла. После обеда я отправляюсь в Агру. У меня был восхитительный отпуск. Мой адрес теперь будет:

«Прикомандирован к 1/4 батальону Гэмпширского полка, I.E.F. 'D', c/o India Office, S.W.»

и отправлю на день раньше.

Найни-Тал клуб.

4 августа 1915 г.

Н. Б.

В воскресенье я получил телеграмму с просьбой доставить пополнение в 4-й батальон Гэмпширского полка в Персидском заливе, так что мой адрес до дальнейшего уведомления будет «I.E.F. 'D', c/o India Office, S.W.». Я думал, что мне не понравится идея поездки в Персидский залив, но теперь, когда это случилось, я начинаю стремиться туда. Мы так долго бездельничали, пока все остальные трудились на фронте, что хочется делать что-то осязаемое и активное. Персидский залив — не совсем то место, которое выбрал бы для увеселительной поездки, но, с другой стороны, там, вероятно, будет больше дел, которые мне ближе, чем чисто военная сторона дела. Главная беда там — болезни, и я уверен, что многие из них предотвратимы: и хотя в бою я наверняка свернул бы не туда и завел бы свой отряд в какое-нибудь безнадежное место, я не думаю, что для меня будет слишком сложно напомнить им кипятить воду и носить шлемы.

Я не знаю, когда отправляюсь, не слышав ничего, кроме сухой телеграммы. Они не требуют моего возвращения в Агру до субботы, так что я почти закончу свой полный двухнедельный отпуск. Здесь было небесно, и воспоминание об этом будет радовать меня долгие месяцы. Леса прекраснее, чем когда-либо: папоротники, покрывающие деревья, теперь полностью выросли, а бледно-пурпурные орхидеи усыпают подлесок. Дикие георгины буйно растут на каждом открытом берегу, а сады сияют лилиями и каннами.

Три дня лил дождь с изнуряющим постоянством, но последние два были прекрасными. Сегодня утром я рано встал, поднялся на гору и увидел самый великолепный вид на снега. Долины коричневых холмов между мной и снегами были полны катящихся белых облаков, и в результате получился этюд в глубочайшем синем и чистейшем белом, более чудесный, чем все, что я видел, я думаю.

Сегодня на юбилейную службу собралась вся станция. Ужасно думать, что мы все отрекались от своего христианства целый год и, вероятно, будем продолжать делать это еще один. Как, должно быть, кровоточит сердце нашего Господа за нас! Меня это приводит в ужас.

Дом правительства, Найни-Тал.

5 августа 1915 г.
Отцу.

На этой неделе я написал все новости маме. Главный пункт с моей точки зрения заключается в том, что, как я сообщил вам по телеграфу, я должен взять пополнение из наших двух двойных рот в Агре, чтобы усилить 4-й батальон Гэмпширского полка, который сейчас находится в Насирии на Евфрате. Я получил телеграмму с просьбой сделать это в воскресенье, но с тех пор не слышал никаких подробностей (сейчас вечер четверга), поэтому предполагаю, что в Агре ничего больше не знают, иначе майор или Лали наверняка написали бы.

С другой стороны, майор хочет, чтобы я вернулся в Агру к субботе, так что я полагаю, что отправлюсь где-то на следующей неделе, но если я не услышу ничего до отправки этого письма, я ничего не смогу сказать вам о численности или составе пополнения или дате отплытия.

Все настаивают на том, чтобы (а) поздравить меня с отправкой на фронт и (б) посочувствовать, что это Персидский залив. Я не совсем согласен с обоими чувствами. Боюсь, я считаю всю военную работу неприятной, а чем более она военная, тем неприятнее, но я действительно думаю, что нужно испить ту же чашу, что пьют все твои друзья, и если уж мне суждено отправиться на какой-либо фронт, я бы с таким же успехом отправился в Персидский залив, как и куда-либо еще. Это будет новая часть света для меня и очень интересная. Единственная скука — это разлука с полком.

Пятница. — В среду я разговаривал с капелланом, только что вернувшимся из Басры, и он сказал мне, что мы, вероятно, будем стоять сейчас, удерживая линию Насирия-Аваз (или какое-то подобное место на Тигре). Наступление на Багдад невозможно без двух дополнительных дивизий из-за протяженности коммуникаций. Нет ничего, что можно было бы выиграть, продвинувшись к какой-либо промежуточной точке. Единственная причина, по которой мы зашли так далеко, как Насирия, заключалась в том, что это была база армии, которую мы разбили при Шайбе, и они перегруппировались там в достаточной силе, чтобы стоило нападать. Не считается вероятным, что это произойдет снова, так как Дарданеллы будут все больше поглощать все ресурсы Турции.

Мне кажется, что здесь прежде всего требуется думать наперед. В тот момент, когда война остановится, начнутся беспрецедентные требования, и только правительство, которое знает свою цель и продумало свой метод, может справиться с ними. Мне кажется, хотя мое суждение ужасно ограничено моей неспособностью получить доступ к какому-либо всеобъемлющему изложению большинства соответствующих фактов, что цель может быть довольно просто определена как подготовка Индии к самоуправлению в рамках Империи в сочетании с ее хорошим управлением в доверительном управлении тем временем. Это дает вам четкий критерий — благополучие Индии, а не британские интересы, и фиксирует предел использования индийцев как максимум, совместимый с хорошим управлением.

Метод, конечно, гораздо сложнее и требует гораздо большего знания фактов, чем я обладаю. Но я бы взялся за это по таким линиям:—

1. Необходимо развивать определенные качества: ответственность, общественный дух, самоуважение и так далее. К этому следует стремиться (i) собственным примером и обучением, (ii) радикальной реформой высшего образования.

2. Необходимо бороться с варварством масс. Это может быть сделано только с помощью схемы всеобщего образования.

3. Следует повысить материальный уровень цивилизации. Это означает сельскохозяйственное и промышленное развитие, в котором техническое образование будет играть большую роль.

Поэтому ваш метод можно суммировать в двух словах: сочувствие и образование. Первое — это, конечно, в основном личный вопрос. Поэтому сохраняйте любой ценой высокий уровень персонала для Индийской гражданской службы. Старайтесь привлекать творческих людей на руководящие посты. Пусть все ранги с самого начала понимают цель, к которой они должны работать, и пусть индийцы знают ее. Прежде всего, пусть каждый официальный акт доказывает это, доверие — это растение, которое растет здесь медленно и нежно. Остерегайтесь фраз и западных формул; вероятно, доброжелательный автократ, будь то англичанин или индиец, всегда будет управлять лучше, чем комитет или собрание.

Второе — образование — это вопрос денег. Целью должна быть дальновидная и всеобъемлющая схема. Следует приложить большие усилия для получения адекватных средств и запустить схему, способную к быстрому расширению. Реформа высшего образования будет очень непопулярной, но ее следует проводить твердо и тщательно; она не должна стоить дорого. Основная часть денег сначала должна пойти на техническое образование и поощрение сельского хозяйства и промышленности. Это будет приносить доход, увеличивая богатство страны. Начальное образование должно было бы начаться с предоставления школ там, где их просят, по определенной ставке. От этого они стремились бы сделать его постепенно всеобщим, затем бесплатным, затем обязательным. Но это неизбежно произойдет еще через много лет.

Я бы работал над политикой по этим линиям: объявить ее, пригласить индийское сотрудничество, а тем временем очень твердо бороться со всеми формами беспорядков.

Агра.

12 августа 1915 г.
Р. К.

Этот последний список — почти больше, чем я могу вынести. Трудно даже думать о том, что бедный дорогой Гилберт убит. Пожалуйста, дайте знать, как Фосс и как он поживает. Ваши письма — такая радость, и они дают мне новости, которые я не получаю ни от кого другого.

Боюсь, моя доля в переписке может стать еще меньше, чем раньше, так как отныне я буду на более чем номинально активной службе и под присмотром цензора.

Лали требует обед, который мы едим в 11, и у меня не будет покоя после этого, пока корабль не достигнет закрытой части залива: так что до свидания на данный момент.

Пароход «Варсова», Бомбей.

16 августа 1915 г.

Матери.

У меня будет время написать вам пару строк о нашем путешествии до сих пор, и, возможно, я смогу написать папе позже.

В пятницу в Агре мне устроили очень хороший прощальный ужин. Раджу пришел и сел рядом со мной, и все прошло очень хорошо. Пришла почти вся станция. После ужина мы сидели снаружи, играли на граммофоне и т. д. Свифт при поддержке Лали и Пьюрфоя предпринял решительную попытку напоить меня, угощая напитками и тайно инструктируя слугу делать их особенно крепкими; но я был не настолько наивен и всегда умудрялся менять напитки в последний момент, в результате чего Свифт довольно сильно опьянел, а я нет.

Я сидел в бунгало, разговаривая с Пьюрфоем до 2 часов, и снова встал в 6. С 6 до 11 я был занят делами и едва имел минуту покоя. Мы построились в 10:45 и маршировали к станции под музыку оркестра пенджабцев. Было чрезмерно тепло для маршевого порядка — 96° в тени — и мили до станции было вполне достаточно. На платформе была большая толпа, и все были очень милы и устроили нам великолепные проводы. Я был слишком занят все время, чтобы чувствовать себя подавленным из-за расставания с Лали и Пьюрфоем, чего я опасался. Расставания, я думаю, гораздо более мучительны в ожидании, чем в сам момент, потому что заранее расставание наполняет воображение, тогда как в сам момент надежды на встречу снова начинают активно действовать. В любом случае, у меня не было времени много думать об этом тогда, и я был уже очень сонный. Мы отправились в 12:05.

В 1:30 сержант Прагнелл прибежал сказать, что младшему капралу Берджессу стало очень плохо; поэтому я пошел вместе с евразийским помощником хирурга, который ехал с нами в Бомбей. (Эти евразийские помощники хирургов, по моему опыту, гораздо компетентнее британских офицеров Королевского медицинского корпуса.) Мы нашли Берджесса со всеми симптомами теплового удара, бредом, красным лицом и горячей сухой кожей. Термометр под мышкой через полминуты показал температуру 106°. Поэтому помощник хирурга велел снять с него всю одежду, положил его на скамью на сквозняке и осторожно обтирал его водой из фляг. По-видимому, в этих случаях есть две опасности, каждая из которых оказывается фатальной, если ей не противодействовать: (1) чрезмерная температура тела. Она поднимается очень быстро. Еще через полчаса она была бы 109°, а 110° обычно смертельны. Эту температуру он снизил с помощью обтирания и испарения примерно до 100° в течение часа. Но бред продолжался, потому что (2) первоначальное раздражение вызывает прилив крови к голове, вызывая острую конгестию, которая, если продолжается, приводит к апоплексии. Чтобы предотвратить это, нам нужен был лед, и я отправил телеграмму в Гвалиор, чтобы его прислали, но это было за три часа пути. К счастью, около 3 часов мы остановились, чтобы пропустить почту, и железнодорожный чиновник предложил остановить ее. Мы так и сделали, я получил немного льда, который вскоре облегчил ситуацию. Но, конечно, мы не могли взять бедного Берджесса с собой, поэтому мы отправили телеграмму, чтобы скорая помощь встретила нас в Джханси, и высадили его.

Тем временем в Гвалиоре нас ждал приятный сюрприз. У нас были «поездные пайки» по обычному скудному индийскому стандарту, но на чай в субботу мы должны были рассчитывать на чай, предоставленный Сциндией в Гвалиоре. К счастью, представления махараджи о чае превосходят представления квартирмейстера, и вот что у нас было на пятьдесят человек! Неограниченное количество чая с сахаром, двадцать пять банок консервированного сыра, пятьдесят банок сосисок и двадцать пять 2-фунтовых банок печенья «Мария»! Это угощение окрасило остаток пути в розовый цвет.

Единственным другим происшествием была потеря одним из людей своего вещмешка, который он выронил из окна.

Вчера, в воскресенье, было гораздо прохладнее. Когда я проснулся в Бхопале, было всего 76°, и температура поднималась до 89° лишь на полчаса. Во второй половине дня мы попали под дождь.

Мы достигли Бхусавала в 7 часов вечера и должны были ждать четыре часа, чтобы нас подобрал почтовый поезд Нагпура. В буфете я встретил офицера-артиллериста территориальной армии, который был председателем офицерского собрания в Барракпуре, когда мы обедали там в декабре. Он только что вернулся с курсов в Мхоу, и штабные офицеры там твердо сказали ему, что его и большинство других территориальных батарей должны отправить обратно в Европу через месяц: и, более того, что целая дивизия территориальных войск отправляется в Персидский залив, а другая — в Восточную Африку.

Воздух полон таких слухов. Здесь сержант по отправке говорит, что 78 000 человек Китченера уже отплыли, чтобы сменить нас. Но одно лишь количество слухов скорее дискредитирует их. И тот факт, что они используют нас для пополнения в Персидском заливе, по-видимому, показывает, что они не намерены перемещать части.

Мы покинули Бхусавал в полночь и прибыли сюда в 9:15 без происшествий. Бомбей такой же мягкий и влажный, как обычно, неизменные 86°, что казалось жарким в ноябре, но сейчас вполне прилично прохладно.

Этот корабль, с точки зрения офицеров, гораздо привлекательнее, чем «Ультония». Будучи кораблем Британской Индии, он должным образом оборудован для тропиков и имеет хорошие каюты 1-го класса. Он около 6000 тонн. Люди, боюсь, довольно стеснены. На борту будет 1000 человек, когда он будет полностью укомплектован. Мы заберем некоторых в Карачи. Мы отплываем завтра утром. Если не будет слишком сильной морской болезни, я напишу папе и отправлю письмо в Карачи.

Я сейчас иду немного пройтись по магазинам и подстричься, и отправлю это письмо в городе.

P.S. — Вся страна сейчас восхитительно зеленая, ни одного коричневого пятна, кроме самых свежевспаханных участков, а реки — уже не жалкие ручейки в пустыне из щебня, а красивые пасторальные потоки с пышными берегами.

Пароход «Варсова»,

21 августа 1915 г.

Н. Б.

Я не знаю, когда в следующий раз получу одно из ваших писем. Ему придется мучительно следовать за мной через Агру. И если я отправлю это письмо из Басры, ему придется вернуться в Бомбей, прежде чем отправиться в Англию; хотя люди здесь уже говорят о времени, когда мы закончим Багдадскую железную дорогу и письма будут приходить по железной дороге из Англии в Басру примерно за 5 дней.

Тем временем, поскольку у меня нет ваших писем, на которые нужно отвечать, и нет новостей для обсуждения, я попытаюсь дать вам отчет о себе и своих пятидесяти ветеранах с тех пор, как я писал в последний раз.

Пятьдесят человек как раз составляют взвод. Видите ли, мое движение назад идет полным ходом. Командир роты с августа по апрель, заместитель командира роты с мая по август, а теперь командир взвода. Мне будет еще труднее соответствовать ступени сержанта, если до этого дойдет.

Двадцать пять человек из двойной роты «D»; но только семеро из них — из моих собственных первоначальных агнцев из «F»: потому что они не хотели брать никого моложе двадцати трех лет, и, как я уже упоминал ранее, я думаю, очень немногие из «F» получили право на пенсию. Как оказалось, двое из семерых назвали ложный возраст. Остальные двадцать пять — из Портсмутской роты, в основном горожане, и для меня менее привлекательные, чем деревенские гении: но, смею надеяться, мы поладим.

Наше начало было не совсем благоприятным — на самом деле, доставить пополнение через Ближний Восток почти так же сложно, как перевезти багаж через Шотландию без потерь. У нас были очень хорошие проводы, и все такое — концерт, ужин, оркестр, толпа на платформе и весь моральный алкоголь, подобающий таким случаям. Сегодня ровно неделя, как мы покинули Агру, и климат Агры был в своей лучшей форме, 96° в тени, и к тому же душно. Так что вы можете себе представить, что не только наши духи были горячими после мильного марша к станции в маршевом порядке в полдень. Через час после того, как поезд тронулся, один из моих младших капралов упал с тепловым ударом. Первая помощь, оказанная евразийским военным врачом, ехавшим с нами, была самым поучительным наглядным уроком. Главное — успеть вовремя. Нас вызвали в течение десяти минут после того, как человеку стало плохо. Его температура была уже 106°: врач сказал, что еще через полчаса она была бы 109°, и через час он, вероятно, был бы мертв. Мы раздели его догола, положили на полный сквозняк и обтирали так, чтобы вызвать постоянное испарение: задержали почтовый поезд Пенджаба и получили 22 фунта льда, чтобы положить ему под голову: и таким образом привели его в чувство менее чем за два часа. Однако нам пришлось оставить его в Джханси, и мы продолжили путь в Бомбей в составе сорока девяти человек.

Процесс «десяти негритят» продолжился в Бомбее. Мы прибыли на борт в понедельник утром: и хотя были официально отданы приказы, что никто не должен покидать доки без пропуска, не было предпринято никаких попыток помешать людям провести день в городе, что они все и сделали.

Во вторник утром экипаж сказал людям, что мы не отплывем до среды: и, соответственно, многие из них снова отправились за покупками. Но на этот раз корабль действительно отплыл в назначенное время, в 11 часов утра во вторник, и пятеро из моей доблестной группы остались на берегу. Однако они были собраны властями по отправке и вместе со своими товарищами по несчастью из-за морской неточности из других пополнений были отправлены специальным поездом в Карачи, где они воссоединились с нами: командир оказал им самый несимпатичный прием и приговорил их всех (довольно излишне) к аресту в казарме на оставшуюся часть рейса.

На борту этого корабля находится не менее сорока одной части. Они включают пополнения почти из каждого территориального батальона в Индии, выздоравливающих, возвращающихся в регулярные батальоны, уже находящиеся в Месопотамии, и различных инженеров и артиллеристов. Корабль сильно переполнен — 1200 человек на борту обычного 6000-тонного лайнера. Офицерам, однако, очень хорошо. Это совершенно новый корабль, построенный специально для этого маршрута (в ожидании Багдадской железной дороги), с большими просторными каютами и всеми последними улучшениями в освещении, вентиляторах и опахалах. На борту нет никого, кого я знаю, и хотя они вполне приятная компания, они не заслуживают особого комментария. Командир — добродушный майор из Норфолкского полка. Он проделал несколько звездных номеров в первые два дня. Была сильная муссонная зыбь, и лодку так качало, что едва можно было стоять. Однако майор, не испугавшись, выстроил около двадцати человек, которые пробрались на корабль после переклички в Бомбее. Они были торжественно выстроены в линию как нарушители и властно призваны к вниманию, чтобы выслушать приговор. При команде «смирно» они теряли равновесие с регулярностью кеглей в ряд: и после трех попыток майору пришлось отчитывать их, стоя (номинально) «вольно». Даже в этом случае его наставление было несколько испорчено тем, что он внезапно сел на палубу и был вынужден довольно поспешно уйти в свою каюту, прежде чем заключительная часть речи была завершена.

Мы как раз проходим через Ормузский пролив: мы видели побережье Персии время от времени весь день. Кстати, четверг мы провели в Карачи, ужасная дыра, как кажется — без деревьев и воды, и очень похож на современный порт. Он сильно напоминает Порт-Саид, хотя и не такой отталкивающий: и есть нотка Суэца.

До сих пор было довольно прохладно, 84–86°: но завтра мы будем за пределами облачной зоны и прямо внутри залива, так что я ожидаю, что теперь станет жарко.

Мы ожидаем прибыть в Басру во вторник вечером. После этого наши перемещения нам совершенно неизвестны.

Списки потерь прямо перед нашим отъездом были такими ужасными, что я довольно сильно боюсь момента, когда мы увидим следующую партию.

Корабль Его Величества «Варсова», у острова Фарс.

22 августа 1915 г.

Р. К.

Слишком тепло, чтобы шутить, и у меня нет вашего письма, на которое нужно отвечать: так что вам придется смириться с сухим рассказом о наших делах с тех пор, как я писал в последний раз.

Перед отъездом в Агре нам устроили различные попойки. Согласованная попытка напоить меня полностью провалилась: на самом деле, о заговорщиках можно было сказать, что в ту же сеть, которую они тайно расставили, попали их собственные ноги.

Мы отправились в субботу, 15-го: пятьдесят рядовых и я. У одного случился тепловой удар почти сразу после того, как поезд тронулся (результат марша к станции в полдень в маршевом порядке и при температуре 96°), и мы провели захватывающий час, удерживая его температуру ниже 109°, пока не встретили почтовый поезд и не смогли достать немного льда. Мы успешно справились и благополучно отправили его в больницу в Джханси. Остальная часть пути была прохладнее и без происшествий.

Мы прибыли в Бомбей в 9:15 утра в понедельник и сразу поднялись на борт. Корабль не отплывал до следующего дня, и когда он это сделал, они умудрились оставить тридцать два человека, включая пятерых моих.

Это новый и приятный корабль, почти 6000 тонн, оснащенный всеми приспособлениями для смягчения жары. Но на борту слишком много людей: почти 1200: и поскольку они просто не могут дышать между палубами, палубы переполнены, как на корабле паломников. Представлено более сорока частей: включая пополнения из примерно двадцати восьми батальонов территориальных сил.

Первые два дня у нас была чертовская зыбь, хотя, к счастью, мы попали в перерыв в муссоне. В любом случае, Мазерсибб уберег меня от морской болезни: но во всех остальных отношениях я чувствовал себя крайне неважно. Мы прибыли в Карачи в четверг утром и оставались там весь день. Это мерзкое место, сочетающее архитектурные особенности дока с природными удобствами пустыни. Единственным приличным местом был зоопарк, и даже там был в целом перегретый воздух.

Тридцать две заблудшие овцы объявились в Карачи, будучи отправленными специальным поездом из Бомбея. Упитанного теленка для них не закололи: на самом деле, все они получили четырнадцать дней ареста в казарме и лишение трехдневного жалования; хотя, как заметил доктор Джонсон, море делает часть с арестом в казарме довольно бесполезной.

Весь пятничный день мы шли вдоль побережья Белуджистана и Персии. Удивительно, какая большая страна Персия: она началась в пятницу и уходит прямо в Европу. В субботу мы достигли Ормузского пролива, а сегодня (воскресенье) мы находимся глубоко внутри залива, как, несомненно, подсказало вам упоминание Фарса.

С каждым часом становится заметно жарче. Было без четверти час, когда я начал это письмо, а сейчас половина первого, что является тем самым, что постоянно происходит. В любом случае, протрубил сигнал к обеду, а в моей каюте 96°. Я провел утро в чередующихся партиях в бридж и за чтением Иллингворта о «Божественной имманентности»: я выиграл 3 рупии в первом: но чувствую, что мой мозг едва ли способен на дальнейшее связное сочинение, пока не будет принято питание. Так что до свидания на данный момент. Потребуются века, чтобы это письмо дошло до вас.

Пароход «Карадениз», Басра.

Пятница, 27 августа 1915 г.

Матери.

Я писал папе прямо с внешней стороны бара, который представляет собой илистую отмель поперек начала залива, примерно в семнадцати милях от Фао. Мы встали там на якорь, чтобы дождаться прилива, и пересекли его во вторник утром.

Фао — такое же невпечатляющее место, как я видел. Река там более мили шириной, но место абсолютно безликое. На самом деле, на всем пути вверх — то же самое. Окружающая местность такая же ровная, как река, как будто ее выровняли до нее. С обеих сторон тянется пояс финиковых пальм шириной около полумили, но на них редко стоит смотреть, будучи в основном низкими и кустарниковыми, как заросший огород.

За этим была воющая пустыня, даже не живописно песчаная, а высохшее болото, занесенное пылью, как берег третьесортного порта. Единственным облегчением для пейзажа было, когда мы проходили притоки и ручьи, каждый из которых был окаймлен пальмами, как и река. В остальном единственными примечательными достопримечательностями были Англо-Персидские нефтяные заводы, которые занимают более ста акров и подняли интересный вопрос о сравнительном уродстве при соревновании человека и природы, и большой пароход, потопленный турками, чтобы заблокировать канал, и, излишне добавлять, не блокирующий его.

Дул сильный теплый ветер из пустыни, затуманивая воздух пылью, и температура в моей каюте была 100°. В целом, это был довольно удручающий вход, с тех пор в достаточной мере искупленный, что касается природы.

Мы достигли Басры около 2 часов дня и встали на якорь на середине реки, ширина которой здесь составляет около восьмисот ярдов. Город Басра находится примерно в трех милях отсюда, вверх по ручью, но на реке есть порт и туземный город под названием Ашар.

Сцена на реке наиболее привлекательна, особенно на рассвете и закате. Берега поднимаются примерно на десять футов над водой: финиковые пальмы большие и колоннообразные; и поскольку существует целая серия ручьев, параллельных и пересекающихся — это шоссе и проселочные дороги места — вся территория покрыта лесом, а пристани и базары утопают в финиковых рощах. Речной фасад и главные ручьи переполнены живописными судами, два основных типа которых — большая баржа с высоким носом, как раз то, что я представляю себе, везла короля Артура в его Последний путь, но здесь поставленная на прозаические нужды тяжелого транспорта и называемая «махила»; и длинное стремительное судно, которое можно грести или толкать шестом, сочетающее скорость каноэ с грацией гондолы и называемое, хотя почему, я не могу понять, «беллум». Некоторые баржи имеют мачты и несут огромный и прекрасный парус, но те, что используются для I.E.F.D., движутся маленькими буксирами, прикрепленными к их бортам и совершенно невидимыми снаружи, так что стремительные баржи кажутся волшебно самодвижущимися.

На берегу бродишь по приподнятым дамбам через кажущийся бесконечным лес финиковых пальм, среди которых пруды и ручьи значительно добавляют красоты, хотя и являются бельмом на глазу для гигиениста. Урожай фиников как раз созревает, и золотые гроздья огромны и должны давать много сотен фиников с дерева. Когда добираешься до туземного города, улицы безошибочно неиндийские и сильно напоминают базарную сцену из «Кисмет». Это особенно верно для главного базара, который представляет собой извилистую аркаду длиной полмили, крытую и уставленную магазинами, переполненную людьми. Женщин видишь гораздо меньше, чем в Индии, и те в основном в чадре и черном, в то время как мужчины носят длинные халаты и плащи, а на головах шарфы, перевязанные витками шерсти, как видишь на библейских картинах. Они кажутся дружелюбными, или, скорее, совершенно безразличными к тебе, и я временами чувствовал, что могу быть невидимым и наблюдать историю из «Тысячи и одной ночи», учитывая, какое внимание они обращали на меня. Кстати, я хочу, чтобы вы прислали мне портативное издание «Тысячи и одной ночи» в качестве моей следующей книги, пожалуйста.

Но самое захватывающее зрелище из всех — это ручей Ашар, главная магистраль, переполненная лодками, как Хенли на регате. Ручей течет между кирпичными набережными, на которых стоит серия арабских кафе, переполненных разговорчивыми, медленно движущимися мужчинами, которые сидят там, куря и попивая кофе тысячами.

Это чудесная картина с деревянного моста с минаретом мечети и верхушками самых высоких финиковых пальм на заднем плане.

Вот и все об Ашаре: я еще не видел город Басру. Мы здесь до воскресенья, вероятно, ожидая наши речные суда. Их не хватило, чтобы забрать нас всех в среду, поэтому те, кто предназначен для передовой линии, отправились первыми. Они отправились в место за Амарой, две трети пути до Кут-эль-Амары, где Шатт-эль-Хай впадает в Тигр. Шатт-эль-Хай — это поток, текущий от Тигра в Кут-эль-Амаре к Евфрату в Насирии, и эта линия — наша цель. Говорят, что за Кут-эль-Амару, вероятно, будет упорный бой, к моему удивлению. Но 4-й батальон Гэмпширского полка был переведен в Амару и поставлен на линию коммуникаций на данный момент; так что наша жажда кровопролития вряд ли будет удовлетворена.

Мы перебрались на этот корабль, ожидая наше речное судно. Здесь используют корабли как казармы и отели, очень разумно, видя, что на суше нет пригодных для жилья; находясь примерно в 400 ярдах от любого берега, мы практически свободны от комаров. Но этот конкретный корабль определенно менее желателен для жилых целей, чем «Варсова». Первоначально это был немецкий корабль, проданный туркам для использования в качестве корабля паломников в Мекку; и я могу только заключить, либо что турецкие представления о комфорте сильно отличаются от наших, либо что паломничество имеет выраженный элемент аскетизма.

Но я вполне готов смириться с удобствами турецкого корабля паломников. Что меня действительно мучает, так это убийственная глупость военных властей. Они не позволили нам взять наши защитные накладки на позвоночник из Агры, потому что нам должны были выдать их здесь. У них здесь их нет, и они понятия не имеют, когда их получат. Кстати, никто не ожидал нашего прибытия сюда, меньше всего 4-й батальон Гэмпширского полка. Все говорят, что накладка на позвоночник — необходимая мера предосторожности здесь, поэтому я заказываю пятьдесят штук и попытаюсь заставить полковника заплатить за них. Каждый разумный полковник заставил свой отряд оставить свои; но наш не позволил нам взять их, потому что Ной никогда не носил такую.

Продолжая главу о невероятной неразберихе: 780 человек, отправлявшихся в среду, были погружены на речное судно — набиты как сельди в бочку — к 9 утра, но так и не тронулись с места до 4 часов дня. Блестящая работа, но это ничто по сравнению с нашим небольшим перемещением. Это судно находится в 600 ярдах от «Варшавы», и у них были все двадцать четыре часа в сутках, чтобы выбрать время для переезда. Сначала они выбрали 2 часа дня в среду как подходящее время! К часу дня в тени было 100 градусов по Фаренгейту, так что перспектива была не из приятных. В 1:30 приказ был отменен, и до конца дня никаких новых распоряжений нельзя было добиться ни за какие коврижки.

Вчера утром мы все еще пребывали в неведении, пока в 8:30 — как раз к самому крайнему сроку для завершения утреннего перемещения — не появились две огромные баржи с приказом погрузиться на них к 10 часам! Мало того, хотя вокруг полно барж с соломенными крышами, эти две были открытыми, как гребные лодки, и, по сути, в точности напоминали гигантские гребные суда. В довершение ко всему, службу снабжения не уведомили об отсрочке, поэтому еды для людей на борту не оказалось. В результате им пришлось грузить снаряжение и прочее, отправляясь в путь на голодный желудок.

Что ж, голодные, но пунктуальные, мы погрузились в 10 утра. В моей каюте было 102 градуса, так что можете себе представить, какова была жара и слепящий свет для 150 человек на открытой барже. Загнав нас в эту незавидную емкость, они принялись обдумывать все те мелкие проволочки, о которых можно было подумать в любое время тем утром. Так или иначе, они умудрились потратить три четверти часа, прежде чем мы тронулись. Путешествие заняло около шести минут. Швартовка к этому кораблю заняла еще полчаса, причем задержка на этот раз была вызвана в основном некомпетентностью арабов. Затем последовала высадка, разгрузка снаряжения и все прочие мелкие дела по перемещению подразделений — и все это приходилось делать в адской жаре людям, которые не ели двадцать часов. В довершение всего, люди на борту здесь полагали, что мы позавтракаем перед отправлением, и никакой еды готово не было. Бедные люди наконец получили хоть какую-то пищу в 2 часа дня после двадцатидвухчасового голодания и трех часов, проведенных в тесноте или за работой при температуре около 140 градусов. Никто бы не стал жаловаться на такое испытание, если бы мы защищали Лакхнау или атаковали Шайбу, но подвергать здоровье людей — только что прибывших, без защитных накладок, очков или светозащитных козырьков — такому напряжению, просто из-за чистой неразберихи, для меня возмутительно и преступно со стороны властей. Это сборище безмозглых остолопов, которые едва ли способны сообща присмотреть за кокер-спаниелем.

Учитывая то, через что им пришлось пройти, я думаю, наше пополнение легко отделалось тремя случаями теплового удара. К счастью, наглядный урок в поезде и мои проповеди на этот счет принесли плоды, и люди действовали быстро и разумно, как только пациентам стало плохо. Двое почувствовали недомогание еще на барже, а третий внезапно начал бредить через несколько минут после того, как мы поднялись на борт. Когда я прибыл на место, его уже успели раздеть и облить водой, хотя и в душном межпалубном пространстве. Я вывел его на палубу (там было достаточно душно) и мы достали лед, и благодаря их оперативности он буйствовал всего около четверти часа, а к тому времени, когда я смог добраться до своего снаряжения и взять термометр, примерно час спустя, он был в норме. На борту не было военного врача, за исключением гротескного толстого старого турка, врача турецких пленных, чей диагноз был на арабском языке, а единственной идеей лечения было продолжать прощупывать пульс пациента (что он делал, держа его за левую ногу), пока мы не заставили его остановиться.

Двое других были случаями постепенного развития, и, поскольку их вовремя напоили и приложили лед, они не впали в бред; так что, возможно, мы обойдемся без постоянных потерь; но они забрали в госпиталь одного очень полезного капрала и одного рядового, что почти наверняка означает, что в воскресенье нам придется оставить их позади.

Остальные люди были довольно сильно измотаны, и я думаю, это делает честь их выносливости, что они так хорошо все перенесли.

Я же, имея свою личную защитную накладку на позвоночник и очки, чувствовал себя сравнительно комфортно, к тому же я позавтракал и мне не пришлось перетаскивать снаряжение или даже собственный багаж. Я не люблю сильную жару гораздо меньше, чем умеренный холод.

Я полагаю, здесь не так холодно, как я думал. 37 градусов — самая низкая температура, о которой я слышал подтверждения.

У меня сейчас нет времени писать много писем, поэтому боюсь, вам придется попросить добрых тетушек и прочих довольствоваться частями этого; надеюсь, они все же продолжат писать мне.

P.S.S. «Кара Дениз», Басра,

 29 августа 1915 г.

Н.Б.

Надеюсь, вы будете снисходительны, если я буду писать менее регулярно: и под снисходительностью я подразумеваю, что вы продолжите писать мне, так как я очень люблю ваши письма. Полагаю, у меня будут периоды затишья, когда появится много свободного времени для писем: но в другое время мы, вероятно, будем заняты, и никогда нельзя быть уверенным в наличии необходимых условий. Лично я обнаруживаю, что мои эпистолярные способности отключаются при температуре около 100 градусов в тени. Я довольно счастливо писал сегодня утром, пока не стало жарко; и только сейчас (4:45) я нашел возможность продолжить. Каждый день с полудня до четырех у нас 102–104 градуса, и это угнетает гораздо сильнее, чем в Агре, так как от этого не скрыться, а мух полно: но примерно сейчас поднимается приятный ветерок, и вечера довольно приятные. Я думал, что мы уезжаем в Амару сегодня, поэтому сказал маме, что мое письмо ей должно будет выполнять обязанности за всех, что подло, признаю, но до сегодняшнего дня у меня не было выходного.

Не то чтобы я был очень занят, но я много ходил, отчасти добывая вещи, отчасти осматривая город.

Я только что услышал, что должен сойти на берег с еще одним больным сразу после вечерней службы (епископ Лахора прибывает на борт), так что мне придется сильно сократить это жалкое послание. Завтра в 7 утра мы грузим снаряжение на наше речное судно и когда-то после этого отправляемся в Амару. Мое письмо маме даст вам те новости, что есть. С момента его написания я видел город Басру, который разочаровывает, менее живописен, чем Ашар: также видел базовый госпиталь, который произвел на меня очень благоприятное впечатление, первый военный госпиталь, который это сделал: в Дум-Думе было неплохо.

У нас на борту много турецких пленных, и правительство проводит эксперимент, отпуская их под честное слово и выплачивая им 10 рупий в неделю, пока они отмечаются. Вопрос в том, приведет ли это к тому, что вся турецкая армия сдастся, или же их желание затянуть войну заставит освобожденных держать свое слово в секрете. Полагаю, все закончится компромиссом: половина армии сдастся, а другая половина будет получать 5 рупий в неделю от сдавшихся, чтобы сражаться до победного конца.

Должен идти одеваться к церковному параду.

П.К., сентябрь 1915 г.

«Я считаю, что если бы я мог выбрать день тяжелых боев любого рода для своего пополнения, я бы предпочел провести день в окопах под сильным огнем, не имея возможности ответить. Прекрасные стороны войны проистекают из вашего шанса быть убитым: уродливые — из вашего шанса убивать».

Сентябрь 1915 г.

Тому же.

«Интересно, как долго продлится «бредовая радость» Х. от отправки на фронт. Те, кто видел кампанию здесь, все полностью перешли на мою точку зрения относительно фронтов. Не могу представить более увлеченного солдата, чем Ф., и даже он говорит, что ему все равно, если он никогда больше не увидит ни одного турка, а что касается Франции, то с таким же успехом можно сказать: «Ура, я отправляюсь в ад». Пэт М. заходит так далеко, что говорит, будто ни один здравомыслящий человек никогда не был в восторге от отправки на фронт, в отличие от желания исполнить свой долг, отправившись туда. Но я с ним не согласен. Вы видели историю о капитане сикхов, который дезертировал из Пешавара, уехал в Англию, завербовался рядовым под вымышленным именем и был убит во Фландрии? Психологию этого человека было бы очень интересно проанализировать. Это не могло быть чувством долга, потому что он знал, что грубо нарушает свой долг. И нельзя объяснить это каким-то высшим призывом долга, чем его долг как офицера-сикха, подобно долгу, который заставляет мучеников не подчиняться императорам. Должно быть, это была просто первобытная страсть к драке. Но если это было так, то потакать ей было плохим, слабым и порочным поступком. И все же это явно не было эгоистичным поступком: напротив, это было героически. Он сознательно пожертвовал своим званием, жалованьем и перспективами и подверг себя большой опасности. Тем не менее, насколько я могу судить, он сделал это только потому, что его страсть к сражениям была сильнее всех других соображений, и поэтому он кажется мне морально принадлежащим к тому же классу, что и человек, который сбегает с женой соседа, или любой другой жертве сильных (и по большей части благородных) страстей. И я верю, что людей, которые говорят, что жаждут оказаться на фронте, можно разделить на три класса: (1) те, кто просто говорит так, потому что это правильно, и никогда не думал и не желал этого сам. (2) Те, кто сознательно желает испить самую горькую чашу, которую только можно найти в эти смутные времена. Эти люди — герои, и именно они в мирное время выбирают миссию к прокаженным. (3) Дикари, которые хотят потакать своим первобытным страстям. Возможно, стоит добавить самый многочисленный класс (4) тех, кто не представляет, на что это похоже, кто думает, что это будет захватывающе, увидеть жизнь, получить опыт и так далее, и совсем не думает о реальности или смысле этого».

Амара.

Четверг, 2 сентября 1915 г.
Его матери.

У меня было время только набросать короткую записку вчера вечером перед отправкой почты. Но я писал папе за день до нашего отъезда из Басры.

Наша погрузка на этот раз была организована гораздо разумнее: капитан Форрест из Оксфордского полка был командиром войск и обладал здравым смыслом, хотя штабные офицеры снова назначили время на 10 утра. Однако он погрузил все наше снаряжение на баржу к 7 часам, а затем позволил людям отдохнуть на большом корабле, пока не пришло время. Более того, баржа была крытой. Мы погрузились на нее в 9:30 и были отбуксированы к речному пароходу «Маламир», на который мы без труда перенесли наши вещи, так как его нижняя палуба была почти на одном уровне с баржей. Единственным происшествием было то, что мой новый слуга (который, боюсь, идиот) умудрился уронить мой тяжелый вещевой мешок в реку, где он исчез, как камень. К счастью, такие вещи меня не сильно беспокоят; но пока я искал арабского ныряльщика, чтобы выловить его, он внезапно появился с другой стороны лодки и был извлечен.

Эти речные суда плоскодонные и имеют осадку всего шесть футов. У них две палубы и тент, и места как раз хватило, чтобы наши 200 человек могли разместиться. Всего на борту находились — в порядке занимаемого ими места — два штабных офицера, 220 человек (четыре пополнения Гэмпширского полка и кое-какие другие), дюжина офицеров, четыре лошади, дюжина местных слуг и экипаж.

В общей сложности мне пришлось оставить в Басре четырех больных, все это более или менее связано с тем эпизодом на барже, и у меня на руках все еще двое приболевших, в то время как двое выздоровели.

Был сильный встречный ветер и течение, так что мы делали всего около четырех-пяти узлов в час. Река полна илистых отмелей, а фарватер петляет самым неожиданным образом, так что двигаться можно только при дневном свете, да и то часто лишь при постоянном промере глубин. В результате, выйдя в полдень в понедельник, мы добирались до 5 часов вечера среды, чтобы преодолеть 130 миль. По прямой это гораздо меньше, но река так петляет, что вполне можно поверить байке Геродота о месте, где проезжаешь мимо одной и той же деревни три дня подряд. До Курны, куда мы прибыли в 7 утра во вторник, река имеет ширину от 300 до 500 ярдов, а местность в основном бедная, голая, плоская пастбищная земля; финиковая полоса редеет, а местами и вовсе исчезает на многие мили. У кромки воды, по мере ее отступления, были и продолжали высаживаться участки проса. Река быстро мелеет, и навигация становится все труднее с каждой неделей.

Курна эстетически разочаровывает. Слияние рек не впечатляет, а само место — лишь пристань и ряд глинобитных домов среди редких и жалких пальм. Это, конечно, традиционное место Эдема.

Выше Курны река не только сужается вдвое, как и следовало ожидать, но и быстро уменьшается. Большую часть дня она была шириной всего сто ярдов, а к вечеру — всего 60; и из этих шестидесяти судоходен лишь узкий фарватер, в котором глубокое сильное течение, что очень затрудняет управление лодкой.

Днем мы проплывали мимо гробницы Ездры, у которой красивый купол из голубой плитки, который в Индии датировали бы XVII веком. В остальном она выглядела довольно «качча» (недоделанной) и обветшалой, но создает чрезвычайно живописную группу, имея две пальмовые рощи по обе стороны от открытого участка реки.

Вскоре после этого мы подошли к большой бедуинской деревне, или, скорее, лагерю, уходящему вверх по небольшому ручью и занимающему добрых пятнадцать акров. Они не могли быть там долго, так как вся эта территория два месяца назад была под водой. Их жилища сделаны из тростника, каркас из жесткого и гибкого тростника и покрытие из тростниковых матов; все это похоже на крытый фургон, воткнутый в землю, с закрытым одним концом; но меньше, около 5 футов на 4 фута на 7 футов. Таких было около 100, и я бы оценил население в 700 человек.

Целая толпа мальчишек и несколько мужчин вышли и побежали вместе с нами, ныряя за всем, что мы выбрасывали за борт. Плавали они, конечно, как утки. Все мальчики и большинство мужчин были совершенно голыми, что в Индии никогда не увидишь. Любой мальчик старше двенадцати там носит набедренную повязку. Мужчин вокруг, казалось, было очень мало: много женщин подходило к дверям своих хижин. Они не делали попыток закрыть лица, что делали даже нищенки в Басре. Только одна девушка и одна женщина бежали за лодкой; девушка ныряла лучше всех; женщина была одета, и ее обязанностью было носить добычу. Кстати, наши люди нашли лучшее применение своим галетным пайкам, чем попытки их съесть. Они отлично пускали «блинчики» по воде, и пловцы были очень заинтересованы в них. Должен сказать, они были довольно затхлыми, помимо того, что очень твердыми, но я думаю, люди в основном возражали против очень маленького коричневого жука, которого в них было полно.

Когда солнце опустилось, мы пришвартовались к берегу на двадцать минут, и многие люди искупались; но из-за течения нам пришлось заставить их держаться в пределах ярда или двух от берега.

На следующее утро, в среду, дул полуштормовой ветер против нас, и продвижение было медленнее, чем когда-либо. Река снова стала шире, местами почти 200 ярдов, и ветер гнал по ней волны. Это было ужасно скучно, потому что нельзя было ни на секунду ничего положить. К тому же три дня, проведенные в ограниченном палубном пространстве, сделали меня довольно желчным.

Днем ветер прибил нас к берегу, когда мы были в поле зрения Амары, и потребовалось почти полчаса, чтобы сняться с мели. Наконец, мы прибыли сюда около 5 часов вечера.

Это город с населением около 10 000 человек на левом берегу Тигра. На набережной находится пристань длиной около мили и такой же длинный ряд домов в континентальном стиле. Временами это почти напоминает Дьепп. Река шириной около 150 ярдов, а на другой стороне почти нет домов, только узкая полоса финиковых пальм и несколько полей. Всех жителей набережной выселили, и она занята офисами, складами, госпиталями и казармами. Мы занимаем квартал из четырех домов, у которых общий двор позади, большой двор с колоннадой, который служит отличным местом для размещения людей.

Мы, офицеры, живем в двух домах, третий — это канцелярия и т. д., а четвертый используется офицерами некоторых туземных полков. Мебели нет никакой, так что это похоже на кемпинг с домом вместо палатки. Мы спим на крыше и живем на верандах маленьких внутренних двориков. Здесь определенно прохладнее, чем в Басре, и прошлой ночью мне впервые с апреля (не считая, конечно, холмов) до рассвета понадобилось одеяло. В моей комнате сейчас (14:45) 96 градусов, но вокруг много ветра.

Похоже, это просто случайность, когда уходит почта: надеюсь написать папе позже на неделе и сообщить ему новости об этом месте и полке. Если я пишу названия мест без заглавной буквы, то по очевидной причине. Также заметьте, что место, которое на карте отмечено как Кут-эль-Амара, здесь всегда называют Кут.

P.S. Что касается того, что вы говорите об утках, мне сказали, что чирки обычны в Турции, а бекасы в Аравии, но не так обычны, как кряквы в Англии или шилохвости в Индии. Выпи здесь гудят прямо как пушки.

Прикомандирован к 1/4 Гэмпширского полка, Индийские экспедиционные силы «D», через Индийское министерство, Лондон.

Амара, 4 сентября 1915 г.
Р.К.

Ваше письмо с Албемарл-стрит дошло до меня как раз перед тем, как мы покинули Басру. Оно принесло мне первые новости о втором ранении Чарльза Листера. Мы здесь почти не получаем новостей. «Консервированный» Рейтер распространяется почти каждый день, но каждое подразделение может держать его только полчаса, так что шансы два к одному против того, что его увидишь. Мой единственный ресурс — «Таймс», которая с трудом следует за мной из Англии: но ее уже четырежды вытаскивали по пути, так что я не могу рассчитывать даже на нее: поэтому в вопросе потерь, пожалуйста, будьте как можно более информативны, независимо от оригинальности.

Поскольку я говорил вам в своем последнем письме, что собираюсь в Насирию, вас не удивит, что я оказался здесь. Мы достигли Басры (было бы гораздо приятнее писать «Бассора», но мне лень) в день святого Варфоломея, который военные называют 24.08.15. Учитывая, что представляют собой здешние места, Б. удивительно привлекательна и живописна. По крайней мере, Ашар, который является портом; Бероя : Коринф :: Ашар : Басра. Начнем с того, что он стоит на высоте от шести до восьми футов над уровнем реки, почти уникальная возвышенность. Затем множество больших и малых ручьев ответвляются от реки и от главных улиц. Повсюду и в каждом незастроенном пространстве — бесконечные рощи финиковых пальм с грудами желтых фиников. Ручьи обложены кирпичом и окаймлены популярными кафе, где невероятное количество арабов сидят на корточках и едят или пьют хукки, гашиш и тому подобное. Ручьи и река кишат беллумами и махилами. Беллум — это нечто среднее между гондолой и канадским каноэ: а махила — это баржа, похожая на те, что использовались королем Артуром, Элейн или Леди из Шалот: и ее курс и пункт назначения, как правило, столь же расплывчаты.

Мы пробыли шесть дней в Б., в основном на захваченном турецком паломническом корабле. Я предлагаю турецкое паломничество как подходящий выход для аскетических наклонностей ваших более ревностных «шипов» (высокоцерковников). Было жарко, но ничего невероятного. Мой верный термометр никогда не поднимался выше 104 в моей каюте. Недостаток любой температуры выше 100 в помещении в том, что вентилятор делает вас горячее, а не прохладнее. Есть только два способа справиться с этой трудностью. Один — усердно пить и поддерживать автоматическую ванну для испарения: но на этом корабле напитки обычно заканчивались около 4 часов дня, а когда дело доходит до чистого Тигро-Евфрата, я предпочитаю применять его наружно. Поэтому я обычно раздевался через равные промежутки времени, обтирался губкой, а затем вставал перед вентилятором. Пока ты мокрый, это восхитительно прохладно: как только чувствуешь, что поток воздуха становится теплым, одеваешься снова и продолжаешь. Этот план здесь невыполним, так как нет вентиляторов. Полагаю, вы поняли, что Остин Чемберлен просто потакал своему неистребимому чувству юмора, когда объявил в Палате общин, что в Месопотамии «здоровье войск в целом хорошее. Лед и вентиляторы установлены везде, где это возможно», т.е. нигде за пределами Басры. Потери от болезней в жаркую погоду составили чуть более 30% от общей численности сил: но поскольку это были почти все тепловые удары и малярия, сейчас должно быть гораздо лучше. Ночи уже достаточно прохладны, чтобы перед рассветом требовалось одеяло. Конечно, они увеличивают список больных из-за безумной глупости. Когда мы переезжали на наш турецкий корабль, у нас было любое время дня и ночи, чтобы сделать это, и полно крытых барж. Поэтому они выбрали 10 утра, посадили 150 человек на открытую баржу, не дали им завтрака и оставили их на барже на два часа, чтобы переместить на 600 ярдов, а потом еще час разгружали багаж! Результат: из моих сорока девяти — три тепловых удара на месте и еще четверо заболевших на следующий день.

Мы покинули Басру 30-го. Нам потребовалось два с половиной дня, чтобы преодолеть 130 миль вверх по течению, против сильного ветра и течения. Полк передислоцировался сюда из Насирии. Это место находится в 130 милях к северу от Басры и в 120 к югу от Кут-эль-Амары (всегда известной как Кут). Что касается наших перемещений, единственная информация, которую я могу вам дать, будет выглядеть примерно так. Есть пятнадцать тысяч пропусков, согласно достоверным отчетам, в пропуске. У нас есть пропуск бригад, и наши войска пропускают в пропуске, который находится на две трети пути отсюда до пропуска; и я думаю, наше намерение состоит в том, чтобы пропустить со всеми нашими тремя пропусками как можно скорее, но этот пропуск пока остается на линиях коммуникаций здесь. Не очень интересно, правда? Так что я не буду больше ничего выдумывать.

Судя по тем немногим новостям, что просочились, похоже, что Балканы станут центром волнений. Если Болгария согласилась пропустить немцев, как я подозреваю, то я бы поставил на то, что и Греция, и Румыния присоединятся к союзникам.

Амара.

4 сентября 1915 г.

Его отцу.

Мы здесь почти не получаем новостей, поэтому, пожалуйста, любезно продолжайте выполнять свою функцию военного корреспондента, когда у вас будет время, и особенно упоминайте любые потери, которые касаются меня.

Одна из немногих новостей, дошедших до нас, — это отчет о вашей речи, в которой вы упоминаете, что комитет Милнера рекомендовал правительству гарантировать 45 шиллингов в год в течение четырех лет, но правительство не стало. Рейтер делает из этого вывод, что мы нашли способ держать в руках кнут против подводных лодок: но мне это больше похоже на догмы свободной торговли + тот факт, что площадь под пшеницей уже увеличилась на 30%. Надеюсь, вы напишете мне что-нибудь об этом.

Теперь о военных новостях. Этот батальон, когда мы прибыли сюда, номинально насчитывал почти 300 человек, но фактически едва ли мог выставить 100. Это сокращение почти полностью связано с болезнями. Смертность от всех причин в сумме составляет всего от сорока до пятидесяти из первоначальных 800: и из них около двадцати пяти, я думаю, были убиты в бою. Но в жаркое время года было огромное количество болезней, четыре пятых из которых — тепловой удар и малярия. Было несколько случаев кишечных заболеваний и некоторое количество дизентерии; но после жары и малярии больше людей было выведено из строя язвами и нарывами, чем любой другой болезнью. Требуются века, чтобы зажила самая маленькая язва.

Из первоначальных тридцати офицеров здесь осталось восемь: майор Стиллвелл, который является командиром полка, один капитан, Пейдж-Робертс, особенно приятный парень, и пять младших офицеров по фамилии Харрис, Форбс, Баррелл, Бакнилл и Читти (Читти в госпитале): и Джонс, военный врач, тоже очень приятный человек и довольно хороший врач. Новый адъютант — капитан из 2-го Норфолкского полка по фамилии Флойд: он тоже приятный и кажется хорошим: был в штабе Уиллингдона и знает Джимми.

В честь нашего прибытия они приняли систему двойных рот. Я приписан к двойной роте «А», командиром которой и единственным другим офицером является Харрис, 19 лет от роду. Так что я одновременно второй в командовании и командир четырех взводов, помимо того, что отвечаю за пулеметы (не то чтобы я когда-либо должен был выходить с ними на парад), пока Читти болен. Звучит внушительно, но при почти полном отсутствии людей работа облегчается. На бумаге двойная рота «А» насчитывала семьдесят два человека, что с моими пятьюдесятью составляет 122: но на самом деле из этих 122 двадцать пять больны, а шестнадцать постоянно откомандированы для выполнения обязанностей в штабе и так далее, оставляя восемьдесят одного. И эти восемьдесят один ежедневно все больше и больше поглощаются различными нарядами и все меньше доступны для парадов. Через день или два мы останемся единственным английским батальоном здесь, так что все обязанности, которые нельзя доверить индийским войскам, лягут на нас.

У меня еще не было времени много наблюдать за птицами здесь, но они кажутся интересными, особенно водоплавающие. Что касается того, что я писал маме о чирках, люди, которые были вверх по реке, говорят, что видели там очень большую стаю в Куте. С ними было много бекасов и около двадцати выпей, что меня удивляет. А примерно в восьмидесяти милях к северу отсюда есть илистая отмель, где собирается огромное количество крякв для миграции на север: и там выпей больше, чем даже выше по течению. Эти стаи около равноденствий очень любопытны. Ожидаю, что кряквы мигрируют на север, а чирки вскоре после этого станут очень редкими, но надеюсь, выпи останутся там, где они есть. Бекасы менее интересны: они перемещаются повсюду, где могут найти больше всего пищи. Эти люди оценивают размер стаи чирков в сто пятьдесят, а крякв в пятьсот, но вы должны, я думаю, умножить первое на сто, а второе только на десять.

Я получил письмо мамы через Индийское министерство сразу после того, как мы прибыли сюда. Я полностью согласен с ее взглядом на войну, хотя должен признать, что офицеры 1/4 Гэмпширского полка кажутся мне улучшенными ею. Сидя на том военном суде в Агре, я выразил свой взгляд в сонете, который прилагаю, чтобы вы показали его маме:

How long, O Lord, how long, before the flood

Of crimson-welling carnage shall abate?

From sodden plains in West and East the blood

Of kindly men streams up in mists of hate

Polluting Thy clear air: and nations great

In reputation of the arts that bind

The world with hopes of Heaven, sink to the state

Of brute barbarians, whose ferocious mind

Gloats o'er the bloody havoc of their kind,

Not knowing love or mercy. Lord, how long

Shall Satan in high places lead the blind

To battle for the passions of the strong?

Oh, touch thy children's hearts, that they may know

Hate their most hateful, pride their deadliest foe.

Должен остановиться сейчас, так как уходит почта, а никогда не знаешь, когда будет следующая.

Норфолк-хаус.

Амара, 13 сентября 1915 г.

Его отцу.

Поскольку я написал новости маме на этой неделе, я расскажу вам, что я узнал о кампании и стране в целом.

Нет сомнений, что старина Таунсенд, командующий войсками, намерен продвигаться к Багдаду «экдум» (немедленно); и если Министерство иностранных дел остановит его там, будет огромное негодование. Мне кажется, что МИД должно было сделать себя вполне ясным по этому пункту, так или иначе, еще месяцы назад: остановить вашего генерала на полном ходу — это раздражает его и очень расточительно, так как он накопил шестимесячные запасы для армии в 16 000 человек здесь, которые придется по большей части отправлять обратно, если его остановят в Куте. Солдаты все говорят, что МИД сыграло ту же шутку с Барраттом в холодное время года. Они позволили ему добраться до Курны, и он хотел и готовился продвигаться сюда и в Насирию, которые тогда были турецкими базами. Но МИД остановило его, и, следовательно, турки смогли возобновить наступление и чуть не разбили нас при Шайбе. Политические деятели говорят, что солдаты должны винить только себя в том, что их чуть не разбили при Шайбе. Их предупреждали в декабре, что вся территория между Ш. и Басрой будет затоплена позже, и призывали либо вырыть канал, либо построить дамбу; но они отмахнулись: и, следовательно, все припасы и боеприпасы в Шайбе пришлось перевозить через 8 миль болота, глубиной от 4 футов до 1 дюйма.

Что касается страны, говорят, что она очень плодородна везде, где есть надлежащее орошение. В настоящее время вода распределяется так плохо, как только можно. Ежегодный подъем реки создает обширные лихорадочные болота, а остальная часть страны безводна. Любое случайное бедуинское племя, которое хочет вырастить урожай, может пойти и прорезать отверстие в берегу и орошать участок в течение одного сезона, а затем оставить его; и эти прорези образуют новые каналы, которые так же часто теряются в болоте. Между тем, этот беспорядочный отвод воды серьезно ухудшает основные потоки, особенно Евфрата, который сейчас почти несудоходен в сезон малой воды. Таким образом, развитие страны означает (1) комплексную схему орошения и дренажа. Схема Уилкокса, я полагаю, только для орошения. Я не знаю, насколько крайняя плоскость страны помешала бы такой схеме. Здесь мы находимся в 200 милях по реке от моря и всего в 28 футах над уровнем моря. Отсюда следует (2), что мы должны контролировать страну и кочевые племена от самой высокой плотины непрерывно до самого моря. (3) Мы должны иметь уверенность, что турки не будут вмешиваться в реки выше нашей плотины или даже пренебрегать берегами рек.

Все это кажется мне указывающим на повторение нашего египетского опыта. Мы будем втянуты, хотим мы того или нет, в виртуальный протекторат, по крайней мере, до линии Кут-Насирия, вдоль Шатт-эль-Хай, и это должно будет распространяться в стороны на восток до персидской границы и на запад до аравийского плоскогорья. Я не вижу, как мы можем надеяться отделаться меньшим: и раз так, я считаю, что лучше взяться за все сразу. К северу от линии Шатт-эль-Хай (т.е. Кут-Насирия) продвигаться было бы очень утомительно и очень неловко политически, так как вы вскоре окажетесь среди святых мест шиитов, особенно Кербелы, которая является их Меккой. Но нет смысла закрывать глаза на тот факт, что река — это непрерывное целое, и опыт показывает, что держава, контролирующая устье, рано или поздно вынуждена подниматься к истоку, особенно когда ее соседи вверх по течению враждебны и нецивилизованны. И какая власть правительства останется у Турции после войны? Похоже, она будет такой же банкрот, как финансово, так и политически, как Персия; и я не вижу реальной надежды избежать раздела а-ля Персия на британскую и российскую сферы влияния. В таком случае мне кажется, что британская сфера должна доходить до Шатт-эль-Хай, а российская начинаться там, где заканчивается равнина, или, по крайней мере, к северу от Мосула. Вы вольны сказать мне, есть ли уже понимание с Россией по поводу этой страны, и если да, то как далеко оно заходит?

Что касается климата, я не думаю, что он хуже, чем на равнинах Индии. Когда он будет должным образом осушен, лихорадка будет гораздо меньше: а в мирных условиях воду можно будет должным образом очищать, а с жарой справляться. Очевидный порт — Басра; говорят, что бар снаружи Фао можно легко углубить до 26 футов. Единственная другая действительно хорошая гавань — это Кувейт, я полагаю: но наша игра — поддерживать независимость К.: сделать его железнодорожным терминалом, но, используя Басру, вы делаете свой железнодорожный фрахт как можно более низким и имеете свой коммерческий порт там, где вы можете напрямую контролировать дела.

Я хотел бы, чтобы они зашевелились в Дарданеллах. Мне кажется, Германия идет на страшный риск, так глубоко ввязываясь во внутренние районы России в это время года. Единственное объяснение, которое я могу найти, заключается в том, что при каждом рывке она была гораздо ближе к тому, чтобы отрезать русскую армию, чем стало известно, и поэтому ее искушает продвигаться дальше: ближе, возможно, чем русские когда-либо намеревались, что может быть причиной смещения Великого князя на Кавказ.

Амара.

11 сентября.

Его матери.

Для людей газеты были бы так же желанны, как и все остальное. Я думаю, папа мог бы перенаправить те еженедельные газеты из Агры сюда, так как они получают большой запас в полковой читальне в Агре.

Что поражает меня в 1/4-м, так это то, что они выдохлись. У них не осталось жизненных сил. Из примерно 300 человек семьдесят больных, в основном с пустяковыми желудочными или лихорадочными приступами или язвами, которые крепкий человек перенес бы за два дня; но у них это занимает две недели, а потом через неделю или две они снова сваливаются. То же самое замечаешь в их манере. Они апатичны и в свободное от службы время просто лежат. Когда я вижу людей, купающихся или дурачащихся, это обычно кто-то из наших пополнений. Надеюсь, холодная погода немного взбодрит их. Я очень хотел бы иметь больше способностей к развлечению, хотя, конечно, осталось очень мало людей, которых можно развлекать, когда вычтешь всех наших караульных и людей, только что сменившихся с караула.

Дом двухэтажный, с толстыми кирпичными стенами, построен вокруг открытого колодцеобразного двора. Вокруг двора есть широкая веранда, на которую выходит каждая комната. Есть также балкон на западной стороне с видом на реку. Мы спим на крыше, когда возможно. Солнце садится прямо напротив этого балкона, за пальмовой рощей, и оранжевые отблески отражаются по всему западному изгибу реки, что очень красиво: хотя лично мне больше нравятся более захватывающие облачные закаты, чем эти спокойные богатые свечения пустыни.

Люди спят в хижинах прямо позади. Они разумно построены из кирпича. Только южная сторона заложена стеной, и даже там оставлено пространство между стеной и потолком. Остальное просто огорожено тростниковой решеткой. Крыши из тростниковых матов, полы кирпичные с досками для сна. Доски и постельные принадлежности днем выставляются на солнце. Люди очень довольны ими. Если я спрашиваю своих людей, как им здесь по сравнению с Индией, они все говорят, что им здесь нравится больше. «Ну, здесь дают приличный обед, сэр». Мой опыт полностью подтверждает опыт сэра Редверса Буллера и других великих авторитетов. Если вы хорошо кормите британского солдата, вы можете поместить его в слизистые окопы, и он будет совершенно счастлив: но он никогда не был бы доволен в Букингемском дворце на индийских пайках. Здесь мы, конечно, на военных пайках: сыр, бекон и джем, солонина и вполне приличная баранина, и сгущенное молоко. Овощи в дефиците, поэтому выдается лаймовый сок: и говорят, что только что сделали пивную выдачу, что было бы венцом блаженства. Каждый человек получает (если он на месте) пять гран хинина в день. Однако комаров здесь гораздо меньше, чем я ожидал. Я сам видел только одного. Единственная большая напасть — мухи: но даже их здесь гораздо меньше, чем в Басре.

Когда я слышу, через что прошел 1/4-й, я думаю, что мы живем в роскоши. У них был очень тяжелый поход в Ахваз и Илла в Персии в мае, и, вернувшись сильно измотанными, они месяц стояли в казармах Ашара (Басра). Здесь в течение двух недель температура ночью не опускалась ниже 100 градусов, а днем была 115 — влажная жара: и казармы (турецкие) были в состоянии, которое исключало отдых: рекордный улов для одного человека за одно утро составил шестьдесят блох только из его обмоток. И, конечно, то, что Остин сказал в Палате общин о вентиляторах, льде и фруктах, было полной показухой.

Человек из нашей роты умер прошлой ночью. Я никогда его не видел и не знал, что он болен. Я был довольно шокирован тем, что, казалось, никому нет дела. Адъютант просто заглянул и сказал: «Чей рядовой Тейлор А.?» Харрис сказал: «Мой: он умер?» Адъютант: «Да: вы должны похоронить его завтра». Харрис: «Хорошо». Адъютант ушел. Справедливости ради, Харрис не знает этого человека и думал, что он все еще в Насирии. Никого из старых офицеров роты этого человека здесь нет.

Амара.

21 сентября 1915 г.

Его матери.

Обеспечение больных и раненых в целом сейчас довольно хорошее. Шесть месяцев назад оно было очень неадекватным, слишком мало врачей и недостаточно больничных мест. Мои люди, которые были в базовом госпитале в Басре, очень хорошо о нем отзывались: тогда в нем было 500 человек, и он способен на неограниченное расширение. Тяжелые случаи отправляются в Индию госпитальным судном «Мадрас». Говорят, что 10 000 человек вернулись в Индию таким образом. Любопытный факт, что индийские войска страдали от теплового удара ничуть не меньше, чем британские.

Сейчас здесь четыре госпиталя: (1) большой для туземных войск, (2) один для британских войск, который расширился до такой степени, что занимает три больших дома, (3) один для британских офицеров, который будет использоваться для всех чинов, если потери в следующую субботу будут тяжелыми, (4) один для гражданских лиц. Похоже, нет недостатка в лекарствах, перевязочных материалах или диетическом питании для больных.

Амара.

24 сентября 1915 г.

Н.Б.

Два письма от вас пришли вместе с этой почтой, за оба большое спасибо.

Как и все остальные, вы пишете под облаком Варшавы и в ожидании того, что враг немедленно бросится на нас на Западе. Но последние два месяца сделали для него гораздо труднее сделать это в ближайшее время, если вообще возможно: и я надеюсь, что месяц, который пройдет, прежде чем вы получите это, сделает это еще труднее. Мне было трудно несколько недель назад объяснить, что побудило немцев так глубоко ввязаться во внутренние районы России так поздно в сезоне, и я пришел к выводу, что с каждым продвижением вперед они были гораздо ближе к тому, чтобы окружить и разгромить русских, чем Рейтер позволил бы предположить: и поэтому были заманены.

Теперь мне кажется, что они играют на одну из двух альтернатив. Если Фон Белов сможет обойти их правый фланг, он попытается совершить последнее окружение: если этот фланг отступит достаточно далеко, чтобы открыть Петроград, он совершит рывок к П. Но все это будет означать блокирование еще больших сил на Востоке. Действительно, это кажется настолько безрассудным, что я могу объяснить это только предположением, что они либо уверены в том, что захватят Петроград и парализуют Россию в течение нескольких недель: либо что они в отчаянном положении и знают об этом.

Что касается будущего, я думаю, было бы ошибкой ожидать, что эта война произведет революцию в человеческой природе, и столь же неправильно думать, что ничего не достигнуто, если этого не произойдет. На что я надеюсь, так это на то, что она ознаменует четкий этап на пути к более христианской концепции международных отношений. Боюсь, что еще долго будут те, кто захочет вести войну и кого придется сокрушать их же оружием. Но я думаю, что этот безумный и дьявольский культ войны уйдет в прошлое. Война останется лишь неприятным средством достижения цели. Следующим этапом будет, хочется надеяться, постепенное осознание того, что цели, ради которых ведут войну, обычно эгоистичны: и во всяком случае, что закон предпочтительнее силы как метод урегулирования споров. Что касается того, могут ли национальные идеалы быть христианскими идеалами, в строгом смысле они не очень-то могут: потому что столь большая часть христианского идеала заключается в самоподавлении и самоотречении, которые, конечно, могут найти свою ценность только в индивидуальном поведении и свой смысл в вере, что эта жизнь — лишь подготовка к будущей жизни: тогда как национальная жизнь — это вещь этого мира, и поэтому законом ее бытия должно быть саморазвитие и личный интерес. Пруссаки интерпретируют это грубо как простое самоутверждение и волю к власти. Христианизация международных отношений будет достигнута путем настаивания на противоположной интерпретации — что наше высшее саморазвитие и интерес достигаются путем уважения интересов и поощрения развития других. Корневое заблуждение, которое нужно искоренить, конечно, заключается в том, что выигрыш одной державы — это проигрыш другой; заблуждение, которое доминировало в дипломатии и является отрицанием закона. Я думаю, мы заметно отходим от него: большое препятствие для лучшего мышления сейчас — это существование столь многих отсталых народов, неспособных (как мы думаем) искать свое собственное спасение. Лично я не вижу, как мы можем ожидать, что процесс христианизации добьется решающего прогресса, пока неспособные не будут разделены между способными. Тем временем давайте надеяться, что каждая новая война будет более непопулярной и менее респектабельной, чем предыдущая.

Боюсь, у меня даже нет оправдания в виде дня рыбалки без рыбы.

Теперь о вашем письме от 11 августа. Мне жаль, что вы разочарованы тем, что программа, которую вы предложили рабочей группе тетушки в феврале, не была выполнена. Но утешьтесь размышлением о том, что программа, которую кайзер Билл предложил своей рабочей группе, тоже не была выполнена.

Ваша балканская программа, или, скорее, Боба, в настоящее время не показывает гораздо больше признаков выполнения, чем та, которую вы предложили рабочей группе тетушки, боюсь.

Как обычно, здесь ничего не произошло. Были приняты тщательные приготовления к битве завтра в 120 милях вверх по реке в Куте. Это должно быть довольно большое шоу: самое большое из всех здесь. Поскольку наводнения прошли, возможно, удастся обойти их и захватить всех. Если мы добьемся большого успеха, командующий очень хочет продвигаться к Багдаду, но вопрос в том, позволит ли это Кабинет. Это означает еще 200 миль, добавленных к линиям коммуникаций: и это можно было бы рискнуть, только если бы мы были уверены, что пустынные арабы останутся спокойными. Лично я не вижу твердых аргументов в пользу нашего похода на Багдад, и несколько против него: (1) наступление провело бы нас прямо через священную шиитскую страну, совсем близко к самой Кербеле (Кербела для шиитских мусульман — а подавляющее большинство индийских мусульман — шииты — то же, что Мекка для суннитов; а сам Багдад — священный город). Это вызвало бы огромное волнение в Индии и, вероятно, открытый мятеж среди мусульманских войск здесь, если бы им приказали идти вверх. (2) Конечно, России это не понравилось бы. (3) Мы не можем рассчитывать удерживать его постоянно. Все, насколько я могу судить, указывает на раздел этой страны на британскую сферу и российскую, с нейтральной полосой между ними, по персидскому образцу, за исключением того, что «сферы» могут быть объявленными протекторатами. Британская должна доходить достаточно далеко, чтобы позволить нам должным образом контролировать орошение и дренаж Нижней Месопотамии: и заканчиваться до священных городов: скажем, до линии Кут-эль-Амара (обычно называемой Кут) — Насирия, вдоль Шатт-эль-Хай. Русские, я полагаю, спустились бы примерно до Мосула.

Эта кампания ведется по-джентльменски. Когда мы взяли много пленных при Насирии, мы позволили офицерам отправить людей за их снаряжением. В ответ на прошлой неделе, когда один из наших аэропланов совершил вынужденную посадку в расположении противника и двое летчиков были захвачены в плен, они прислали нам парламентёра, чтобы сообщить, что пленные невредимы, и предложить забрать их снаряжение.

Я совсем немного разминулся с сэром Марком Сайксом, который проезжал здесь два дня назад. Я написал ему в надежде перехватить его на обратном пути.

Амара.

27 сентября 1915 г.

Р.К.

Процензурировав около 100 писем моей роты, я чувствую, что это будет весьма некорректное занятие. Что еще поражает, так это значительный выигрыш в пикантности стиля, достигаемый за счет отсутствия всякой пунктуации. Как я мог бы сравниться, например, с этим: «Библия говорит, что это земля молока и меда, здесь полно воды и пыли, если это то, что они имеют в виду?» или «Часовой застрелил араба однажды ночью вскоре после того, как мы сюда прибыли, я видел его вскоре после этого, попал ему прямо в грудь, просто загляденье».

Я так рад слышать, что Фосс поправляется: дайте знать о степени и характере повреждений. Мы почти никогда не получаем списков потерь здесь, и я не могу считать это признаком того, что их в последнее время не было: так что мои новости о раненых друзьях держатся на тонкой ниточке благополучного прибытия моей «Таймс» каждую неделю — и на вас и других, кто не склонен объяснять, что Блоггс, несомненно, сообщил мне все новости.

Военное министерство, как всегда любящее свои маленькие шутки, написав моему командиру полка официальное письмо о том, что они не могут рассматривать вопрос о моем повышении, поскольку при системе двойных рот штат капитанов сокращен до семи и так далее, и тем самым побудив его предложить мне уникальное счастье привезти пополнение в этот веселый край, незамедлительно опубликовало приказ о моем повышении, датировав его задним числом 2 апреля, так что я оказался командиром двойной роты и важной персоной. Моя значимость выглядит более существенной на бумаге, чем на параде: ибо из 258 человек в двойной роте «А» я никогда не могу собрать более тридцати в строю. Видите ли, многие переели льда и свежих овощей, о которых Остин говорил в Палате общин, или простудились от обилия панка и вентиляторов (ib.), так что 137 человек были отправлены по болезни в Индию, а еще двадцать пять больны здесь. Кроме того, более пятидесяти человек заняты на работах, которые отвлекают их от роты, а от десяти до двадцати человек ежедневно уходят в караул. Впрочем, мое достоинство признано предоставлением лошади и денежного довольствия на ее содержание.

Если ее снова не отложат, великая битва вверх по реке должна состояться сегодня. Надеюсь, так и будет, поскольку это самый прохладный день с апреля. На самом деле, это знаменательный день, первый, когда температура в этой комнате не достигла 100° по Фаренгейту. Вы бы не поверили, насколько освежающими могут быть 96°.

Мы также слышали сказочные слухи о продвижении на четыре тысячи ярдов во Франции, но я еще не видел этого в печати.

Поскольку доступно так мало людей, парадов немного, на самом деле я провожу их около четырех раз в неделю с 7 до 8 утра. А поскольку тактичный турок потопил баржу со всеми документами моей роты где-то в июле, наблюдается приятная нехватка канцелярской работы. Так что мне остается проводить день в культурном досуге и размышлять о прелести теннисоновского «бесконечного мучения от мух». Я по очереди читаю Гиббона, Теннисона, Джордж Элиот и «Таймс», с перерывами на занимательный труд, первое предложение которого гласит: «Птицы — это теплокровные позвоночные животные, яйцекладущие и покрытые перьями, передние конечности видоизменены в крылья, череп сочленяется с позвоночником одним затылочным мыщелком» и так далее. Я также спорадически занимаюсь хиндустани. Мне довольно нравится мой почерк в персо-арабском письме. К изучению собственно арабского меня охлаждает извращенная экономия его грамматики и синтаксиса. В нем обязательно должно быть два множественных числа, одно для количества менее десяти, другое для более, двадцать три спряжения, и при этом нет различия между прошедшим и будущим временем. Что даже хуже, чем алфавит хиндустани без гласных и с четырьмя «з» — так излишне, не правда ли, как сказали бы мои тетушки.

Амара.

29 сентября 1915 г.

Отцу.

Организм настолько акклиматизировался к высоким температурам, что мне становится зябко, и я хочу надеть шинель, если температура опускается ниже 80°, а ниже 100° — уже заметно тепло.

Люди уже становятся бодрее, и список больных, надеюсь, скоро сократится. Главные беды — пыль и мухи. Около четырех дней в неделю дует сильный и часто яростный ветер с северо-запада, полный пыли из пустыни, и она проникает повсюду. Как только ветер стихает, начинают донимать мухи. Все говорят, что это место свободно от мух по сравнению с Насирией, где их убивали по полтора пинты в день, расставляя блюдца с формалином и молоком на обеденном столе, и все равно приходилось все время работать одной рукой с веером, пока ешь другой, чтобы они не попали в рот. Здесь их вокруг тарелки всего полдюжины — мы едим на втором этаже, что является преимуществом. В солдатских бараках я стараюсь сдерживать их численность, настаивая на том, чтобы каждый кусочек пищи либо убирался, либо накрывался: и наличие или отсутствие мух, кстати, является хорошим тестом на то, были ли столы, кружки и т. д. должным образом вымыты. Хуже всего они рано утром. Когда я еду верхом через город перед завтраком, они облепляют всю солнечную сторону меня от сапога до пробкового шлема, примерно по две на квадратный дюйм, и ничто, кроме ударов по ним, не заставит их сдвинуться. Это отвратительные существа. Конечно, грязные привычки местных жителей поощряют их. Улицы завалены всякими пищевыми отходами и грязью: а у араба есть только два туалета — улица и река. Наша главная тирания в его глазах заключается в том, что мы расставили санитарных полицейских, которые штрафуют его на 2 шиллинга, если он пользуется тем или другим: но, как и все реформы, это широко обходится. Теория о том, что солнце все дезинфицирует, не совсем верна. Даже после нескольких дней на солнце навоз очень зловонен и плодовит: а до многих частей улиц солнце вообще не доходит: и в любом случае мухи начинают действовать гораздо раньше солнца.

Мы только что получили новости с фронта, что был проведен успешный бой, левый фланг противника обойден и взято несколько сотен пленных — наши собственные потери менее 500 человек. Так что операция, похоже, прошла вовремя. Мы боялись, что ее придется отложить, так как рейдовый отряд обошел нас и перерезал наши линии снабжения, но, похоже, это их не обеспокоило. Надеюсь, они смогут развить этот успех и захватить все их орудия и склады, если не значительную часть их сил.

Два дня назад мы получили лучшие новости за очень долгое время с обоих европейских фронтов: продвижение от одной до трех миль почти по всему Западному фронту, около 14 000 пленных: и российские сообщения о 8 000 погибших перед одной позицией и захватах в общей сложности около 20 000. С тех пор никаких новостей не поступало, что очень мучительно, так как очень хочется знать, продолжилось ли наступление. Боюсь, даже если это так, списки потерь будут еще более огромными, чем когда-либо.

Самое скучное в этом месте то, что нет никаких забавных способов заниматься физическими упражнениями, которые необходимы для поддержания формы. Как командир двойной роты, я имею лошадь, спокойную старую кобылу, которая не делает ничего хуже, чем пугается и изредка слегка брыкается при переходе на галоп. Но прогулки очень скучные. Есть только три маршрута, которые можно назвать А, B и C:

А — это затопленная местность, а когда она высыхает, то запекается до твердости кирпича, и ни одного растения, чтобы разнообразить пейзаж.

B ведет через небольшую площадку, четыре кладбища и заброшенные кирпичные заводы: к тому времени, как проедешь их, обычно пора возвращаться домой: и даже дальше — это огороды, и можно ехать только по тропинкам: а через оборонительные сооружения из колючей проволоки есть только две тропинки.

C — это хорошая пустыня с мягкой поверхностью, безусловно, лучшее место для верховой езды, хотя ее достоинства отрицательны. Но чтобы добраться до нее, нужно пересечь Тигр по понтонному мосту, а его могут в любой момент перекрыть для прохода лодок, что означает задержку на полчаса, которой не стоит легкомысленно рисковать перед завтраком: а во второй половине дня промежуток между чрезмерным солнцем и темнотой очень короток. Слишком жарко, чтобы с удовольствием ездить верхом до 16:30, а солнце садится в 17:30: и пыльный ветер сильнее всего дует примерно до 17:00.

Амара.

7 октября 1915 г.

Брату.

Огромное спасибо за твое письмо. Оно было одним из лучших, что я получал за долгое время. И прими мои поздравления с рождением дочери. Я очень рад, что все прошло так хорошо, и только надеюсь, что она и Грейс процветают.

Мне жаль слышать о Бенисоне. Полагаю, он был в какой-то части. Ты, конечно, видел, что Столли был убит некоторое время назад.

В настоящее время, по крайней мере, мы находимся на очень комфортном расстоянии от линии фронта. Это была передовая база для операции у Кута. По реке мы находимся в 130 милях выше Басры и примерно на столько же ниже Кута. Бой там 27-го и 28-го был большим успехом, но преследование, к сожалению, застопорилось и помешало нам пожинать полные плоды. Это было частично вызвано рейдом на наши линии снабжения, уничтожившим несколько барж с топливом, но главным образом тем, что лодки застревали на илистых отмелях. Эту реку сейчас чертовски трудно навигировать. Она петляет, как штопор, и хотя кажется шириной 150 ярдов, судоходный канал довольно узкий, и глубиной всего от 4 до 6 футов. Поэтому все речные суда должны быть с плоским дном, а сильное течение и яростный северо-западный ветер постоянно толкают их на илистые отмели на каждом повороте.

У турок, как полагают, было 15 000 человек и 32 орудия. Их позиция была длиной двенадцать миль, тщательно укреплена и опутана проволокой со всеми немецкими приспособлениями, и упиралась в болото с обоих концов.

У нас было около 10 000 человек всех родов войск и 25 или 27 орудий, семь из них на речных судах, кажется. Атака Таунсенда была следующей. Он провел все разведки и приготовления, как для атаки на их правый фланг, и в понедельник, 27-го, развернул бригаду А на той стороне реки, оставив только два батальона B на правом берегу и держа два батальона в резерве C. По разным причинам эта атака к закату почти не продвинулась и в последний раз была замечена окапывающейся. Затем, как только стемнело, почти всей бригаде А вместе с резервом C было приказано обойти левый фланг противника и атаковать форт E на рассвете. Они двинулись, намереваясь пройти между болотом 1 и болотом 2; но в темноте они обошли болото 2 снаружи, и на рассвете после двенадцатимильного марша оказались в G. Они полностью застали врасплох и быстро захватили форт E и секции E и F, их потери здесь были в основном от нашей собственной артиллерии, что было неизбежно: но они попали под анфиладный огонь из F и были вынуждены перегруппироваться и окопаться на фронте, параллельном реке, и запросить артиллерийскую поддержку.

Тем временем остатки сил на нашем левом фланге и силы B вели фронтальную атаку при поддержке орудий: и к полудню обходящие силы A смогли возобновить наступление, которое они стремились завершить, так как люди были очень утомлены и у них закончилась вода. Но как раз тогда весь турецкий резерв появился на их правом фронте и фланге, будучи спешно переброшенным с правого фланга, куда их привлек наш отвлекающий маневр, через мост D, откуда они развернулись в форме полумесяца. По-видимому, эта новая опасность оказала очень бодрящее действие на жаждущих; опрометчив тот, кто встанет между британским солдатом и его напитком. Они двинулись прямо на центр полумесяца, насколько я могу судить, с турецкими резервами на фронте и флангах и турецкой линией огня в тылу. Именно здесь произошло большинство потерь, но после упорного боя турки сломались и побежали: и была страшная давка у моста D, где они начали свободно стрелять друг в друга.

Тем временем турецкий командир объявил, что получил телеграмму от султана, требующую немедленного присутствия его самого и армии в Константинополе: поэтому линия огня приняла намек и направилась к новому рубежу кратчайшим путем. Однако, поскольку главной идеей каждого было поставить реку между собой и врагом, с которым он столкнулся, два потока встретились у моста D, и произошли дальнейшие сцены. К этому времени стемнело, и наши войска были совершенно истощены, поэтому на данный момент больше ничего не было сделано.

Наши потери составили 85 убитых и 1158 раненых, необычайная пропорция. У нас еще нет достоверной информации о потерях противника: но мы взяли около 1300 пленных.

Я должен закончить сейчас. Я в отличной форме и капитан, на данный момент 3-й старший офицер здесь (исключая адъютанта), и командую двойной ротой «А».

Амара.

October 8, 1915

Н.Б.

С этой почтой пришло две пачки писем, включая ваши от 30 августа и 6 сентября, за что большое спасибо.

Если я сказал, что эта война означает отрицание христианства, мне следовало объясниться подробнее. Эта фраза так часто используется небрежно, что люди не останавливаются, чтобы подумать, что именно они имеют в виду. Если немцы намеренно спровоцировали войну, чтобы возвеличить себя, как я считаю, это было отрицание христианства, т.е. сознательное отвержение христианских принципов и неповиновение учению Христа: и в этом случае не имеет значения, что это был национальный, а не индивидуальный акт. Но как только инициирующее зло было совершено, оно повлекло за собой последствие, как всегда делает зло, оставив другим народам лишь выбор из зол. В данном случае выбор для Англии был между тем, чтобы видеть Бельгию и Францию раздавленными, и войной. Выбирая войну, я не могу признать, что было какое-то отрицание христианства, и не думаю, что вы можете указать на какой-либо текст, как бы буквально вы ни настаивали на интерпретации, который выдержал бы противоположное толкование. Возьмите «Не противься злому» так буквально, как хотите, в контексте. Это явно относится к индивидууму, сопротивляющемуся злу, совершенному против него самого, и моральная основа доктрины кажется мне двоякой: (1) Что касается вас самих, самоотречение, любовь к врагам и т. д. — это божественный закон для души; (2) что касается обидчика, ничто так не способно исправить его, как ваше бескорыстное поведение. Доктрина явно не относится к злодеяниям, совершенным в вашем присутствии против других. Сам Господь наш опрокинул столы менял. И моральная основа Его сопротивления злу здесь столь же ясна, если вы терпите зло, совершаемое против других: (1) ваш собственный моральный дух и мужество падают: это уклонение; (2) обидчик только поощряется. Если я возьму пальто А., а А. отдаст мне и свой плащ, я могу быть тронут. Но согласие Б. с происходящим никак не может тронуть меня и только поощряет меня. Теперь правительство страны почти всегда находится в положении Б., а не А., потому что страна — это не индивидуум. В нашем случае мы решительно находились в положении Б.: но я оправдал бы сопротивление Бельгии на тех же основаниях.

Конечно, как я сказал на прошлой неделе, национальные стандарты не могут быть такими же самоотверженными, как индивидуальные: и никогда не смогут быть, пока все индивидуумы в нации не станут настолько христианами, чтобы единодушно выбрать самоотверженный путь.

Я согласен, что перспективы Дарданелл очень серьезны, и теперь кажется, что Германия заставила Болгарию выступить против нас. Мы должны сосредоточиться на решении там так же энергично, как немцы в Польше, и будем надеяться, с большим успехом.

Большое наступление во Франции состоялось и, кажется, шло замечательно хорошо в течение нескольких дней: но мы ничего больше не слышали о нем уже больше недели. Боюсь, это означает, что мы истощили себя и понесли тяжелые потери.

Выдающийся факт здесь заключается в том, что жаркая погода закончилась. Теперь неприятно находиться на улице только с 10 до 16 часов, и то только на солнце. Переход происходит быстро, и к концу этого месяца я ожидаю установления холодной погоды. Я дважды играл в футбол и дважды был на охоте. Здесь можно подстрелить большую черную куропатку, которая очень хороша на вкус.

Я не могу дать вам никаких подробностей о бое у Кута. На самом деле вы, вероятно, знаете больше нас: я должен закончить сейчас.

Амара.

11 октября 1915 г.

Л.Р.

Погода стала прохладнее так быстро, что я вполне счастливо охотился и играл в футбол. Главное, что можно подстрелить — это большая черная куропатка (которая скоро вымрет) и маленький коричневый голубь, позже будут бекасы, а утки уже есть, но к ним не подобраться. Большое спасибо за ваши письма от 27 августа и 8 сентября, которые пришли вместе с этой почтой.

Я думаю, миссис Рикеттс придерживается чрезмерно оптимистичного взгляда, когда говорит, что немцы хотят, чтобы война решилась здесь. Ничто бы нас больше не устроило. Тем временем мы, безусловно, намерены идти на Багдад, а это будет означать по крайней мере еще один большой бой: но пока они не показывают никаких признаков переброски нас на линию фронта. Эта последняя операция была большим успехом и почти стала гораздо большим, только наши люди, провоевав два дня и пройдя двенадцать миль в промежуточную ночь, и израсходовав всю воду, не смогли вести преследование очень энергично. Я полагаю, следующая операция состоится примерно через три недели, если возможно, раньше.

Я много слышал смутного об Ангелах при Монсе. Это очень интересно. Я полагаю, что А. Мэчен написал журнальный рассказ, и что это было воплощено в реальные истории и поэтому считается, что они породили их. Если предстоящая книга Бегби о них хороша, пришлите ее мне. У нас здесь не было таких историй, насколько я знаю.

Что касается пессимизма по поводу будущего, я думаю, нашей ошибкой было недооценить ударную силу Германии. Вы всегда должны помнить о немецких расчетах, а также о наших надеждах, и вы увидите, что первые были опровергнуты не меньше, чем вторые — на самом деле гораздо больше. Они рассчитывали — и не без того, чтобы все тщательно проработать, — что их превосходное вооружение и мобильность позволят им (1) разгромить Францию в течение нескольких недель, (2) маневрировать вокруг русских и побеждать их армии по частям, пока они не попросят мира, (3) доминировать на континенте и организовать его для расплаты с Англией. Мы должны быть глубоко благодарны, что (1) провалилось: но вместо этого мы предположили, что худшее позади и что (2) провалится так же явно. На самом деле (2) похоже на провал в конце концов; но оно было близко к успеху гораздо дольше, чем (1), и, следовательно, достигло большего. Но если вы помните, и папа, и К. говорили в самом начале, что это будет трехлетняя война: что ясно означало, что они ожидали, что мы получим худшее в первый год, уравняем положение во второй год и не будем решительно победоносны до третьего года.

У Лули много друзей в Агре, и он там действительно очень счастлив, так что вы можете быть спокойны за него.

Большое спасибо за ваше предложение прислать нам вещи для холодов. Но есть опасность дублирования, поэтому я отсылаю вас к маме, которой я писал об этом некоторое время назад: и я надеюсь, что она объединяется с миссис Боукер из Винчестера (женой полковника 1/4-го батальона), которая организует отправку вещей батальону в целом. Вы могли бы упомянуть маме, что, помимо вещей, о которых я ей говорил, газеты и журналы были бы очень кстати.

Амара.

17 октября 1915 г.

Н.Б.

Большое спасибо за ваше короткое письмо с пожеланием удачи здесь, оно только что дошло до меня и достигло меня вскоре после вашего письма от 12 сентября, в котором вы спрашиваете меня о Персии. Уверяю вас, я знаю меньше о том, что происходит в Персии — хотя мы можем видеть персидские холмы отсюда, — чем вы. Ваше письмо было моей первой новостью о смерти генерального консула, которую я с тех пор видел и в «Таймс». Все, что я знаю, это то, что немецкое золото, работающее на хроническом беззаконии, сделало всю страну невыносимо неспокойной. Правительство бессильно. Беспорядки — это в основном разрозненные грабежи: на севере много враждебности к России, но ничего похожего на организованную войну или национальное восстание. В мае арабские рейдеры угрожали Ахвазу, где проходит трубопровод Англо-Персидской нефтяной компании; и по просьбе персидского правительства туда отправились силы, включая 1/4-й Гэмпширский, и разогнали их. Затем в августе беспорядки в Бушире стали острыми, и два офицера были убиты в засаде. Поэтому они послали силы, чтобы занять его. Я не знаю, насколько они были велики; я полагаю, два батальона или около того и несколько орудий. С тех пор я ничего не слышал. Марк Сайкс, которого я видел около 6 октября, сказал, что, по его мнению, там сейчас спокойнее.

Что касается ситуации в Персии в целом, до прошлого года, лучший отчет, который я видел, находится в брошюре Гилберта Мюррея «Внешняя политика сэра Э. Грея». Нет сомнений, что эти слабые, коррумпированные полуцивилизованные государства являются постоянным искушением для интриганов, таких как немцы, и, следовательно, постоянной угрозой миру. Это будет камнем преткновения и здесь, после войны. Если я приму решение и у меня будет энергия, я напишу свои взгляды более полно по этому вопросу через неделю или две.

Здесь затишье и никаких новостей. Но, похоже, нет сомнений, что мы собираемся продвигаться к Багдаду. Противник сейчас на своей последней и самой сильной позиции, всего в двадцати милях от Б.: и мы концентрируемся против нее. Несомненно, крупные подкрепления уже в пути, но мы не знаем, сколько их. Ожидаю, что вы можете ждать новостей из этих мест около 7 ноября.

Становится совсем холодно. Вчера снова начался ветер, и нам всем пришлось надеть шинели, что кажется абсурдным, так как было выше 80°. Сегодня утром в помещении было всего 74°, и мы сидели в «британских теплых» куртках. А ночи кажутся арктическими. Чтобы согреться прошлой ночью, мне пришлось залезть в свой спальный мешок и навалить сверху простыню, ковер и меховую накидку: когда я ложился спать, было 70°, а на рассвете температура упала до 62°. Поскольку позже она опускается до 32°, предвижу, что мы будем задыхаться под грудами постельного белья, которые нам придется накопить.

Я продолжаю играть в футбол и периодически ездить верхом. Полагаю, я мог бы сесть на лошадь среднего размера без серьезных неудобств сейчас. Я начал пытаться немного освоить арабский язык у чиновника, известного как переводчик.

Амара.

18 октября 1915 г.

М.Х.

Я так рад, что сари — это то, что вы хотели. Если вы внесете 5 фунтов на мой счет в Чайлдс, это будет проще всего.

Все — кроме, полагаю, жертв — кажется, рассматривали налет цеппелинов как первоклассное развлечение. Я думаю, они приносят нам гораздо больше пользы, чем вреда, но было бы удовлетворением сбить один.

Так бедный Чарльз Листер все-таки был убит. Это огромная потеря. А ——, которого можно было бы пощадить гораздо лучше, месяцами был под огнем в Галлиполи, не будучи задетым.

Я согласен с настроениями Чарли. Что так отчаянно трудно в армейской системе, так это то, что простое течение времени ставит человека, который может быть, и обычно является, грубо глупым, в командование гораздо более умными людьми, чьи жизни находятся в его неумелой власти. Если бы Наполеон, который выиграл свою итальянскую кампанию в 27 лет, был в британской армии, он не стал бы майором до 1811 года. Это безумная система, которую ни один бизнес не решился бы принять. И все же отменять ее нельзя, иначе вы разрушите карьеры 4/5 ваших офицеров. Реформа, которую я хотел бы провести, — это сделать каждое третье повышение в любом полку принудительно независимым от старшинства.

Я сейчас беру несколько уроков арабского, но это гораздо более сложный язык, чем хиндустани, а единственный доступный «мунши» — это полковой переводчик, который не умеет читать и говорит на очень ломаном английском, а единственная доступная книга имеет дело с классическим египетским и сирийским арабским, которые относятся к сегодняшнему арабскому так же, как латынь, французский и итальянский к испанскому. Так что мои приобретения, вероятно, будут ограничены.

Здесь абсолютно нет новостей. Говорят, что подкрепления идут, но не прибыли. Следующая операция должна состояться около 10 ноября.

Амара.

11 октября 1915 г.

Р.К.

Я только что увидел в «Таймс», что Чарльз Листер умер от ран. Это действительно душераздирающе. Все люди, о которых мы так нежно надеялись, что они сделают мир немного лучше для жизни, кажется, уходят. И Чарльз был душой, которую ни одна страна не может позволить себе потерять. Мне так жаль и вас: он, должно быть, был очень дорог вам лично. Как мир возненавидит войну, когда сможет остановиться, чтобы подумать об этом.

У меня было довольно веселое письмо от Фосса с этой почтой. Удивляюсь, что он не был поврежден сильнее, так как пуля, кажется, прошла через некоторые очень важные части его тела. Я довольно сильно боюсь списков, которые неизбежно последуют за нашим многократно восхваляемым наступлением трехнедельной давности. Что касается Дарданелл, это ужасная трагедия. А теперь, когда Болгария против нас, а Греция заблокирована своим королем, успех дальше, чем когда-либо.

Нет, Лули не со мной: я был единственным офицером с пополнением. Что касается впечатлений от нашего окружения, они определенны, но не всегда передаваемы.

Если бы эту местность можно было определенно отождествить с Эдемом, можно было бы предложить совершенно новую теорию грехопадения Адама. Здесь, в Амаре, мы находимся в 200 милях по реке от моря и в 28 футах над уровнем моря. В пределах досягаемости воды будет расти что угодно: но так как турки взимали налог на деревья, финик — единственное, что выжило. Вдоль берегов есть небольшие участки кукурузы и кормовых культур, а вокруг города — несколько огородов. В остальном все место — пустыня и плоское, как эта бумага: за исключением того, что мы можем видеть голые коричневые персидские горы примерно в сорока милях к северо-северо-востоку.

Пустыня здесь и там выращивает маленькие пучки колючего кустарника, в остальном она похожа на кирпичный пол. Весной она затоплена, и по мере отступления паводка грязь запекается в твердую корку, на которой копыто лошади не оставляет следа; но, естественно, поверхность очень неровная в деталях, как грязная дорога после заморозков. Так что она отвратительна как для ходьбы, так и для верховой езды.

Атмосфера не может найти середины между абсолютным безветрием — которое до недавнего времени означало удушающую жару — и яростным беспокойством в виде северо-западных штормов, которые дуют периодически, затуманивая воздух пылью и делая жизнь почти невыносимой, пока они длятся. Эти штормы перестали быть обжигающе жаркими, и через месяц-другой они станут пронзительно холодными.

Жители делятся на бедуинов и городских арабов. Первые кочевые и нагие, живут в хижинах-палатках из тростниковых матов. Последние — прямо как иллюстрации в семейных Библиях.

За что я был бы благодарен в плане литературы, так это если бы вы могли найти портативную и читабельную книгу по истории этих мест. Я знаю, она довольно обширна, но если есть какие-либо подобные книги по более интересным периодам, вы могли бы сказать Блэквеллу прислать их мне: у меня там есть счет. Мой Гиббон описывает деяния первых четырех халифов: но что я хотел бы больше всего, так это последующую историю, багдадских халифов, татарское нашествие, турецкое завоевание и т. д. Для более ранних эпох что-то не слишком эрудированное и очень популярное было бы наиболее подходящим. Марк Сайкс говорит мне, что собирается опубликовать «Маленькую историю ислама Абсула», но так как он все еще дипломатствует здесь, сомневаюсь, что она будет готова к печати в ближайшее время.

Что касается этой кампании, вы, вероятно, будете знать о битве при Куте больше, чем я. Во всяком случае, факты были вкратце таковы. У турок была очень сильно укрепленная позиция у Кута, с 15 000 человек и 35 орудиями. Мы сделали вид, что атакуем их правый фланг, а затем обошли их левый ночным маршем в двенадцать миль. (Две бригады сделали это, в то время как одна бригада удерживала их с фронта.) Затем последовал день тяжелых боев, так как обходящим силам пришлось штурмовать три редута, прежде чем они смогли должным образом вести анфиладный огонь по позиции. Как только они это сделали, весь турецкий резерв появился на их правом фланге, и им пришлось развернуться и победить его, что они и сделали. Но к тому времени стемнело, войска были совершенно истощены и израсходовали всю воду. Никто не мог сказать, как далеко река, поэтому единственное, что оставалось делать, — это бивакировать и ждать рассвета. Ночью турки ушли и спаслись. Если бы мы могли продвинуться и захватить их мост, мы бы почти уничтожили их: но было действительно удивительно, что мы сделали так много в данных обстоятельствах. Наши потери составили 1243 человека, но только 85 убитых. Турецкие потери неизвестны: мы захватили около 1400 человек и 12 орудий: мы похоронили более 400, но не знаем, сколько похоронили местные арабы. Наше преследование было задержано илистыми отмелями на реке, и противник смог выбраться и перегруппироваться на своей следующей позиции, примерно в девяноста милях севернее. Мы сейчас концентрируемся против них, и авторитетно сообщается, что крупные подкрепления были отправлены из Индии. Это означает, что они намерены идти на Багдад. Мне это кажется опрометчивым: но я полагаю, есть большая необходимость утвердить наш престиж в мусульманском мире, даже ценой нашей популярности: ибо Б. — ужасно священное место.

Я также хотел бы от Блэквелла хорошую и актуальную карту этих мест, т.е. от Троады до Персидского залива.

Амара.

21 октября 1915 г.

Матери.

Отсюда трудно быть терпеливым к правительству за то, что оно не занимает более смелую линию во всем и не говорит откровенно, чего оно хочет. Они всемогущи, если бы только они вели. Теперь мы слышим, что Карсон ушел в отставку. Я не могу связать это с кризисом призыва, но там не сказано, что это из-за плохого здоровья: это загадка.

Жизнь здесь, как обычно, лишена событий. Я почти закончил «Женщину в белом». Это действительно один из лучших триллеров, что я читал, и граф Фоско более чем оправдывает мои ожидания: интересно, держит ли Холдейн белых мышей. Я также закончил Теннисона. Я прочитал его полностью в течение года, что является лучшим способом читать поэта, так как можно проследить развитие его мыслей. Его ум, по моему мнению, был глубоким, но не очень широкого диапазона, и странно абстрактным. Его единственные насущные интеллектуальные проблемы — это проблемы бессмертия и зла, и он пришел к своей точке зрения на них до сорока лет. Он никогда не продвигается и не отступает от позиции, обобщенной в предисловии к «In Memoriam», 1849 г. Результат в том, что его поздним работам не хватает вдохновения беспокойства и открытия, и он склонен вкладывать все больше своего гения в технику стиха и меньше в смысл. Версификация изумительна, но от нее устаешь, и ему часто нечего сказать, и приходится растягивать банальности богатым языком. Это чувствуется даже в «Идиллиях короля», которые являются лучшими из его поздних или средних длинных усилий: они искусственны, не импульсивны; Вергилий, не Гомер; Мередит называет их «дендистскими флейтами», что является преувеличением. Но я вполне понимаю, насколько раздражающим должен быть Теннисон для таких ярых скептиков, как Мередит и школа, которая сейчас находится на подъеме. Для них поэт — это по сути бунтарь, а Теннисон отказался быть бунтарем. Вот почему они не могут быть справедливы к нему и обвиняют его в поверхностности. Я думаю, это очень поверхностная критика его. Он видел и излагает всю позицию бунтарей — «In Memoriam» во многом является дебатами между точкой зрения Шелли-Суинберна и христианской. Только он излагает это так абстрактно, что для людей, знакомых с конкретной и гуманизированной диалектикой Браунинга, это кажется холодным и искусственным. Но это действительно его самая искренняя и глубокая мысль, и он сознательно отвергает позицию бунтаря как интеллектуально и морально несостоятельную: и принимает позицию соглашательского агностицизма по проблеме зла, подчиненную непоколебимой вере в бессмертие и Любовь Божью. Это красная тряпка для ваших Суинбернов. Вот почему я просил вас прислать мне Суинберна, так как я хочу докопаться до сути его позиции. Шелли я знаю, и она, на мой взгляд, гораздо более очевидная, легкая и поверхностная, чем у Теннисона: к тому же основана на искаженном взгляде на христианство. Шелли, по сути, хотел упразднить христианство как первый шаг к обучению людей быть христианами.

Из всех агностиков Мередит — тот, кто больше всего привлекает меня: но я не читал его поэзии, которая, как я полагаю, содержит гораздо больше его философии, чем его романы.

P.S. Я только что увидел ваш призыв в «Хэмпшир Геральд» на 500 фунтов для моторной лодки-амбуланса, в котором вы говорите, что Красный Крест уже прислал нам две такие лодки. Все, что я могу сказать, это то, что никто в этом полку никогда не видел и не слышал об этих лодках: и они, безусловно, не использовались для транспортировки больных и раненых ни из Насирии, ни из Кута. Если бы они были в Месопотамии вообще, невероятно, чтобы мы не слышали о них.

Амара.

22 октября 1915 г.

Л.Р.

Я не думаю, что есть какая-либо вероятность приезда Лули сюда. Во-первых, наш батальон 1/6-й слишком слаб, чтобы позволить себе еще одно пополнение в настоящее время; и даже если бы он прислал его, есть много офицеров, которых спросили бы раньше Лули. На самом деле мы только что услышали, что мы, 1/4-й, получаем крупные подкрепления из наших собственных ресурсов, а именно 250 человек из 2/4-го в Кветте и 50 из тех, кто был отправлен по болезни в жаркое время года.

Ваше письмо от 5 сентября пришло значительно позже письма от 22 сентября.

Я рад, что —— оптимистичны: если бельгийцы могут быть, мы должны быть способны. Но я не могу отделаться от ощущения, что правительство прискорбно слабо и нуждается в лидерстве: политика держать нацию в неведении кажется мне безумной.

Здесь нет новостей. Мы по-прежнему делаем очень мало работы, но погода вполне приятная. Я очень хорошо себя чувствую.

Делать особо нечего. Местность очень скучная для ходьбы и верховой езды.

Птиц здесь очень мало по сравнению с Индией. На реке есть пегие зимородки. На затопленной земле и особенно на илистых отмелях вокруг нее есть большое количество куликов, кентских и галстучных зуйков, песочников и ходулочников, крачек и чаек, уток и чирков, цапель и журавлей: но так как в радиусе мили от них нет ни травинки, нет никаких условий для наблюдения, тем более для стрельбы.

Есть несколько канюков и соколов и несколько коршунов, но стервятники отсутствуют. Нет ни змей, ни крокодилов. Уборка отходов оставлена собакам и шакалам; и есть серая ворона, не очень многочисленная, которая свойственна этой стране, имеющая белый цвет там, где европейские и восточноазиатские виды имеют серый — красивая птица. В реке есть несколько акул и огромное изобилие карпоподобной рыбы, которая достигает очень больших размеров. Квартирмейстер может покупать две 70-фунтовые рыбы каждое утро для завтрака солдат, и ему предлагали одну в 120 фунтов.

Амара,

31 октября 1915 г.

Н.Б.

Я очень надеюсь, что ваши «пятьдесят подводных лодок» — это правда. Я не буду высокого мнения о вас, если вы не сможете получить официальное подтверждение от кузена Артура: но если он непроницаемо сдержан, вы могли бы по крайней мере заставить его объяснить — или передать мне, если вы уже знаете, — какой мыслимый вред это могло бы принести, если бы мы опубликовали голые цифры подводных лодок, «учтенных» без каких-либо подробностей о том, когда, где или как.

Что касается этой кампании, это старая история Империи, повторяющаяся снова. Когда она началась, они только хотели обезопасить нефтепровод и защитить британские интересы в Басре. Но они обнаружили к своему великому удивлению, что нельзя комфортно оставаться в низовьях великой реки с врагом над вами, не больше, чем вы могли бы жить в квартире, когда жилец сверху постоянно угрожает вашей жизни. Река, такая как Тигр или Евфрат, — это единое целое, и сила, которая занимает ее устье, неизбежно будет притянута к ее истоку, если только она не встретит границы сильного и цивилизованного государства на пути. Турция не будет ни тем, ни другим после войны.

Что произошло до сих пор?

Dec.-Jan.

Мы заняли Шатт-эль-Араб до Курны. Мы сидели смирно. Турки, базирующиеся в Насирии, атаковали нас и почти отбили Басру.

April

Мы разбили их при Шайбе и ради безопасности должны были оттеснить их от их базы.

May

Затем двойное наступление на Амару и Насирию.

July

Мы вытеснили турок, и они незамедлительно перегруппировались у Кута и приготовились снова угрожать нам. Поэтому мы снова продвинулись вперед и разбили их у Кута.

September

Теперь они перегруппировались в точке, всего в двадцати милях от ——, их нынешней базы. Мы пойдем на них там, без сомнения, и оттесним их еще раз. Но к чему все это ведет? Представьте, что мир восстановлен. Какой будет Турция? Она будет банкротом, хаотичной, совершенно неспособной поддерживать порядок среди этих кровожадных бедуинов. Страна была бы второй Персией под ее властью. Персия достаточно невыносима для европейцев, которые торгуют там в настоящее время: но положение этой страны могло бы легко стать хуже. Мы обязаны контролировать часть от Басры до моря, чтобы защитить существующие интересы. Все будущее этой области — как и всей Месопотамии — зависит от научной схемы дренажа и ирригации. В настоящее время половина страны — болото, а половина — пустыня. Почему? Потому что при турецком правлении река никогда не углубляется, берега никогда не ремонтируются, случайные арабы могут прорыть беспорядочные каналы и оставить их образовывать болота, и так далее. Теперь схема ирригации и дренажа жизненно необходима, но (1) она включает большие затраты; (2) чтобы быть эффективной, она должна начинаться далеко вверх по течению; (3) должна быть безопасность для хорошего управления не только области, включенной в схему, но и всего течения реки выше нее. Эти азиатские реки — коварные вещи: они текут сотни миль через аллювиальные равнины, которые плоские, как ваша ладонь. Здесь, в Амаре, в 200 милях от устья Тигра, мы находимся всего в 28 футах над уровнем моря. Следовательно, русло реки очень легко изменить. Посмотрите на карту Стэнфорда этого региона и увидите, как Евфрат потерял себя между Насирией и Басрой — «старое русло», «новое русло», ручьи, болота, озера, зоны затопления и так далее; это место — кошмар. Подобные вещи могут случиться где угодно, если реку запустить. Так что наши схемы для Нижней Месопотамии могут быть испорчены бездействием тех, кто владеет верховьями реки: не говоря уже о безопасности торговых путей, которые были бы во власти диких арабов, если Турция рухнет.

Все это склоняет меня все больше верить, что мы будем вынуждены, рано или поздно, занять всю месопотамскую равнину до Мосула или до той точки, которая является южным пределом российского контроля. Сначала я выступал за «нейтральную зону» от Мосула до Кута, и я не удивлюсь, если этот план все еще находит поддержку на родине. Но, честно говоря, я не вижу перспектив для достаточно сильного правительства, чтобы сделать нейтральную зону работоспособной; напротив, все указывает на поглощение персидской нейтральной зоны либо нами, либо Россией, вероятно, нами.

Я все еще капитан, но больше не командир роты. Прибыло большое пополнение из Индии, 11 офицеров и 319 человек из 1/4-го и 2/4-го, вернувшиеся после болезни. Я теперь второй в командовании роты приличного размера.

Амара.

10 октября 1915 г.

Отцу.

Я согласен с большинством ваших размышлений о моральном оправдании войны. Война — это зло, поскольку она является порождением греха и влечет за собой еще больше греха и немало страданий. Но это не значит, что воевать обязательно неправильно. Как только зло вступает в действие, один из его главных результатов состоит в том, что у добрых людей остается лишь выбор из нескольких зол, при котором меньшее зло становится долгом. Я не готов сказать, что мы были полностью невиновны во всей череде событий, приведших к этой войне, но в ситуации июля 1914 года, порожденной различными греховными деяниями, я совершенно уверен, что наш долг заключался в том, чтобы сражаться, и что наш долг — продолжать борьбу, пока германский милитаризм не будет сокрушен. И я, безусловно, не могу поверить, что мы не должны были заключать такой договор с Бельгией, какой заключили. Вы должны взглянуть в лицо тому факту, что дух, порождающий войну, все еще доминирует. Боритесь с этим духом всеми силами, но пока он существует, не думайте, что ваш долг — просто держаться в стороне от войн. Мне это кажется очень эгоистичным и узким взглядом. Что касается Господа нашего в штыковой атаке, то это нелегко себе представить, но скорее потому, что это несовместимо с Его миссией, а не с Его характером. Я не могу представить христианина, получающего удовольствие от штыковой атаки, повешения преступника, опрокидывания столов менял или любой другой формы насильственного возмездия.

Ваше наблюдение за цеппелином, должно быть, было захватывающим. Вы не уточняете, было ли это днем или ночью. Мне любопытно, упомянет ли об этом моя следующая пачка «Таймс». Очевидно, что повредить цеппелины артиллерийским огнем очень трудно, но я не совсем понимаю, почему наши аэропланы не могут сделать больше против них. Неужели они успевают вернуться в Германию до рассвета?

На этой неделе я трижды выбирался на охоту с Патмором из 1/7-го батальона Гэмпширского полка, и мы добыли соответственно трех куропаток, шесть куропаток и семь голубей. Куропатки здесь крупные, черные, размером с молодую шотландскую куропатку, и очень вкусные, но скоро они здесь переведутся, поскольку мы действуем примерно так же, как «офицеры» в Блэкмуре. Голубей приняли за рябков, и они, безусловно, прилетают из пустыни очень похоже на них, но в добытом виде они очень похожи на горлиц.

По пути домой после первой охоты я видел, как сокол поймал ласточку на лету. Он промахнулся по одной, и мы наблюдали за ним. Он пролетел прямо и довольно быстро мимо нас, как раз в пределах выстрела, довольно высоко. Ласточка неслась на полной скорости с противоположной стороны и пролетела бы выше и правее сокола, примерно в 6 футах от него. Последний не обращал на нее внимания до решающего момента, когда он резко свернул и метнулся вверх, точно так же, как сама ласточка делает это за мухами, и ловко схватил ласточку когтями. Затем он продолжил свой путь так спокойно, что если бы вы отвели от него взгляд на 1/5 секунды, вы бы и не заметили, что он отклонился от курса. Затем он спланировал вниз и опустился на землю примерно в 400 ярдах от нас.

Я написал Топу такие подробности битвы при Куте, какие смог собрать со слов очевидцев, но не думаю, что это надежный отчет, и вы, вероятно, найдете официальную версию несколько иной, когда она появится. В любом случае, сейчас, по-видимому, не подлежит сомнению, что мы намерены продвигаться к Багдаду, несмотря на ваш Beatus possidens. Только нехватка воды и истощение войск помешали взять гораздо больше в этот раз, а теперь они сосредотачиваются против следующей позиции, в 90 милях севернее. Мы снова слышим из надежных источников, что прибывает 8000 человек пополнения. Они, безусловно, понадобятся, если мы хотим удержать Багдад. Мне это кажется очень опрометчивой авантюрой, особенно учитывая, что вмешательство Болгарии может позволить туркам отправить армейский корпус в Багдад, и в этом случае нам определенно пришлось бы отступить.

Амара.

День всех святых, 1915 г.

Р.К.

Ваши письма были такими удивительно регулярными, что я боюсь, как бы трехнедельный перерыв не означал, что вы заболели, но я не могу удивляться тому, что кто-то дома сломался под постоянным напряжением близости событий и частых новостей. Месопотамия и выходящие дважды в неделю сводки Рейтер, безусловно, являются эффективными успокоительными, а самый душераздирающий кризис русских армий лишь благодаря своей непонятности не становится чем-то обыденным. Даже душераздирающие потери, доходящие до нас с пятинедельным опозданием, не ранят так сильно, как в Англии.

Жизнь здесь требует Джейн Остин, чтобы ее описать. Наши интересы сосредоточены на самых нелепых предметах. Недавно они приняли церковный оборот, о чем, я думаю, стоит вам сообщить. Станция на две недели осталась «духовно» под присмотром дьякона ИМКА, и в офицерской столовой разгорелась жаркая дискуссия о том, кто такой дьякон. Преобладающее мнение заключалось в том, что он «в церкви», но не «рукоположен»; до сих пор инстинкт мирян был здравым, хотя и немного расплывчатым. Затем наш шотландский квартирмейстер заявил, что дьякон так же хорош, как священник, поскольку может носить стихарь, но уступает священнику в том, что не может вас обвенчать. Но вопрос, который имел для нас наибольший практический интерес, заключался в том, может ли он нас похоронить. В конце концов решили, что может, но, к счастью, на деле его функции ограничились организацией футбольного турнира и показом кинофильма.

Его сменил священник из печально известной Бомбейской епархии, который принялся передвигать стол, выполняющий роль алтаря, к восточной стороне комнаты Королевской территориальной артиллерии и обставлять пространство вокруг него, придавая ему слабое сходство с церковью. Но больше всего догадок вызывает «зеленая вещь, которую он носит поверх стихаря на ранней службе и снимает перед парадной службой». Я предположил, что это мера предосторожности против этих прохладных утренников.

У Гиббона больше сказано об этих краях, чем я думал, и я обнаружил, что он упоминает их время от времени вплоть до 1453 года, так что если вы не смогли найти подходящую книгу, я могу продолжить чтение этого философского резюме.

К нам из Индии только что прибыло большое пополнение: 11 офицеров и 319 рядовых. Это отчасти вернувшиеся после болезни, но в основном 2/4-й батальон из Кветты. Теперь мы будем довольно внушительной силой.

Холодная погода теперь почти установилась. Температура выше 80° держится лишь несколько часов в день, а с 8 вечера до 9 утра я ношу шинель. Старший капитан, прибывший с пополнением, принял роту «А», а я остаюсь вторым в командовании. В настоящее время делать нечего — около одного часа в день.

Интересно, знаете ли вы кого-нибудь из офицеров в этом пополнении. Есть Читти из Баллиол-колледжа, современник Лули, и некий Элтон среди вновь прибывших, говорят, обладатель двойного диплома с отличием.

Меня назначили цензором гражданских телеграмм.

Я не вижу перспектив мира еще год, и не думаю, что мы покинем эту страну до того, как пройдет много времени после заключения мира. Раньше я думал, что мне нелегко наскучить, но трудно сохранять свежий и живой интерес к этой самой плоской и пустой из стран.

P.S. Вторник. Почта в этот раз пришла до отправки исходящей, и в ней ваше письмо от 1.10.15. То, что вы сообщаете о Чарльзе Листере, — именно то, чего я ожидал. Элемент всех лучших жизней заключается в том, что их владельцы безрассудно ими распоряжаются, но это слабое утешение — знать, что ему это не совсем удалось.

Большинство моих новых писем довольно мрачны насчет французского наступления. Мы использовали газ, и нас задержали, а короли на Балканах водят нас за нос.

Элтон, кстати, учился в Баллиол-колледже, стипендиат 1911 года, и знает вас, хотя индивидуально или коллективно — не знаю.

Также с пополнением прибыл некий Пири из Эксетер-колледжа.

Амара.

4 ноября 1915 г.

Л.Р.

Прилагаю отрывок из речи, которая могла бы быть произнесена вами, но была произнесена — как вы думаете, кем? Нашим современным святым Давидом.

Я прочитал «Испытание битвой» Оливера перед отъездом из Агры. Большинство моих родственников прислали мне по экземпляру. Пока только один прислал мне «Теизм и гуманизм» А.Дж.Б.: книги всегда приветствуются, но поскольку их конечная судьба весьма неопределенна, разумнее придерживаться дешевых.

Я думаю, идея Р. об «Лиге экономии» просто восхитительна. Я бы очень хотел услышать подробности их экономии.

Надеюсь, вы заметили переписку в «Таймс» о диких птицах и фруктоводах, и то, что последние намерены призвать на помощь Министерство сельского хозяйства для истребления первых.

Птиц здесь становится больше по мере похолодания. Гуси, утки и чирки летают каждый день. Во вторник мы подстрелили красноголового нырка, а вчера — чибиса. Большие стаи квакв посещают затопленные земли, и грачи стали обычным явлением. Несколько недель назад в огромном количестве появились белые трясогузки, а севернее сообщают об огромных стаях рябков.

Поскольку новостей нет, возможно, вам будет интересно узнать, как мы живем на этих квартирах.

Дом в целом очень удобный, хотя и холодный, так как в больших окнах нет стекол, и преобладающий северо-западный ветер продувает его насквозь, а каминов нет.

Что касается нашего образа жизни, мой день проходит почти однообразно следующим образом:

6.30 a.m.
 
Am called and drink 1 cup cocoa and eat 4 biscuits.
7.15 a.m.
 
Get up.
7.45 a.m.
 
Finished toilet and read Times till breakfast.
8.0
 
Breakfast. Porridge, scrambled eggs, bread and jam, tea.
8.30-9.15.
 
Read Times.
9.15-10.15.
 
Parade (or more often not, about twice a week 1 parade).
10.15-1.0
 
Read and write, unless interrupted by duties.
1.0
 
Lunch. Cold meat, pudding, cheese and bread, lemonade.
1.30-4.0.
 
Read and write.
4.0.
 
Tea, bread and jam.
4.30.
 
Censor Civil Telegrams.
4.45-6.15.
 
Take exercise, e.g., walk, ride, fish, shoot, or play football.
6.15.
 
Have a bath.
6.30-7.30.
 
Play skat, or talk on verandah.
7.30.
 
Mess. Soup, fish, meat, veg., pudding, savoury, beer or whisky.
8.45-10.15
 
Bridge.
10.15.
 
Go to bed.

Таково героическое существование тех, кто несет бремя своей страны в этом отдаленном и трудном уголке земного шара!

Приложение.

«Тем временем, давайте отбросим личные обвинения. Это яд для любого доброго совета. В каждом споре есть мелкие людишки, которые полагают, что их собственные мотивы при выборе линии поведения являются самыми возвышенными и благородными, но что те, кто осмеливается с ними не соглашаться, движимы самыми низменными личными целями. Такие люди — небольшая фракция, но именно они являются смутьянами, которые много раз превращали дискуссию в раздор. Их цель, по-видимому, состоит в том, чтобы сеять недоверие и раздор среди людей, чье сотрудничество необходимо для национального успеха. Этих существ следует безжалостно искоренять всеми сторонами, как только их замечают ползающими по полу».

Амара.

18 ноября 1915 г.

Л.Р.

Поскольку на этой неделе отправляется рождественская почта, у меня есть время лишь пожелать вам всяческих благ, и особенно тех, что приносят мир и добрую волю, в которых сейчас так остро нуждаются.

Мне ужасно жаль слышать, что у С. возобновился рак. Нам сейчас нужно больше людей ее типа. Я молюсь, чтобы она справилась с этим, но нет болезни, которая оставляла бы меньше надежды.

Полагаю, всех поражает слабость демократии в военное время по сравнению с автократией вроде германской. Это жалоба такая же старая, как Демосфен. Но это не поколебало мою веру в демократию как в лучшую форму правления, потому что простая сила и эффективность — не мой идеал. Если бы волшебник предложил завтра превратить нас в государство по германскому образцу, я бы не принял это предложение, даже ради победы в войне.

Амара.

23 ноября 1915 г.

Матери.

Вчера на футболе я потянул мышцу ноги и поэтому сегодня вообще не могу наступить на ногу. Это большая неприятность, так как боюсь, что это помешает мне отправиться в наш небольшой поход в пустыню, который, вероятно, состоится в следующий понедельник.

Новости о бое при Сулейман-Паке пришли вчера утром, и у нас был выходной по случаю, и было приказано дать салют из двадцати одного орудия. Первая попытка в 8 утра была нелепым фиаско. У добровольческой артиллерии не было холостых зарядов, и они зарядили орудия обычным кордитом. Результат был таков, что каждый выстрел звучал примерно как ружейный, а пакет кордита вылетал из ствола и мирно горел на земле в десяти ярдах, как бенгальский огонь. Горриндж прибыл в разгар этого в ярости и прекратил представление. Я сделал снимок, как он это делает, надеюсь, получится. Затем он приказал дать салют в полдень боевыми снарядами. Это было довольно занимательно. Они пристрелялись по затопленной земле, куда мы ходим за гусями, на 3700 ярдов, и снарядам потребовалось около десяти секунд, чтобы долететь. Между нами и водой были арабские пастухи со своими стадами, и им это, похоже, не понравилось. Они «презирали песчаную ливийскую равнину, как тот, кто хочет успеть на поезд».

Четверг. Как назло, вчера в час дня пришел приказ половине батальона (включая роту «А») немедленно двигаться вверх по реке, и после обеда и вечера, полных суеты и смены планов, они только что отправились сегодня утром. Моя несчастная нога не дает мне поехать с ними, но сегодня ей гораздо лучше, и я надеюсь, что смогу отправиться на следующем судне. Пункт назначения неизвестен, но это может быть только Кут или Багдад, и я делаю вывод о последнем из фактов: (1) что штаб (командир, адъютант, квартирмейстер и т.д.) уехал, а это значит, что вторая половина батальона, вероятно, последует вскоре; и (2) что им не понадобится целый батальон в Куте. Масштаб гарнизона здесь примерно таков: города до 5000 человек — одна рота или ничего, 5000–10000 — две роты. Свыше 10000 — (номинально) батальон, кроме Басры, где всего три человека и один мальчик. Багдад, будучи около 150 000, может разумно потребовать две бригады или дивизию. Мы еще не слышали, взяли ли мы Багдад. Им, возможно, придется еще повоевать, хотя большинство людей так не думает.

Постараюсь отправить телеграмму перед отъездом.

Военный врач говорит, что я слегка перенапряг икроножные мышцы. Я довольно высоко подпрыгнул за отскакивающим мячом во время бега и приземлился как-то так, что левая нога вывернулась, колено согнулось не в ту сторону, и я перенапряг мышцы задней части икры. Но я уже могу ходить с двумя палками и надеюсь, что смогу сесть на судно через два-три дня. Неделя на судне даст ноге дополнительный отдых.

Амара.

 1 декабря 1915 г.

Матери.

Смерть Софи затронула меня сильнее, чем любая другая со времен смерти Гоппы. Она была самой близкой из всех моих тетушек, так как у меня остались постоянные воспоминания о ней с самых ранних времен, которые я могу помнить, до тех пор, пока она не уехала жить в Оксфорд. Я всегда был предан ей, и она обладала почти сверхъестественной способностью читать мои мысли. Я не чувствую, что в смерти для нее могла быть хоть тень горечи, хотя она любила жизнь, но в ее обстоятельствах есть что-то горестно-патетическое: боль, одиночество, несчастье войны.

Я думал о ней весь вчерашний день. Закат был самым чудесным из тех, что я видел здесь, и казалось, что он говорит: хотя Бог может быть очень грозным, Он в то же время в высшей степени нежен и прекрасен. Каким пустым и бессмысленным был бы закат для последовательного материалиста, как отмечает А.Дж.Б. в своих лекциях.

Результатом публикации того, что он назвал моим «гимном», в «Таймс» от 15 октября, стала просьба от одного ревностного социалиста разрешить напечатать его на карточках по 8 шиллингов 6 пенсов за 1000 штук, чтобы создать спрос на скорейший мир! Но я не мог не сосредоточить свои мысли о Софи в этих строках:

Strong Son of God is Love; and she was strong,

For she loved much, and served;

Rejoiced in all things human, only wrong

Drew scorn as it deserved.

Fair gift of God is faith: 'twas hers, to move

The mountains, and ascend

The Paradise of saints: which faith and love

Made even Death her friend.

Моя нога намного лучше, но я все еще пробуду здесь несколько дней, так как мне нельзя уезжать, пока я не буду готов к маршу. Очень досадно, что я не могу заниматься физическими упражнениями. Я был в такой великолепной форме, а теперь снова стану совсем мягким. Однако есть компенсации. Остальные только в Куте, который такой же скучный, как это место, и гораздо менее комфортный, и у них только 60-фунтовые комплекты, что означает чертовски мало.

Суинберна я начну, когда почувствую себя сильнее. «Золотой осел» не пришел. Я заказал его много лет назад, до войны, чтобы его прислали по выходе в свет. Это любопытный продукт латинского декаданса, примерно второго века; первое заметное отступление от классического стиля. Самое знаменитое в нем — история Купидона и Психеи: разве Корреджо не написал ее на стенах дворца в Риме? Я ходил смотреть ее с Софи.

Амара.

 8 декабря 1915 г.

Матери.

Мы теперь более веселы. Во-первых, нам не так холодно. Ветер стих, и мы придумали различные схемы для смягчения чрезмерной вентиляции. Я повесил два ярких арабских ковра над своим окном, проложив между ними слой «Таймс». Кому-то из гениев пришло вдохновение, действуя по которому, мы поставили палатку в столовой. Она как раз подходит и имеет огромный успех. Наконец, я послал своего слугу купить угольную жаровню. Это тоже большой успех. Три пенса угля горят целую вечность и дают массу тепла, и нет ни запаха, ни дыма: гораздо лучше любой печки, которую я когда-либо встречал. Так что мы живем во многом как троглодиты в темноте, но в сравнительном тепле. Между завтраком и чаем можно посидеть на солнечной стороне веранды вокруг внутреннего двора, хотя всем солнечным светом все еще приходится делиться с мухами, но они уже не те, что были, больше похожи на английских октябрьских мух.

Во-вторых, насколько мы можем судить, основные неприятности вверх по течению позади. Мой отчет папе в прошлой почте был не очень точным, но я напишу ему факты снова, в свете более полной информации. В любом случае, они сейчас вернулись в Кут и должны быть в состоянии позаботиться о себе, пока не подойдет наше пополнение. Первые два судна с грузом прибыли сюда сегодня утром и продвигаются дальше. Но это был серьезный откат, и он может иметь очень плохие последствия здесь, в Индии и Персии, если не будет немедленно отомщен.

Из-за того, что «Сальсетт» сел на мель, на этой неделе почты не будет.

Моя нога остается в том же состоянии. Я могу довольно хорошо ходить, слегка прихрамывая, но врач не разрешает мне ходить более пятидесяти ярдов. Я очень благодарен, что меня остановили от поездки в Кут. Рота «А» работала там на пределе сил, окапываясь и устанавливая проволочные заграждения. А теперь им придется выдержать осаду на сорокадневном рационе, пока Янгхазбенд и Горриндж не смогут их деблокировать. Так что я был бы там очень лишним. Я всегда чувствовал, что мой выход в футбольный мир должен быть чреват судьбой, и так оно и выходит.

Я читал кое-что из Суинберна. Он разочаровывает меня как ум — извращенный, фантастический и запутанный. Неясный, когда он хочет что-то сказать, он еще хуже, когда не хочет сказать ничего. Как воображение он чудесен. Его поэзия — это на самом деле серия ярких и теснящихся картин, удерживаемых вместе лишь несколькими общими и свободными, хотя и крупными идеями. Его стиль удивительно музыкален, но перегружен классической многословностью и сложным синтаксисом. Такой контраст с Теннисоном, где идея сияет из языка, который настолько прост, что кажется неизбежным, и все же удивительно тонок, а также музыкален.

Амара.

12 декабря 1915 г.

Р.К.

В стрессе этих времен я не могу вспомнить, когда писал в последний раз или что говорил, поэтому, пожалуйста, простите повторы и неясности.

Позвольте начать с 24 ноября, дня, когда мы услышали о победе при Ктесифоне или Сулейман-Паке. В тот день после обеда я повредил ногу на футболе и с тех пор ковыляю, сначала со слоновьей икрой, а теперь с водянистым коленом, которое, однако, подобно Тигру, с каждым днем становится менее водянистым.

На следующий же день (25 ноября) половине батальона, включая мою роту «А», было приказано двигаться вверх по реке, и они отбыли на следующее утро, оставив меня в ярости от того, что я якобы пропустил прогулку в Багдад. Но провидение, как вы можете заметить в своей следующей проповеди, часто добрее, чем кажется. Через два дня я уже мог ходить и попытался сесть на судно, но офицер по морским перевозкам остановил меня в последний момент. (С тех пор я угостил его бенедиктином за это.)

Тем временем события происходили вверх по реке. Отчет пресс-бюро, я полагаю, сжимает многое в «Впоследствии наши силы заняли позицию ниже по реке» или нечто подобное, façon de parler. Произошло следующее. Мы атаковали без резервов, полагаясь на то, что у врага их нет. Мы делали это несколько раз успешно: действительно, наша численность обычно диктовала необходимость. В этот раз, если бы мы подождали, пополнение было бы в пути. Но я забегаю вперед.

Что ж, мы атаковали и захватили их первую линию и половину второй, прежде чем темнота остановила нас. Успешный день, хотя и дорогой по потерям. Мы бивуакировали на их первой линии. Рассвет открыл неприятный сюрприз в виде сильных вражеских подкреплений, которые, как говорят, обманули наших шпионов, избежав Багдада: 5000 человек. Поскольку мы начали дело силами около 12 000 против их 15 000, это было серьезно. Они атаковали и были отбиты. Днем они снова атаковали в плотном строю: наша артиллерия косила их, но они шли и шли, продолжали всю ночь, со все новыми подкреплениями, доведя их численность до 30 000 в общей сложности. К рассвету наши люди были истощены, а позиция — непригодна для обороны. Был отдан приказ об отступлении, что означало девяносто миль назад к Куту по выжженной бильярдной доске. Враг давил всю дорогу. Однажды они окружили нашу тыловую бригаду. Два офицера прорвались через их передние линии, чтобы отозвать переднюю часть. В другой вечер мы разбили лагерь и оставили его пустым, чтобы задержать врага. Ежедневно велись арьергардные бои. Пять лихорадочных дней вернули нас в Кут без беспорядка или больших потерь в людях, но потери в материальной части были огромны. Все возможные припасы были подтянуты близко к линии огня, чтобы облегчить наше преследование: в основном на баржах, остальное на телегах. Раненые заполнили все телеги, поэтому от этих припасов пришлось отказаться. Тигр — это лабиринт из грязевых отмелей, скрученный штопором, не река для поспешного отступления перегруженных барж под огнем. Вы можете представить себе эту сцену. Отчеты расходятся в том, что мы потеряли. Безусловно, две канонерские лодки (уничтожены), один монитор (выведен из строя и захвачен), телеграфная баржа и баржа с припасами, помимо всех припасов, сброшенных на берег. Большинство отчетов добавляют одну баржу с больными и ранеными (400), баржу с аэропланом и разное количество барж с припасами. В людях от начала до конца мы потеряли почти 5000: турки около 9000 — конечно, это догадка.

Сказ о горе почти завершен. Моя рота «А» добралась до Кута и была брошена на лихорадочное окапывание и установку проволоки. Теперь все силы там, около 8000 человек, отрезаны и осаждены. У них есть рационы (некоторые говорят, половинные) на шесть недель или два месяца, и боеприпасы. Их бомбардируют, и один раз атаковали, но легко отбили. Мы не беспокоимся о них, но я со своей ногой (как еще один эгоист) не могу не радоваться, что я не там. Я хотел бы быть там, чтобы опекать своих людей. Наш майор ранен, а другие офицеры — младенцы, капитан, к счастью, колониальный.

Тем временем наше пополнение появилось в большом количестве и ожидает, что сможет деблокировать Кут к концу месяца. Я не должен слишком детализировать. На самом деле я сомневаюсь, что это или любые другие письма будут пропущены на этой неделе. Людям разрешено писать только открытки. У дорогого цензора больше оправданий, когда дело касается индийцев. Я могу совершать короткие прогулки сейчас. Жизнь довольно медленная, но, к счастью, у меня есть несколько книг.

Амара.

20 декабря 1915 г.

Н.Б.

На этой неделе нужно ответить на двойную почту, а времени всего два дня, так что это может быть довольно поспешно.

Я получаю «Раунд Тейбл». Не думаю, что он предлагает Мировое Государство как практическую политику, а лишь как единственный идеал, которым ум может удовлетвориться как конечной целью. Если вы верите в долг перед всем человечеством, логика не остановится перед политическим братством мира, поскольку национальная лояльность в конечном счете подразумевает отрицание вашего долга перед всеми, кто находится вне вашей нации. Но на самом деле, конечно, люди находятся под влиянием чувств, а не логики, и я согласен, что, по крайней мере, на долгие века Мировое Государство не вдохновило бы на лояльность. Я даже не думаю, что Британская Империя долго бы вдохновляла, если бы полагалась только на чувство метрополии как дома. Лояльность каждого доминиона Империи в будущих поколениях будет в значительной степени укоренена в его собственном отличительном национализме, как бы парадоксально это ни звучало: по крайней мере, я так считаю.

Пожалуйста, не воздерживайтесь от комментариев о текущих событиях из страха, что они будут несвежими. Это не так, потому что мои «Таймс» современны вашим письмам, а количество новостей, которые мы получаем от Рейтер, ничтожно. Действительно, Рейтер в основном просвещают нас о событиях в Месопотамии. Вчера вечером мы услышали, что Чемберлен объявил в Палате, что турки потеряли 2000, а арабы 1000 человек в атаке на Кут 12 декабря: это было абсолютно первое, что мы об этом услышали, хотя Кут находится всего в девяноста милях по прямой, и моя рота там! Все, что мы слышим, — это их потери, трижды в неделю. Сейчас они составляют 2 убитых и 11 раненых из 180: почти все из моей роты и 3 раненых из моего пополнения.

Я очень хочу быть там, чтобы присматривать за ними, беднягами, но должен сказать, что взгляд британского солдата на то, что в таком месте, как Кут, желательно находиться per se, никогда не перестает меня удивлять, как бы привычен он ни был. У меня был еще один пример этого вчера вечером. Около двенадцати человек из моего пополнения остались на различных обязанностях, когда рота так поспешно ушла вверх по реке. Услышав, что мое колено стало намного лучше, они прислали мне депутата с просьбой приложить все усилия, чтобы взять их с собой, если я поеду вверх по реке. Я, конечно, согласился, но что, как обычно, поразило меня, так это то, что мотивы, которые я могу понять — что долг с ротой, когда вокруг неприятности, или даже что приятнее быть с друзьями в Куте, чем в одиночестве в Амаре, — вообще не проявились. Две вещи, на которых он постоянно настаивал, были: (1) так скучно пропустить «драку» и (2) может быть, за Кут дадут особую планку, и мы не хотим ее пропустить. Они, очевидно, считают роту в Куте счастливчиками, которым выпало удовольствие: «удовольствие», если проанализировать (чего они не делают), состоит из 20-фунтовых комплектов в декабре, половинного рациона, более или менее регулярных бомбардировок, отсутствия нормальных квартир, магазинов, писем и очень тяжелой работы!

Моя нога определенно лучше сейчас. Я могу пройти полмили, не чувствуя никакой боли, и скоро надеюсь пройти милю. Есть упрямое маленькое припухшее пятно, которое не исчезает прямо рядом с коленной чашечкой, но военный врач говорит, что я могу увеличивать свою прогулку каждый день до того момента, когда она начнет болеть.

У нас здесь не было дождя почти месяц, но вокруг легкие облака, которые создают самые великолепные закаты, что я когда-либо видел.

Отрывок из письма матери.

Декабрь 1915 г.

Я с нетерпением жду этого похода. Четыре месяца — достаточно большой кусок времени, чтобы провести его в Амаре, и в этом походе, вероятно, будет больше интереса и меньше сражений, чем можно было бы получить на любом другом фронте. Цензор здесь как следует нагнал страху, так что я, вероятно, не смогу рассказать вам ничего о наших передвижениях или отправить вам какие-либо телеграммы, но я буду стараться давать вам знать что-то каждую неделю; и если мы будем в пустыне, мы обычно договариваемся — и я постараюсь — чтобы какой-нибудь офицер, который находится в пределах досягаемости почты, написал вам строчку, что я в порядке (о чем он узнает по беспроводной связи), но не могу писать. Это то, что мы делали для людей в Куте. Но пробелы неизбежны, и они будут иметь тенденцию становиться более частыми и длинными по мере того, как мы будем продвигаться дальше.

Никаких потерь в роте «А» за несколько дней, так что надеюсь, ее основные неприятности позади.

Отрывок из письма П.К.

Рождество, 1915 г.

...Я так рад, что Гвалиор был успехом. Я думаю, что хорошее туземное государство во многих отношениях является наиболее удовлетворительным видом правления для Индии, но (а) так мало из них действительно хороши, если заглянуть за кулисы и подумать о таких суетных вещах, как безопасность жизни и собственности, налогообложение и его пропорциональность полученным выгодам, правосудие и администрация, образование, свобода субъекта и так далее. (б) Это означает застой и отказ от надежды на обучение массы людей ответственности, но я думаю, что это скорее академический, чем практический вопрос в настоящее время.

Рождество почти невыносимо в военное время: его пафос и упрек. Я благодарен, что моя рота в Куте на половинном рационе. Я, конечно, не это имею в виду, но я благодарен, что избавлен от того, чтобы с аппетитом есть ростбиф и сливовый пудинг, как эти дорогие толстокожие сейчас делают с таким наслаждением. Я рад, что они делают это, и я бы тоже делал, если бы моя рота была здесь. Я всегда благодарен за свою тонкую кожу, но я рад, что дорогой Бог сделал толстую кожу правилом в этом зимнем мире.

Амара.

Отрывок из письма Н.Б.

Странно получить именно сейчас ваше письмо с ответом на мои аргументы против наступления на Багдад. Они были двоякими: (1) Военные — что у нас не будет сил удержать его, а наши коммуникации будут слишком уязвимы. Эти возражения были в значительной степени сняты (а) большими подкреплениями, которые почти удвоят наши силы, когда они все подойдут, (б) мониторами — второй уже здесь; они решают проблему коммуникаций. Я думаю теперь, что потребуется свежий армейский корпус из Константинополя, чтобы выбить нас, и я теперь слышу, что трудности его коммуникаций будут очень велики. (2) Политические. Я думал, что оккупация Багдада вызовет проблемы (а) с Россией, (б) с индийскими солдатами, (в) с мусульманами в целом. Здесь опять же (а) П. говорит мне, что Россия дает нам свободу действий, (б) проблемы действительно возникли с некоторыми индийскими полками, но они приняли мягкую форму забастовки, и недовольные части были рассеяны ротами по линиям коммуникаций. (в) Что касается мусульман в Индии, я думаю, я был неправ. Смелый курс, даже до блефа, обычно окупается с восточными людьми. Мы навлекли на себя их негодование, сражаясь с Турцией, и в целом нам лучше вернуть их уважение, победив ее. Конечно, мы будем уважать их религиозные чувства и предрассудки всеми практическими способами.

Амара.

26 декабря 1915 г.

М.Х.

Надеюсь, вы благополучно получили рукопись, которую я отправил вам в прошлой почте.

Приказы о передислокации прервали мою литературную деятельность, и мне придется потратить несколько дней перед началом в основном на проверку пригодности моей ноги для марша. Я ходил на охоту в пятницу и прошел около шести миль вполне успешно, если не считать легкого прихрамывания, и намерен постепенно увеличивать расстояние до двенадцати.

Погода внезапно стала влажной, представив нам новую мерзость климата. Надеюсь, это не продлится — это означает безграничную слизь.

Я не смогу писать много или часто в течение некоторого времени, я полагаю, так как мы будем маршировать довольно непрерывно, я рассчитываю. Я буду стараться писать маме и папе при каждой возможности, и вам, если будет время и бумага. Ваш маленький блокнот для записей может пригодиться.

Один из моего пополнения был убит и пятеро ранены в Куте. Наши потери там составляют 21 из 180. Я с нетерпением жду встречи со своими людьми: надеюсь, примерно во второе воскресенье после Богоявления. Мы тогда будем маршировать с силой, равной силе короля Франции в его знаменитой и неудачной экспедиции восхождения. Наш пункт назначения — глубокая тайна, но вы можете дать Ниссит три попытки угадать и заставить ее написать мне свои ответы на валентинке.

Рождество прошло тихо и весело. Британский солдат настолько глубоко нечувствителен к несоответствиям, что не увидел ничего, что могло бы его обеспокоить в надписи «Счастливого Рождества» и последнем списке потерь на одной и той же стене комнаты Королевской территориальной артиллерии, и он пел «Мир на земле и милость кроткая» и «Смешайте их политику» с одинаковым воодушевлением. И его настроение заразительно, пока вы с ним.

Самые озадачивающие сводки Рейтер приходят с Балкан.

Амара.

Рождество, 1915 г.

Р.К.

Надеюсь, вы благополучно получили мое последнее письмо. Я вложил его в письмо домой для пересылки.

С этого театра военных действий мало новостей, а те, что есть, мы по большей части не можем писать.

Мою роту все еще бомбят в Куте. У них 21 потеря из 180. Один из моего пополнения убит и пятеро ранены, а здесь все как попугаи твердят о Счастливом Рождестве. Поистине, военный человек — толстокожий.

Это, вероятно, последнее, что вы услышите обо мне в течение некоторого времени, хотя я надеюсь, что смогу черкнуть открытку здесь и там, возможно, письма время от времени. Одним словом, мы переезжаем на следующей неделе и вряд ли увидим квартиры снова, пока не остановимся у потомков, либо халифов, либо ранних соседей Авраама.

Моя нога восстановилась настолько, что я считаю почти несомненным, что тоже буду маршировать, когда мы отправимся. Я тестирую ее, чтобы сначала убедиться. Вчера она прошла шесть миль без повреждений, хотя походка остается гефестовской.

Погода все еще холодная, ясная и сухая. Закаты великолепны.

Амара.

26 декабря 1915 г.

Н.Б.

Рождество и подводные лодки сделали почту очень поздней, и мы снова почти две недели были без нее.

Мы получили приказ о передислокации, и поэтому я с нетерпением жду довольно длительного периода походов, во время которого вряд ли будет возможно делать что-то большее, чем писать странные открытки и случайные короткие письма, но я буду писать, когда смогу. Мы начинаем через два или три дня.

Я ожидаю, что моя нога будет в порядке для марша. Когда я услышал, что мы переезжаем, я пошел в госпиталь, чтобы проконсультироваться с главным военным врачом по этому поводу. Он серьезно осмотрел обе мои ноги, а затем, крепко ухватившись за здоровую, заявил, что в ней все еще есть избыток жидкости, что я принимаю за искреннюю, хотя и косвенную дань уважения спаду жидкости в поврежденной. Он принялся прописывать прямо противоположное лечение тому, что рекомендовал другой врач, что имело преимущество дать мне официальную санкцию на все, что я решил делать или не делать. Результат был таков, что я решил проверить старую ногу сам, чтобы определить, пригодна ли она для марша или нет. Поэтому я начал с шестимильной прогулки в пятницу, охотясь, и обнаружил, что моя грациозная конечность не препятствует моему прогрессу и не развивает никаких более серьезных симптомов. Я был более уставшим, чем должен был быть месяц назад, но это было естественно. Вчера был монополизирован рождественскими функциями; сегодня я намерен попробовать восемь или девять миль, а завтра десять или двенадцать. Если вещь собирается сломаться, лучше пусть она сделает это до того, как я начну, но признаков этого нет.

Последний способ указания широты и долготы похож на дату, например 32.25/44/10: вы можете принять северную и восточную за должное.

Сегодня совершенно бестактно снова начался дождь, и с восточным ветром он может продолжиться, что будет означать мерзкую слизь для марша.

Рождественские спортивные состязания были действительно очень веселыми: одно из них — минутные импровизированные речи — стало бы довольно хорошей игрой для домашней вечеринки.

P.S. Вы должны считать меня жестоким за то, что я не упомянул своих бедных людей. Я написал так много писем сегодня утром, что не заметил этого в данном. Их все еще бомбят, и у них 21 потеря из 180: 5 убитых, один из моего пополнения, 2 офицера слегка ранены. Надеюсь увидеть их около Двенадцатой ночи — нет, скажем, во второе воскресенье после Богоявления!

Лагерь.

3 января 1916 г.

П.К.

...В тот день прибыло новое пополнение во главе с Джеком Стиллвеллом и Лестером Гарландом. Их прибыло всего 45 человек, хотя до Басры дошло более 100. Басра — это гнездо военных гарпий, которые захватывают людей для неясных обязанностей и делают их местными сержантами. Только 68 сбежали оттуда, и из них 23 выбыли на марше — еще один образец эффективности Королевского армейского медицинского корпуса. Врач в Кветте просто проходил вдоль строя, спрашивая каждого: «Вы здоровы?» и принимая его ответ.

В этом письме А. означает Амару, С. — Кут, Б. — Али-Герби.

Б.

Воскресенье, 2 января 1916 г.

Отцу.

Поскольку я не смогу упоминать места в связи с нашими передвижениями, я буду называть станцию, которую мы покинули 31 декабря, А., это место — Б. и так далее; и я думаю, вы сможете следить, так как я сделаю буквенные обозначения последовательными.

Мы покинули А. в 2 часа дня в пятницу. Люди были на баржах, пришвартованных по обе стороны речного судна, на котором находились различные детали, наши офицеры, генерал и его штаб.

Я взял свое ружье и 150 патронов и был неожиданно скоро вознагражден: один из штаба А.К.К. подошел после обеда и попросил кого-нибудь поехать с ним на моторной лодке и пострелять куропаток. Поскольку я был единственным, у кого было ружье под рукой, я поехал. Мы промчались вперед на моторной лодке полчаса, затем высадились на правом берегу и шли вверх по реке два с половиной часа, не отклоняясь даже для того, чтобы преследовать стаи. Птиц было много, но было ветрено, и они были дикими и трудными. Также, имея только два ружья и трех сипаев, мы прошли мимо стольких же, сколько подняли. Крейк (имя адъютанта, он австралийский священник в мирное время) был плохим стрелком и добыл только трех. Я добыл тринадцать, перепела, чибиса и зайца. Я промахнулся по трем или четырем сидячим и потерял двух подранков, но в целом стрелял довольно прилично, так как крайняя неровность твердой как камень паханой (или, скорее, мотыжной) земли является почти большим препятствием для хорошей стрельбы, чем поведение птиц. Крейк был выносливым, и когда ветер стих на закате и птицы стали спокойнее, он упорствовал до темноты. Затем нам пришлось пройти три четверти мили, прежде чем мы смогли найти место, где лодка могла подойти к берегу: так что у нас была более долгая и холодная погоня, чтобы догнать судно, чем я рассчитывал, особенно потому, что я по глупости забыл взять пальто. Однако, когда я слишком замерз, я прижался к двигателю и так согрел части себя. К счастью, судну пришлось остановиться у лагеря марширующей колонны, так что мы догнали его за полтора часа.

Я устроил свою постель на палубе у котла и поэтому всю ночь был теплым, как тост.

Вчера утром мы неуклонно шли через абсолютно голую местность. Главной особенностью было необычайное обилие рябков. Я рассказывал маме об удивительных облаках их, которые пролетали над А. Здесь они были небольшими группами или стаями до 200 штук: но весь ландшафт усеян ими с 8 утра до 11 и снова с 3 до 4: так что любое случайное место дало бы такую же стрельбу, как у нас на плотинах Кимберли. Офицер на борту сказал мне, что когда он был здесь два месяца назад, его сослуживец убил пятьдесят из своего ружья: а пенджабский младший офицер добыл двадцать одного пятью выстрелами.

Мы прибыли сюда около 2 часов дня. Это место находится всего в сорока пяти милях от А. по прямой, но по реке это занимает шестнадцать часов, а с различными остановками и задержками это заняло у нас ровно двадцать четыре. Мы только один раз наскочили на грязевую отмель. Эффект был любопытным. Судно и портовая баржа остановились как вкопанные, хотя и без толчка. Правая баржа миновала грязь и пошла дальше, порвав швартовы и железные тросы, соединявшие нас. Единственным видимым признаком отмели было завихрение течения над ней: она была прямо посередине реки.

Это самое пустынное место. Помимо деревни с несколькими пальмами и садами, в поле зрения, кажется, нет ни травинки. К северо-востоку персидские холмы находятся всего в пятнадцати милях. На них все еще немного снега (упоминал ли я, что шторм, который принес нам дождь в А., покрыл эти холмы прекрасной снежной мантией?)

Здесь мы обнаружили роту «D», которая застряла здесь, когда рота «A» завязла в C. Мы находимся примерно в сорока пяти или пятидесяти милях от C. по прямой, и орудийные выстрелы слышны довольно отчетливо, но последние несколько дней было очень тихо. Примерно в десяти милях отсюда находится вражеский отряд численностью 2000 человек, но сколько еще они и те, что в C., будут ждать — покажет время.

Мы пока ничего не знаем о наших собственных передвижениях, да я бы и не смог о них упомянуть, если бы знали. Нас перевели в другую бригаду, но бригадный командир еще не назначен. Номер бригады совпадает с числом неблагодарных прокаженных или грядок с бобами, которые Йейтс собирался посадить в Иннисфри. Мы не подчиняемся ни одной дивизии.

Пришло загадочное сообщение Рейтер о воинской повинности. Поскольку в нем цитируется «Вестминстер», утверждающий, что Асквит принял решение по этому вопросу, я склонен верить этому, но далее там неясно говорится о возможных отставках и всеобщих выборах.

Это письмо может уйти с той же почтой, что и мое письмо маме из A.

P.S. Пожалуйста, передай маме, что как раз перед погрузкой интендантская служба доставила мне два пакета, которые оказались давно потерянными синими джемперами. Так что надежда на рыболовные снасти еще есть.

Понедельник, 10 января 1915 г.

Его матери.

Я использую свободный час, чтобы начать описание наших дел с момента последнего письма, но не знаю, когда смогу закончить его, и тем более — когда отправить.

Мы покинули B. в прошлый четверг утром, и нам сказали, что мы должны пройти шестнадцать миль. Мы шли по правому берегу, так что наш левый фланг был открыт пустыне, и рота «D» осуществляла охранение фланга. Мой взвод составлял внешнее охранение, и мы шли растянутой колонной по одному. Впереди нас снова были кавалерийские патрули, и в любом случае ни один араб не мог подойти ближе чем на пять миль, чтобы мы его не заметили, так что наше охранение было легкой прогулкой.

Мы выстроились, как только рассвело, в 7:15 утра, но из-за задержек с транспортом колонна выступила только после 9:00. Транспорт состоит из: (а) судов и барж; (б) повозок, мулов и верблюдов. У каждого есть свои ограничения. Суда привязывают вас к берегу реки, поэтому каждая колонна должна иметь какой-то наземный транспорт. Верблюды почти не могут двигаться после дождя: они скользят и получают разрывы связок. Повозки ужасно задерживаются бесчисленными канавами, предназначенными для отвода паводковых вод обратно в реку. Мулов катастрофически не хватает, и каждый из них несет только 160 фунтов. Так что вы можете представить наши транспортные трудности. Местность не дает ни еды, ни фуража, ни топлива. Наши дрова привозят из Индии. Если вы отходите от реки, вы должны нести каждую каплю питьевой воды. Поэтому транспортная колонна была в три раза длиннее самой колонны войск и двигалась медленнее.

Наш новый бригадный командир объявился и оказался приятным, рассудительным человеком, немного похожим на лорда Дерби. Только что прибыв из Франции, он сохраняет полное спокойствие, с чем бы мы ни столкнулись. (P.S. У нас уже был новый бригадный командир после этого, нынешнего я еще не видел.)

Марш был медленным и тяжелым, так как большая часть земли представляла собой твердую вспаханную почву. Местность была ровной и голой, как стол, если не считать канав, и за весь день мы почти не видели ни души. На то, чтобы пройти шестнадцать миль, у нас ушло время до 4 часов дня. Около 2 часов дня мы начали слышать стрельбу и видеть шрапнель вдалеке, и вскоре стало ясно, что мы приближаемся к большому сражению. В результате нам пришлось продвигаться дальше наших шестнадцати миль, и мы шли до заката. К этому времени у всех нас были стерты ноги, и мы были измотаны. У людей не было еды с предыдущего вечера, так как повозка с пайками застряла в канаве, а многие неопытные солдаты ничего не взяли с собой. Моя нога держалась на удивление хорошо, и, по правде говоря, не доставила мне никаких хлопот, о которых стоило бы упоминать.

Нам пришлось час ждать приказов, так как бригадный командир ничего не знал о намерениях генерала. К шести часам совсем стемнело, и стрельба прекратилась, и мы получили приказ вернуться к определенному месту лагеря (отмечено I на схеме). Это означало лишнюю милю пути, огромные трудности и неразбериху при поиске дороги через канавы, а затем сортировку снаряжения в темноте, но в конце концов мы справились, поели и легли спать около 21:30, изрядно устав, так как были на ногах четырнадцать часов и прошли около двадцати одной мили. В довершение всего, около 11 вечера нас всех застал врасплох резкий ливень из необычайно холодного дождя, который промочил одеяла и одежду людей. К счастью, я все укрыл, натянул шинель на голову и продолжал спать, дыша через прорези для карманов.

(Я продолжу это в форме дневника и отправлю, если и когда представится возможность.)

Пятница, 7-е. Выступили в 8:30 и спокойно прошли около пяти миль. Это привело нас к виду большой деревни D., которая находится примерно на полпути между B. и C. Между нами и ею в самом разгаре шло сражение. Мы остановились у понтонного моста (2 на схеме), вне досягаемости вражеских орудий, и наблюдали за ним несколько часов. Из-за абсолютной плоскости местности мы могли видеть очень мало пехоты. Было жарко, и марево все размывало. Наша артиллерия явно значительно превосходила их как по количеству (казалось, пять к одному), так и по наличию фугасных снарядов, которых у противника не было, но мы были жестоко ограничены (а) тем фактом, что их люди и орудия были окопаны, а наши — открыты, и (б) маревом, из-за которого обнаружение их траншей и позиций было почти невозможным.

Мне лучше пока не говорить много о сражении, но я сделаю набросок и опишу наш собственный опыт. Скажу лишь, что двумя главными трудностями, с которыми пришлось столкнуться нашей стороне, были: (1) неспособность артиллерии с уверенностью что-либо обнаружить в дымке и мареве, и (2) трудность обнаружения флангов противника и обхода их. Либо у них были гораздо большие силы, чем мы ожидали, либо они были очень умело рассредоточены — ибо они занимали поразительно широкий фронт, я бы сказал, не менее восьми миль.

За сражением было интересно наблюдать, но оно не вызывало волнения. Шум снарядов полевых орудий в точности похож на звук взлетающей ракеты. Когда снаряд летит в вашу сторону, в нем слышится более резкое шипение, как от кнута. Это дает вам секунду или две, чтобы укрыться, а затем — треск и свист, когда разлетается шрапнель. Тяжелые снаряды с мониторов и т.д. издают звук, больше похожий на обвал гальки на пляже, только размытый, словно эхо. «Шелковое платье, рассекающее воздух», как говорил Боббети, делает честь его воображению, но это не совсем точно и не совсем передает дух происходящего!

Около 3:30 мы получили приказ перейти на левый берег. Когда мы проходили по мосту, мы спугнули двух уток, которые мирно плавали там, пока снаряды каждые полминуты пролетали над их головами в течение нескольких часов. Достигнув левого берега, мы двинулись так, будто собирались усилить наш правый фланг. Вскоре бригадный командир заставил нас выстроиться эшелоном рот в линию в один ряд, так что издалека мы выглядели как бригада, а не как три роты. Около 4 часов мы подошли к батарее гаубиц и залегли примерно в 200 ярдах от нее, вот так:

Мы пролежали там около десяти минут, когда послышалось шипение, треск, свист, и снаряды начали падать, неизменно парами, примерно там, где я поставил 1 и 2. У нас был отличный обзор. Первым признаком каждого снаряда было внезапное появление белого облачка примерно в тридцати футах над землей, затем брызги пыли примерно в тридцати ярдах справа, затем шипение-треск-свист. Они пристреливались по батарее, но через минуту или две заметили колонну с боеприпасами, и пара снарядов разорвалась в точке 3, затем пара в точке 4. Поэтому колонна поспешно отступила вдоль пунктирной стрелки, и снаряды, преследующие их, начали накрывать нас во фланг. Фостер заставил нас подняться и двигаться влево колонной. Как только мы встали, пара разорвалась прямо над моим взводом. Не могу понять, почему никто не был ранен. Я заметил шесть пуль, ударивших в землю полукругом между мной и ближайшим человеком в трех шагах, и все остальные заметили то же самое, но никого не задело. Не думаю, что враг вообще нас видел: во всяком случае, следующая пара упала в 100 ярдах за нами, преследуя мулов, и ранила трех человек в роте C, а следующая задела двух человек из роты B — все ранения мягких тканей, не тяжелые. Колонну с боеприпасами они так и не задели.

Мы легли в удобную канаву, и в нашу сторону прилетела только еще одна пара, так как враг пристреливался обратно по батарее. Из этой пары один снаряд ударился о край канавы и зарылся, не взорвавшись, а другой пролетел мимо, не задев нас пулями, в то время как корпус отскочил и ударил сержанта по заднице, даже не оставив синяка.

Незадолго до 5 часов мы получили приказ наступать в артиллерийском строю. Мой взвод шел впереди, и мы следовали курсом, показанным пунктирной линией. Мы прошли через батарею и примерно на 300 ярдов дальше, а затем получили приказ вернуться в лагерь. В этой поездке (которая была чистой показухой) ни один снаряд не упал ближе чем в пятидесяти ярдах: на самом деле наша собственная батарея заставляла нас подпрыгивать гораздо чаще.

Весь эпизод был гораздо интереснее, чем пугающим. Страх, я думаю, сидит в воображении и исчезает, как только разум берет верх. Чувствуешь себя очень трусливо в холодные ночи, когда ничего не происходит, но если приходится управлять людьми под огнем, то собираешься, и внимание занято. Ожидаю, что ружейный огонь гораздо более изматывающий, но тот факт, что артиллерийский огонь более или менее не направлен на тебя лично, а также предупреждающий свист, дает чувство большой безопасности.

Мы вернулись в лагерь у реки (4 на схеме) около 6 часов и вырыли периметр, надеясь устроиться на ночь. Но в 7:30 пришел приказ выступить в 9:30. Нам сказали, что вражеские силы обошли наш правый фланг и что наша бригада должна совершить ночной марш на восток вниз по реке и атаковать их на рассвете. Поэтому в 10 вечера мы выступили, имея только по одному одеялу, оставив снаряжение в лагере. После нашего ухода квартирмейстер развел большой костер и принял не менее пятидесяти двух раненых, которые пытались пробраться обратно к полевому перевязочному пункту с линии огня в четырех или пяти милях отсюда.

Огонь привлек их, и отряды вышли, чтобы помочь им добраться. Я считаю очень неудовлетворительным то, что, кроме полковых санитаров, нет никакой службы скорой помощи, чтобы доставлять раненых обратно, и как дюжина носилок может перевезти 300 пострадавших на пять миль? Это случай «спасайся кто может» для раненых, а когда они добираются до перевязочного пункта, там страшная теснота: тридцать человек в палатке и всего три или четыре врача на 3000 или 4000 раненых. Я упоминаю об этом как о подтверждении моей предыдущей критики медицинской службы здесь.

Что ж, мы выступили в 10 вечера и медленно и бесшумно шли почти до полуночи. Затем мы бивуакировали в течение четырех с половиной часов (5 на схеме), и более неудобного времени я надеюсь никогда не проводить. Мы не осмелились взять ковры из страха потерять их в последующей атаке, поэтому у меня не было ничего, кроме моего «Барберри», шарфа и шерстяного шлема. Земля была голой, очень сырой и холодной. Я лежал в канаве и спал три четверти часа, а потом проснулся с крайне холодными ногами, поэтому немного походил, а затем, обнаружив Фостера в таком же положении, мы оба сняли наши «Барберри» и положили один под себя, а другой сверху, и лежали как дети в лесу. Это средство приятно согрело один бок, и вскоре я заставил Норта сделать подушку из моего другого бедра, что согрело и его, но от колен и ниже я был безнадежно холодным и больше так и не уснул. Людям было лучше, у каждого было одеяло, и они спали группами по четыре человека.

Суббота. Наконец наступило 4:30 утра, и мы снова начали марш. Было благословением согреть ноги, но удовольствия от марша были строго относительными. Мы тащились на восток вдоль берега реки до восхода солнца, 7 утра, когда наткнулись на лагерь арабов, которые с криками бежали при нашем приближении (6 на схеме). В 7:30 мы остановились и позавтракали. Наши общие усилия не смогли найти достаточно топлива, чтобы вскипятить чайник. Мы ждали до 9, когда вернулись кавалерийские патрули и сообщили, что признаков врага нет, поэтому мы вернулись к понтонному мосту (7 на схеме). Я подозреваю, что наше возвращение в качестве подкрепления было единственной целью нашей экспедиции, а обходящие силы были мифом с самого начала. Обратный марш был самым неприятным из всех, что у нас были. Стало жарко, земля была твердой и неровной, и все мы были очень уставшими и с натертыми ногами. Бессонная ночь лишает сил. Туда и обратно наш путь составил около двенадцати миль.

По прибытии к мосту нам дали отдохнуть всего полчаса, а затем приказали выступить, чтобы занять «наблюдательный пост» на правом фланге. Быть в общем резерве — не легкая задача при господствующей тактике блефа.

Этот последний этап был чрезвычайно утомительным. Мы шли в артиллерийском строю, все очень хромые и скованные. Мы прошли позади нашего вчерашнего друга, гаубичной батареи, но на более почтительном расстоянии от вражеской батареи. Последняя не проявляла признаков жизни, пока мы не оказались почти в двух милях от реки. Затем она начала свои двойные залпы, и некоторые из них упали довольно близко к некоторым из нашего взвода, но не к моему.

Нам потребовалось почти два часа, чтобы протащиться три мили, и у людей почти не осталось сил, когда мы достигли места, назначенного для нашего поста (8 на схеме). Нам приказали окопаться эшелоном рот, обращенным на север. Я думал, что нам понадобится время до темноты, чтобы окопаться (было 2 часа дня), но, к счастью, наши люди, выстроившиеся в готовности начать копать, попали на глаза врагу как отличная цель для флангового огня (или они увидели наших мулов первой линии), и они начали обстреливать нас с 6500 ярдов (вражеская батарея, 9 на схеме). Эффект на людей был магическим. Они проснулись и копали так хорошо, что мы получили приличное укрытие в течение получаса и вполне адекватные траншеи к 3 часам. Эта бомбардировка была довольно захватывающей. Первые несколько пар снарядов легли точно над траншеей роты «D», но упали примерно в 100 ярдах за ней. Следующие несколько были точно по дальности, но примерно в сорока ярдах правее, т.е. позади нас. Как раз когда мы гадали, где будет третья партия, наша верная гаубичная батарея и некоторые тяжелые орудия позади них, которые открыли огонь по вражеской батарее, как только те начали обстреливать нас, сумели привлечь их огонь на себя. Это случалось три или четыре раза. Как только они наводились на нас, артиллерия спасала нас: начиналась острая артиллерийская дуэль, затем турки затихали на десять минут, а потом снова начинали по нам. Это продолжалось до тех пор, пока мы не окопались достаточно хорошо, чтобы не быть заманчивой целью, и они переключились на нашу батарею. Любопытно было то, что, хотя мы могли видеть вспышки их орудий каждый раз, марево делало невозможным определение их дальности или даже для нашей батареи — должным образом наблюдать за собственным огнем. Наша гаубичная батарея, к сожалению, не была в мареве, и они пристрелялись к ней до ярда и засыпали шрапнелью. Если бы у них были фугасные снаряды, они могли бы разнести ее в щепки.

Около 4:30 марево рассеялось, и наши орудия впервые за день получили возможность свободно стрелять (утром дымка держится до начала марева). Мне сказали, что марево сбило наши орудия более чем на 1000 ярдов в пристрелке, но я сомневаюсь в этом. Во всяком случае, факт остается фактом: те орудия и траншеи, которые находились в мареве, практически не пострадали за два дня тяжелой бомбардировки.

Однако в последний час, между 4:20 и темнотой, наши тяжелые орудия отлично достали врага своими фугасными снарядами. Они взорвали одного из наших мучителей в воздухе на дистанции 10 500 ярдов, заставили замолчать остальных и разогнали всех турок с ландшафта.

Тем не менее, той ночью мы были довольно мрачными. Наша линия не продвинулась, насколько мы могли слышать, у нас были тяжелые потери (ни одной в нашем батальоне), и не было никаких перспектив выбить врага. Их фронт был настолько широким, что мы не могли обойти их, а фронтальные атаки на траншеи здесь — отчаянное дело, если ваша артиллерия парализована маревом. Войска, прибывшие из Франции, говорят, что в этом отношении данная операция была более изматывающей, чем Нев-Шапель или Ипр, потому что, как они говорят, это все равно что наступать по бильярдному столу.

В довершение наших бед мы находились в трех милях от реки, что означало отсутствие воды, кроме как для самого необходимого — у людей не было снаряжения, было очень холодно, и мы не могли зажигать огни. И, наконец, после полуночи полил дождь!

Воскресенье. В 5:30 мы встали в ружье. Дождь лил сильнее, чем когда-либо, и у большинства из нас не было ни одной сухой нитки. Наконец рассвело, дождь постепенно прекратился, и совершенно подавленный батальон позавтракал в сером тумане, ожидая бомбардировки, как только он рассеется. Около 8:30 туман немного рассеялся, и мы тщетно искали наших мучителей. Наша кавалерия провела разведку, и к нашей радости мы увидели, как они проскакали прямо по тому месту, где вечером была линия врага. Они ушли ночью.

Поднялся холодный, но сушащий ветер, на короткое время выглянуло солнце, и нам удалось просушить вещи. В час дня мы двинулись обратно к реке и обнаружили, что мост исчез.

Думаю, это хорошее место, чтобы остановиться, так как оно знаменует конец нашей первой серии приключений и, несомненно, уже знаменитой битвы при D.

Прилагаю схематическую карту, чтобы объяснить наши передвижения. По очевидным причинам я не могу много сказать о самом сражении.

(Я кратко дополню это, отправлю и постараюсь передать вам телеграмму.)

Когда мы достигли реки (10 на схеме), снова пошел дождь, и мы провели очень холодный и сырой день на берегу в ожидании приказов. Около сумерек ротам B. и C. было приказано перейти реку для охраны госпиталя там, а D. осталась охранять госпиталь на левом берегу. К счастью, наше судно было под рукой, поэтому мы получили наши палатки и спали в тепле, хотя все наши вещи были влажными.

Понедельник. Спокойное утро, приказов нет. Шотландский туман окутывал все до полудня и держал наши вещи влажными, но солнце наконец пробилось.

Рота C. вернулась на левый берег, так как всех раненых перевозили на ту сторону. (Примечание: им пришлось перевозить их на нашем судне. Наверху до сих пор нет признаков моторных лодок Красного Креста, хотя я рад слышать, что они достигли Басры.) Мы получили приказ выступить к D. ночью. Мы начали в 8 вечера, рота «B» шла параллельно на другом берегу. Это было семь или восемь миль, но мы шли очень медленно и не добрались до места до 1:30, а наш транспорт — почти до 3, тяжелые орудия застревали в канавах. (Примечание: как только мы оказались позади эвакуированной турецкой линии, мы обнаружили, что канавы были засыпаны, чтобы позволить проход орудий — мера, которая, по-видимому, не пришла в голову британскому командованию, ибо ни одна канава не была засыпана между B. и этой точкой!)

Вторник. Когда наступило утро, мы обнаружили, что стоим лагерем прямо напротив D. (11 на схеме), и мы все еще там. Два прекрасных дня (хотя по ночам заморозки) и отдых восстановили нас. Сегодня утром прибыла почта, принеся письма до 7 декабря и ваши медицинские посылки.

Я вернул вам только хинин и бинты, которых у людей в Амаре в достатке. Они пригодятся вам, чтобы отправить их снова. Здесь можно использовать все медицинское, но я не мог привезти больше, чем привез. Как бы то ни было, я оставил много в Амаре.

Я должен закончить сейчас. В эти холодные ночи маленькая походная кухня бесценна, как и суп. Из различных марок, которые вы прислали, «Ивелкон» — лучший. Шоколад — моя опора во время дневных маршей. Также очень хороши диетические таблетки. Какао для бивуаков тоже хорошее. Каросс бесценен.

Карта Стэнфорда прибыла.

На канале E.

Суббота, 15 января 1916 г.

Его матери.

Я продолжу описание наших дел в форме дневника. На прошлой неделе у нас было своего рода общее введение в войну. Последние несколько дней мы видели несколько ее более ужасных деталей.

12-е, среда. После отправки вашего письма и письма Лули я прочитал несколько газет. У нас абсолютно нет никаких внешних новостей с 1 января, и мы получаем очень мало даже об операциях наших собственных сил. Затем я пошел навестить Фостера, который заболел и живет на нашем судне снабжения. Около 20 процентов наших людей больны, в основном диареей и стертыми ногами. Первое, несомненно, из-за воды из Тигра. Они не возят с собой хлорирующую установку в поход, и людям часто приходится пополнять фляги во время коротких остановок. Лично я пока избегаю некипяченой воды. Перед выходом из лагеря я наполняю свою флягу чаем, и мне хватает его на сорок восемь часов, а на бивуаках я дополняю его супом или какао из маленькой походной кухни.

Вечером рота «D» должна была выделить расстрельную команду, чтобы казнить трех индийцев, двух унтер-офицеров и одного сипая, за трусость перед лицом врага. Я благодарен, что Норт, а не я, был назначен на эту работу. Думаю, нет ничего ужаснее на всей войне, чем эти казни. К счастью, они редки. Люди, однако, совсем не возражали. Я разговаривал об этом с капралом после — особенно приятным и молодым, одним из моего пополнения — и заметил, что это была неприятная работа для него, на что он весело ответил: «Ну, сэр, у меня в стволе была небольшая ржавчина, которую нужно было выстрелить, так что это пришлось кстати». Британский солдат — удивительное и привлекательное существо.

13-е, четверг. Выступили в 7 утра, неся еду и воду на два дня. Враг был обнаружен на канале E., примерно в восьми милях от D., и наши собирались атаковать их. Идея заключалась в том, чтобы сдерживать их с фронта небольшими силами, в то время как гораздо большие силы обойдут их левый фланг (канал находится на левом берегу реки). Наша бригада должна была поддерживать фронтальные сдерживающие силы.

Мы прошли около четырех миль, а затем остановились около 9 утра. Дул сильный и холодный юго-восточный ветер, который мешал нам слышать стрельбу, и мы могли видеть очень мало обстрелов. Наш аэроплан сначала сообщил, что некий форт, стоявший примерно в миле впереди левого фланга противника, сильно укреплен, но, похоже, мы довольно легко выбили их оттуда артиллерией, ибо около 2 часов дня он сообщил снова, что враг покинул свои траншеи на канале.

Около 3:30 дня мы продвинулись и достигли вышеупомянутого форта незадолго до заката. Здесь мы услышали различные тревожные и удручающие сообщения, факты, лежащие в основе которых, насколько я могу понять в настоящее время, были таковы. Турки, видя, что их левый фланг обходят, покинули свою позицию и вступили в бой с обходящими силами, оставив лишь около 500 из своих 9000 человек для удержания канала. Наши обходящие силы, обнаружив, что они сильно вовлечены в бой, послали и попросили фронтальные силы наступать, чтобы ослабить давление. Фронтальные силы, услышав в то же время, что турки покинули свои траншеи на канале, продвинулись слишком опрометчиво и были застигнуты врасплох и сильно наказаны остатками, оставленными вдоль канала, потеряв половину своих сил и будучи вынужденными отступить. Поэтому, когда они встретили нас, они, естественно, создали у нас впечатление, что на канале все еще удерживаются крупные силы, с которыми нам придется сразиться утром.

Мы окопались примерно в 2000 ярдах от канала. Было очень холодно и ветрено, и у нас не было даже одеяла, хотя я, к счастью, взял с собой и шинель, и «Барберри». Прямо за нашей траншеей была небольшая хижина из грязи, заваленная турецкими лохмотьями. Сигнальщики развели внутри костер, и двое заблудших сикхов свернулись калачиком в углу. Это было не самое привлекательное место, но выбор был между грязью и холодом, и я без колебаний выбрал грязь. Поэтому после холодного ужина, во время которого я пил неразбавленный лаймовый сок и неразбавленный бренди по очереди (чтобы сохранить мою флягу с водой нетронутой), я залез в хижину. Другие офицеры (кроме Норта) сначала пренебрегли ею с отвращением, но по мере того, как ночь тянулась, они заходили один за другим, пока к полуночи мы не лежали слоями, как сардины. Полковник последним сдался. Я питаю к нему огромное уважение. Он слишком стар для такой игры и очень чувствует холод и усталость, но он не только никогда не жалуется, но всегда тихо делает все возможное для всех и берет себе меньше, чем его доля всего хорошего, что есть. Ничто не могло заставить его в этом случае лечь рядом с огнем.

14-е, пятница. Ночь прошла приятнее, чем можно было ожидать, и в 5:30 утра мы встали в ружье в траншеях. Это необычайно неприятный процесс, особенно когда все, на что можно рассчитывать, — это перспектива атаковать 9000 турок в траншеях за каналом! Но внимание полностью занято попытками согреться.

Как только рассвело, мы получили приказ наступать и двинулись в артиллерийском строю до 1200 ярдов от канала, где обнаружили несколько поспешно начатых траншей предыдущего дня и приступили к их углублению. Поскольку признаков врага не было, у нас крепла уверенность, что он ушел ночью, и вскоре пришел приказ прекратить окапывание и выстроиться в линию, чтобы очистить поле боя, т.е. пространство между нами и каналом. Это включало захоронение мертвых и подбор раненых, так как санитарные команды, которые пытались вынести раненых ночью, были под сильным огнем и не смогли добраться дальше того места, где мы были.

Я никогда не видел мертвого человека и довольно боялся воздействия на мой слабый желудок, но когда дело дошло до поиска, осмотра и захоронения их одного за другим, все чувство ужаса — хотя они были не из приятных для созерцания — было забыто в подавляющем чувстве жалости, которое испытываешь при трагическом окончании трогательной истории, только настолько гнетущем, что вся сцена казалась печальным и безличным сном, в котором, как и во сне, мой разум постоянно возвращался к картине, которую я, должно быть, видел более пятнадцати лет назад в музее мадам Тюссо, где Эдит находит тело Гарольда после битвы при Гастингсе, и действительно, окоченевшие трупы были больше похожи на восковые модели, чем на что-то, что жило.

Раненые были, по сравнению с ними, веселой компанией, хотя их страдания в течение восемнадцати часов, пока они лежали там, должно быть, были ужасными, но удовлетворение от возможности принести их было нашим преобладающим чувством.

В разгар этой работы нас внезапно отозвали и приказали маршировать на поддержку обходящих сил, о передвижениях которых мы не слышали абсолютно ничего. Но когда мы выстроились, все, что они сделали, — это привели нас к каналу, а оттуда вдоль него обратно к реке, где мы разбили лагерь около 1 часа дня и находимся до сих пор.

Было большим утешением снова оказаться в пределах досягаемости воды, хотя ветер и дождь сделали реку настолько мутной, что кружка воды из нее выглядит в точности как кружка чая с молоком.

Ветер продолжал дуть с прежней силой в течение двух дней и теперь перерос почти в шторм. Пыль была невыносимой и делала любые попытки умыться безнадежными. Действительно, глаза так наполнялись ею, как только их открывали, что мы сидели, моргая, как совы, или закрывали их вовсе. Так что это был безрадостный день с угрозой дождя. Наше судно снабжения с палатками не подошло, но у майора (Стиллвелла) была бивуачная палатка на транспорте второй линии, которую он предложил мне разделить, предложение, которое я с радостью принял. Мы сделали ее максимально герметичной и построили стену из комьев твердой запекшейся грязи, чтобы защитить нас от снайперов, и спали довольно тепло. Ночью пошел сильный дождь, так что мне повезло быть под укрытием.

15-е, суббота. Сегодня утром дождь шел с перерывами почти до полудня, и ветер дул весь день, и солнце так и не пробилось как следует, но дождь прибил пыль.

Примечание: что касается посылок, то сейчас они не прибывают, как раз тогда, когда они нужны. Дело в том, что им приходится экономить транспорт самым жестким образом. Штабной офицер сказал мне, что наш запас речных судов позволяет только одному судну (с парой барж рядом) доходить до нас каждый день; наша еда на один день заполняет целую баржу, так что вы можете представить, что места не остается после того, как на борт погружены боеприпасы и другие военные материалы. Конвои махил — это дополнительно, но поскольку у них уходит несколько недель на путь, их помощь ограничена.

Я только что видел полкового священника, который работал в полевом перевязочном пункте. На его пункте было два врача, два санитара и два местных уборщика, и им приходилось справляться с 750 белыми ранеными в течение пяти дней, пока они не смогли отправить их вниз по реке. Всего наши потери в двух сражениях составили более 5000 человек, так что турки скорее выиграли.

Сегодня днем новости таковы: (а) у нас новый бригадный командир. Наша бригада управляется со своими командирами по принципу халифа и его жен, и еще не нашла Шахерезаду. (б) у нас появилась бригадная медицинская машина скорой помощи. Это действительно роскошь. Мы сейчас всего в двадцати с небольшим милях от C., поэтому надеемся прорваться после еще одного сражения.

16-е, воскресенье. Все еще в лагере. Солнца нет. Еще больше дождя. Пятничный шторм и подъем уровня реки разнесли наш единственный понтонный мост, и Бог знает, когда будет готов другой. Все наши квалифицированные мостостроители в C. Люди здесь кажутся совершенно неспособными даже навести мост через канал шириной двадцать футов. Типично, очень типично.

Мне нужен новый помазок для бритья — из барсучьего волоса, не слишком большой.

Почта только что уходит. С наилучшими пожеланиями.

P.S. Сегодня утром у нас было причастие на лодке, чему я был очень рад, а также добровольная парадная служба.

Последнее письмо от Р.П. к Л. Палмеру с рассказом с 12 по 21 января.

На прошлой неделе я написал вам краткий отчет о наших действиях во время битвы при Д. Теперь я расскажу вам, что мы делали с тех пор, хотя по большей части это было неприятно.

Вечером после того, как я отправил письмо на прошлой неделе, роте «Д» пришлось выделить расстрельную команду для казни хавильдара, ланс-найка и сипая за трусость перед лицом врага. Слава богу, в наряд назначили Норта, а не меня. Они сами вырыли себе могилы и держались очень мужественно. Они легли в могилы, чтобы их расстреляли. Капрал Буги был в составе команды, и когда я позже выразил ему сочувствие по поводу этой неприятной работы, он ответил: «Ну, сэр, у меня в стволе было немного ржавчины, которую нужно было вычистить, так что это пришлось кстати!»

Четверг, 13-е. Мы выступили в 7 утра, неся запас еды и воды на два дня. Мы находились в поддержке фронтальных сдерживающих сил. Враг был на канале, в восьми милях от нас. Мы прошли около четырех миль, затем остановились и большую часть дня ждали приказов. Сильный юго-восточный ветер мешал нам слышать что-либо о ходе боя, но мы видели некоторое количество артиллерийских обстрелов. Около 15:00 мы получили приказ выдвинуться на поддержку фронтальных сил, которые (как нам сказали) продвинулись вперед, так как враг оставил канал. Мы прошли еще три мили до форта, который стоял примерно в полутора милях от канала и из которого мы выбили врага утром. Здесь мы прождали до темноты, когда услышали, что фронтальные силы наткнулись на турецкий арьергард, удерживавший канал, понесли тяжелые потери и были вынуждены отступить. Именно такие обескураживающие сюрпризы испытывают дух больше всего остального. Мы съели холодный и безрадостный ужин прямо за фортом, а затем окопались вместе с другими частями нашей бригады по обе стороны от нас. Было ветрено и очень холодно. Сразу за траншеей стояла маленькая грязная хижина со всеми признаками недавнего использования турками, но рано или поздно каждый офицер (я в числе первых) пришел к выводу, что грязь предпочтительнее холода, и мы все набились вокруг костра, который там разожгли наши связисты.

Пятница, 14-е. После сносной ночи мы встали под ружье в 5:30 — крайне неприятная процедура. Как только рассвело, мы продвинулись на 1200 ярдов к каналу и начали окапываться. Но вскоре стало ясно, что враг ушел ночью, поэтому мы прекратили копать и начали приводить в порядок поле боя, то есть пространство между нами и каналом. Санитары с носилками выходили ночью, но их обстреляли так сильно, что они не смогли продвинуться дальше линии 1200 ярдов, поэтому оставались раненые, которых нужно было подобрать, а также убитые, которых нужно было похоронить, и снаряжение, которое нужно было собрать. Убитые выглядели настолько жалко, что забываешь об их ужасном виде; но обыскивать их карманы было жуткой работой. Бедным раненым тоже пришлось несладко: они всю ночь пролежали на холоде, но удовлетворение от того, что их удалось забрать, подняло нам настроение. Земля была просто усеяна остроконечными пулями.

В разгар этой работы нас отозвали и приказали выступить на поддержку наших сил, совершавших обходной маневр; но к тому времени, как мы собрались и построились, необходимость в нашей помощи, по-видимому, отпала, так как нас просто довели до канала, а затем вдоль него до места, где он впадает в реку; где мы и находимся с тех пор. Мы прибыли в лагерь вскоре после полудня и были очень рады снова оказаться в пределах досягаемости воды. Погода была просто невыносимой. Весь день дул штормовой ветер, и пыль была такой сильной, что едва можно было открыть глаза. Палаток у нас не было, но у майора (Стилвелла) был бивуак, и он пригласил меня к себе, что было спасением, так как дождь шел всю ночь.

Суббота, 15-е. Дождь шел все утро с перерывами. После обеда пасмурно и холодно. Ничего не происходит, новостей нет. Ночью снайперский обстрел.

Воскресенье, 16-е. Утро пасмурное и холодное. Весь день шел дождь, и он продолжается до сих пор (20:00). Капеллан провел службу на одном из судов, а также добровольную службу под открытым небом. Вырыли периметр плацдарма. Ждем мост. Шторм и река его разрушили.

Понедельник, 17-е. Дождь шел весь день с перерывами. Пасмурно, холодно и ветрено. Приказано перейти реку, как только мост будет готов. Сообщили, что мост готов в 18:00, поэтому мы снялись с лагеря. Мы взяли только те одеяла, которые могли нести. Когда мы добрались до моста, мы обнаружили, что он не закончен, и просидели до 20:15. Затем мост был закончен и тут же сломался. Так что нам пришлось вернуться в лагерь и расположиться бивуаком. К счастью, офицерские палатки удалось спасти, а солдатские — нет.

Вторник, 18-е. Дождь прекратился в 8 утра. Все вокруг — море грязи по щиколотку, скользкой, как масло. Почти весь мост за ночь был смыт или затонул. Мы забрали солдатские палатки с корабля, расчистили места от грязи и снова разбили лагерь. Дождь начался снова около 13:00 и продолжался до 16:00. Канал, или «Вади», тем временем сильно разлился и разрушил тот мост, так что мы оказались в двойной изоляции. Я отправился выставлять пикеты. Чтобы пройти три мили, потребовалось два часа. Джаббер Хан болел весь день, так что мне пришлось справляться самому, с помощью денщика Норта. Фостер болен, поэтому Норт — командир роты «Д», и я делю с ним 40-фунтовую палатку. Он из 2/4-го батальона, сын агента герцога Веллингтона в Стратфилдсей, но прослужил три года в Северной Родезии, так что к походной жизни вполне привычен.

Беспорядочный обстрел весь день.

Среда, 19-е. Наконец-то солнце; первый погожий день с прошлого четверга. Приказ перейти Вади, как только мост будет отремонтирован. Перешли в 16:00 и расположились лагерем в сухом месте.

Четверг, 20-е. Ясно, солнце, сильный обстрел весь день. Почта уходит.

Описание боев, имевших место при атаке на турецкую позицию Умм-эль-Ханна 21 января 1916 года.

От офицера, который там был.

Турецкая позиция, находящаяся примерно в десяти милях вверх по течению от Шейх-Саада, расположена на левом берегу Тигра. Позиция очень сильная, тщательно укрепленная, с рекой, защищающей правый фланг, и абсолютно надежно прикрытая на левом фланге обширным болотом, которое тянется на многие мили.

Наш лагерь находился примерно в пяти милях от турецкой позиции (вниз по течению), но наши передовые траншеи были примерно в 1000 ярдах от нее.

20 января наши орудия периодически обстреливали вражеские траншеи в течение дня, а на следующее утро в 3 часа мы вышли из лагеря, готовясь к атаке, которая должна была начаться около 6:30 утра.

——-я бригада должна была вести главную атаку, а ——-я бригада (наша) — поддерживать ее, в то время как третья бригада должна была провести сковывающую атаку на нашем правом фланге.

Передовая бригада окопалась за ночь примерно в 500 ярдах от позиции, в то время как наш полк вместе с одним индийским полком составил первую линию поддержки. К 6 часам утра мы были в своих траншеях примерно в 1000 ярдах от позиции врага, готовые к атаке.

По какой-то причине, которую я не знаю, атака была задержана, и наши орудия открыли огонь только в 7:45 утра вместо 6:30, как планировалось изначально.

В 7:55 утра, после того как наши орудия обстреливали траншеи врага всего десять минут, пехоте было приказано наступать в атаку, при этом наша линия поддержки продвигалась одновременно.

Наш батальон, состоявший из трех рот (одна рота была в Кут-эль-Амаре), наступал тремя линиями: рота «Б» составляла первую линию под командованием лейтенанта Нидхэма, рота «С» — вторую линию под командованием капитана Пейдж Робертса, а рота «Д» — третью линию под командованием капитана Норта, при котором капитан достопочтенный Р. Палмер был вторым в командовании. Подполковник Боукер находился с третьей линией.

Как только мы покинули траншеи, мы попали под сильный ружейный огонь, и по мере нашего продвижения он становился все интенсивнее, к нему добавился огонь пулеметов и шрапнели. Местность была совершенно плоской и открытой, укрыться было негде, и наши потери вскоре стали очень тяжелыми. Мы продолжали наступать, пока не подошли примерно на 150 ярдов к траншеям врага, но к этому времени наши потери были настолько велики, что продолжать атаку без подкреплений стало невозможно, хотя на крайнем левом фланге нашей линии наши войска фактически ворвались в первую линию траншей, но были выбиты оттуда турками с помощью ручных гранат.

Однако никаких подкреплений к нам не подошло, и позже мы услышали, что полк, который должен был прийти нам на поддержку, был обстрелян с фланга справа и, следовательно, был отведен в том направлении. Все, что мы могли сделать теперь, — это удерживать позиции там, где мы находились, создавая хоть какое-то укрытие с помощью наших саперных лопаток, и мы делали это до наступления темноты, когда отошли.

Погода была ужасной весь день и всю ночь: шел сильный дождь, дул пронизывающе холодный ветер с заснеженных холмов. Земля превратилась в море грязи, что крайне затруднило вынос раненых, и многим из них пришлось лежать под открытым небом до тех пор, пока на следующий день не было достигнуто перемирие.

Дальнейшие описания боя при Умм-эль-Ханне, сделанные очевидцами.

От офицера 4-го батальона Гэмпширского полка.

«Бой 21-го числа был настоящей бойней. Это было слишком ужасно...

«Войска, прибывшие из Франции, говорят, что за весь свой опыт там они никогда так не страдали от погодных условий.

«Мы промокли до нитки, и дул пронизывающий ветер с заснеженных холмов. Боюсь, многие бедняги умерли от переохлаждения в ту ночь; а многие раненые пролежали под открытым небом более двадцати четырех часов, пока на следующий день не было достигнуто перемирие».

Еще одно, записанное со слов рядового.

«Три роты Гэмпширского полка были в поддержке вместе с двумя туземными полками и батальоном Коннахтских рейнджеров. «Черная стража» и «Сифортские горцы» были на передовой. Люди из Гэмпшира были рядом с рекой. Два туземных полка отказались покинуть свои траншеи, когда увидели яростный огонь пулеметов. Коннахтцы сражались дальше. Поэтому гэмпширцам пришлось идти вперед в одиночку. «Мы не бросались в атаку, а просто медленно шли под дождем. Медленный марш к нашей смерти, я бы так это назвал».

Затем он сказал, что они смешались с «Черной стражей» и ворвались в первую турецкую траншею, но были выбиты из нее снова. Он видел, как капитан Палмер упал примерно в 200 ярдах от траншеи, но не видел, поднялся ли он снова или где он был ранен.

Торнфилд, Биттерн, Саутгемптон,

10 августа 1916 г.

Дорогая леди Селборн,

Я только что получил письмо от младшего лейтенанта К. Х. Вернона из 1/4-го Гэмпширского полка (на самом деле прикомандированного из 2/7-го Гэмпширского), в котором он описывает свои поиски тела моего сына 7 апреля 1916 года, его обнаружение (как он полагает) и захоронение. Он также добавляет, что «в то же время он искал капитана Палмера, но не смог его найти. Позже он услышал о его смерти в турецком лагере», и добавляет: «От выживших дошли некоторые рассказы о том, как он погиб. Насколько мы можем судить, он был единственным офицером Гэмпширского полка, который действительно проник в турецкие траншеи с несколькими людьми. Это было на крайнем левом фланге, близко к реке. Однако наши люди не были снабжены бомбами индийским правительством. Вследствие этого турки, будучи ими снабжены, выбили их, и лишь один или двое спаслись от плена или смерти. Именно здесь капитан Палмер был смертельно ранен, пытаясь собрать своих людей, чтобы удержать захваченный сектор».

Думаю, вам будет приятно получить этот отрывок о вашем доблестном сыне.

(Подпись) Дж. Т. Бакнилл.

42, Пэлл-Мэлл, Лондон, Ю.-З.

8 марта 1916 г.

Гэмпширцам сообщили, что перед ними находится другой батальон, и они продвигались, не отвечая на вражеский огонь, пока не подошли на 1000 ярдов к турецким траншеям — тогда они обнаружили, что перед ними нет британских войск, поэтому открыли огонь и продвинулись вперед. Коннахтские рейнджеры на их правом фланге остались позади, когда поняли ошибку. Два туземных батальона в резерве отказались сдвинуться с места, хотя их офицеры угрожали им револьверами. Артиллерийская подготовка оказалась недостаточной, но гэмпширцы забрались в воронки от снарядов и держались до темноты. Медицинское обеспечение провалилось, не хватало санитаров с носилками, не было хлороформа или достаточного количества бинтов. Однако об арабах не упоминается.

После боя семьдесят пять рядовых числились пропавшими без вести, а младший офицер, лейтенант Лестер Гарленд, принял командование батальоном, когда мой брат потерял сознание.

Турки заявили, что захватили пять офицеров в одном бою, но в тех краях так много «тумана войны», что трудно подтвердить их заявления.

(Подпись) Г. Х. Стилвелл.

42, Пэлл-Мэлл. Лондон, Ю.-З.

1 мая 1916 г.

Во время перемирия для сбора раненых было решено, что все офицеры и солдаты, павшие в пределах 200 ярдов от турецких траншей, должны быть подобраны и оставлены турками в качестве пленных, в то время как все, кто находился за пределами этой зоны, должны быть вывезены нами. Вашего сына видели в 100 ярдах от турецкой траншеи, когда он упал, и сообщалось, что четверо его людей действительно пробрались внутрь траншеи, но были выбиты оттуда бомбами. Мой сын был в соседнем взводе с вашим, а Бакнилл был немного дальше. Они явно были далеко впереди и пали во вражеской зоне.

(Подпись) Г. Х. Стилвелл.

1/4-й Гэмпширский полк, Индийские экспедиционные силы «Д», по адресу: Индийское министерство, Ю.-З.

20 февраля 1916 г.

Я получил вашу телеграмму с запросом о вашем сыне сегодня и отправил запрос генерал-адъютанту на базе в Басре, есть ли у него какая-либо информация, неизвестная полку, так как я с большим сожалением должен сказать, что у нас ее нет вовсе. Все, что мы знаем, это то, что он начал атаку на турецкие траншеи 21 января и с тех пор его не видели. Я пишу сегодня, так как почта уходит, но дам знать телеграммой, как только получу ответ с базы. Из 310 человек, пошедших в атаку, у нас 288 потерь. Бакнилл и многие другие люди также пропали без вести. Были большие трудности с вывозом раненых, так как это приходилось делать ночью, а дождь и грязь были ужасными.

На следующий день было перемирие, но нам не разрешили приближаться на определенное расстояние к турецким траншеям, поэтому все раненые в этой зоне, вероятно, являются пленными.

Еще один наш офицер был захвачен в плен, и мы узнали об этом только случайно. Официального списка пленных не было, и я не думаю, что штаб армии здесь знает, кто был взят в плен. Не знаю, есть ли у вас средства получить это от турок через Военное министерство. Полагаю, здесь предпринимаются попытки. Думаю, есть шанс, что он в плену, так как полк подошел довольно близко к траншеям, но я не могу получить никакой информации ни от кого из наших людей. Я немедленно дам знать телеграммой, если что-нибудь узнаю.

Вчера я видел экземпляр «Пионер» (Аллахабад) за 30 января, и там сообщалось, что ваш сын ранен. Поэтому я надеялся, что его отправили в Индию, а медицинские службы в этой стране забыли сделать об этом запись, но я полагаю, что в таком случае он наверняка сам отправил бы вам телеграмму, и я боюсь, что единственная надежда — это то, что он может быть военнопленным.

Ваш сын в последнее время был прикомандирован к моей роте и, помимо того, что был очень усердным и способным, был большим любимцем у солдат, и нам всем его очень не хватает. Надеюсь, ваша светлость примет мое глубочайшее сочувствие в вашей тревоге, и я искренне надеюсь, что ваш сын в безопасности.

(Подпись) Х. М. Фостер, капитан 1/4-го Гэмпширского полка.

Корабль Его Величества «Мантис»,

Май 1916 г.

Дорогой лорд Селборн.

Я опечален больше, чем могу выразить, тем, что сообщил вам новости, которые телеграфировал вчера. Я знаю, как жестока тревога сомнения, и телеграфировал вам, когда у меня были доказательства, которые я и мои друзья здесь сочли достоверными.

Около шести дней назад я отправился к туркам обсудить условия сдачи Кута. Я провел ночь в их лагере и с тех пор был у них несколько раз. Я просил их дать информацию о трех именах. О двух именах я смог получить мало информации. На третий день я получил сообщение от Али Дженаб-бея, в котором говорилось, что ваш сын скончался в госпитале и что все, что можно было для него сделать, было сделано, и он просил меня передать вам, как глубоко он сочувствует вам. На следующий день Али Дженаб и двое других турок пришли в наш лагерь. Один из них, Мохаммед Риза, родственник Дженаб-паши, рассказал мне, что вашего сына принесли после боя 21-го числа, слегка раненого в плечо и тяжело раненого в грудь. Врачи хорошо о нем заботились, полковник полка (я не смог узнать, какого именно) навещал его и по желанию врача прислал ему немного бренди. Он не страдал, и конец наступил через четыре часа.

Бесполезно пытаться сказать вам, как я сочувствую вам и всем вашим близким. В этой кампании, которая, на мой взгляд, была самой героической из всех, многие наши люди, отдавшие свои жизни, страдали очень долго и очень ужасно, и когда слышишь о друге, который ушел, радуешься здесь, зная, что его миновала эта жертва.

Я, искренне ваш,

(Подпись) Обри Герберт.

ПРИЛОЖЕНИЕ I.

Официальное описание битвы, взятое из донесения сэра Перси Лейка в Военное министерство, опубликованного в октябре 1916 года.

Следует заметить, что оно отличается от частных описаний в одной или двух деталях.

1-я фаза — 19–23 января.

После битвы при реке Вади передовые войска генерала Эйлмера последовали за отступающими турками к позиции Умм-эль-Ханна и окопались у входа в дефиле, чтобы запереть врага и ограничить его возможности для перехода в наступление.

Погода в этот период была необычайно неблагоприятной. Сильные дожди вызвали разлив реки, которая вышла из берегов и превратила землю на обоих берегах в настоящее болото.

Наш мост через Вади несколько раз смывало, в то время как бурные ветры сильно мешали строительству моста через Тигр, ширина которого здесь составляет около 400 ярдов.

Было необходимо разместить артиллерию на правом берегу Тигра, чтобы поддержать фланговым огнем атаку нашей пехоты на позицию Ханна.

Орудия и войска были переправлены с трудом из-за сильного ветра и сильных шквалов дождя, но к 19-му числу все войска, выделенные для правого берега, переправились и заняли позиции, с которых они должны были взаимодействовать с главными силами на левом берегу.

Тем временем передовые пехотные бригады на левом берегу продвинулись ближе к врагу. 20 января было посвящено систематическому обстрелу его позиции, а ночью пехота выдвинула свою передовую линию на 200 ярдов к траншеям врага.

Утром 21-го числа под прикрытием интенсивного артиллерийского обстрела наша пехота перешла в атаку. На нашем правом фланге войска подошли на 100 ярдов к линии врага, но не смогли продвинуться дальше. Наша левая колонна, состоявшая из «Черной стражи», 6-го джатского и 41-го догрского полков, стремительным броском проникла в первую линию, захватив траншеи, которые они удерживали около полутора часов. Были направлены подкрепления, но, потеряв направление и попав под сильный огонь, они не смогли добраться до них. Таким образом, оставшись без поддержки, наши ранее успешные войска, когда развились турецкие контратаки, были подавлены численным превосходством и вынуждены отступить.

Теперь начался сильный дождь, который продолжался весь день. Телефонная связь прервалась, а связь через ординарцев стала медленной и ненадежной.

После дальнейшего артиллерийского обстрела атака была возобновлена в 13:00, но к этому времени сильный дождь превратил землю в море грязи, сделав быстрое передвижение невозможным. Огонь врага был сильным и эффективным, нанеся тяжелые потери, и, несмотря на все предпринятые усилия, штурм провалился.

Наши войска удерживали свои позиции до темноты, а затем медленно отошли к основным траншеям, которые были заняты ранее, примерно в 1300 ярдах от траншей врага.

Насколько это было возможно, всех раненых подобрали во время отхода, но их страдания и лишения были острыми в сложившихся климатических условиях, когда транспортные средства и санитары с носилками едва могли передвигаться в глубокой грязи.

Возобновить атаку 22-го числа было невозможно. Потери 21-го числа были тяжелыми, земля все еще оставалась трясиной, а войска были истощены. Было организовано шестичасовое перемирие, чтобы похоронить убитых и перенести раненых в укрытие.

Я не могу в достаточной мере выразить свое восхищение мужеством и упорной решимостью задействованных сил. Днями они располагались бивуаками под проливным дождем на пропитанной и размокшей земле. Трижды их призывали наступать по совершенно плоской местности, глубокой в грязи и абсолютно лишенной укрытий, против хорошо построенных и хорошо спланированных траншей, укомплектованных храбрым и упрямым врагом, примерно равным им по численности. Они проявили дух выносливости и самопожертвования, которым их страна может по праву гордиться.

ПРИЛОЖЕНИЕ II.

Выдержки из писем офицеров и солдат 6-го батальона Гэмпширского полка.

Вашего сына повсеместно любили и уважали все чины этого батальона, и все до единого будут сожалеть о его смерти и потере так же сильно, как и я, знавший его истинные достоинства. Его память навсегда останется в сердцах его товарищей-офицеров, среди которых он был так популярен.

(Подпись) Ф. Х. Плэйфэр, полковник.

Я был очень опечален, получив ваше письмо, которое мой брат переслал мне, с известием о смерти вашего сына от ран в турецких траншеях. У меня была большая надежда, что его ранение могло быть легким.

Могу ли я выразить леди Селборн и вам самое искреннее сочувствие как от полка, так и от себя лично в связи с этой печальнейшей утратой, которая постигла вас. Могу заверить вас, что и офицеры, и солдаты полка будут невероятно скучать по нему, так как он был так популярен среди всех.

(Подпись) У. Б. Стилвелл, майор.

---- показал мне телеграмму о Роберте вчера утром. Не могу передать, как я сочувствую вам всем. Я знаю, что никогда не терял никого, кто значил бы для меня так много, и я уверен, что его дружба была одним из величайших благословений для меня во всех отношениях, которые мог дать мне Бог.

Когда человек не только обладает такими идеалами, но и живет в соответствии с ними с той решимостью и последовательностью, с которой это делал Роберт, я думаю, в его жизни есть нечто очень триумфальное. Во всяком случае, я знаю, что его влияние будет жить не только в его друзьях, но и во всех, с кем он соприкасался. Хотел бы я, чтобы вы знали, как высоко его ценили в полку, как офицеры, так и солдаты, некоторые из которых имели мало общего с ним.

С глубочайшим сочувствием ко всем вам.
Искренне ваш, (Подпись) Пьюрфой Костон.

От рядового солдата.

Я видел только, что Роберт Палмер был ранен; выпуск, содержащий последующий и очень ужасный отчет, ускользнул от меня. Я опечален больше, чем могу выразить. Хотя я не знал его лично, потребовалось немного времени, чтобы признать в нем одну из великих сил в батальоне, это было заметно с самого начала, по тому, как он управлял своей ротой и работал для них — на «Ультонии» это поразило меня.

Выдержки из писем школьных и университетских друзей.

Примите мою самую глубокую благодарность за ваши добрые слова сочувствия. Как вы говорите, эта война со всеми ее ужасными последствиями «должна была быть», и нам утешительно знать, что наши сыновья, предназначенные для других вещей, а не для насилия, приняли в ней участие безмятежно и весело, без всяких сомнений.

Я часто думаю о вашем дорогом мальчике и о том, что он сказал о войне в том сонете. Но чаще всего я думаю о нем, как и о своем собственном сыне: «Блаженны чистые сердцем».

(Подпись) А. К. Кук.

Я сам ожидал для него великой карьеры: у него было так много качеств, чтобы обеспечить успех: острый, проницательный ум, который доказал свое литературное качество также в Оксфорде, неизменная серьезность и высокая цель, и чистый характер: никто не мог отрицать блеск и твердость его дарований.

(Подпись) М. Дж. Рендалл.

Я только что получил «Военный список Уайкемиста» и «Уайкемист» и нашел в нем печальную новость о вашем мальчике. Я не знал, что получены точные новости, и все еще надеялся. Могу ли я добавить свое письмо сочувствия к тем многим, которые вы получили от всех его друзей, ибо хотя сочувствие не приносит много пользы, оно иногда помогает немного, я верю, и сказать, как очень, очень сильно я сочувствую вам и леди Селборн в вашей утрате. Он был моим старшим префектом в мой первый год в «Кукс», и никогда не было более доброго, справедливого и любимого префекта маленькими мальчиками все время, пока я там был, и, действительно, я думаю, что никогда не встречал лучшего парня где-либо.

(Подпись) Ф. Латтман-Джонсон.

Я только что узнал из объявления в сегодняшних газетах, что у вас больше нет оснований надеяться вопреки надежде. Я не собирался писать вам, но чувство утраты и того, как Англия будет скучать по нему в грядущие годы, было настолько сильно в моих мыслях весь день, что я подумал, может быть, вы не будете возражать, если я попытаюсь выразить это словами. Я не очень много видел его, но никогда не забывал первое впечатление о нем, которое я получил как внешний экзаменатор в Винчестере, когда он был в шестом классе, и как я чувствовал, что он был отмечен для большой работы, и я всегда с нетерпением ждал возможности узнать его лучше. Это заставляет чувствовать себя очень, очень старым, когда те, на кого полагались, чтобы продолжать свою работу и идеи, уходят. Но это счастье — или, по крайней мере, своего рода сияющее утешение — думать, что всегда будешь помнить его сияюще молодым. Я потерял так много учеников, которые никогда не вырастут и всегда будут просто учениками.

Пожалуйста, не думайте об ответе и простите за это вторжение.

(Подпись) А. Циммерн.

Бобби был золотым во всем — и умом, и сердцем, один на миллион. Из всех студентов, которых я знал в Оксфорде за двадцать лет своей работы там, он поразил меня больше всего благодаря своей широте и трезвости суждений, интеллектуальной силе и сладости характера, чтобы оказывать командное влияние на благо в общественных делах страны. Все восхищались им и любили его, и я знаю, что его влияние среди современников, влияние, осуществляемое очень тихо и ненавязчиво, было совершенно исключительным с самого начала.

(Подпись) Герберт Фишер.

Те из нас, кто знал Бобби в Юнив. и видел его потом в Лондоне, знали, что так или иначе он отдаст свою жизнь стране. Война лишь определила способ его отдачи и сделала жизнь намного короче, но память о нем — более прочной.

(Подпись) Алек Патерсон, младший лейтенант.