Перепечатано с издания Hodder and Stoughton 1907 года Дэвидом Прайсом, электронная почта ccx074@pglaf.org

БЕССМЕРТНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ

КЛЕМЕНТ ШОРТЕР

HODDER AND STOUGHTON ЛОНДОН MCMVII

Butler and Tanner, The Selwood Printing Works, Фрум и Лондон.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Следующие выступления были подготовлены по просьбе различных литературных обществ и памятных комитетов. Их написание доставило мне удовольствие, и они, по-видимому, заинтересовали аудиторию, для которой предназначались в первую очередь. Возможно, они не выдерживают появления в печати. Но они предназначены не для чтения моими собратьями-журналистами и не для рассудительных литераторов. Я предпочитаю думать, что они адресованы исключительно тем, кого Хэзлитт называл «здравомыслящими людьми». Хэзлитт говорил, что «самые здравомыслящие люди, которых можно встретить в обществе, — это деловые люди и люди света». Я надеюсь, что они купят мою книгу и что некоторым из них она понравится.

Сэр Генри Тейлор записал о Сэмюэле Роджерсе, что, когда тот написал свою весьма посредственную поэму «Италия», он сказал: «Я заставлю людей покупать. Тернер проиллюстрирует мои стихи». Не имеет значения, что биограф Роджерса говорит нам, будто поэт первым открыл художника миру с помощью этих иллюстраций. История Тейлора хороша, и мораль ее стоит принять к сведению. Покойный лорд Актон, самый ученый и самый просвещенный из людей, составил список ста лучших книг, какими он их считал. Они были напечатаны в популярном журнале. Естественно, они вызвали большой интерес. Я спас их со страниц Pall Mall Magazine. Те, кто не купит мою книгу ради семи других эссе, возможно, сделают это из-за списка книг лорда Актона, впервые сохраненного здесь «под одной обложкой». Я буду в равной степени доволен.

КЛЕМЕНТ ШОРТЕР.

Грейт-Миссенден, Бакингемшир.

I. БЕССМЕРТНОЙ ПАМЯТИ ДОКТОРА СЭМЮЭЛА ДЖОНСОНА

Тост, предложенный на праздновании дня рождения Джонсона, состоявшемся в гостинице «Три короны» в Личфилде в сентябре 1906 года.

Вставая, чтобы предложить этот тост, я не могу не учитывать то, что должно быть в мыслях у многих из вас: воспоминание о том, что в прошлом году его произносил мой очень дорогой друг, который, увы, теперь отошел в мир иной, — я имею в виду доктора Ричарда Гарнетта. Многие из вас, кто слышал его здесь, вспомнят с добрыми чувствами этого почтенного ученого. Я один из тех, кто в промежутке между этими событиями стоял у его открытой могилы; и я знаю, вы позволите мне засвидетельствовать здесь тот факт, что редко столь блестящая ученость сочеталась с такой доброй натурой и с такой щедростью к другим труженикам на литературном поприще. Можно вздохнуть о том, что невозможно навечно сохранить для блага других тот огромный объем знаний, который способны накопить такие люди, как доктор Гарнетт. Можно еще больше сокрушаться о том, что невозможно представить в какой-то конкретной форме, в качестве примера для тех, кто придет следом, его прекрасные качества сердца и ума — его великодушную способность «помогать хромым собакам перелезать через заборы».

Доктор Гарнетт обладал не только великолепной эрудицией, которая особо квалифицировала его для предложения этого тоста, он обладал также тем, что многие из вас могут счесть столь же исключительной квалификацией, — он был уроженцем Личфилда; он родился в этом прекрасном городе. Как лондонец — подобно Босуэллу, когда его обвиняли в преступлении быть шотландцем, я могу сказать, что ничего не могу с этим поделать, — я полагаю, что должен был подойти к вам нерешительными шагами. Возможно, было опрометчиво с моей стороны вообще приезжать, несмотря на столь любезно сформулированное приглашение. И все же как радостно любому любителю не только доктора Джонсона, но и всей хорошей литературы приезжать в Личфилд. Четыре соборных города нашей страны выделяются в моем сознании определенной магической силой притягивать к себе даже самого скромного книголюба — Оксфорд, Бат, Норидж, Личфилд, эти четыре и никакие другие. Оксфорд мы все любим и почитаем как кормилицу столь многих знаменитых людей. Здесь мы естественно вспоминаем любовь доктора Джонсона к нему — его защиту от всех пришельцев. Очарование Оксфорда и память о великих людях, которые из века в век ходили по его улицам и четырехугольным дворам, сопровождают нас при каждом посещении. Бат, в свою очередь, хранит благородные воспоминания. На доме за домом в этом прекрасном городе начертано, что когда-то он был домом знаменитого человека или женщины прошлого. По его улицам прогуливались многие наши великие писатели-фантасты, и эти улицы были увековечены на страницах нескольких великих романистов, особенно Джейн Остин и Чарльза Диккенса.

К городу Нориджу я питаю особую привязанность, поскольку он долгое время был домом в совершенно разные эпохи для сэра Томаса Брауна и Джорджа Борроу. Я вспоминаю, что в правление одного из его епископов — отца декана Стэнли — там существовал литературный кружок поразительного характера, что интеллектуальные мужчины и женщины встречались в епископском дворце, чтобы обсудить все «упрямые вопросы».

Но если бы его попросили выбрать между золотым веком Бата, Нориджа или Личфилда, я уверен, что любой человек, знающий книги, отдал бы пальму первенства Личфилду и вспомнил бы тот период в жизни Личфилда, когда доктор Сьюард жил в Епископском дворце со своими двумя дочерьми и когда они принимали там столь многих знаменитых друзей. На днях я видел утверждение, что имя Анны Сьюард неизвестно нынешнему поколению. Что ж, у меня есть ее сочинения в девяти томах; я читал их, и я не сомневаюсь, что есть еще много тех, кто сделал то же самое. Дружба с сэром Вальтером Скоттом одна сохранила бы память о ней, даже если бы каждая написанная ею строка заслуживала забвения, как это слишком охотно предполагается. Скотт, действительно, выражал восхищение ее стихами, а еще более великий поэт, Вордсворт, писал в похвалу двух прекрасных строк в конце одного из ее сонетов, озаглавленного «Приглашение другу», строк, которые, как я полагаю, представляют собой первое появление в английской поэзии формы белого стиха, увековеченной Теннисоном.

Приди, чтобы я не слышал ночных ветров, И не считал тяжелые капли с карнизов, когда они падают.

«Вы хорошо раскритиковали поэтические способности этой леди, — говорит Вордсворт, — но, в конце концов, ее стихи нравятся мне, со всеми их недостатками, больше, чем стихи миссис Барбо, которая, обладая гораздо более высокими умственными способностями, была испорчена как поэтесса тем, что была диссентером».

Однако сегодня о ее поэзии можно сказать меньше, чем о ее таланте как автора писем. Способность к написанию писем увековечила не одного английского автора, например, Хораса Уолпола, у которого было общее с Анной Сьюард то, что он имел дурной вкус не любить доктора Джонсона.

Рано или поздно появится переиздание избранной переписки Анны Сьюард; вы найдете в ней картину сельской жизни середины восемнадцатого века — и под этим я подразумеваю жизнь Личфилда, — которая совершенно непревзойденна. Анна Сьюард, ее друзья и ее враги предстают перед нами в очень четких очертаниях. Как и в случае с Уолполом, она, должно быть, писала с прицелом на публикацию. Правдивость не была ее сильной стороной, но ее литературный талант был действительно очень заметен. Те, кто читал письма, повествующие, например, о помолвке и смерти ее сестры, не забудут их легко. Признанным возлюбленным, вы помните, был некий мистер Портер, сын вдовы, на которой женился Джонсон; и Сара Сьюард, которой было всего восемнадцать, умерла вскоре после помолвки с ним. Это лишь один из тысячи эпизодов в мире, в который мы введены на этих страницах.

Епископский дворец был местом блестящих симпозиумов. Там можно было встретить Эразма Дарвина из «Ботанического сада», чья слава была несколько приглушена необычайным гением его внука. Туда также приходил Ричард Эджуорт, отец Марии, чьи «Замок Рэкрент» и «Отсутствующий» до сих пор остаются одними из самых восхитительных книг, которые мы читаем; и там были две юные девушки, Онора и Элизабет Снейд, которым суждено было по очереди стать женами Ричарда Эджуорта. Там, прежде всего, был Томас Дэй, автор «Сэндфорда и Мертона», книги, которая радовала многих из нас, когда мы были молоды, и которая, я полагаю, со всей своей ханжеской назидательностью всегда будет существовать как классика для детей. Туда на короткое время приходил майор Андре, помолвленный с Онорой Снейд, но которому суждено было так трагически погибнуть в Войне за независимость Америки. Именно злонамеренному таланту мисс Сьюард как автора писем мы обязаны чрезвычайно живописным описанием попыток Дэя найти жену по определенному образцу, его выбором Сабрины Сидни, которую он готовил к этой высокой судьбе, отправив ее в школу-интернат, пока она не достигла нужного возраста, — его уроками стоицизма — его разочарованием, потому что она кричала, когда он стрелял из пистолетов по ее юбкам, и вопила, когда он капал расплавленным сургучом на ее обнаженные руки; это трагикомическая картина, и радуешься, что Сабрина вышла замуж за другого человека, а не за своего требовательного опекуна. Но мы бы ни за что не пропустили пикантные истории мисс Сьюард и не проигнорировали бы ее многочисленные письма с их откровениями о славе старого Личфилда и о тех «лунных встречах», на которых собирались мудрецы. Время от времени эти достойные мужи разражались сарказмом за счет друг друга, как когда Дарвин высмеивает публикацию издания «Бомонта и Флетчера» мистером Сьюардом и издания «Шекспира» доктором Джонсоном.

Из Личфилда знаменитого два гиганта-критика пришли, Трепещите, поэты! Слушайте их! Фи, Фо, Фам! Рукой Сьюард окровавлен изувеченный Бомонт, И Джонсон перемалывает кости бедного Шекспира ради хлеба.

Но, возможно, в конце концов, если мы исключим доктора Джонсона, любитель литературы отдает второе место не мисс Сьюард и ее кругу, а Дэвиду Гаррику. Личфилд содержит не один памятный знак этого великого человека. Актерское искусство, как правило, вещь бедная. Джонсон в свои более язвительные моменты выражает это отношение, как когда он говорил о Гаррике как о человеке, который выставлял себя напоказ за шиллинг, когда называл его «пустым малым» и подразумевал, что лорду Кэмдену было очень недостойно уделять много внимания актеру и игнорировать столь выдающегося писателя, как Голдсмит, когда оказывался в компании обоих. И все же, несомненно, последнее слово Джонсона о Гаррике — лучшее: «его смерть затмила веселость наций и уменьшила общественный запас безобидного удовольствия». Мы, живущие более ста лет спустя, способны признать, что Гаррик был единственным великим актером от той эпохи до этой. Как правило, комедианты — это мимики и не более того, и поколения сменяются, давая им их короткий, но славный час славы, а затем оставляя их просто именами в истории сцены. Гаррик был спасен от этой участи не только тем обстоятельством, что у него была армия выдающихся литературных друзей, но и его интересной личностью и его собственными сочинениями. Многие строки из его пьес и прологов стали частью повседневной речи. Более того, его личность, должно быть, была великой, как те из нас, кто встречал сэра Генри Ирвинга в эти последние дни, осознали, что его личность тоже была великой. Поэтому уместно, чтобы эти два великих актера, самые известные из интересной, если не всегда героической профессии, лежали бок о бок в Вестминстерском аббатстве.

Теперь я перехожу к своему тосту «Памяти доктора Джонсона». В конце концов, Джонсон был величайшим из всех личфилдцев и одним из великих людей своего и всех времен. Мы можем говорить о нем и хвалить его, потому что от этого мы станем лучше, но мы, конечно, не скажем ничего нового. Однако один или два момента кажутся мне достойными подчеркивания в этой компании джонсонианцев. Я думаю, мы должны возмутиться двумя популярными заблуждениями, которые вы не услышите от студентов-литераторов, а только от того, кого удобно называть «человеком с улицы». Первое заключается в том, что мы ничего не знали бы о Джонсоне, если бы не знаменитая биография Босуэлла, а второе — что Джонсон-автор мертв и что наш великий герой живет только как блестящий собеседник на страницах Босуэлла и других. «Жизнь Джонсона» Босуэлла — величайшая биография на английском языке; мы все это признаем. Она переполнена событиями и анекдотами. Ни Вальтер Скотт, ни Руссо, каждому из которых посвящено равное количество страниц, не живут так отчетливо для будущих веков, как Джонсон на страницах Босуэлла. Понимая все это, мы вправе спросить себя, что бы мы думали о докторе Джонсоне, если бы не было Босуэлла; и на этот вопрос я без колебаний отвечаю, что мы любили бы его так же сильно, как и всегда, и что по-прежнему существовала бы масса материала с истинным босуэлловским колоритом. Он не обратился бы к столь широкой публике, но какой-нибудь изобретательный человек собрал бы воедино все анекдоты, все эпиграммы, все штрихи этой прекрасной человечности и дал бы нам из этих различных источников амальгаму Джонсона, которую каждый книголюб, по крайней мере, пожелал бы прочитать и изучить. В «Письмах и дневниках» Фанни Берни представление о Джонсоне восхитительно. Я очень удивляюсь, что все фрагменты о Джонсоне, которые предоставляет мисс Берни, не были опубликованы отдельно. Затем миссис Трейл обильно болтала о Джонсоне в своих «Анекдотах», и эти приятные истории перепечатывались снова и снова для любопытствующих. Я вспоминаю много других источников информации о великом человеке и его замечательных беседах — например, мисс Хокинс, мисс Рейнольдс, мисс Ханну Мор — и многие из вас, у кого есть «Джонсоновские разности» доктора Биркбека Хилла, имеют их в приятно приемлемой форме.

Мой второй пункт касается положения доктора Джонсона вне всего этого фонда анекдотов и этой блестящей коллекции незабываемых эпиграмм у Босуэлла и в других местах. Как писателя, многие скажут вам, доктора Джонсона не существует. Это абсурдно на первый взгляд. Есть место для некоторых разногласий относительно его положения как поэта. В вопросе о поэзии единодушие всегда трудно найти; так многие принимают риторику за поэзию. Только дважды, самое большее, как мне кажется, доктор Джонсон достигает чего-то в виде настоящего вдохновения в своих многочисленных стихах, хотя следует признать, что предыдущие поколения восхищались ими чрезвычайно. Быть горячо восхваляемым сэром Вальтером Скоттом, Байроном и Теннисоном должно казаться достаточным, чтобы доказать, что он был поэтом, если бы не то, что, как я мог бы доказать, если бы время позволило, поэты почти неизменно являются плохими критиками поэзии. Сэр Вальтер Скотт читал «Тщетность человеческих желаний» с «ощущением удушья в горле» и заявлял, что получал больше удовольствия от чтения этого и другой длинной поэмы Джонсона, «Лондон», чем от любых других поэтических произведений, которые он мог бы назвать. Но тогда я думаю, что именно чувство в стихах, а не их качество, всегда привлекало Скотта. Байрон также заявлял, что «Тщетность человеческих желаний» — это «великая поэма». Конечно, эти поэмы — цитируемые поэмы. Кто не помнит строку о том, чтобы «оглядеть человечество от Китая до Перу», или думать, как учил нас Джонсон:

Заметь, какие беды осаждают жизнь ученого, Труд, зависть, нужда, покровитель и тюрьма.

Или вспомнить его эпитафию на того, кто:

Оставил имя, при котором мир бледнел, Чтобы указать на мораль или украсить рассказ.

Одна строка — «Излишне задерживается ветеран на сцене» — служила снова и снова. Я мог бы процитировать сотню таких примеров, чтобы показать, что Джонсон, каковы бы ни были его качества как поэта, очень даже жив в своих стихах. Однако я предпочитаю рассматривать его как великого прозаика. Здесь он, безусловно, одна из самых постоянных сил в нашей литературе. «Расселас», например, хотя никогда не ценился нами, современниками, так высоко, как отличной мисс Дженкинс в «Крэнфорде», является неизменным наслаждением. Далеко не будучи мертвой книгой, есть ли молодой человек или молодая женщина, начинающие жизнь в сегодняшнем мире, стремящиеся к всестороннему литературному образованию, от которых не требовалось бы знать ее? Она постоянно переиздавалась. Какой романист нашего времени не отдал бы многое за то, чтобы получить такое великолепное общественное признание, какое было предоставлено, когда лорд Биконсфилд, тогда мистер Дизраэли, после Абиссинской экспедиции, изобразил в Палате общин «слонов Азии, тащащих артиллерию Европы через горы Расселаса».

Столь же очевидны те замечательные «Жизнеописания поэтов», которые Джонсон не завершил, пока ему не исполнилось семьдесят два года, литературные усилия, которые всегда казались мне обнадеживающей демонстрацией того, что мы никогда не должны позволять себе стареть. Многие из этих «Жизнеописаний» очень красивы. Они все наводят на размышления. Только на днях я снова прочитал их в прекрасном новом издании, подготовленном этим стойким джонсонианцем, доктором Биркбеком Хиллом. Величайший английский критик последних дней, мистер Мэтью Арнольд, показал свою признательность, сделав из них подборку для популярного использования. Из века в век каждый человек с малейшей претензией на интерес к литературе будет изучать их. О скольких книгах можно сказать это?

Величайшим из всех был Джонсон как писатель в своем наименее преднамеренном труде, своих «Молитвах и размышлениях». Они занимают место в моем сознании наряду с самыми лучшими вещами в своем роде, «Размышлениями» Марка Аврелия, «Исповедью» Руссо и подобными книгами. Они здоровее, чем любые из их соперников. Уильям Купер, этот всегда увлекательный поэт и прекрасный автор писем, не раз пренебрежительно отзывался о Джонсоне в этой связи. Купер говорил, что хотел бы «выбить пыль из куртки Джонсона, пока его пенсия не зазвенела бы в кармане», за то, что он сказал о Мильтоне. Он прочитал несколько отрывков после смерти Джонсона из «Размышлений» и писал о них с презрением. Но если бы Купер всегда обладал, в дополнение к своей увлекательной неземной натуре, здоровой мирской мудростью доктора Джонсона, возможно, мы все были бы счастливее. Для меня этот сборник «Молитв и размышлений» кажется одной из самых полезных книг, которые я когда-либо читал, и я удивлен, что она не переиздается постоянно в удобной форме. Это ценное вдохновение для людей поддерживать свой дух в неблагоприятных условиях, побеждать слабости своей натуры; не в удушающей манере Фомы Кемпийского, а в бодром, крепком ключе. Да, я думаю, что эти три работы, «Расселас», «Жизнеописания поэтов» и «Молитвы и размышления», делают совершенно ясным, что Джонсон по-прежнему удерживает свое место как один из наших величайших писателей, даже если бы мы не были знакомы с его многочисленными восхитительными письмами и не читали его «Рамблер» — который его старый враг, мисс Анна Сьюард, настаивала, был гораздо лучше «Зрителя» Аддисона.

Все это лишь означает, что мы не можем иметь слишком много доктора Джонсона. Преимущество такого собрания, как это, заключается в том, что оно помогает нам поддерживать этот факт в живых. Более того, я чувствую, что это хорошо, если мы можем подбодрить тех, кто посвятил себя кропотливым исследованиям, связанным с такими вопросами. Возьмем, например, работу доктора Биркбека Хилла: его многочисленные тома — наслаждение для студента-джонсонианца. Я очень хорошо знал доктора Хилла, и я часто чувствовал, что его работа не получила и половины того поощрения, которого она заслуживала. Мы слышим иногда, по крайней мере в Лондоне, об авторах, которые рекламируют себя. Мне скорее кажется, что вся такая реклама монополизирована романистом и что газеты не очень-то беспокоятся о литераторах, которые работают в других областях, кроме художественной литературы. О художественной литературе можно многое сказать, но, как правило, она пожинает свои плоды очень быстро, как в финансовом плане, так и в плане славы. Никакие такие награды не приходят к автору биографии, к автору истории, к литературному редактору. Прекрасное издание «Жизни» Босуэлла доктора Хилла со всеми его увлекательными аннотациями не достигло второго издания при его жизни. Я боюсь, что сумма, которую он заработал на этом, или которую его издатели заработали на этом, показалась бы очень скудной наградой, если оценивать ее по результатам в других областях труда.

За последние несколько недель я имел честь прочитать книгу, которая продолжает эти исследования. Мистер Алейн Лайелл Рид опубликовал красивый том, который он напечатал частным образом, под названием «Родословная доктора Джонсона: Его родственники и семейные связи». Я рад слышать, что Музей Джонсона приобрел копию, ибо такая работа заслуживает всяческого поощрения. Автор, должно быть, потратил сотни фунтов без малейшей возможности получить славу или деньги от этой сделки. Он, кажется, нанимал переписчиков в каждом городе Стаффордшира, чтобы копировать завещания, реестры рождений и смертей и родственные записи из прошлого. Теперь доктор Биркбек Хилл не мог позволить себе сделать это; он отнюдь не был богатым человеком. Мистер Рид, очевидно, смог не жалеть средств, в результате чего здесь есть много интересных фактов, исправляющих более ранних исследователей. Все это — ценная запись родословной доктора Джонсона. Она ясно показывает, что, хотя доктор Джонсон очень мало думал о своем происхождении и почти ничего не знал о своем деде по отцовской или материнской линии, он на самом деле происходил из очень замечательного рода, особенно по материнской линии; и что семья его матери, Форды, имели среди своих связей всякого рода довольно процветающих людей, священнослужителей, чиновников, профессионалов, а также крепких свободных землевладельцев. Эти предки доктора Джонсона не очень помогли ему пробиться в мире. О некоторых из них он едва слышал. Тем не менее, нам очень интересно знать это; это в некотором роде объясняет его. То, что до рождения Сэмюэла Джонсона один из его семьи был лорд-мэром Лондона, другой — шерифом, что они были связаны различными способами не только с городом его рождения, но и с великим городом, который Джонсон полюбил так сильно, — это проливает поток свежего света на нашего героя. Мое время не позволяет мне сделать больше, чем мимолетную ссылку на эту книгу, но я хотел бы предложить здесь слово благодарности ее автору за его удивительное трудолюбие и слово поздравления ему за необычайный успех, который принесли его исследования.

Я упоминаю книгу мистера Рида, потому что она полна личфилдских имен и личфилдских ассоциаций, и именно о пожизненной связи доктора Джонсона с Личфилдом все мы думаем сегодня вечером. Теперь здесь я могу сказать, без всякой опасности быть вызванным на спор каким-нибудь посетителем, которому не повезло не быть гражданином Личфилда — вы, кто являетесь, не захотите оспаривать меня, — что этот город отличился совершенно уникальным образом. Я не верю, что можно найти другой город в Англии — я не скажу Шотландии или Ирландии, — который оказал бы почести литературному сыну в той же существенной мере, в какой Личфилд оказал почести Сэмюэлу Джонсону. Особая слава этого дела в том, что оно было сделано для живого Джонсона, а не пришло, как многие почести, слишком поздно для человека, чтобы найти удовольствие в признании. Мы знаем, что —

Семь богатых городов спорят за Гомера мертвого, Через которые живой Гомер просил свой хлеб.

Но я сомневаюсь, можно ли найти во всей истории литературы в Англии, что какой-либо другой сугубо литературный человек получил при жизни столь существенный знак уважения от города, который дал ему рождение, как Джонсон, когда ваша Корпорация в 1767 году, «на общем собрании бейлифов и граждан, без всякого ходатайства», преподнесла ему аренду на девяносто девять лет дома, в котором он родился. Ваши граждане не только сделали это для Джонсона, но они дали ему другие знаки своего уважения. Он пишет из Личфилда сэру Джошуа Рейнольдсу, чтобы выразить свое удовольствие тем, что его портрет был «много посещаем и много восхищаем». «Каждый человек, — добавляет он, — имеет скрытое желание казаться значительным в своем родном месте». Затем мы все помним наивное признание Босуэлла, что его удовольствие от того, что его герой так любим, привело его, когда пара прибыла в эту самую гостиницу, выпить слишком много знаменитого личфилдского эля. Если Босуэлл хотел, как он говорит, предложить фимиам духу места, насколько больше мы можем желать сделать это сегодня вечером, когда прошло ровно 125 лет, и его герой теперь более чем когда-либо признан королем людей.

Я не предлагаю, чтобы мы чтили Джонсона точно так же, как Босуэлл. Это более воздержанная эпоха. Но мы должны выпить за его память все равно. Подумайте об этом. Прошло сто с четвертью лет с того памятного вечера в «Трех коронах», когда Джонсон и Босуэлл таким образом собрались в этой самой комнате. Вы помните путешествие из Бирмингема двух спутников. «Мы выбираемся из состояния смерти», — сказал Доктор с облегчением, приближаясь к своему родному городу, чувствуя всю магию и бодрость, которые, как говорят, приходят к тем, кто в более поздние годы возвращается в «родные края». Затем, как он был добр к старому школьному товарищу, который навестил его здесь. Тот факт, что этот человек потерпел неудачу в битве жизни, в то время как Джонсон преуспел, только сделал Доктора добрее. Я не знаю более человечной картины, чем эта — «некий мистер Джексон», как его называет Босуэлл, «в своем грубом сером пальто», очевидно, очень бедный и, как предполагает Босуэлл, «тупой и необразованный». «Великий Чам литературы» слушает терпеливо, как достойный Джексон рассказывает свои беды, гораздо терпеливее, чем он слушал бы одного из знаменитых людей своего Клуба в Лондоне, а поклоняющийся герою Босуэлл пьет свои глубокие порции, но никогда не забывает делать заметки в это время. О Босуэлле вспоминается далее, что Джонсон сказал Уилксу, что он привез его в Личфилд, «мой родной город», «чтобы он мог увидеть хоть раз настоящую Цивилизованность — ибо вы знаете, он живет среди дикарей в Шотландии и среди повес в Лондоне». Все хорошие истории стоит слышать снова и снова, и поэтому я приношу извинения за то, что напоминаю вам эту картину в это время и в этом месте.

Увы! У меня нет дара всемирно известного лорда Верулама, который, как Фрэнсис Бэкон, заседал в Палате общин. Члены, как нам говорят, были так восхищены его ораторским искусством, что, когда он вставал говорить, они «боялись, как бы он не закончил». Я заканчиваю. Джонсон, таким образом, был не только великим писателем, собеседником настолько уникальным, что его изречения вошли в повседневную речь больше, чем изречения любого другого англичанина, но он был также великим моралистом — превосходным вдохновением для лучшей жизни. Мы не любили бы Джонсона так сильно, если бы он не был представлен нам как человек со многими слабостями и недостатками, сродни нашим собственным, отнюдь не святой, и поэтому не так далеко отстоящий от нас, как некоторые более эфирные персонажи, о которых мы можем читать. Джонсон, стремящийся систематизировать свою жизнь, бороться с ленью и всеми мелкими пороками, к которым он был склонен, — это Джонсон, которого некоторые из нас предпочитают всегда держать в уме. «Здесь был, — цитирую я Карлейля, — сильный и благородный человек, одна из наших великих английских душ». Я люблю его больше всего в его книге под названием «Молитвы и размышления», где мы знаем его, как едва ли знаем любого другого англичанина, как хорошего, прямого бойца в этой отнюдь не легкой битве жизни. Именно как такого бойца мы думаем о нем сегодня вечером. Чтение отчета о его битвах может помочь нам сражаться в наших.

Джентльмены, я предлагаю вам тост вечера. Давайте выпьем в торжественном молчании, стоя: «Бессмертной памяти доктора Сэмюэла Джонсона».

II. БЕССМЕРТНОЙ ПАМЯТИ УИЛЬЯМА КУПЕРА

Выступление под названием «Здравомыслие Купера», произнесенное на праздновании столетия в Олни, Бакингемшир, по случаю сотой годовщины смерти поэта Уильяма Купера, 25 апреля 1900 года.

Я должен принести некоторые извинения за то, что приехал в Олни, чтобы принять участие в том, что я считаю сугубо местным празднованием, в котором, насколько мне известно, никого другого из лондонцев не просили принять участие. Я здесь не потому, что претендую на какую-то особую квалификацию говорить о Купере в городе, с которым его имя так приятно ассоциируется, а потому, что мистер Маккей, зять вашего викария, написал книгу о Бронте, и я сделал то же самое, и он попросил меня приехать. Этот общий интерес имеет мало, скажете вы, общего с Поэтом Олни. Между Купером и Шарлоттой Бронте было, однако, немало точек сходства или, по крайней мере, контраста. Оба были детьми сельских священников; оба жили жизнями необычайной и, действительно, необычной напряженности; оба были самим воплощением сильного протестантизма; и все же оба — такова неизбежная терпимость гения — необычным образом были привлечены к привязанности к друзьям Римско-католической церкви — Купер к леди Трокмортон, которая переписывала для него некоторые его переводы из Гомера, при содействии ее духовника, доктора Грегсона, а мисс Бронте к своему профессору, М. Эже, человеку во всем мире, которого она больше всего почитала. В обстоятельствах особой депрессии оба эти великих протестантских писателя заходили по случаю дальше, чем одобрили бы их протестантские друзья, Купер — чтобы обдумать, как он уверяет нас в одном из своих писем, вступление во французский монастырь, а мисс Бронте — чтобы фактически встать на колени в исповедальне в брюссельской церкви. Далее, позвольте напомнить вам, что были моменты в жизни Шарлотты Бронте и ее сестер, когда поэма Купера «Изгой» была их самым волнующим чтением. Затем, опять же, единственная дочь Мэри Анвин стала женой викария Дьюсбери, и именно в Дьюсбери и к самому следующему викарию мистер Бронте, отец Шарлотты, был викарием, когда он впервые отправился в Йоркшир. Наконец, давайте вспомним, что Купер и Шарлотта Бронте привлекли столько же внимания пафосом своих жизней, сколько всем, что они написали. До сих пор, и не дальше, может завести нас натянутая аналогия. Самые восторженные поклонники Бронте могут только претендовать на то, что они навсегда добавили определенные художественные сокровища в нашу литературу. Купер сделал несравненно больше этого. Его работа ознаменовала эпоху.

Но сначала позвольте мне сказать, насколько заинтересованными мы, чужаки, естественно чувствуем себя, находясь в Олни. Для каждого любителя литературы Олни сделан классической землей тем фактом, что Купер провел около двадцати лет своей жизни в нем — не всегда с очень благодушным созерцанием места и его обитателей. «Гений Купера бросает ореол славы на все окрестности Олни и Уэстона», — говорит декан Бергон. Но Олни имеет претензии помимо Купера. Джон Ньютон представляется мне впечатляющей личностью. Было время, действительно, юношеской порывистости, когда я положительно ненавидел его, ибо Саути, чью биографию я прочитал очень рано в жизни, конечно, пытается поддержать мнение, что Ньютон был в значительной степени ответственен за периодические приступы безумия поэта.

Но тщательный обзор фактов изменяет такое впечатление. Ньютон был узок временами, он был чрезмерно озабочен буквой, часто игнорируя дух истинного благочестия, но студент двух томов его «Жизни и переписки», которыми мы обязаны Джозайе Буллу, будет вынужден смотреть на «старого африканского богохульника», как он сам себя называл, с большой долей симпатии. Что у него была нота терпимости, в которой ему обычно отказывают, мы узнаем из одного из его писем, где он говорит:

Я готов быть должником мудрым и неразумным, врачам и сапожникам, если я могу получить намек от кого-либо без уважения к партиям. Когда дом горит, церковники и диссентеры, методисты и паписты, моравские братья и мистики — все приглашаются принести воду. В такие времена никто не спрашивает: «Скажите, друг, кого вы слушаете?» или «Что вы думаете о пяти пунктах?»

Даже мой хороший друг каноник Бенхэм, который сделал так много для поддержания почетной славы Купера и который был бы здесь сегодня, если бы не давняя договоренность, едва ли справедлив к Ньютону. Неправда, как предполагалось, что Купер всегда менял свою манеру на болезненную трезвость, когда писал Ньютону. Одно из его самых юмористических писем — рифмованное послание — было адресовано этому священнослужителю.

Я написал (говорит он) в рифмованном порыве то, что заставит вас танцевать, и по мере того, как вы продвигаетесь, будет держать вас в движении, хотя и против вашей воли, танцуя, бодро и весело, пока вы не дойдете до конца того, что я написал; что вы можете сделать, прежде чем Мадам и вы совсем устанете от джиги, я прощаюсь, и здесь вы получаете поклон глубокий, до земли, от вашего покорного меня, У. К.

Теперь я цитирую этот очень знакомый отрывок из переписки, чтобы напомнить вам, что Купер мог написать это только человеку, обладающему значительной здоровой веселостью.

Во всяком случае, как священнослужитель и как автор «Гимнов Олни», Ньютон занимает важное место в истории теологии, и Олни имеет право гордиться им. Еще более важное место занимает Томас Скотт, и мне кажется совершенно удивительной вещью, что Олни иногда мог удерживать в один и тот же момент трех таких замечательных людей, как Купер, Ньютон и Скотт.

В моем детстве имя Скотта было нарицательным, и много раз я листал тома его «Комментариев», тех «Комментариев», которые сэр Джеймс Стивен объявил «величайшим теологическим достижением нашего века и страны». О Скотте кардинал Ньюман в своей «Апологии» сказал, как помнится, что «ему, по-человечески говоря, я почти обязан своей душой». Даже здесь наши литературные ассоциации с Олни и его окрестностями не заканчиваются, ибо именно в пяти милях от этого города — в Истон-Модит — жил епископ Перси и подготовил те «Реликвии», которые вдохновили век балладной литературы. Здесь будущего епископа Дромора посещали доктор Джонсон и другие. Какая жалость, что при всего пяти милях, разделявших их, Купер и Джонсон никогда не встречались! Пересмотрел бы Купер желание, высказанное, когда он читал биографию Мильтона Джонсона в «Жизнеописаниях поэтов»: «О! Я мог бы выбить пыль из его старой куртки, пока не заставил бы его пенсию звенеть в его кармане!»?

Но здесь мы имеем дело только с Купером, и когда мы говорим о Купере, трудность заключается исключительно в сжатости. Так много было написано о нем и его работе. Его «Жизнеописания» сами по себе составляют весьма солидную библиотеку. Он был сделан предметом того, что, безусловно, является самой худшей биографией на языке, и той, что является одной из самых лучших. Благонамеренный Хейли написал одну, в которой слово «нежность» появляется по крайней мере дважды на каждой странице, а Саути — другую. Не менее удачлив поэт был в своих критиках. Уолтер Бэджот, Джеймс Рассел Лоуэлл, миссис Олифант, Джордж Элиот — это лишь немногие из имен, которые приходят мне на ум как сказавшие что-то мудрое и по существу о Поэте Олни.

Я почему-то чувствую, что мне безопаснее ссылаться на Поэта Олни, чем говорить об Уильяме Купере, потому что я не совсем уверен, как вы хотели бы, чтобы я произносил его имя. Купер, он сам произносил его, как его семья имеет обыкновение делать. Нынешний лорд Купер известен всему миру как лорд Купер. Происхождение имени и семейный герб оправдывают это произношение, и можно было бы сказать, что человек имел и имеет право решать вопрос о произношении своего собственного имени. И все же я прошу за то, что я вполне готов признать неправильным произношением. Все произношение, даже самых простых слов, решается окончательно консенсусом обычая. По всему англоязычному миру имя теперь постоянно произносится как Каупер, как если бы это самое полезное и декоративное животное, корова, дало ему свое начало. Хорошо читающая Шотландия особенно единодушна в этом обычае, и хорошо читающая Америка следует этому примеру. Уильям Шекспир, я не сомневаюсь, называл себя Шакспер, и мы отказываемся подражать ему, и поэтому, вероятно, многие из нас с легким сердцем будут продолжать говорить об Уильяме Каупере до конца главы. Во всяком случае, Шекспир и Каупер, какими бы разными ни были их жизни и их работа — и легко признать несравненно более великое положение первого — имели одинаково острое чувство юмора, редкое среди поэтов, по-видимому, и они оба в огромной степени насладились бы таким спором, как этот.

Это предположение о юморе Купера подводит меня к моему главному пункту. Юмор — это настолько существенно нота здравомыслия, и именно здравомыслие Купера я хочу подчеркнуть здесь. Мы слышали слишком много о безумии Купера, о «языке маньяка», о котором упоминала миссис Браунинг, о «маниакальном кальвинисте», о котором Байрон писал несколько презрительно. Только день или два назад я прочитал в высококлассном журнале, что «опасаются, что уныние и безумие Купера известны сегодня лучше, чем его поэзия». Это не значит знать секрет Купера. Это правда, что были периоды маниакальной депрессии, и они не всегда были религиозными. То это было от чистого нервного напряжения из-за перспективы встречи со своими собратьями, то это было от слишком логичного принятия доктрины вечного наказания. Если бы не это, было бы что-то другое. Это могла быть политика или сотня вещей, которые время от времени дают изгиб уму мудрейших. С Купером это было обычно религией. Я здесь не для того, чтобы продвигать парадокс. Я принимаю слишком хорошо известную историю о многих посещениях Купера, но, оглядываясь на век назад, с целью спросить, каков был вклад Купера в счастье мира и почему мы встречаемся, чтобы говорить о нашей любви к нему сегодня, я настаиваю, что эти посещения не являются существенными для нашей памяти о нем как о великой фигуре в нашей литературе — создателе эпохи.

Купер прожил около семидесяти лет — шестьдесят девять, если быть точным. Из этих лет был период, более долгий, чем полный срок жизни Байрона, Шелли или Китса, идеального здравомыслия, и именно в этот период он дал нам то, что является одним из самых здравых достижений в нашей литературе, как ни посмотри.

Давайте оглянемся назад на столетие — столетие, которое видело много изменений, о которых Купер едва ли имел какое-либо видение — чудеса техники и электричества, коммерческого предпринимательства, газетной прессы, книжного производства. Скачущий почтальон — самая настойчивая фигура в пейзаже Купера. Он был заменен автомобилем. Нации возникали и падали; тысяча писателей стали популярными и перестали быть памятными. Другие писатели возникли, которые сделали себя бессмертными. Бернс и Байрон, Кольридж и Вордсворт, Скотт и Шелли среди поэтов.

Мы спрашиваем себя, что же отчетливо отличает жизнь Купера от жизни его братьев по поэзии, и я отвечаю — его здравомыслие. Он не предавался вульгарным любовным похождениям, как Бернс и Байрон; он не разрушал свою моральную основу опиумом, как Кольридж; он не шокировал своих лучших друзей чрезмерным эготизмом, как Вордсворт; он не портил свою жизнь безрассудными финансовыми осложнениями, как Скотт; или слишком большим энтузиазмом сломить условности мира, как Шелли. Я здесь не осуждаю ни того, ни другого из этих поздних поэтов. Их жизни нельзя суммировать в ошибках, которые они совершили. Я только настаиваю, что, поскольку нехорошо быть в состоянии войны со своими собратьями, быть обремененным долгами, которые вы должны убить себя, чтобы выплатить, отчуждать своих друзей тревожными манерами, перестать быть в разговорных отношениях со своей семьей — поэтому Купер, который избегал этих вещей и из шестидесяти с лишним лет, отведенных ему, прожил по крайней мере сорок или пятьдесят лет спокойной, идиллической жизнью, окруженный верными и любящими друзьями, выбрал более здравый и безопасный путь. Это, можно признать, было в значительной степени делом темперамента, и за это не нужно его хвалить. Призыв к нам Роберта Бернса мягко сканировать нашего брата-человека обязательно найдет готовую поддержку сегодня, и мольба от имени доброй терпимости к любому великому писателю, который вдохновил своих собратьев, естественна и почетна. Но Купер не требует никакой такой доброй терпимости. Его темперамент привел его к спокойной жизни, где было мало искушений, и эта жизнь с ее тихими прогулками, случайными поездками, простыми развлечениями стояла целый век как наш английский идеал. Это то, к чему, среди напряжения самого сурового коммерциализма в наших великих городах, мы с нетерпением ждем в наши закатные годы как к гавани по эту сторону могилы.

Но я взял на себя обязательство просить за здравомыслие Купера. Я желаю, поэтому, умолять вас смотреть не на этот или тот эпизод в его жизни, когда, как мы знаем, Купер был в когтях злых духов, а на его жизнь в целом — жизнь безмятежного довольства в компании его друзей, его зайцев Пусса, Тини и Бесс, его «восьми пар ручных голубей», его корреспондентов; и затем я прошу вас обратиться к его работе и отметить существенное здравомыслие этой работы также.

Во-первых, это его поэзия. Когда после падения Бастилии Чарльз Джеймс Фокс процитировал в одной из своих речей строки Купера — написанные долгие годы до этого — молясь, чтобы это событие могло произойти, он отдал бессознательную дань здравомыслию гения Купера. Немногие поэты, которые позволили своим убеждениям и стремлениям найти выражение в стихах, подошли так близко к цели.

Стихи Вордсворта — те, что были написаны в том же возрасте, — усеяны пророчествами о бедах, которые так и не случились. И не благодаря какому-то сверхъестественному разуму, который так любят приписывать себе современные поэты и который так охотно признают за ними современные критики, Купер написал те волнующие строки в предчувствии падения Бастилии, а потому, что его необычайно здравый взгляд на мир показывал ему: Франция стремительно несется к революции.

Нам говорили, что поэзии Купера не хватает подлинной ноты страсти, что в ней отсутствует «лирический крик». Я же утверждаю, что нахожу эту ноту страсти в «Строках на получение портрета моей матери», в двух его стихотворных посланиях миссис Анвин, в его сонете к Уилберфорсу — и она выражена не менее ярко, чем у других великих поэтов. Я нахожу в «Задаче» и в других произведениях Купера ноту энтузиазма по отношению к человеческому братству, к ответственности человека за человека, к всеобщему родству — ноту, которой почти не было места в литературе до того, как он, тихо сидя здесь, в Олни, записывал мысли более мудрые и здравые, чем он сам осознавал. Сегодня мы называем себя по-разному: консерваторами или либералами, радикалами или социалистами; мы сильно расходимся в путях и средствах, но все мы практически согласны в одном: искусство политики — это искусство делать мир счастливее. Каждый политик, у которого есть стремления, выходящие за рамки простого честолюбия, желает оставить мир немного лучше, чем он его нашел. Сегодня это общее место. Во времена Купера это не было общим местом. Даже великодушный и обаятельный доктор Джонсон был озабочен лишь сиюминутным актом доброты к ближним; патриотизм он объявлял последним прибежищем негодяя; коллективные устремления были в его глазах лишь шарлатанством, и когда кто-то сказал, что потерял аппетит из-за поражения британцев, Джонсон счел его самозванцем, в чем Джонсон, вероятно, был прав. Было немало так называемых патриотов, которые были негодяями, было немало аффектированной сентиментальности, которая немногим лучше шарлатанства, но, взвешивая влияние людей, мы не задумываемся, был ли Руссо морально намного ниже Джонсона. Мы знаем, что был. Но Руссо, каким бы несовершенным инструментом он ни был, помог разорвать многие цепи, облегчить страдания многих усталых сердец, принести целым народам новую эру, в которой ужасы прошлого стали кошмаром, а идеалы были призваны царить вечно. Купер, несравненно лучший человек, чем Руссо, помог наполнить Англию тем коллективным чувством, которое, хотя и не оправдывает нас в пренебрежении к ближнему, является благом для сохранения нациями здоровой естественной жизни — задача, становящаяся все более трудной с растущими сложностями коммерциализма. Купер здесь, как я уже сказал, бессознательно совершил свое величайшее служение человечеству; и совершено оно было, заметьте, в Олни. Истинно сказано, что у Купера:

Начинается поэзия человеческой несправедливости, тот долгий, долгий крик против угнетения и зла, причиняемого человеком человеку, против политического, морального или церковного тирана, который звучит все громче и громче у Бернса, Кольриджа, Шелли и Байрона, всегда страстный, всегда тоскующий, всегда пророческий — и никогда, даже в самые темные времена, не знающий полного отчаяния.

И Купер достиг этого, ни на мгновение не упуская из виду существенную необходимость личного достоинства:

Растрать все свои силы на тирады и рапсодии во славу Добродетели, будь возвышенно добрым, многословно величественным,

и это не принесет никакой пользы, — сказал он, по сути.

Это было не единственное его служение как гражданина. Он взял ноту честного патриотизма, какой не брали со времен Мильтона, в известных строках, начинающихся так:

Англия, со всеми твоими недостатками, я все еще люблю тебя, моя страна!

А также в той волнующей балладе «О гибели корабля "Ройял Джордж"»:

Его бревна еще крепки, и он может снова поплыть, полный грома Англии, и бороздить далекие моря.

Есть еще два великих достижения, которые можно было бы приписать Куперу, если бы позволило время: то, что он предвосхитил Вордсворта как любитель природы, как человек, который питал к ней не поверхностную привязанность — поверхностную привязанность Томсона и Грея, — и что он предвосхитил Вордсворта также как любитель животного мира. Любовь Купера к природе была менее эффективной, чем у Вордсворта, лишь потому, что у него не было преимущества Вордсворта жить среди впечатляющих пейзажей. Его любовь к животным была гораздо менее платонической, чем у Вордсворта. Своим зайцам, голубям и всем бессловесным тварям он был искренне предан. Возможно, это было потому, что в нем текла кровь королей — ведь, как ни странно, проследить генеалогическое древо Купера и Байрона до Вильгельма Завоевателя не сложнее, чем проследить генеалогическое древо королевы Виктории, — возможно, я говорю, именно это происхождение от королей привело его к большей терпимости к «спорту», чем у Вордсворта. Во всяком случае, энергичное описание Купером участия в травле лисы можно противопоставить «Сердце прыгает от радости» Вордсворта, и вы предпочтете Купера или Вордсворта в зависимости от того, каковы ваши вкусы — за или против наших старомодных английских видов спорта. Но даже тогда, как это часто бывает, Купер в своей поэзии был менее терпим, чем в прозе, ибо он пишет в «Задаче» о:

ненавистном спорте, который обязан своими удовольствиями чужой боли,

Мы можем заметить во всем этом почти полное отсутствие у Купера зависимости от своих предшественников. Одна из его самых известных фраз, о «чашке, которая бодрит, но не пьянит», была заимствована им у Беркли; но его заимствования были немногочисленны, гораздо меньше, чем у любого другого великого поэта, тогда как мое было бы длинным эссе, если бы я представил в виде параллельных колонок все то, что другие поэты заимствовали у него.

Наконец, среди многих достоинств Купера как поэта позвольте мне отметить его юмор. Его пафос, его человечность — многие прекрасные качества он разделяет с другими; но что мы скажем о его юморе? Если бы вездесущий шотландец присутствовал здесь, так далеко от своей родной вересковой пустоши — а я полагаю, у нас есть один или два таких, — он мог бы заявить, что юмор был также прерогативой Роберта Бернса. Он мог бы также заявить, что некоторые другие великие характеристики Купера почти одновременно обнаруживаются у Бернса. В слове «почти» есть своя правда. Купер родился в 1731 году, Бернс — в 1759-м. Во всяком случае, юмор был редким продуктом среди великих английских поэтов. Он полностью отсутствовал у Вордсворта, Шелли, Китса. Байрон обладал даром сатиры и остроумия, но не юмора, Теннисон — лишь намеком на него в «Северном фермере». От Купера до Браунинга, который тоже обладал им временами, в величайшей английской поэзии было мало юмора, хотя его было предостаточно у поэтов меньшего масштаба — Худа и остальных. Но у Купера было великое чувство юмора, как было и много того, что Хэзлитт, почти осуждающе, называет «изящными пустяками». Не только в бессмертном «Джоне Гилпине», но и в «Деле между Носом и Глазами», «Соловье и Светлячке» и других произведениях вы найдете примеры юмористических стихов, которые будут жить, пока существует наш язык.

Претензии Купера как поэта, таким образом, могут быть подчеркнуты по четырем пунктам:

I. Его энтузиазм по отношению к человечеству.

II. Его любовь к природе.

III. Его любовь к животному миру.

IV. Его юмор.

И в трех из них, скажем решительно, он выступает как создатель новой эры.

Есть еще одна претензия, которую я предъявляю ему, и на этом я закончу — его положение как мастера прозы, а также поэзии. Купер был величайшим автором писем на языке, который породил многих великих авторов писем — Уолпола, Грея, Байрона, Скотта, Фицджеральда и длинный список других. Но почти все эти люди были людьми дела, действия. Обладая хорошим литературным стилем, они вряд ли могли быть неинтересными, им было так много что сказать, что они черпали из внешних источников. Даже Фицджеральд — единственный отшельник — имел все сокровища литературы, постоянно проходящие через его кабинет. У Купера же в течение многих лет в Олни было всего восемнадцать книг, и некоторые из нас, кто одалживал свои тома в прошлом и до сих пор вздыхает над пробелами на своих полках, находят утешение в том факте, что шесть книг Купера были возвращены ему после того, как друг одалживал их лет на двадцать. Теперь, сравнительно легко писать хорошие письма, имея вокруг себя библиотеку; удивительно, что Купер мог делать это с таким малым количеством материала, и его письма, с этой точки зрения, самые лучшие из всех — «божественная болтовня», как называл их Кольридж. Его простой стиль пленяет нас. И здесь позвольте мне сказать — придерживаясь своего текста, — что это самый здравый из стилей, стиль без излишеств, без риторики, без натужности ради эффекта. Взгляд на жизнь здравый — что может быть лучше, чем погоня за потерянным зайцем, или призыв парламентского кандидата, или порка вора? — и взгляд на литературу особенно здравый.

Купер был едва ли не единственным истинным поэтом первого ранга в английской литературе, который в то же время был истинным критиком. Литературная история дает удивительное откровение о диких и бессвязных суждениях поэтов о своих собратьях. Что касается похвалы или порицания, то мало какие литературные суждения Байрона, Шелли, Вордсворта выдержат проверку. Кольридж был прежде всего критиком, и его поэзия, хотя и хороша, невелика по количеству, то же самое можно сказать и о Мэтью Арнольде. Теннисон благоразумно держался подальше от прозы, и его письма, заметьте, лишены отличительных черт, как и большинство писем девятнадцатого века. Если, однако, как мы действительно должны верить, именно он составил первое издание «Золотой сокровищницы лирической поэзии» Пэлгрейва, то он приблизился к Куперу в своей здравости суждений, и приятно думать, что в этом драгоценном томе Купер занимает третье место — то есть после Шекспира и Вордсворта — по количеству приведенных там отрывков, и справедливо приведенных как бессмертные шедевры английской поэзии. Теннисон также был солидарен с Купером, заявляя, что понимание «Лисидаса» — это пробный камень вкуса к поэзии. Для Теннисона, как и для Купера, Мильтон был единственным великим английским поэтом после Шекспира; и здесь мы также чтим здравость взглядов. Более здравым был Купер, чем любой из современных критиков, в том, что он не верил, что одна лишь техника является той точкой зрения, с которой вся поэзия должна в конечном итоге оцениваться.

«Дайте мне, — говорит он, — мужественную грубую строку с большим смыслом в ней, а не целую поэму, полную музыкальных периодов, в которых ничего нет, кроме гладкости, чтобы рекомендовать их!»

И тем самым он оправдал Роберта Браунинга и многих других певцов.

Давайте же отбросим из наших умов однобокий образ Купера как мрачного фанатика, который всегда спрашивал себя в карлайловской фразе: «Спасен ли я? Проклят ли я?» Давайте помнить его как верного друзьям своей юности, сочувствующего своему старому школьному товарищу Уоррену Гастингсу, когда мир хотел выставить его в слишком черном свете. Будучи теоретически против табака, как он радовался, приветствуя своего доброго друга мистера Булла. «Моей оранжерее, — говорит он, — не хватает только аромата вашей трубки, чтобы стать совершенно восхитительной!» Естественно терпимый к полному воздержанию, он просит одного друга выпить за успех своего Гомера, а другого благодарит за подарок в виде подставок для бутылок. От начала до конца, за исключением тех периодов помрачения, в образе, который некоторые узколобые люди хотели изобразить, нет больше сходства с Купером, чем в представлении этих же людей о Мартине Лютере. Настоящий Лютер, который любил танцы, веселье и радость жизни так же сильно, как и любой из людей, которым он так мужественно противостоял, был не более далек от концепции о нем, некогда распространенной в этой стране, чем настоящий Купер — откровенный, добродушный юморист, который написал «Джона Гилпина», который в юности «хихикал и заставлял хихикать» со своими кузинами, а в зрелые годы «смеялся и заставлял смеяться» с леди Остин и леди Хескет.

У всех людей бывают периоды усталости и депрессии, бок о бок с периодами счастья и надежды. Купер, увы! получил больше своей доли трагедии жизни, но давайте не будем забывать, что у него была и часть ее радости, и эта радость отражена для нас в существенном литературном достижении, которое жило и влияло на мир, в то время как его более трагические переживания вполне могут быть преданы забвению. Это, как вы могли заметить, не критика Купера, а панегирик. Я хотел бы, однако, сказать, что критика Купера современными писателями была превосходной. В течение первых пятидесяти или шестидесяти лет века, который мы вспоминаем, Купер был самым популярным поэтом нашей страны, с Бернсом и Байроном в качестве соперников. Он был в значительной степени отодвинут на второй план Вордсвортом, Шелли и Теннисоном, ни один из которых не был перехвален. Но если Купер в последние годы несколько скрылся из виду из-за неизбежных обстоятельств, то именно в эти последние годы он завоевал добрую волю лучших современных критиков. Как бы хотелось, чтобы мистер Лесли Стивен, написавший его биографию в «Национальном биографическом словаре», чтобы мистер Эдмунд Госс, который так недавно опубликовал великую биографию достопамятного предка Купера, доктора Донна, — чтобы один или другой из них были здесь сегодня; или мистер Остин Добсон, который посетил Олни и описал свои впечатления; или доктор Джессоп, который живет рядом с могилой Купера в церкви Ист-Дерема. Этих писателей, увы, нет с нами, и некоторое представление о поэте, которого они любят, досталось менее способным рукам.

Но даже самые блестящие речи, весь энтузиазм всех критиков никогда не смогут вернуть Куперу его прежнюю огромную популярность. Мы, однако, делаем правильно, празднуя его столетие, потому что полезно в определенные периоды помнить о нашем долге перед великими людьми, которые помогли нам в литературе или в жизни. Но это не значит, что мы работаем на свержение более поздних фаворитов. «Каждая эпоха должна писать свои собственные книги», — говорит Эмерсон, и это особенно верно для большого корпуса поэзии. Купер, однако, будет жить вечно среди студентов литературы благодаря своим длинным поэмам; он будет жить вечно среди множества людей благодаря своим балладам и некоторым своим лирическим стихотворениям. Он, безусловно, будет жить благодаря своим письмам, изучение которых будет в тысячу раз полезнее для молодого писателя, чем многие тома Аддисона, которому нам когда-то советовали посвящать наши дни и ночи. Купер будет жить, прежде всего, как глубоко интересная и прекрасная личность, как великий и добрый англичанин — величайший из всех сыновей этого его приемного города.

III. БЕССМЕРТНОЙ ПАМЯТИ ДЖОРДЖА БОРРОУ

Речь, произнесенная в Норидже по случаю столетия Борроу, 1903 год.

Сто лет назад в двух милях от приятного маленького городка Ист-Дерем, в этом графстве, родился ребенок, которого крестили Джорджем Генри Борроу. Вот почему мы собрались здесь сегодня вечером. Я считаю одним из самых интересных совпадений в истории литературы то, что всего тремя годами ранее в том же маленьком городке — городке, известном, возможно, только тем из нас, кто является жителем Норфолка, — покинул мир поэт, который всегда казался мне одной из величайших слав нашей литературы: я имею в виду Уильяма Купера. Купер умер в апреле 1800 года, а Борроу родился в июле 1803 года в этом же городке Ист-Дерем: и на этом, можно было бы подумать, любое сходство или контраст должны закончиться.

Купер и Борроу действительно вступают в некоторое тривиальное родство в одном или двух пунктах. Читая прекрасные письма Купера, я наткнулся на два, адресованные им некоему Ричарду Филлипсу, книготорговцу того времени, который сидел в тюрьме за публикацию некоторых работ Томаса Пейна. Филлипс просил Купера написать сочувственное стихотворение с осуждением политической и религиозной тирании, которая отправила Филлипса в тюрьму. Купер сначала согласился, но потом ему посоветовали больше не иметь дела с Филлипсом. Судя по дальнейшей карьере Филлипса, Купер поступил мудро; ибо Филлипс не был хорошим человеком, хотя двадцать лет спустя он стал шерифом Лондона и был посвящен в рыцари. Сэра Ричарда Филлипса посетил Джордж Борроу, тогда еще юноша в начале своей карьеры. Борроу пришел к Филлипсу, вооруженный рекомендацией Уильяма Тейлора из Нориджа, и его прием самым драматическим образом записан на страницах «Лавенгро». Это, однако, забегание вперед. Затем есть стихотворение Купера сэру Джону Фенну, антиквару, первому редактору знаменитых «Писем Пастонов». В нем есть упоминание о супруге Фенна, которая под псевдонимом «Миссис Тичвелл» написала в свое время много книг для детей. Так вот, Борроу помнил эту леди — даму Элеонору Фенн — когда был мальчиком. Он вспоминал «Леди Баунтифул, опирающуюся на свою трость с золотым набалдашником, в то время как холеный старый лакей следовал на почтительном расстоянии позади». Леди Фенн было сорок шесть лет, когда Купер упомянул ее. Ей было шестьдесят шесть, когда мальчик Борроу увидел ее на улицах Дерема. Ни в чем другом эти великие писатели из Ист-Дерема не сходятся: Купер большую часть своей жизни был отшельником. Он практически бежал от мира. Читая множество писем, которые он написал — а они входят в число лучших писем на английском языке, — поражаешься малому числу его корреспондентов. У него было мало знакомых и еще меньше друзей. Он никогда не видел холмов, пока ему не исполнилось шестьдесят, и тогда это были лишь скромные холмы Сассекса, которые казались ему столь высшей степени великолепными. Он никогда не был на континенте. Полгода жизни он не выезжал из одного графства, наименее живописной части Бакингемшира, окрестностей Олни и Уэстона. Там он написал стихи, которые были наслаждением для нескольких поколений, стихи, которые, хотя и могли выйти из моды у многих, все еще очень дороги некоторым из нас; и там, как я уже сказал, он написал несравненные письма, которые занимают столь же постоянное место в литературе.

Вы не могли бы представить себе более необычайного контраста, чем жизнь этого другого писателя, связанного с Ист-Деремом, которого мы собрались отпраздновать сегодня вечером. Джордж Борроу был сыном солдата, выслужившегося из рядовых, и матери, которая была актрисой. Солдат и актриса — оба подразумевают для всех нас беспокойную, странствующую жизнь. Солдат был корнуольцем по рождению, актриса была французского происхождения, и так вы имеете смешанные в этом маленьком мальчике из Норфолка — который, несмотря ни на что, является мальчиком из Норфолка — всякого рода кочевые привычки, всякого рода пламенный, творческий энтузиазм, темперамент, обычно не характерный для тех из нас, кто называет Восточную Англию землей своего рождения или своих предков. Я хотел бы, чтобы я мог реконструировать тот нориджский мир, в который юный Джордж Борроу вошел в тринадцать лет. То, что это был Норидж с большой интеллектуальной активностью, неоспоримо. В год рождения Борроу Джон Герни, который умер шестью годами позже, впервые стал партнером в нориджском банке. Его более известный сын, Джозеф Джон Герни — пятнадцати лет — покинул дом в Эрлхэме, чтобы учиться в Оксфорде. Его сестра, еще более известная Элизабет Фрай, была тогда двадцати трех лет. Так что, когда Борроу, тринадцатилетний сын ветерана-солдата — который уже побывал в Ирландии, нахватавшись обрывков ирландского, и в Шотландии, пополнив свои знания гэльского, — поселился на несколько своих самых впечатлительных лет в Норидже, Джозефу Джону Герни было двадцать восемь лет, а Элизабет Фрай — тридцать шесть. Доктору Джеймсу Мартино было одиннадцать лет, а его сестре Гарриет — четырнадцать. Еще одной столь же умной женщиной, не вышедшей тогда замуж за Остина, знаменитого юриста, была Сара Тейлор, двадцати трех лет. Это лишь некоторые из толпы нориджских знаменитостей того времени. Хотелось бы, чтобы кто-нибудь мог создать картину литературной жизни Нориджа того времени и четверти века спустя — период, который включает знаменитое пребывание епископа Стэнли на кафедре Нориджа и визиты в этот город со всех концов Англии большого числа знаменитых литераторов. Мое приятное занятие сегодня вечером — попытаться показать, что Борроу, самый незначительный из этих мужчин и женщин в общественном мнении в течение доброй части своей жизни, и, возможно, самый незначительный в народном суждении даже после своей смерти, был на самом деле величайшим, был на самом деле человеком, которого этот прекрасный город должен был бы почтить, если он ищет имя из своей истории девятнадцатого века, чтобы увенчать местным признанием.

Ибо какое бы почтение ни выпало на долю Борроу за полвека или более с тех пор, как его имя впервые сошло с многих уст, Норидж, надо признать, дал очень мало этого. Никто, связанный с вашим городом, повторяю, не слышал о Герни и Мартино, о Стэнли и Остинах, чьи жизненные истории составили столь значительную часть вашей литературной и интеллектуальной истории в этот самый период. Но я тщетно ищу в ряде книг, которые есть в моей библиотеке, какую-либо информацию о том, кто является бесспорно величайшим среди интеллектуальных детей Нориджа. Я обращаюсь к «Жизни декана Стэнли» мистера Протеро — ни слова о Борроу; к той приятной «Мемуарам Сары Остин и ее матери, миссис Тейлор», под названием «Три поколения семьи из Норфолка» — снова ни слова. Я обращаюсь к биографии Джозефа Джона Герни мистера Брейтуэйта и к книге мистера Огастеса Хэра «Герни из Эрлхэма» — на этих достойных биографов Борроу не произвел никакого впечатления, хотя Джозеф Джон Герни лично помогал ему, и мы читаем в «Лавенгро» о той приятной встрече между ними на берегу реки, когда мистер Герни упрекал мальчика Борроу, или Лавенгро, за ужение рыбы. «С того дня, — говорит он, — я стал все меньше и меньше практиковаться в этой жестокой рыбалке». В «Автобиографии» Гарриет Мартино, которая пользовалась своим часом славы, когда была опубликована двадцать шесть лет назад, есть презрительное упоминание о последователе Уильяма Тейлора, «этом полиглоте-джентльмене, который ездил по Испании, распространяя Библии». Если бы мисс Мартино была жива сейчас, она услышала бы, как работы «этого полиглота-джентльмена» хвалят со всех сторон, и обнаружила бы, что возник культ, который для нее, безусловно, был бы совершенно непостижим. В той большой, мрачной книге — «Жизни Джеймса Мартино» — опять же, есть только одно упоминание о знаменитом школьном товарище доктора Мартино, чье имя связывали с ним только глупой историей. Не подумайте, что я жалуюсь на это пренебрежение; мир всегда будет обращаться со своими величайшими писателями именно таким образом. Борроу не был лишен славы своего рода, но он был, как я хочу показать, восхваляем при жизни за не то, за что следовало, если вообще был восхваляем. Все в пятидесятых и шестидесятых годах читали «Библию в Испании», как читали сотни других книг того периода, ныне забытых. Многие читали ее, будучи обманутыми ее названием. Они ожидали трактат. Многие читали ее, как мы сегодня читаем последний роман или биографию часа. Затем появляется новая книга, и минутный фаворит забывается. Мы думаем целую неделю, что соприкасаемся с едва ли не бессмертным произведением. Чуть позже нас уже совсем не волнует, бессмертна книга или нет. Мы переходим к чему-то другому. Критик виноват не меньше, чем читатель. Ни один человек из сотни, чья профессия — стоять между автором и публикой и направлять читателя к лучшему в литературе, не имеет ни малейшего представления о том, что такое хорошая литература. Легко, когда писатель завоевал голоса толпы, критику сказать миру, что он велик. Это случилось с Карлайлом, с Теннисоном, со многими популярными авторами, чьи первые книги не привлекали внимания: но, к счастью, эти писатели не пали духом. Они продолжали писать. Борроу был сделан из другого теста. Он написал «Библию в Испании» — книгу путешествий удивительного достоинства. Она хорошо продавалась благодаря своему названию. Мистер Огастин Биррелл рассказал нам, что знал мальчика в очень строгом доме, который пожирал повествование по воскресеньям, так как название считалось прикрытием для обычного миссионерского путешествия. Что ж, когда я был мальчиком, «Библия в Испании» вышла из моды, а публика не приняла величайшую работу автора, «Лавенгро». Борроу был естественно разочарован. Он ругал критиков и публику. Возможно, он несколько озлобился. Он не стеснялся в «Романи Рай» откровенно говорить об этих «неприглядных собаках . . . газетных редакторах», и он заставил джентльмена-джентльмена из «Лавенгро» описать, как его исключили из Клуба слуг на Парк-Лейн, потому что его хозяин следовал профессии «столь низкой, как литература». Фактически, как реакция на недружелюбный прием, оказанный «Романи Рай» — ныне одной из самых дорогих его книг в первом издании, — он пал духом и стал презирать весь литературный и писательский класс. Отсюда различные истории, представляющие его в не очень симпатичном виде, история о том, как Теккерея отшили, когда он спросил Борроу, читал ли тот «Записки сноба», о том, как мисс Агнес Стрикленд получила еще более решительный отпор, когда предложила прислать ему своих «Королев Англии». «Ради Бога, не надо, мадам; я бы не знал, куда их деть или что с ними делать». Эти истории есть в «Мемуарах восьмидесяти лет» Гордона Хейка, но мистер Фрэнсис Хиндс Грум показал нам другую сторону картины, и другие также, к которым я обращусь немного позже, сделали то же самое. Возможно, литературному классу никогда не повредит немного прямоты. Настоящий секрет Борроу в том, что он был человеком действия, превращенным в писателя силой обстоятельств.

Жизнь Борроу, в отличие от жизни большинства знаменитых литераторов, не была переписана. Его смерть в 1881 году вызвала мало эмоций и привлекла лишь небольшое внимание в газетах. «Таймс», тогда, как и сейчас, столь отличная в своих биографиях, как правило, посвятила ему всего двадцать строк. Здесь мне можно простить автобиографичность. Я был в последний раз в Норидже в начале восьмидесятых. У меня был дикий энтузиазм к литературе, насколько мой вкус был направлен — то есть я читал каждую книгу, которая попадалась мне на глаза, и делал это с самого раннего детства. Но я никогда не слышал о Джордже Борроу или его работах. В мои тогда не редкие визиты в Норидж я не могу припомнить, чтобы его имя когда-либо упоминалось, и в моей жизни в Лондоне, среди людей, которые были, многие из них, великими читателями, я никогда не слышал о Борроу или его достижении. Он умер в 1881 году, и поскольку я не помню, чтобы слышал его имя во время его смерти или до самого последнего времени, я, должно быть, пропустил определенные статьи в «Атенеуме» — две из них были восхитительными «оценками» мистера Уоттса-Дантона — и поэтому мое состояние невежества было таким, как я описал. Может быть, те, кто на год или два старше меня, и те, кто моложе, найдут это необычайным. Вы всегда слышали о Борроу и его работах, но я думаю, что имею право настаивать на том, что, когда Борроу опустился в свою могилу, старым и для многих эксцентричным и горьким человеком, он попал в самое любопытное забвение у публики, которое когда-либо приходило к человеку, я не скажу равного отличия, но любого отличия вообще. Мистер Эгмонт Хейк сказал читателям «Атенеума» в биографии, которая появилась во время смерти Борроу, что работы Борроу были «забыты в Англии», и я обнаружил, обращаясь к биографии Борроу в «Норвиченсиане» за 1882 год — органе Нориджской гимназии, — что автор этого некролога признался, что в библиотеке школы, самым выдающимся учеником которой был Борроу, не было ни одной работы Борроу.

С того времени — в 1881 году — до 1899 года, период в восемнадцать лет, Борроу имел мало биографического признания. Несколько введений к его книгам, различные энциклопедические статьи и одно или два журнальных эссе составляли сумму информации об авторе «Лавенгро» до тех пор, пока не появилась «Жизнь» доктора Кнэппа в 1899 году. Эта «Жизнь» была сурово встречена некоторыми любителями Борроу, а любителей Борроу сейчас предостаточно. У доктора Кнэппа не было хитрости действительно успешного биографа. Его книга до сих пор остается в огромном двухтомном виде, в котором она была впервые выпущена четыре года назад, и я не предвижу, что она когда-либо станет популярной книгой. В ней нет литературного искусства. Есть способность накапливать факты, но нет силы координировать эти факты. Более того, доктор Кнэпп наделал много вреда излишним рвением. Он провел слишком большое исследование всех текущих сплетен в Норфолке и Саффолке относительно Борроу. Если бы вы провели специальное исследование жизни любого друга или знакомого из прошлого, вы бы услышали много глупых сплетен и много неправильных мотивов, приписываемых им, и, возможно, у вас не было бы возможности проверить различные утверждения. Вся книга доктора Кнэппа, кажется, написана по принципу «я бы, если бы мог» сказать много вещей, и, действительно, каждые несколько месяцев в «Истерн Дейли Пресс», журнале вашего города, который я читаю каждый день регулярно с детства, появляется письмо от кого-то, объясняющего, что чем меньше расспросов об этом или том моменте в карьере Борроу, тем лучше для Борроу. Возьмем, например, выпуск журнала, который я назвал, за прошлую субботу, где я нахожу следующее от корреспондента:

Доктор Кнэпп, из соображений вежливости, оставил это нераскрытым, и, поскольку он не мог сказать ничего в пользу Борроу, промолчал об этом деле, и в этом вопросе всем доброжелателям репутации Борроу было бы мудро взять пример с этого биографа.

Теперь нет ничего более осуждающего, чем предложение такого рода. К чему оно сводится? Что это за «это», которое осталось нераскрытым вежливым доктором Кнэппом? Похоже, это сводится к обвинению в том, что Борроу обвиняют в высмеивании в своих книгах людей, которых он не любит; это то, в чем обвиняли каждого великого творческого писателя, к недоумению скучных людей. В романах Диккенса много персонажей, которые, как предполагается, являются представлением близких родственников или друзей. С ними он должен был обращаться более доброжелательно. Эта героическая маленькая женщина, мисс Бронте, дала картину мадам Эже, которая держала школу в Брюсселе, что передавало, я не сомневаюсь, очень ошибочное представление о предмете ее сатиры. Творческие писатели всегда пользовались этими свободами. Когда сказано худшее, это просто сводится к тому, что Борроу был хорошим ненавистником. Доктор Джонсон сказал, что он любил хорошего ненавистника, и он вполне мог бы полюбить Борроу. Данте, которого мы все теперь соглашаемся боготворить, обращался с людьми еще грубее; он поместил некоторых своих знакомых, которые плохо с ним обращались, в самые низкие круги ада. Могу ли я выразить надежду, поэтому, что этот тип писем в нориджские газеты о «доброте» доктора Кнэппа к репутации Борроу прекратится. Если бы доктор Кнэпп напечатал все факты, мы бы знали, как с ними обращаться; но это одно из его ограничений как биографа. Он ничуть не помог в определении реального характера Борроу.

Если бы у Борроу был биограф, столь же искусный пером, как миссис Гаскелл в ее «Жизни Шарлотты Бронте», столь же зоркий на драматическую ноту, как сэр Джордж Тревельян в его «Жизни Маколея», он бы приумножил читателей «Лавенгро». Есть много людей, которые читали романы Бронте из чистого сочувствия к писателям, которое зажег их биограф, миссис Гаскелл. Давайте, однако, не будем неблагодарны доктору Кнэппу. Он предоставил тем из нас, кто достаточно интересуется предметом, прекрасную коллекцию документов. Вот весь материал биографии в сыром виде, но достаточно ярко представляющий живого Борроу тем, у кого есть проницательность читать его с вниманием и суждением. Еще более благодарны мы можем быть доктору Кнэппу за его издание работ Борроу, особенно за те замечательные эпизоды в «Лавенгро», которые он воспроизвел из оригинальной рукописи, эпизоды столь же драматичные, как и любая другая часть текста, и делающие издание «Лавенгро» доктора Кнэппа единственно возможным для обладания.

Но вернемся к основным фактам карьеры Борроу, с которыми знаком каждый здесь, по крайней мере. Вы знаете о его рождении в Ист-Дереме, о его жизни в Ирландии и Шотландии, о его школьных днях в Норидже, о его отъезде из Нориджа в Лондон после смерти отца, о его ужасных битвах в литературном водовороте и о его странствиях в стране цыган. Вы знаете, благодаря доктору Кнэппу, больше, чем могли бы узнать иначе, о его жизни в Санкт-Петербурге, куда он был отправлен Библейским обществом по рекомендации мистера Джозефа Джона Герни и другого покровителя. Затем он сам рассказал нам в живописной манере о своей жизни в Португалии и Испании. После этого мы слышим о его женитьбе на Мэри Кларк, его проживании с 1840 по 1853 год в Оултоне, в Саффолке, с 1853 по 1860 год в Ярмуте, с 1860 по 1874 год на Херефорд-сквер, в Лондоне, и, наконец, с 1874 по 1881 год в Оултоне, где он умер. Это голый скелет жизни Борроу, и для половины его жизни, я думаю, мы должны довольствоваться скелетом. Для другой ее половины у нас есть лучшая автобиография на английском языке. Автобиография, которая стоит в одном ряду с «Правдой и поэзией из моей жизни» Гете и «Исповедью» Руссо. В четырех книгах — в «Лавенгро», «Романи Рай», «Библии в Испании» и «Диком Уэльсе» — у нас есть несколько восхитительных проблесков интересной личности, и здесь мы можем оставить личную сторону Борроу. Помимо этого, мы знаем, что он был, несомненно, преданным сыном, хорошим мужем, добрым отцом. Литературная жизнь имеет свои опасности, что касается домашнего уюта. Сэр Вальтер Скотт в своей жизни Драйдена говорит о:

Той, которой пришлось выносить, казалось бы, беспричинные колебания духа, свойственные тому, кто вынужден долгое время пребывать в изменчивых царствах воображения,

и несомненно, что те, кто живет в царствах воображения, обычно очень раздражительны, с ними очень трудно жить. Литературная история в своей личной стороне — это в значительной степени мрачное повествование о некомфортных отношениях людей гения со своими женами и семьями. Ваш человек гения считает себя обязанным повесить свою скрипку в собственном доме, каким бы веселым парнем он ни оказался для сотни собутыльников снаружи. Джордж Борроу был, возможно, противоположностью всего этого. Как компаньон и сосед он не всегда блистал, если верить впечатлению многих свидетелей. Они рассказывают анекдоты о его недостатке сердечности, о его необщительности и так далее. Они рассказывали эти анекдоты более усердно в Норидже, чем где-либо еще. Он сам в несравненном описании похода в церковь с цыганами в «Романи Рай» имеет следующее:

Казалось, будто я заснул в скамье старой церкви милого Дерема. Я иногда делал это, будучи ребенком, и внезапно просыпался. Да, конечно, я спал и проснулся; но нет! если я спал, я бодрствовал во сне, борясь, стремясь, учась и разучиваясь во сне. Годы пролетели, пока я спал — спелые фрукты упали, зеленые фрукты появились, пока я спал — как обстоятельства изменились, и прежде всего я сам, пока я спал. Нет, я не спал в старой церкви! Я был в скамье, это правда, но не в скамье из черной кожи, в которой я иногда засыпал в былые дни, а в странной скамье; и затем мои спутники, они были уже не теми, что в былые дни. Я был уже не со своим почтенным отцом и матерью, и моим дорогим братом, а с цыганским кралом и его женой, и гигантским Тауно, Антиноем смуглых людей. И кем был я сам? Уже не невинным ребенком, а угрюмым человеком, несущим на своем лице, как я хорошо знал, следы моих стремлений и борьбы; того, чему я научился и разучился.

Но этот «угрюмый человек», пусть всегда помнится, был хорошим мужем и отцом. Его жена была предана ему, его падчерица несет сейчас до глубокой старости глубокое почтение и привязанность к его памяти. Огорчена была она сверх всяких слов — та Генриетта или «Хен» всех его книг — тем, что утверждается как совершенно вымышленное повествование о описанном смертном одре Борроу, которое профессор Кнэпп представил из необдуманных сплетен, которые он подобрал, останавливаясь в окрестностях. Борроу сам имеет что сказать относительно своей семьи в «Диком Уэльсе»:

О моей жене я скажу лишь то, что она — совершенный образец жен — умеет делать пудинги, сладости и паточный поссет, и является лучшей деловой женщиной в Восточной Англии: о моей падчерице, ибо она таковой является, хотя я обычно называю ее дочерью, и с хорошим основанием, видя, что она всегда показывала себя дочерью мне, что у нее есть все виды хороших качеств и несколько достижений, зная кое-что о конхологии, больше о ботанике, рисуя отлично в голландском стиле и играя удивительно хорошо на гитаре.

Да, я не совсем уверен, но Борроу был действительно хорошим парнем во всех отношениях, а также хорошим мужем и отцом. Он ненавидел литературный класс, это правда. Он считал, что «презренное ремесло автора», как он его называл, менее почетно, чем ремесло жокея. Он избегал, насколько это возможно, писателей книг, и особенно синих чулков, и когда они попадались ему на пути, он не всегда был очень вежлив, иногда совсем наоборот. Только на днях было опубликовано письмо покойного профессора Коуэлла, описывающее визит к Борроу и его не очень дружелюбный прием. Что ж, Борроу был здесь, как и везде, человеком проницательным. Литературный класс обычно очень узкий класс. Он может говорить только о своем собственном ремесле. Вещи стали хуже со времен Борроу, я уверен, но они были достаточно плохи тогда. Борроу был человеком очень разнообразных вкусов. Он интересовался цыганами, лошадьми, призовыми бойцами и сотней других занимательных вещей, и поэтому он презирал литературный класс, который не заботился ни о чем из этого. Но, к несчастью для его славы, литературный класс имел последнее слово; он раскрыл все сплетни сплетничающего крестьянства, и он сделал все возможное, чтобы представить отшельника из Оултона в неприятном свете. К счастью для Борроу, который держал зануд на расстоянии и довольствовался лишь немногими друзьями, было по крайней мере двое, которые пережили его, чтобы засвидетельствовать, что он был «необычайно стойким и верным другом». Одним из них был мистер Уоттс-Дантон, который говорит нам в одном из своих эссе, что:

Джордж Борроу был хорошим человеком, самым привлекательным и самым очаровательным компаньоном, английским джентльменом, прямолинейным, честным и храбрым, как самые лучшие образцы этого прекрасного старого типа.

Я остановился на этом аспекте своего предмета дольше, чем должен был, если бы я обращался к любой другой аудитории, кроме нориджской. Но дело в том, что все сплетни, злословие и осуждение, которые собирались вокруг Борроу в течение ста лет, исходили из этого самого города, начиная с «взрывов смеха», которые, по словам мисс Мартино, встретили путешествия Борроу в Испанию для Библейского общества. Борроу было двадцать один год, когда он покинул Норидж, чтобы пробивать себе путь в мире. В течение следующих двадцати лет он мог претерпеть много изменений интеллектуальных взглядов, как и большинство из нас, как мисс Мартино заметно сделала, и мисс Мартино и ее смеющиеся друзья были дьявольски немилосердны. Это отсутствие милосердия следовало за Борроу всю его жизнь. Его клеветали многие, мисс Фрэнсис Пауэр Кобб больше всех. Однако великий город Норидж восполнит это в будущем, и она полюбит Борроу, как Борроу бесспорно любил ее. Как он хвалил ее прекрасный собор, ее величественный замок, ее Маусхолд-Хит, ее луга, на которых он однажды видел призовой бой, ее приятные пейзажи — ни один город, даже славный Оксфорд, не был так хорошо и адекватно восхвален, и я хочу показать, что эта похвала не на век, а на все времена.

Если Джорджу Борроу не повезло с биографом, и если, как это верно, он получил лишь неадекватное обращение по этой причине — такие серии маленьких книг, как «Английские литераторы» и «Великие писатели», полностью игнорирующие его, — он был столь же неудачлив в своих критиках. В печати почти нет хороших и отличительных оценок работ Борроу. В то время как другие великие имена в великой литературе викторианского периода были восхвалены сотней перьев, почти не было заметной и достойной похвалы Борроу, и если бы я был в аудитории, которая была бы хоть сколько-нибудь скептична относительно высших достоинств Борроу, чего, к счастью, я не являюсь; если бы я был среди тех, кто заявлял, что они сами могут видеть лишь малые достоинства в Борроу, но были готовы принять его, если бы только я мог привести хороший авторитет, что он был очень великим писателем, мне было бы трудно выполнить требование. Я могу назвать только мистера Теодора Уоттса-Дантона и мистера Огастина Биррелла как критиков значительного статуса, которые хвалили Борроу хорошо. «Восхитительный, очаровательный, никогда не достаточно восхваляемый Джордж Борроу», — говорит мистер Биррелл в одном из эссе, которые он написал на эту тему; в то время как мистер Теодор Уоттс-Дантон написал не менее четырех статей о том, кого он знал и восхищается лично, и о ком он настаивает, что «его идеализирующие силы, его романтический склад ума, его сила, его оригинальность дают ему право на постоянное место высоко в рядах английских прозаиков».

Все это очень интересно, но в литературе, как и в жизни, мы должны вершить свои собственные судьбы. Мы не должны принимать Борроу потому, что этот или тот критик говорит нам, что он хорош. У меня поэтому нет ссоры ни с кем из присутствующих, кто не разделяет мой взгляд, что Борроу был одной из величайших слав английской литературы. Я только желаю изложить свое дело за него.

Чтобы быть любителем Борроу, по сути, борровистом, вовсе не обязательно знать все его книги. Возможно, вы никогда не видели экземпляров «Романтических баллад», «Фауста», «Таргума», «Турецкого шута» или перевода Борроу «Талисмана» Пушкина. Ваше положение от этого не станет менее завидным. Обладать этими книгами — удел скорее коллекционера. Они любопытны, но не они создали автору бессмертную репутацию. Более того, возможно, вам не по душе «Библия в Испании», вас не трогают «Цыгане в Испании» и «Дикий Уэльс», и даже в этом случае я не откажу вам в звании истинного борровиста, если только вы признаете «Лавенгро» и «Романи Рай» одними из величайших книг, которые вам известны. Я могу восхищаться «Цыганами в Испании» и «Диким Уэльсом». Я могу читать «Библию в Испании» с долей того энтузиазма, с каким ее читали наши отцы. Это захватывающее повествование о путешествиях и не только. Роберт Льюис Стивенсон действительно причислял ее к своим «дорогим знакомым» в книжном мире: «"Путь паломника" — в первом ряду, "Библия в Испании" — недалеко позади», — говорил он. И все же ни в этой, ни в любой другой из этих трех книг нет того отличительного знака гениальности высшей пробы, который присущ двум другим в пятитомном собрании сочинений Борроу, которое многие из нас перечитали не по одному разу. Не все умные люди считали «Лавенгро» и «Романи Рай» столь великими. Критик в «Атенеуме» назвал «Лавенгро» при публикации в 1851 году «чепухой», в то время как критик, писавший ровно пятьдесят лет спустя, причем, увы, из Норфолка, настаивал, что автор этой книги «совершенно лишен дара изобретательности», что он (Борроу) мог «черпать только из своей памяти», что у него «не было чувства юмора». Если бы все это было правдой, если бы хотя бы половина была правдой, Борроу не был бы тем великим человеком, тем великим писателем, каким я его считаю. Но это неправда. «Лавенгро» вместе с его продолжением «Романи Рай» — это великое произведение воображения, вымысла; это ни в коем случае не фотография, не картинка из памяти, и оно изобилует юмором так же, как и многими другими великими чертами. Что делает автора по-настоящему великим? Конечно, некое качество, которое мы называем гениальностью, в отличие от простой интеллектуальной силы какого-нибудь менее блестящего писателя:—

Истинный гений — это луч, что бросает / Новый свет на обычные вещи

и именно здесь Борроу блистает ярче всех. Он озарил совершенно новым светом сотни обыденных аспектов жизни. Не изобретатель! Не обладает воображением! Помилуйте, одно из обвинений против него состоит в том, что филологи порицают его филологию, а цыганологи — его познания о цыганах. Если, значит, его филология и цыганские предания были несовершенны, как я и полагаю, то насколько же более великим писателем-фантастом он был. Утверждать, что «Лавенгро» лишь свидетельствует о зоркости наблюдения, абсурдно. Даже самое острое наблюдение не вместит столько приключений, приключений столь же свежих и новых, как у Жиль Блаза или Робинзона Крузо, в опыт нескольких месяцев. «Я чувствовал некоторое желание, — говорит Лавенгро, — встретить одно из тех приключений, которые на дорогах Англии обычно так же многочисленны, как ежевика осенью». Думаю, большинство из нас будет бродить по дорогам Англии очень долго, прежде чем встретит Изопель Бернерс, прежде чем с нами случится такое приключение, как с кузнецом и его лошадью или с торговкой яблоками, чьим любимым чтением была «Молль Флендерс». Эти и сотни других приключений — драка с Пылающим Лудильщиком, отравление Лавенгро цыганкой, беседа с Урсулой под живой изгородью — однажды прочитанные, остаются в памяти навсегда. И все же вы можете возвращаться к ним снова и снова, с постоянно возрастающим интересом. История Изопель Бернерс — это образец художественной прозы, у которого, безусловно, нет равных в литературе прошлого века. Это был, конечно, не фотографический опыт. Изопель Бернерс сама по себе является творением, стоящим в одном ряду с прекрасными женскими образами величайших писателей. Я не сомневаюсь, что оно было вдохновлено каким-то реальным воспоминанием Борроу — воспоминанием о каком-то раннем любовном увлечении, в котором отвлечения его мании к изучению слов — армянского и других языков — заставили его упустить возможность в своей жизни, променяв сущность на тень. Но была ли когда-нибудь реальная Изопель, мы никогда не узнаем. Мы знаем, что Борроу представил свою вымышленную героиню с бесконечной поэтичностью и тонкой силой воображения. Мы знаем, более того, что неправильно описывать Изопель Бернерс как удивительный эпизод в повествовании иного склада. «Лавенгро» полон удивительных эпизодов. Кто-то рискнул прокомментировать стиль Борроу — намекнуть, что он не всегда на высоком уровне. Какое это имеет значение? Стиль — это не то качество, которое заставляет книгу жить, а новизна идей. Стивенсон был великолепным стилистом, и его поклонники обманывали себя, веря, что он поэтому принадлежит к бессмертным. Но Стивенсону нечего было сказать миру нового, и он не был, и не является, таким образом, одним из бессмертных. Борроу принадлежит к бессмертным не в силу стиля, а в силу того, что ему было что сказать нового. Он стоит в одном ряду с Диккенсом и Карлейлем как один из трех великих британских прозаиков эпохи, которую мы называем викторианской, которые совершенно разными путями представили новую ноту для своего времени и надолго после. Отличительная черта Борроу в том, что он наделил обычную жизнь дороги, шоссе, тропинки через луг, цыганского табора, деревенской ярмарки, самого лотка с яблоками и придорожного трактира таким духом романтики, который никогда не покинет тех из нас, кто однажды попал под великолепное очарование «Лавенгро» и «Романи Рай». Возможно, Борроу — писатель прежде всего для тех, кто сидит в креслах и мечтает о приключениях, на которые никогда не решится. Возможно, он никогда не станет любимым автором по-настоящему авантюрного духа, которому нужно настоящее, самая свежая книга о реальных путешествиях. Но быть любимым автором тех, кто сидит в креслах, — это немало, и, как я уже сказал, Борроу стоит в нашем веке — под которым я имею в виду девятнадцатый век — в одном ряду с Карлейлем и Диккенсом; с Дефо и Голдсмитом в восемнадцатом веке, как один из поистине великих и нетленных мастеров нашего языка.

Что же Норидж сделает для Джорджа Борроу? Я задаю этот вопрос, хотя, возможно, было бы дерзостью задавать его, если бы я не был нориджцем. Если вы читали «Жизнь Борроу» доктора Нэппа, вы видели не одну ссылку на домовладельца миссис Борроу, «старого Кинга», «Тома Кинга-плотника» и так далее, которому принадлежал дом на Уиллоу-лейн, где Борроу провел свое детство. Тот «старый Кинг-плотник» — я полагаю, он называл себя строителем, но, возможно, это было, когда он стал более процветающим, — был моим двоюродным прапрадедом. Один из его сыновей стал врачом принца Талейрана и женился на сестре Джона Стюарта Милля. Одна из его внучатых племянниц была моей бабушкой, а семья ее матери, Паркеры, жила в Норидже на протяжении многих поколений. Так что, опираясь на этот небольшой кусочек генеалогии, позвольте мне претендовать не только на звание хорошего борровиста, но и хорошего нориджца. Дайте же мне право просить о практическом признании Борроу в городе, который он любил больше всего, хотя иногда и ругал его, как тот часто ругал его. Я хотел бы видеть статую или какой-то подобный памятник. Если вы проедете по городам континента — французским, немецким или бельгийским, — вы найдете почти в каждом городе памятник тому или иному достойному человеку, связанному с его литературной или художественной славой. Сколько памятников в Норидже людям, связанным с его литературной или художественной славой? Нет, я не опрометчив и не порывист. Я бы попросил любого из моих слушателей, кто считает, что Борроу вполне мог бы иметь памятник из мрамора или бронзы в вашем городе, подождать немного. Вы заняты статуей сэра Томаса Брауна — весьма похвальный замысел. Попытка воздвигнуть памятник Борроу в этот момент, вероятно, привела бы к катастрофе. Я также не выступаю за памятник по частной подписке. Наблюдение показало мне, что это значит: провал или полупровал почти в каждом случае. Памятник, когда он появится, должен быть инициирован городскими отцами, собравшимися в совете. Это время, возможно, еще далеко. Но давайте все сделаем все возможное, чтобы закрепить высокое и почетное достижение Джорджа Борроу, разжечь интерес к нему и его сочинениям, распространить вкус к несомненным красотам его работ среди всех слоев его сограждан — это значит обеспечить Борроу лучший из всех памятников. Долговечнее меди будет памятник, который заключается в уверенности, что он обладает почтением и преклонением всех истинных норфолкских сердец.

IV. БЕССМЕРТНОЙ ПАМЯТИ ДЖОРДЖА КРАББА

Речь, произнесенная на праздновании в честь Крабба в Олдборо, Саффолк, 16 сентября 1905 года.

Меня попросили сказать несколько слов в похвалу Джорджа Крабба. Задача была бы легче, если бы не присутствие выдающегося критика из Университета Нанси, который сегодня с нами. Г-н Юшон посвятил этой теме целеустремленное рвение, на которое человек, чья профессия — прежде всего журналистика, претендовать не может. Более того, было хорошо сказано, что суждение иностранцев — это суждение потомства, и я твердо верю, что когда писатель заручился поддержкой людей другой нации, нежели его собственная, он сделал для своей окончательной славы больше, чем может обеспечить ему мимолетная и переменчивая благосклонность соотечественников. В любом случае, Крабба хвалили красноречивее, чем почти любого другого современника, и это несмотря на то, что его не читало поколение, сменившее его после смерти, да и в наше время читают нечасто.

Если вы хотите прочитать Крабба сегодня целиком, вам придется обзавестись огромным и неуклюжим томом мрачного вида, с мелким шрифтом и отталкивающими двойными колонками. Уже добрых семьдесят лет издателям невыгодно переиздавать стихи Крабба должным образом. Когда это было достигнуто в 1834 году, восьмитомное издание было сравнительно неудачным, и обещанные два тома эссе и проповедей в результате так и не вышли. Избранное из Крабба было многочисленным, но, в конечном счете, за последние шестьдесят или семьдесят лет его читали меньше всех авторов, имеющих право считаться классиками. Меньше всего читали, но, пожалуй, больше всего хвалили — это один из несомненных фактов. Похвала началась с политиков — с двух величайших политических лидеров своего века. Красноречивого и благородного Эдмунда Берка, великодушного Чарльза Джеймса Фокса. Берк «сделал» Джорджа Крабба так, как не делали ни одного поэта ни до, ни после. Для меня нет во всей литературе более неизменно интересной картины, чем та, где великий человек, чья жизнь была так полна дел, берет за руку бедного юного незнакомца, прочитывает его обильные рукописи и отбирает из них — поскольку сам поэт был совершенно неспособен выбрать — «Библиотеку» и «Деревню» как наиболее подходящие для публикации, помогая ему с издателем, представляя друзьям и доказывая свою неутомимость в его интересах. Существует письмо Берка, напечатанное в малоизвестной книге — «Переписка сэра Томаса Хэнмера, спикера Палаты общин», — в которой Берк берет на себя труд защитить моральный облик Крабба и настоять на его приеме в духовный сан. «Дадли Норт говорит мне, — продолжает он, — что у него наилучшая репутация среди тех, с кем он всегда жил, что он сейчас усердно работает, чтобы получить квалификацию, и знает не только латынь, но и имеет некоторое представление о греческом». В том восемнадцатом веке были свои любезные приятности, ибо я не верю, что найдется человек в рядах нынешнего правительства или нынешней оппозиции, который взял бы на себя весь этот труд ради бедного неизвестного, обратившегося к нему лишь двумя или тремя длинными письмами с изложением своей карьеры. Нет, члены кабинета министров менее щепетильны, чем раньше, и новейший тип, как я понимаю, оставляет письма без ответа. Я могу представить отношение одного из наших современных государственных деятелей к двум довольно громоздким пакетам из множества листов от молодого автора. Он попросил бы своего секретаря посмотреть, в чем там дело, а затем последовал бы краткий ответ: «Я уполномочен Дашем сказать, что он не может выполнить вашу просьбу». Берк не только написал спикеру Палаты общин, но и приложил письмо Крабба к нему, совершенно удивительный образец автобиографии. Все поклонники Крабба должны прочитать это письмо. Крабб извиняется за то, что пишет снова, и ссылается на «эти повторяющиеся нападки на ваше терпение». «Мой отец, — писал он, — имел место в таможне в Олдборо. У него была большая семья, небольшой доход и никакого умения вести хозяйство», и затем история его жизни до того времени рассказывается Берку в мельчайших подробностях.

Есть и другой государственный деятель, поклонник Крабба, — Чарльз Джеймс Фокс. Фокс питал к творчеству Крабба восхищение, которое никогда не ослабевало, и на смертном одре попросил, чтобы ему прочитали трогательную историю Фиби Доусон из «Приходского регистра» — это, как нам говорят, было «последнее поэтическое произведение, которое усладило его умирающий слух».

В «Мемуарах партии вигов» лорда Холланда есть заявление его племянника, которое до сих пор не цитировал ни один биограф:—

Я прочитал ему весь «Приходской регистр» Крабба в рукописи. Некоторые части он заставлял меня читать дважды; он отметил несколько отрывков как необычайно красивые и возразил против некоторых немногих, о которых я упомянул автору, и которые он почти в каждом случае изменил перед публикацией. Г-н Фокс повторил раз или два, что это очень милая поэма, что положение Крабба в мире улучшилось с тех пор, как он написал «Деревню», и его взгляд на жизнь, равно как и «Приходской регистр», несли следы значительно большей снисходительности к нашему виду; хотя и не такой, как ему хотелось бы, особенно потому, что немногие штрихи такого рода были прекрасны в высшей степени. Его особенно поразило описание существенного счастья жены фермера.

От великих романистов дань уважения не менее примечательна, чем от великих государственных деятелей. Джейн Остин, чья личность, возможно, обладает большей подлинной женской привлекательностью, чем у любой другой писательницы первого ряда, в шутку заявила, что если бы ее можно было убедить изменить свое положение, то это было бы ради того, чтобы стать миссис Крабб; и кто может забыть просьбу сэра Вальтера Скотта во время его последней болезни: «Прочитайте мне что-нибудь забавное — прочитайте мне кусочек Крабба». Ему читали из «Боро», и мы все помним его комментарий: «Капитально — отлично — очень хорошо». И все же в то время — в 1832 году — любая популярность, которой когда-то пользовался Крабб, уже шла на убыль. Другие идолы завладели народным вкусом, и с того дня и до наших дней реального возрождения интереса к этим стихам не предвиделось. Однако не было недостатка в поклонниках, в аудитории «достойной, но немногочисленной». Похвала Байрона цитировалась слишком часто, чтобы ее повторять. Вордсворт, который редко хвалил своих современников в поэзии, заявил о Краббе, что его работы «останутся благодаря их совокупному достоинству как поэзии и правды». Маколей пишет о «том несравненном отрывке в "Боро" Крабба, который заставил многих грубых и циничных читателей плакать, как ребенка» — отрывке, в котором осужденный преступник

Ест свою безвкусную пищу, а когда она съедена, / Считает свои трапезы, теперь уменьшенные на одну,—

история, которую Маколей прямо обвиняет Роберта Монтгомери в краже. Лорд Теннисон, опять же, гораздо позже признал, что «у Крабба свой собственный мир».

Не менее впечатляющим, безусловно, является отношение двух писателей, столь же далеких друг от друга, как полюса, в их взглядах на жизнь и ее тайны — кардинала Ньюмена и Эдварда Фицджеральда. Знаменитый теолог, как мы узнаем из «Писем и переписки», собранных Энн Мозли, пишет в 1820 году о своей «чрезмерной любви» к «Сказкам зала», а тридцать лет спустя в одной из своих «Бесед» он говорит о стихах Крабба, что они среди «самых трогательных на нашем языке». Еще двадцать лет спустя престарелый кардинал перечитал Крабба и обнаружил, что он восхищен нашим поэтом больше, чем когда-либо. Тот великий язычник девятнадцатого века, с другой стороны, тот принц эпистолярного жанра и замечательный поэт, которым Саффолк также имеет право гордиться, Эдвард Фицджеральд, был еще более пылким. Похвала Краббу свободно рассыпана по многим томам его переписки, и он, как мы все знаем, отредактировал книгу «Избранного», которую я хочу увидеть переизданной. Она содержит предисловие, которое, надо признать, не совсем достойно Фицджеральда, настолько оно лишено силы и энергии его переписки. Но это также было, по сути, еще одной данью уважения на смертном одре, ибо это было, я думаю, одно из последних произведений Фицджеральда. Фицджеральд, однако, сделал для Крабба среди современников больше, чем кто-либо другой. Его тонкое литературное суждение должно было привлечь новых новообращенных в то ограниченное братство избранных, значительную часть которого составляет это собрание.

У нас есть одно преимущество при разговоре о Джордже Краббе, которого нет ни с одним другим поэтом великой величины; а именно то, что история его жизни не была заезжена повторением. Почти у любого другого писателя есть какая-то устоявшаяся биография, которая широко известна. «Жизнь Джорджа Крабба», написанная его сыном, хотя и является одной из самых лучших биографий, которые я когда-либо читал, малоизвестна. Она годами была совершенно распродана и никогда не переиздавалась отдельно от стихов. Это замечательная биография, и она предлагает опровержение мнения, иногда высказываемого, что жизнь человека не должна быть написана членом его собственной семьи; ибо Джордж Крабб-второй, по-видимому, был не только чрезвычайно способным человеком, но и обладал той откровенностью в критике своего отца, которую сыновья часто склонны проявлять в реальной жизни, но которую, я полагаю, они редко проявляют в печати. Его книга — образец откровенного изложения, трактующая маленькие слабости Крабба — а у кого из нас нет своих маленьких слабостей — самым жизнерадостным образом. Пожалуй, это мелочь — сказать нам в одном месте о недостатке «вкуса» у его отца, его нечувствительности к красоте порядка в его композиции — это было сделано критиками до него; но он даже находит что сказать о волокитстве, которое характеризовало старого джентльмена в последние годы его жизни, его явном беспокойстве о том, чтобы жениться снова. Единственное, что он почти игнорирует, — это опиумная привычка Крабба — привычка, которая пришла к нему как успокоительное от болезненного недуга и вдохновила, как это было в случае с Кольриджем, его более мелодичные высказывания. В целом картина столь же приятная, сколь способная и исчерпывающая. Мы видим его раннее детство в Олдборо, его школьные годы: его первый период несчастья на набережной Слоден, его ученичество недалеко от Бери-Сент-Эдмундс, где мы, кажется, слышим, как дочери его хозяина, когда он подошел к двери, восклицают со смехом: «Ой! Вот наш новый ученик». Мы следуем за ним немного выше, в дом хирурга из Вудбриджа, затем через его затянувшееся ухаживание за Сарой Элми, затем к тем тоскливым, невыносимым обязанностям по складыванию бочек с маслом на набережной Слоден. Короткий период голода в Лондоне, и мы находим его снова в аптеке в Олдборо. Наконец, его самое важное путешествие в Лондон на одолженную сумму в 5 фунтов, из которых только три он нес наличными. Его существование впроголодь в Лондоне в течение нескольких месяцев — одна из самых интересных вещей в литературе. Трагическая судьба Чаттертона могла стать его судьбой, но, более удачливый, чем Чаттертон, он имел друзей в Беклсе, которые помогли ему, и он даже смог опубликовать поэму «Кандидат». Хотя эта поэма содержала всего тридцать четыре страницы, не совсем уверен, не помогла ли она разорить своего издателя. Во всяком случае, этот издатель вскоре обанкротился.

Крабба упрекали в том, что он постоянно пытался найти «покровителя» в это время, и сэр Лесли Стивен намекал, что он должен был признать, что покровитель устарел, убитый решительным вызовом доктора Джонсона. Я не согласен с этим мнением. Доктор Джонсон, несмотря на свою знаменитую эпиграмму, всегда был в той или иной степени поддерживаем покровителем, хотя его личность была достаточно сильной, чтобы позволить ему в конце концов переломить ситуацию. Если задуматься, Трейл-пивовар был покровителем Джонсона, так же как и Страхан-печатник. И разве он не говорит в своем знаменитом письме лорду Честерфилду, что «Семь лет, милорд, прошло с тех пор, как я ждал в ваших приемных или был отвергнут у ваших дверей», ясно давая понять, что если Честерфилд не был покровителем Джонсона, то это не вина великого Доктора? В любом случае, покровитель всегда должен существовать для бедного литератора в любую эпоху. Сейчас он часто является коллективной личностью, а не индивидуумом. Для автора, который пытался и потерпел неудачу, он представлен Королевским литературным фондом, такой щедростью, как та, что присуждается Обществом авторов, или грантом из Гражданского списка. Для автора в зародыше ему помогает прежде всего литературный протекционист, который так процветает в наши дни. Если он не является этой «коллективной личностью» или кем-то другим из тех, кого я назвал, то он — нечто гораздо худшее, а именно капиталист-издатель. Никто из нас, кому приходится зарабатывать на жизнь, не может убежать от покровительства капитала, и когда сэр Лесли Стивен получал зарплату от покойного мистера Джорджа Смита за редактирование «Словаря национальной биографии» и ему говорили, как мы помним, что он часто говорил, что это не прибыльное предприятие и что, как любил говорить мистер Смит, его издательский бизнес не окупает его виноградники, сэр Лесли Стивен испытывал покровительство, если бы он знал об этом, не менее печальное, чем все, что Крабб претерпел от Эдмунда Берка или герцога Ратленда.

Когда встречаешь писателя, который желает ходить на ходулях и говорить о независимости литературы, имеешь право спросить его, было ли большим унижением для лорда Теннисона в молодые годы получать 200 фунтов в год из Гражданского списка, чем для Крабба получать ту же сумму в качестве капеллана герцога Ратленда; на самом деле, Крабб заработал эти деньги, а Теннисон — нет. В рассказе о попытке Крабба покорить Лондон есть, как я уже сказал, несколько самых удивительных и трогательных штрихов. Есть его письма к возлюбленной, например, его «дорожайшей Мире», в одном из которых он говорит, что у него в кармане 6¼ пенса. В другом он рассказывает, что продал свои хирургические инструменты, чтобы оплатить счета. Тем не менее, мы находим его стоящим у книжного лотка, где он видит сочинения Драйдена в трех томах, октаво, за пять шиллингов, и из своих немногих шиллингов он решается предложить 3 шиллинга 6 пенсов — и уносит Драйдена домой. Какой библиофил не полюбит такую историю, даже если день или два спустя ее герой пишет: «Мой последний шиллинг превратился вчера в 8 пенсов». Но какое хорошее вложение, к тому же. Драйден сделал его гораздо лучшим поэтом. Затем следует знаменитое письмо к Берку и менее известное второе письмо, о котором я упоминал, и великолепный прием, оказанный Берком писателю. Ничто, повторяю, в жизни любого великого человека не является более прекрасным, чем это. Как прекрасно говорит сын Крабба: «Он вошел в комнату Берка бедным молодым искателем приключений, презираемым богачами и отвергнутым издателями, его последний шиллинг исчез, а вместе с ним и последняя надежда. Он вышел, фактически обеспеченный почти всей той удачей, которая впоследствии последовательными этапами выпала на его долю». Успех, который приходит к большинству людей, строится на таких шансах, на доброй помощи того или иного человека.

Наконец наступили — ибо я наспех пересказываю историю Крабба — годы процветания, викариатства, приходы, похвала великих современников, но ничто, безусловно, не является более назидательным, чем сжигание груд рукописей, столь обширных, что ни один камин не мог их вместить. Рассказ сына о его участии в этих пожарах — не самая менее интересная часть его биографии, достоинства которой я желаю подчеркнуть.

Люди, которые шутят по поводу этого самого сочного съедобного существа, краба, когда в их присутствии упоминается поэт Крабб — а кто может устоять перед очевидным каламбуром, — на самом деле не так уж далеки от истины. Не может быть сомнений в том, что далекий предок Джорджа Крабба взял свое имя от «моллюска», как мы все упорно продолжаем, вопреки натуралисту, его называть; и поэт не преминул приписать тщеславию предка то, что к его имени были добавлены две буквы. И когда мы слышим о кромерских крабах или крабах из какой-то другой части Норфолка, в отличие от того, что, я уверен, не менее вкусно, ракообразного, как его можно найти в Олдборо, мы не далеки от истории жизни нашего поэта. Ибо не может быть сомнений в том, что Норфолк разделяет с Саффолком славу его происхождения. Его семья, ясно, пришла сначала из Норфолка. Краббы из Норфолка были фермерами, Краббы из Саффолка всегда предпочитали морское побережье, и вся слава, которая окружает имя поэта, которого мы сегодня чтим, отражается в городе, в котором он родился и вырос. Олдборо — это город Крабба, и интересный факт заключается в том, что ни один другой поэт не может быть идентифицирован с одним конкретным местом так, как Крабб может быть идентифицирован с этим прекрасным курортом, в котором мы сейчас собрались. Шекспир был больше лондонцем, чем стратфордцем; почти вся его лучшая работа была написана в Лондоне, и многие из самых восприимчивых лет его жизни были проведены в этом городе. Почтенное имя Мильтона идентифицируется со многими местами, помимо Лондона, города его рождения. Шелли, Байрон и Китс были по сути космополитами в своих произведениях, как и в своей жизни. Вордсворт был тесно связан с Грасмиром, хотя и родился в соседнем графстве; но он посещал много разных мест и не одну страну ради некоторых из своих самых вдохновенных стихов. Затем Купер, поэт, о котором чаще всего думаешь, вспоминая достижения Крабба, — это поэт полудюжины мест, помимо Олни, и, возможно, его лучшие стихи были написаны в Уэстон-Андервуде. Теперь Джордж Крабб в годы своего успеха был связан со многими местами, помимо Олдборо: с замком Белвуар, с Мастоном и с Троубриджем, где он умер, и некоторые из его поклонников даже связывали его с Батом. Когда все это признано, именно на Олдборо вращались все его сочинения, место, где он родился, где провел свое детство и ранние годы, возможно, слишком убогой зрелости, куда он возвращался дважды, в качестве помощника аптекаря и в качестве викария. Это место, которое прежде всего вдохновило все его стихи. Олдборо ярко предстает перед нами в каждой последующей поэме — в «Деревне», «Боро», «Приходском регистре», «Сказках» и даже в тех «Сказках зала», сочиненных в более поздние годы в далеком Троубридже. Яркие наблюдения Крабба действительно доходят до каждого, кто изучал его работы, когда они посещали не только Олдборо, но и его окрестности. Каждый изгиб реки Олд напоминает какую-то поразительную строку из него: пейзаж в «Путешествии влюбленного», мы знаем, — это описание дороги между Олдборо и Беклсом, и все, кто плавал по реке до Орфорда, признали, что ни один поток не был так идеально изображен пером поэта. Здесь, в его сочинениях, вы можете найти намек на Мастон, здесь на Аллингтон, а здесь снова на Троубридж; но в основном это саффолкский пейзаж, который большинство из нас здесь так хорошо знает, который всегда был у него в уме.

Когда однажды была предпринята попытка побудить Великую Восточную железную дорогу идентифицировать этот район с именем Крабба, как английские озера идентифицировались с именем Вордсворта, а шотландские озера — с именем сэра Вальтера Скотта, высокопоставленный чиновник железной дороги сделал заявление, что до того момента он никогда даже не слышал имени Крабба. Ну, все это изменится. Я совсем не одобряю фразу, любимую некоторыми составителями книг и железнодорожными компаниями, которая подразумевает, что любое графство или район является монополией одного человека, будь он хоть трижды великим писателем. И все же я осмелюсь сказать, что в течение следующих десяти лет «Страна Крабба» будет звучать так же привычно для чиновников Великой Восточной, как «Страна Вордсворта» для чиновников Мидленд или Северо-Западной. Правда, однажды в горечи сердца поэт назвал Олдборо «маленьким продажным боро в Саффолке» и что он не раз намекал на свой недобрый прием по возвращении в качестве викария, когда он ранее потерпел неудачу на других поприщах. «В моей собственной деревне обо мне не думают ничего», — сказал он однажды. Но кто не знает, как сердце с годами поворачивается к местам, связанным с детством и юностью, и Крабб был замечательным примером этого. Известный литературный журнал заявил только на прошлой неделе, что «связь Крабба с Олдборо была не очень продолжительной». Настолько далеко от истины это утверждение, что не будет преувеличением сказать, что она охватывала всю его семидесятивосьмилетнюю жизнь. Она включала первые двадцать пять лет почти полностью. Она включала также короткое викариатство, длительное проживание в Пархэме и Гленхэме, частые визиты на отдых в последующие годы, и кто, кроме любителя родного края, сделал бы то, что его сын изображает его делающим, когда он был в Статерне, — в одиночку поехал к побережью Линкольншира, в шестидесяти милях от того места, где он жил, только чтобы окунуться в волны, которые также омывали пляж Олдборо, и немедленно вернулся домой. «Нет моря, подобного олдборскому морю», — сказал Эдвард Фицджеральд, и мы можем быть уверены, что это было и мнение Крабба, ибо, посетив его в более поздние годы, он написал:—

Там снова я, мой край родной, пришел / Тебя приветствовать, мой первый, последний дом.

Одна картина в жизни Крабба ярко выделяется для всех нас — долгие годы преданности, отданные им Саре Элми, и взаимная преданность очень способной женщины, которая в конце концов стала его женой. Ухаживание и брак Крабба представляют приятный контраст с обычными несчастливыми отношениями поэтов с их женами. Шекспир, Мильтон, Драйден, Байрон, Шелли и многие другие поэты были менее счастливы в этом отношении, и я не уверен, насколько вера в способности Крабба как поэта была затронута тем фактом, что он прожил в целом счастливую, скучную семейную жизнь. Публика так долго привыкла ожидать иного положения вещей.

Я уделил так много времени истории жизни Крабба, потому что она меня интересует, и я не верю, что в наши дни можно разжечь очень глубокий интерес к какому-либо писателю без четкого представления о его личности. Помимо его биографии — трех его биографий, написанных Джорджем Краббом-вторым, мистером Т. Э. Кеббелом и каноником Эйнгером, — есть семь томов его работ. Теперь я не думаю, что ряды поклонников Крабба значительно пополнятся, если попросить людей снять с полок эти семь томов и прочитать их от корки до корки — вещь, которую я сам проделал дважды, и многие здесь, я не сомневаюсь, тоже. Скорее, я бы попросил о переиздании «Избранного» Эдмунда Фицджеральда, или, если это не удастся, я бы попросил вас взглянуть на том «Избранного», составленный мистером Бернардом Холландом, или на другое замечательное избранное преподобного Энтони Дина. «Я должен думать, что мой старый Крабб снова поднимется, хотя никогда не станет популярным», — писал Фицджеральд архиепископу Тренчу. Ну, возможно, «большие тихие книги» старых писателей никогда не суждено снова стать популярными, но они всегда сохранят у истинных книголюбов свое место в английской литературе, и если адекватная похвала, которую они получили от многих хороших судей, будет хорошо выдвинута на передний план, то будут постоянные пополнения в рядах, и читатели захотят получить все работы Крабба, чтобы копаться в них самостоятельно. Место Крабба в английской литературе не нуждалось в таком собрании, как это, чтобы стать прочным, но нам нужны празднования в честь наших литературных героев, чтобы поддерживать энтузиазм и поощрять слабонервных.

В славной традиции английской литературы, таким образом, Крабб идет после Купера и перед Вордсвортом. Существует прямое происхождение, столь же ясное и четко определенное, как любое, изложенное в пэрах «Берка» или «Дебретта». Мы читаем напрасно, если не полностью осознаем непрерывность творческой работы. Купер родился в 1731 году, Крабб в 1754 году, и Купер был призван в адвокатуру в тот год, когда родился Крабб. Несмотря на эту разницу в годах, они начали свою литературную карьеру почти в одно и то же время. «Деревня» была опубликована в 1783 году, а «Задача» в 1785 году, однако Купер во всех смыслах старший поэт, более тесно наследующий традиции Поупа и Драйдена, менее приближающийся к человечности, чем Крабб, и являющийся более решительно дитя восемнадцатого века в его искусственных аспектах. Невозможно обвинить целый век со всеми его разнообразными достижениями, и век, который произвел Свифта, Купера и Крабба, не был лишен более тонких инстинктов братства. И все же век был по сути жестоким. Возьмем в качестве примера отношение естественно добрых людей к повешению доктора Додда за подделку документов. Даже Сэмюэл Джонсон, который сделал все, что мог для Додда, не обнаружил, как следовало бы, что вся его душа восстает против такого наказания за преступление против собственности. Купер имеет огромное право на наше внимание. Он один из самых истинных поэтов и одна из самых интересных фигур во всей английской литературе, хотя немалая доля его былой популярности была связана с его идентификацией с евангелизмом в религии. Купер обладал юмором и другими качествами, которые позволили ему сделать универсальное обращение ко всем сердцам, что является проверкой величайшей литературы, — обращение «Джона Гилпина», «Строк» к портрету его матери и его стихов о «Потере "Ройял Джордж"». Крабб не делал такого обращения, и у него нет той случайной помощи, которую дает ассоциация с религиозной сектой. Следовательно, популярность, которой он когда-то пользовался, была более полностью основана на его достоинствах, чем популярность Купера. Он был первым из поэтов восемнадцатого века, который был способен видеть вещи такими, какие они есть на самом деле. В этом заключается его сила. Были ли они вообще поэтами — те писатели восемнадцатого века? Звучит как чистое богохульство — ставить это под сомнение, но что такое поэзия? Конечно, это выражение художественным образом в ритмической форме — или даже без нее — самых искренних эмоций по поводу природы и жизни. Величайший поэт — не тот, кто наиболее искренен — очень плохой поэт может быть таким, — а поэт, который выражает эту искренность с наиболее совершенным искусством. С этой точки зрения поэты до Купера и Крабба, Поуп, Голдсмит, Джонсон и другие были едва ли поэтами вообще. Мастера языка каждый из них, способные командовать прекрасной риторикой, но не поэты. Грей в двух или трех произведениях был поэтом, но для Джонсона это утверждение едва ли можно сделать. Купер был первым, кто освободил себя от условности своего века, а Крабб освободил себя еще больше. Он обладал безграничной искренностью, и он действительно очень великий поэт, даже если у него нет совершенства искусства некоторых более поздних поэтов. Многие знают Крабба только по пародии на его манеру в «Отвергнутых адресах»:—

Джон Ричард Уильям Александр Дуайер / Был лакеем у эсквайра Джастиниана Стаббса; / Но когда Джон Дуайер записался в синие, / Эмануэль Дженнингс начистил туфли Стаббса.

и надо признать, что у Крабба полно таких строк, как, например:—

Серьезный Джонас Киндред, отец Сибил Киндред, / Был шести футов ростом и выглядел на шесть дюймов выше.

или это:—

Церковь он рассматривал, как рассматривают либеральные умы, / И там он закрепил свои принципы и скамью.

Банальности такого рода разбросаны по его страницам, как они разбросаны по страницам Вордсворта. Тем не менее, он был великим поэтом, выведя нас перед Вордсвортом из трясины искусственности и неискренности. Кто-нибудь предполагает, что Поуп в своем «Опыте о человеке», что Джонсон в своем «Лондоне» или что Голдсмит в своей «Покинутой деревне» имели какую-то идею, кроме создания великолепных фраз. Каждый и все они были блестящими литераторами. Крабб не был блестящим литератором, но он был прекрасным и подлинным поэтом. Вы напрасно будете искать в его самых правдивых работах лирический и музыкальный дар, который мы связываем с поэтами, пришедшими после: — Шелли, Китс, Теннисон — поэты, которые сделали работу Крабба совершенно неприятной для каких-то трех поколений. Крабб, как утверждалось, обладал и этим даром, который можно найти в «Сэре Юстасе Грее» и других стихах, написанных под вдохновением опиума, как большая часть лучших работ Кольриджа была написана, — но не в них его поклонники будут стремиться подчеркнуть его достижение — это в его работе, которая повествует о

Простых летописях моих приходских бедняков.

«Деревня», «Приходской регистр», «Боро» и многие из «Сказок» свидетельствуют о ясном видении жизни, как ее проживает большинство людей, рожденных в этом мире. Я видел критику Крабба, которая называет его поэтом, взявшим средние классы в качестве своих сюжетов, критику, которая сравнивала его с Джордж Элиот. Все это совершенно не к месту. Крабб — прежде всего поэт бедных, с уроком для сегодняшнего дня, как и для века назад. Деревни сейчас не то, что были тогда, говорят нам. Но я твердо верю, что сегодня под поверхностью скрыты все условия жизни, какими их изображали пристальные наблюдения Крабба. «Измененное положение бедных, — говорит мистер Кортхоуп, — к счастью, лишило его стихи большей части реальности, которой они когда-то обладали». Я в это не верю. Тесно упакованные города, скученность семей, нищета все еще встречаются среди нас. У Крабба есть свое послание для нашего времени, как и для своего собственного. Как он сорвал вуаль с условного языка своего дня, картины идеальной деревни, где счастливое крестьянство проходило через жизнь так радостно. Сравните такие картины с его печальным заявлением:—

Я редко знал, хотя часто читал / О счастливых крестьянах на их смертном одре.

Решения трагедии бедности Крабб не предлагает никакого. Он не был политиком. Он подписал номинационный лист за Джона Уилсона Крокера, тори, в своем родном Олдборо, и он поддержал вига на тех же выборах в Троубридже. Его политика сводилась к поддержке своих друзей из обеих партий. Но он видел, как политики только начинают видеть сегодня, что окончательное решение было социальным, а не просто вопросом политических партий. Поколения ушли с тех пор, как он жил, и люди все еще кричат до хрипоты, чтобы доказать, что в этом шибболете или в том может быть найдено спасение страны, однако у нас все еще тысячи на грани голодной смерти, у нас все еще есть очень бедные среди нас, и проблема кажется такой же далекой от решения, как и всегда. Но для государства было бы гораздо лучше, если бы мы могли держать вопросы, поднятые Краббом в его удивительных картинах, более постоянно в поле зрения — какими бы лишенными вкуса они иногда ни казались слабым желудкам, грубыми, нелакированными повествованиями, какими бы они ни были, о жизни, которая на самом деле почти полностью убога.

Тогда давайте обратимся к галерее картин Крабба. Фиби Доусон и столь же трогательная Руфь, Блейни и Клелия, Питер Граймс и многие другие. Они — столь же четко определенный набор совершенно человеческих существ, как любой Мастер дал нам. Это, безусловно, не в Джордж Элиот, как предполагает каноник Эйнгер, я нахожу близость к Краббу среди современников, а в двух гораздо более великих писателях совершенно иной текстуры, Бальзаке и Диккенсе. Если бы Крабб не был ограничен и сдержан условностями своего сана, он мог бы стать одним из самых популярных рассказчиков в нашей литературе — английским Бальзаком. В сотне моментов Чарльз Диккенс — полная противоположность Краббу — в своем жизнерадостном юморе, своей веселости сердца, в гламуре, который он бросает на жизнь бедных, гламуре, который был более присущ ранней викторианской эпохе, чем нашей собственной, но Крабб стоит в одном ряду с Бальзаком и Диккенсом в том, что он представляет, как никакие другие современники, живые картины страдающих человеческих жизней.

Есть еще одна литературная сила, мощная в наши дни, на которую сильно повлиял Крабб. Те, кто любит романы мистера Томаса Харди, которого мы рады видеть с нами на этом праздновании, — его «Лесные жители», «Возвращение на родину», «Вдали от обезумевшей толпы» и многие другие книги, которые затрагивают самое сердце вещей в природе и человеческой жизни, будут рады услышать, что этот великий писатель признал Джорджа Крабба самым мощным влиянием, которое повлияло на его работу. Я слышал, как он много раз заявлял, насколько он был вдохновлен Краббом, тогда как более поздние французские реалисты не имели на него никакого влияния вообще. «Крабб был нашим первым великим английским реалистом», — сказал бы вам мистер Харди, если бы только мы могли убедить его выступить с этой платформы, как, к сожалению, он не сделает.

Наконец, давайте возьмем Крабба как великого рассказчика. У него гораздо больше идей, чем у большинства романистов. Вот почему мы делаем хорошо, вспоминая намек писателя, который сказал, что когда выходит новая работа, мы должны снять старую с наших полок. Вместо «бездумных» романов, которые выходят десятками и так популярны. Я хотел бы, чтобы мы могли договориться читать романы Крабба в стихах. К несчастью, их форма против них в нынешнюю эпоху. Но было бы совсем не несчастьем, если бы мы могли сделать «Сказки» Крабба снова в моде. Это хорошие истории, захватывающе интересные. Они оставляют очень яркое впечатление в уме. Однажды прочитанные, они незабываемы.

Я видел утверждение, что эти истории старомодны как по манере, так и по содержанию. По манере они могут быть такими, но по содержанию, я утверждаю, они интенсивно современны, живы духом нашего времени. Любой современный романист мог бы позавидовать Краббу его способности развивать историю. Именно эта существенная современность сделает место Крабба в английской литературе прочным для поколений, которые еще придут.

Наконец, место Крабба в английской литературе — это мост между восемнадцатым и девятнадцатым веком. С него начинается тот «энтузиазм человечности», который восемнадцатый век так несовершенно понимал. Байрон и Вордсворт, сердечно не любя друг друга, хорошо сделали, что похвалили его, ибо он был их предшественником. Мастер пафоса, вы можете найти в его работе стимул к слезам и смеху, хотя иногда юмор, как в «Ученом мальчике», печально бессознателен.

Но я должен завершить эти беглые заметки и при этом еще раз процитировать того другого достойного жителя Саффолка, к которому многие из нас очень привязаны, — я имею в виду Эдварда Фицджеральда. Когда сэр Лесли Стивен написал, на мой взгляд, на редкость неудачное эссе о Краббе в журнале «Корнхилл», он привел замечание, которое, по-видимому, было новым для Фицджеральда, о том, что Крабб — это «Поуп в шерстяных чулках», — замечание, сделанное Горацием Смитом из «Отвергнутых адресов», хотя я встречал его приписываемым Байрону и другим. «Поуп в шерстяных чулках! — воскликнул Фицджеральд. — Да я мог бы процитировать целые абзацы такой же тонкой выделки, как у Мольера; “неспособен к эпиграмме”, говорит этот нахал — да я за пять минут найду пятьдесят самых лучших эпиграмм», и позже, в другом письме, он пишет —

Я снова с удовольствием перечитываю своего вечного Крабба; он естественным образом приходит на ум ближе к осени.

Вот, безусловно, подходящая цитата, быть может, немного пророческая для нашего собрания — «вечный Крабб». Мы не все можем любить Крабба так, как любил его Фицджеральд, но это собрание не будет напрасным, если после него мы станем бережнее держать в руках его тома, с большей симпатией читать его стихи и с еще большим рвением, чем прежде, гордиться человеком, который, родившись в Олдборо полтора века назад, неразрывно связан с этим графством Саффолк, как, я полагаю, ни один другой великий писатель не связан ни с одним графством Англии. Человек из Олдборо — человек из Саффолка, — он, однако, еще больше в будущем, чем в прошлом, призван сделать весь мир своим приходом. Он — вечный Крабб!

V. ЛИТЕРАТУРНЫЕ АССОЦИАЦИИ ВОСТОЧНОЙ АНГЛИИ

Выступление перед Восточно-Английским обществом по случаю обеда в честь г-на Уильяма Датта, автора книги «Дороги и тропы Восточной Англии». 25 марта 1901 г.

Я ценю привилегию выступить сегодня вечером на несколько минут с речью о литературных ассоциациях Восточной Англии, возможность попросить вас, отдавая дань уважения известному современному восточно-английскому писателю, бросить взгляд назад на литературу прошлого, насколько она затрагивает ту часть Британской империи, с которой почти все мы здесь гордимся быть связанными. Существует неизбежное расхождение во мнениях относительно того, что составляет Восточную Англию. Я обнаружил, что наш сегодняшний гость говорит нам, что это «Норфолк, Саффолк и части Эссекса, Кембриджшира и Линкольншира». Д-р Кнапп, биограф Борроу, говорит, что это Норфолк, Саффолк и Кембриджшир; лично я довольствуюсь этой классификацией, потому что, хотя я родился в Лондоне, я претендую, помимо школьных дней в Даунхэм-Маркете, на довольно длинную родословную из Нориджа с одной стороны — что бесспорно является Восточной Англией — и из Уэлни, близ Уисбича, с другой стороны, а Уэлни и Уисбич, я утверждаю, такая же Восточная Англия, как Норидж и Ипсуич. Что касается тех других графств и частей графств, я думаю, что жители должны решать сами. Я полагаю, что они проявят всю возможную широту воображения, чтобы позволить себе честь быть включенными в Восточную Англию, название, которое никогда не произносишь, не вспомнив тот изящный старосветский комплимент святого Августина Кентерберийского нашим предкам, что их следует называть не «англами», а «ангелами».

Каждый, кто любит книги, должен гордиться тем, что приобщается к нашей великой литературной традиции. Если трудно точно определить, что такое Восточная Англия, то, пожалуй, столь же трудно за несколько минут рассказать о такой колоссальной теме, как литература Восточной Англии. Было бы легко перечислить то, что предоставит любой биографический словарь, длинный список знаменитых имен, связанных с нашими графствами; напомнить вам, что мы породили двух поэтов-лауреатов — Джона Скелтона из Дисса, автора «Колин Клаут», и Томаса Шедуэлла из Брумхилла, драматурга — последний, возможно, не совсем предмет для гордости; двух весьма грубых и готовых ко всему политических философов, Томаса Пейна, родившегося в Тетфорде, и Уильяма Годвина, родившегося в Уисбиче; очень популярного романиста Бульвера-Литтона и очень популярного теолога д-ра Сэмюэла Кларка; а также знаменитых брата и сестру, чьи работы привлекали совершенно разные умы, Джеймса и Гарриет Мартино. Затем был тот жалкий человек и посредственный поэт Роберт Блумфилд, чей «Фермерский мальчик» однажды появился в роскошном великолепии дорогого кварто. Наконец, вспоминается, что две из самых популярных писательниц более раннего поколения, Клара Рив, романистка, и Агнес Стрикленд, историк, были женщинами из Саффолка.

Но я не собираюсь давать вам пересказ всех восточно-английских писателей, чьи имена, как я уже сказал, можно найти в любом биографическом словаре и качество работ которых скорее наводит на мысль, что Восточная Англия, с литературной точки зрения, — это страна потухших вулканов. Я, естественно, очень хочу воспользоваться предоставленной мне золотой возможностью, чтобы подчеркнуть свои собственные литературные симпатии и сказать, в чем, по моему мнению, заключается слава Восточной Англии, по крайней мере, в том, что касается создания книг. Здесь я выдвигаю интересное утверждение в пользу Восточной Англии: она дала нам в лице капитана Марриета, возможно, самого великого прозаика девятнадцатого века, который был радостью для молодежи, и двух величайших прозаиков всех времен для вдохновения зрелых людей — сэра Томаса Брауна и Джорджа Борроу. Она дала нам в лице Сары Остин пример ученой женщины, которая была также очаровательной женщиной; она дала нам снова самых замечательных писателей-эпистоляриев в английском языке — Маргарет Пастон, Горация Уолпола и Эдварда Фицджеральда. У них было только три серьезных соперника в качестве авторов писем — Уильям Купер, Томас Грей и Чарльз Лэм; и первый нашел окончательный дом и последнее пристанище среди нас. Она дала нам того замечательного романиста и занимательного автора дневников Фанни Берни. Наконец, она дала нам в лице того же Уильяма Купера — который покоится в церкви Ист-Дерехэма и для которого мы претендуем по этой и другим причинам на некоторую долю участия в его гении — великого и горячо любимого поэта. Она действительно дала нам в лице Уильяма Купера и Джорджа Крабба двух самых естественных и двух самых человечных поэтов в английской литературе двух столетий, за исключением, пожалуй, любимого поэта Шотландии — Роберта Бернса. Именно на этих писателей я бы возложил свою веру, говоря о Восточной Англии и ее литературе; именно их имена я хотел бы, чтобы вы держали в уме, когда вспоминаете литературу, которая больше всего вдохновляла нашу восточно-английскую жизнь.

В связи со многими писателями нам придет на ум важный момент. Лишь изредка великий английский автор имеет особые права на одну конкретную часть Англии. Он не стал от этого ни меньше, ни больше, это было просто случайностью его рождения и его карьеры. Величайший из всех писателей, тот, кем все англичане естественно гордятся больше всего, Шекспир, имеет, правда, обильную связь с Уорикширом, но Шекспир стоит почти особняком в этом, как и во многом другом. Чосер, Спенсер, Милтон, Байрон и Китс родились в Лондоне; они много путешествовали, жили во многих разных графствах или странах и не могут считаться украсившими какую-либо отчетливо местную традицию. Шелли родился в Сассексе, но сотни городов, включая Рим, где покоится его прах, могут претендовать на некоторое участие в его прекрасном духе. Вордсворт, с другой стороны, родившийся в Камберленде, безусловно, получил большую часть своего вдохновения из соседнего графства Уэстморленд, где прошла его жизнь. Но когда мы подходим к Восточной Англии, мы сталкиваемся с группой писателей, которые принадлежат самой почве, на которых особый характер ландшафта оказал постоянное влияние, которые являются не только очень великими англичанами и англичанками, но и великими восточными англичанами.

Я сказал, что капитан Марриет был восточным англичанином, и разве мы не имеем права гордиться бодрыми морскими историями Марриета? Наша молодежь нашла такой обильный стимул в «Питере Симпле», «Фрэнке Милдмее» и «Мичмане Изи»; поколения мальчиков читали их с восторгом, поколения мальчиков будут их читать. И не только мальчики, но и мужчины. Вспоминается, что Карлейль в один из своих самых глубоких приступов депрессии находил убежище в романах Марриета с бесконечной пользой для своего душевного спокойствия. Говоря о капитане Марриете и книгах для мальчиков, о литературе, возможно, довольно второстепенного рода, как некоторые из вас могут подумать, я должен напомнить, что более ранняя и еще более знаменитая история для детей имела восточно-английское происхождение. Разве «Дети в лесу» не вышли из Норфолка? Разве не их поместье в этом графстве, как мы узнаем из «Реликвий» Перси, вожделел их злой дядя, и разве последние часы этих несчастных детей в этой самой живописной и трогательной из историй не были утешены восточно-английскими малиновками, а их бедные тела не были покрыты восточно-английской растительностью?

Позвольте мне, однако, перейти к тому, что можно считать более серьезной литературой. Что можно сказать о сэре Томасе Брауне, если, конечно, у вас нет часа, чтобы это сказать. Каждая страница «Религии врача» и «Погребения урной» этого великого писателя достойна цитирования — полна житейской мудрости и вдохновения, которое не от мира сего. Браун родился в Лондоне, и только в тридцать два года он поселился в Норидже, где к нему «часто обращались за его мастерством в медицине» и где он прожил сорок пять лет, когда прекрасная церковь Святого Петра Манкрофт приняла его прах — церковь, в которой, позвольте мне добавить с простительной гордостью, венчались мои собственные дедушка и бабушка. Я рад, что Норидж вскоре увековечит подходящим памятником одного из величайших своих сынов, того, кого метко назвали «английским Монтенем».

Возможно, найдутся те, кто оспорит мое утверждение относительно Марриета и сэра Томаса Брауна, что они были восточными англичанами — оба были восточными англичанами только по усыновлению. Есть даже те, кто оспаривает это утверждение относительно того, кого я должен считать едва ли не величайшим из восточно-английских литераторов — Джорджа Борроу. Борроу, утверждаю я, был восточным англичанином, если кто-либо вообще им был, хотя это было поставлено под сомнение г-ном Теодором Уоттс-Дантоном. Теперь, я питаю величайшее уважение к г-ну Уоттс-Дантону. Он выдающийся критик, поэт и романист. Но я должен поспорить с ним здесь, и вы, я знаю, простите меня за то, что я отнимаю у вас время этим вопросом; ибо если бы г-н Уоттс-Дантон был прав, одна из главных слав была бы сорвана с наших восточно-английских традиций. Он отрицает во введении к новому изданию «Романи Рай», только что опубликованному, право Борроу называться восточным англичанином, хотя сам Борроу настаивал на том, что он им является.

Можно с таким же успехом назвать Шарлотту Бронте йоркширкой, как назвать Борроу восточным англичанином. Он был не более восточным англичанином, чем ирландец, родившийся в Лондоне, является англичанином. Его отец был корнуольцем, а мать — французского происхождения. Ни одной капли восточно-английской крови не было в жилах отца Борроу, и очень мало в жилах его матери. Родословная Борроу была чистокровно корнуольской с одной стороны, а с другой — главным образом французской. Но таков был эгоизм Борроу, что сам факт его рождения в Восточной Англии заставлял его смотреть на эту часть мира как на самый центр вселенной.

Что ж, я не готов оспаривать предположение, что Восточная Англия — это центр вселенной, я лишь оспариваю позицию г-на Уоттс-Дантона. Есть достоинство в его оговорке, что в жилах матери Борроу было «очень мало» восточно-английской крови и что она была «главным образом» француженкой. На самом деле она, конечно, была частично восточной англичанкой; то есть у нее должно было быть два или три поколения восточно-английской крови, учитывая, что именно ее прадед поселился в Норфолке из Франции, и он, его дети и внуки вступали в браки с местными жителями. Но я не строю свое утверждение в пользу Борроу на этом факте — факте трех поколений семьи его матери в Дамплинг-Грин — или даже на том факте, что он родился недалеко от Ист-Дерехэма. Нет ничего более верного, чем то, что все мы находимся под сильным влиянием нашего окружения и что именно это, наряду с рождением или родословной, дает нам те характеристики, которыми мы обладаем. Принято, например, называть Свифта ирландцем, тогда как Свифт происходил из английской семьи и прожил многие из своих самых впечатлительных лет в Англии. Тем не менее, он может быть справедливо востребован сестрой-островом, ибо во время долгого пребывания в этой стране он пропитался тонким влиянием ирландской расы, и во многом он думал и чувствовал как ирландец. Принято говорить о Марии Эджуорт как об ирландской романистке, однако мисс Эджуорт родилась в Англии в английской семье. Тем не менее, она была такой же ирландской романисткой, как Чарльз Левер и Сэмюэл Лавер, ибо всю свою жизнь она провела в непосредственном общении с ирландской расой, и ее книги были ирландскими книгами. С другой стороны, совершенно неразумно отрицать, что Шарлотта Бронте была йоркширкой. Только однажды в конце своей жизни она посетила Ирландию на несколько недель. Ее ирландский отец и корнуольская мать, несомненно, повлияли на ее натуру во многих отношениях, но не менее верным было влияние тех чудесных пустошей вокруг Хаворта и людей, среди которых она жила. Ни Ирландия, ни Корнуолл не имеют такого права претендовать на нее, как Йоркшир. Я последний, кто отрицает влияние того, что иногда называют «кельтизмом», на английскую литературу; по этому пункту я уверен, что Мэтью Арнольд сказал почти последнее слово. Кельты — не обязательно ирландцы, так как существует три или четыре расы кельтов в дополнение к ирландцам — в основном придали английской литературе ее прекрасное творческое качество, и даже там, где мы не можем проследить кельтское происхождение у английского писателя, мы можем справедливо предположить, что где-то в более раннем поколении есть кельтская кровь.

Тем не менее, впечатления, как я уже сказал, полученные от окружающей среды, обладают величайшей жизненной силой, и, безусловно, Борроу был восточным англичанином, как и сэр Томас Браун был восточным англичанином. В каждом писателе можно проследить влияние нашей почвы в особой степени, и особенно у Борроу. Борроу гордился тем, что он восточный англичанин, и мы гордимся им. В «Лавенгро», осмелюсь утверждать, мы имеем величайший пример прозаического стиля в нашей современной литературе, и я радуюсь, видя растущий культ Борроу, культ, который основан не на принятии более узкой стороны Борроу — его яростного ультрапротестантизма, например, — как это было с популярностью, которой он когда-то пользовался, а на том факте, что он был великолепным художником слова. Нет художника слова, на которого не влияла бы окружающая среда. Чарльз Кингсли, например, который пришел из совершенно других условий, находился под глубоким влиянием восточно-английской болотистой местности:—

«У них есть своя красота, у этих великих болот, — сказал он, — красота моря, безграничного простора и свободы. Над головой небесный свод простирается шире, чем где-либо еще, и эта необъятность дает такие облачные страны, такие восходы, такие закаты, каких нельзя увидеть больше нигде на этих островах».

Но я должен спешить дальше, хотя мне хотелось бы долго задержаться на Джордже Борроу и его работах. Я сказал, что Восточная Англия — страна великих писателей-эпистоляриев. Во-первых, это была Маргарет Пастон. Нет такого вклада в отдаленный период английской истории, как тот, что содержится в «Письмах Пастонов», и я думаю, мы должны связать их с именем женщины — Маргарет Пастон. Муж Маргарет, Джон Пастон; ее сын, сэр Джон Пастон; и ее второй сын, который, как ни странно, тоже был Джоном и называл себя «Джон Пастон Младший», часто предстают перед нами в переписке, но Маргарет Пастон — центральная фигура.

Возможно, некоторым из моих слушателей, состоящих в браке, будет небезынтересно вспомнить, что Маргарет Пастон обращается к своему мужу не как «Дорогой Джон» или «Мой дорогой Джон», как, я полагаю, сделала бы жена сегодня, а как «Преподобный и достопочтенный муж». Нигде нет такой яркой картины ушедшей эпохи, как та, что содержится в этих «Письмах Пастонов». Мы, кто тихо сидит у очага в царствование короля Эдуарда VII, можем прочитать, что значило жить у очага в царствование короля Эдуарда IV. Любопытно, что самые человечные документы далеких времен в нашей истории происходят из Восточной Англии, не только те «Письма Пастонов», полные самого жизненного интереса относительно царствований Генриха VI и Эдуарда IV, но также и еще более ранний период — жизнь, или, по крайней мере, монашеская жизнь во времена первого Ричарда и короля Иоанна, самым необычайно человечным образом отражена для нас в той «Хронике монастыря Святого Эдмунда», известной как «Хроника Джоселина», опубликованной Кэмденовским обществом, которую Карлейль так великолепно оживил для нас в «Прошлом и настоящем».

Но я говорил о великих писателях-эпистоляриях, начиная с Маргарет Пастон. Кто наши величайшие писатели-эпистолярии? Несомненно, это Гораций Уолпол, Уильям Купер и Эдвард Фицджеральд. Вы знаете, какая превосходная картина жизни восемнадцатого века была представлена нам в девяти томах переписки, которую мы имеем от Горация Уолпола. Уолпол был по всем практическим соображениям восточным англичанином, хотя ему довелось родиться в Лондоне. Его отец, великий сэр Роберт Уолпол, был выдающимся восточным англичанином, и он имел самые тесные связи по рождению и ассоциации с Восточной Англией. Многие из его писем были написаны из семейного особняка Хоутон.

Следующим в порядке идет Уильям Купер. Я полагаю, что не один литературный историк называл Купера норфолкцем. Купер родился в Хартфордшире; он жил очень большую часть своей жизни в Олни, в Бакингемшире, в Лондоне и в Хантингдоне, но если когда-либо был человек, который принял текстуру восточно-английского пейзажа и восточно-английской жизни, то это был Купер. Та прекрасная река, Уз, которая впадает в Уош, была особым вдохновением для Купера, и те, кто знает пейзаж Олни, знают, что он имеет условия, в точности аналогичные во всех отношениях условиям Восточной Англии. Одно из самых красивых стихотворений Купера называется «При получении портрета моей матери из Норфолка», и он сам, как я уже сказал, нашел свое последнее пристанище на восточно-английской земле — в Ист-Дерехэме.

Если могут быть некоторые сомнения насчет Купера, то не может быть никаких сомнений насчет Эдварда Фицджеральда, величайшего писателя-эпистолярия недавнего времени. Упоминая имя Фицджеральда, я немного смущаюсь. Это как введение «головы короля Карла» в это собрание; ибо разве не он был автором поэмы, известной всем нам как «Рубайят Омара Хайяма», и сегодня существует немалая склонность улыбаться всякий раз, когда упоминается имя Омара Хайяма, и называть этот культ «безумием». Возможно, прискорбно, что Фицджеральд дал столь грозное название своему парафразу, или переводу, старого персидского поэта. Это не вина тех, кто чрезвычайно восхищается этой поэмой, что она вызывает у них подозрение в притворстве ученостью, которой они в большинстве случаев не обладают. То, чем многие из нас восхищаются, — это не Омар Хайям персидский, и у нас нет никакого желания видеть или знать какой-либо другой перевод этого поэта. Мы просто признаемся в честной оценке поэмы Эдварда Фицджеральда, саффолкского сквайра, поэмы, которую Теннисон описывает как «единственную вещь, сделанную божественно хорошо». Эта поэма Фицджеральда будет жить, пока существует английский язык, и пусть никогда не будет забыто, что это работа восточного англичанина, восточного англичанина, который, подобно Борроу, обладал выраженным кельтским качеством, результатом знаменитой ирландской родословной, тем не менее восточного англичанина, который любил свою почву, свои реки и свое море.

Затем я перехожу к другой фазе восточно-английских литературных традиций. Удивительно, какой вкус к обучению проявили ее женщины; я мог бы дать вам довольно длинный список выдающихся женщин, которые вышли из Восточной Англии. Крабб, должно быть, имел в виду одну из них, когда писал об Арабелле в одной из своих «Сказок»:—

Эта рассудительная дева, вопреки страхам своего пола, осмелилась читать и осмелилась сказать, что читает, не последний роман, не новорожденную пьесу, не просто мусор и скандалы дня; но (хотя ее юные подруги чувствовали шок) она изучала Беркли, Бэкона, Гоббса и Локка.

Та, кто, возможно, стала наиболее печально известной, была Гарриет Мартино, и, несмотря на ее неприятный эгоизм, все еще приятно читать некоторые из ее менее спорных произведений. Ее «Подвиги на фьорде», например, — это действительно классика. Но я никогда не могу полностью простить Гарриет Мартино за то, что она пренебрежительно отзывалась о восточно-английском пейзаже, пейзаже, который по-своему обладает прелестями, не меньшими, чем может предложить любая часть Европы. Нет, в этом списке знаменитых женщин две, которых я больше всего склонен хвалить, — это Сара Остин и Фанни Берни. Миссис Остин была, вы помните, одной из Тейлоров из Нориджа, женой Джона Остина, знаменитого юриста. Она была одной из первых, кто продемонстрировал, что ее пол может иметь другие дары, кроме дара написания художественной литературы, и что возможно быть хорошей, тихой, домашней женщиной и в то же время чрезвычайно ученой. Еще до Карлейля она придала моду изучению немецкой литературы в этой стране; она написала много книг, много статей и сделала несколько переводов, в частности, то, что до сих пор является лучшим переводом «Истории пап» фон Ранке. В списке восточно-английских достойных людей давайте никогда не забудем эту на редкость хорошую женщину, этого корреспондента всех самых знаменитых людей своего времени, Гизо, Грота, Гладстона, и ту, которая также, как писатель-эпистолярий, показала, что обладает способностью, которая, как я уже сказал, кажется присущей почве Восточной Англии. Еще меньше мы должны забыть Фанни Берни, которая, родившись в Кингс-Линне, прожила жизнь, радуя свое поколение «Эвелиной» и тем очаровательным «Дневником», который дает столь приятную картину д-ра Джонсона и многих других ее современников. «Эвелина» и «Дневник» — две мои любимые книги, но я практикую самообладание и не буду больше говорить о них здесь.

Теперь я перехожу к девятому и последнему имени среди тех восточно-английских достойных людей, которых, как я чувствую, мы имеем особое право канонизировать — Джордж Крабб — «хотя самый суровый живописец природы, но лучший», как описал его Байрон. Теперь можно откровенно признать, что немногие из нас читают Крабба сегодня. Он имеет признанное место в истории литературы, но там довольно хорошо даже начитанные люди довольствуются тем, что оставляют его. «Чем занимались наши литературные критики, что позволили такому писателю погрузиться в пренебрежение и забвение?» — спрашивает недавний рецензент «Квортерли Ревью». Он не живет, как Купер, благодаря нескольким лирическим стихотворениям и балладам и несравненным письмам. Едва ли строчка Крабба выживает в текущем разговоре. Если вы обратитесь к одному из тех удобных справочных томов — словарям цитат, как их называют, — из которых мы, журналисты, как предполагается, получаем большую часть литературных знаний, которые мы способны продемонстрировать по случаю, вы едва ли найдете дюжину строк Крабба. И все же я осмелюсь утверждать, что Крабб занимает великое и постоянное место в литературе и что, как он был любимцем в прошлом, он станет любимцем в будущем. Крабб никогда не может потерять свое место в истории литературы, место как предшественника Вордсворта и даже Купера, но было бы трагедией, если бы он выпал из категории поэтов, которых читают. Изящное маленькое издание в восьми томах — одно из моих самых ценных владений. Я читал его не так, как мы читаем некоторую так называемую литературу, из чувства долга, а с безоговорочным интересом. У нас было много чистого реализма в эти последние дни; почему бы нам не вернуться к самому реалистичному из поэтов. Его любили все величайшие среди его современников. Скотт и Вордсворт были преданы его работе, как и Джейн Остин. В более позднее время Теннисон хвалил его. Мы совсем недавно слышали историю о том, как г-н Джеймс Рассел Лоуэлл во время своей последней болезни находил утешение в чтении «Роб Роя» Скотта. Давайте обратимся к последней болезни самого Скотта и посмотрим, какая книга ему больше всего нравилась, почти на смертном одре:—

«Почитай мне что-нибудь забавное, — сказал сэр Вальтер, — почитай мне немного Крабба». «Я достал первые попавшиеся под руку тома его старого любимца, — говорит Локхарт, — и открыл то, что, как я помнил, было одним из его любимых отрывков в нем. Он слушал с большим интересом. Время от времени он восклицал: “Капитально, отлично, отлично, очень хорошо”».

Кардинал Ньюмен и Эдвард Фицджеральд, находясь, так сказать, на противоположных полюсах религиозных впечатлений, сходятся в преданности поэзии Крабба. Кардинал Ньюмен называет «Сказки зала» «поэмой, которая по замыслу или по исполнению является одной из самых трогательных в нашем языке», и в сноске к своей «Идее университета» он говорит нам, что читал поэму тридцать лет назад с крайним восторгом, «и никогда не терял своей любви к ней», и он продолжает утверждать, что это абсолютная классика.

Таким образом, не читать Крабба — значит не знать одного из самых индивидуальных поэтов в славном списке английских поэтов, а Крабб был преимущественно восточным англичанином, рожденным и выросшим в Восточной Англии и принявшим в особой степени весь характер своего окружения, как это сделали только Шекспир, Купер и Вордсворт среди наших великих поэтов.

В заключение позвольте мне подытожить, что имена Марриета, сэра Томаса Брауна, Джорджа Борроу, Маргарет Пастон, Горация Уолпола, Сары Остин, Фанни Берни, Эдварда Фицджеральда и Джорджа Крабба — это те, которые я предпочитаю связывать с восточно-английской литературой. Мы прекрасно понимаем, что литература — это лишь один из аспектов наших многих претензий на благодарность тех англичан, которым не посчастливилось быть восточными англичанами. Мы дали Империи великого ученого в лице Порсона, великого государственного деятеля в лице сэра Роберта Уолпола, великого юриста в лице сэра Эдварда Кока, великих церковников в лице кардинала Уолси и архиепископа Паркера, великих художников в лице Гейнсборо, Констебля и Крома и, пожалуй, прежде всего, великих моряков в лице сэра Клаудсли Шовелла и незабвенного лорда Нельсона. Лично я восхищаюсь неким бунтарем, Кеттом Кожевником, не меньше, чем любым из тех, кого я назвал.

О всех этих восточно-английских достойных людях часто пели хвалу, но простите меня, если по такому случаю я довольно долго останавливался на менее знакомой ассоциации Восточной Англии с литературой. То, что я лишь коснулся края темы, очевидно. Что можно было бы сказать, например, о Норидже как о литературном центре при епископе Стэнли — Норидже Тейлоров и Герни, обладавшем такой же реальной интеллектуальной жизнью, какой может похвастаться сегодняшний Лондон. Что, опять же, можно было бы сказать о влиянии на писателей издалека. Прочитайте «Херевард Пробужденный» Кингсли, «Летний праздник» г-на Суинберна, описание Ярмута Чарльзом Диккенсом и поэтическое описание Голдсмита в его «Покинутой деревне», где явно подразумевался Хоутон. Эти и множество других воспоминаний трогают сердца всех добрых восточных англичан, но то, что восточные англичане не забывают живых, отдавая дань уважения мертвым, указывает это собрание сегодня вечером. Мы благодарны д-ру Августусу Джессоппу, г-ну Уолтеру Раю, г-ну Эдварду Клодду и нашему гостю сегодняшнего вечера, г-ну Уильяму Датту, за сохранение фольклора, литературной истории, исторической традиции той части Британских островов, к которой мы чувствуем глубочайшую привязанность узами проживания или родства.

VI. РОДОСЛОВНАЯ Д-РА ДЖОНСОНА

Доклад, прочитанный перед членами Джонсоновского клуба Лондона в ресторане «Симпсон» на Стрэнде.

Существует, я полагаю, определенное понимание среди наших членов, что мы, братья Джонсоновского клуба, каждый из нас прочитали каждую строчку о д-ре Джонсоне, которая есть в печати, не говоря уже о его собственных работах. Особенно принято считать, что тринадцать томов, в которых наш покойный брат, д-р Биркбек Хилл, увековечил свою собственную признательность нашему Великому Человеку, так же знакомы нам всем, как Библия и Книга общих молитв. Со своей стороны, с глубоким чувством ответственности, которое должно принадлежать любому, кто опрометчиво взялся прочитать доклад перед Клубом, я признаюсь, что дополнил эти тринадцать томов перечитыванием маленькой книги под названием «Бумаги Джонсоновского клуба», написанной разными авторами, выпущенной в 1899 году братом Фишером Анвином. Я чувствую, перечитывая эти выступления, что в те дни действительно были гиганты, хотя мое восхищение немного поубавилось, когда я наткнулся на утверждение одного Брата, что предложение Джонсона об издании Шекспира «ни к чему не привело»; и утверждение другого, что «недостатки Голдсмита были почти такими же великими и смешными, как у Босуэлла»; в то время как мой библиографический гнев был пробужден необычайной декларацией в статье о «Библиотеке д-ра Джонсона», что первое фолио-издание Шекспира могло быть реализовано за 250 фунтов стерлингов в 1785 году. Тем не менее, я признаю талант, который освещал Клуб в те последние годы прошлого века. К счастью для нас, кто любит доброе товарищество, большинство гигантов тех дней все еще на виду со своими полированными доспехами и грозными копьями.

Что я могу сказать такого, что еще не было сказано тем или иным из Братьев? Что ж, я собрал эти несколько замечаний в надежде, что никто из вас не видел две книги, которые находятся у меня в руках: первая — «Риды из Блэквуд-Хилла, с некоторым описанием родословной д-ра Джонсона» Алейна Лайелла Рида; другая — «Жизнь и письма д-ра Биркбека Хилла» его дочери, миссис Крамп. Первая из них напечатана частным образом, хотя ее может купить любой из Братьев за пару гиней. Насколько я могу узнать, брат Огастин Биррелл — единственный из Братьев, кто пока приобрел экземпляр. Другая книга, биография нашего брата Биркбека Хилла, должна выйти на следующей неделе у г-на Эдварда Арнольда, который любезно предоставил мне ранний экземпляр. В обоих этих томах много пищи для размышлений для всех добрых джонсонианцев. Родословная д-ра Джонсона, может быть, мало привлекает толпу, но она привлечет Братьев. Нет более любимого предмета для сатиры, чем склонность к детальному изучению автора и его предшественников. Но любитель этого автора знает очарование этой темы. Он может простить любое количество рвения. Признаюсь, что лично я поражен разнообразием и интересом исследований г-на Рида. Позвольте мне взять пример его метода, прежде чем перейти к главному вопросу. На первых страницах «Джонсона» Босуэлла есть некоторое описание г-на Майкла Джонсона, отца. Самый живописный анекдот, рассказанный о Джонсоне-старшем, — это тот, что касается молодой женщины из Лика в Стаффордшире, которая, пока он проходил там обучение, воспылала к нему страстью, которую он не разделил. Она последовала за ним в Личфилд, где сняла жилье напротив дома, в котором он жил, и предавалась своему безнадежному пламени. В конечном итоге она умерла от любви и была похоронена в соборе в Личфилде, когда Майкл Джонсон поставил камень над ее могилой. Этот трогательный роман остался неоспоримым всеми редакторами Босуэлла, даже включая нашего принца редакторов, д-ра Биркбека Хилла. Г-н Рид, как мне кажется, полностью разрушил эту историю, которая, как знают все студенты-джонсонианцы, была получена Босуэллом от мисс Анны Сьюард. Г-н Рид может показать, что Майкл Джонсон обосновался в Личфилде по крайней мере за одиннадцать лет до смерти Элизабет Блейни, что в течение пяти лет она была высоко ценимой служанкой в доме в этом городе. Ее завещание указывает, кроме того, на большую привязанность к своей хозяйке и к сыну этой хозяйки; она оставляет мальчику золотые часы, а его матери — остальное свое имущество. Единственная связь, которую Майкл Джонсон, по-видимому, имел с этой женщиной, заключалась в том, что его и его брата вызвали после ее кончины, чтобы составить опись ее небольшого имущества. Я думаю, что эти маленькие факты о миссис Блейни, ее пятилетнем проживании в Личфилде, по-видимому, в очень комфортном положении, ее исключение Майкла Джонсона из своего завещания и тот факт, что он был в Личфилде по крайней мере за шесть месяцев до ее прибытия, являются окончательными.

Есть еще один живописный факт о Майкле Джонсоне, который выявил г-н Рид. По-видимому, за двадцать лет до своего брака с Сарой Форд он был на пороге брака с молодой женщиной из Дерби, Мэри Нейлд; но брак не состоялся, хотя брачный контракт был составлен. Мэри была дочерью Люка Нейлда, видного торговца из Дерби; ей было двадцать три года в то время, а Майклу — двадцать девять. Даже трудолюбие г-на Рида не смогло открыть нам, почему в самый последний момент брак был расторгнут. Это объясняет, однако, почему Майкл Джонсон женился поздно в жизни и его меланхолию. Человеческий роман, который раскрыл г-н Рид, безусловно, имеет определенный интерес для джонсонианцев, ибо если бы Майкл Джонсон довел свой первый любовный роман до счастливого завершения, у нас не было бы человека, описанного двадцать лет спустя как «обладающего гнусной меланхолией», который, когда язык его жены слишком сильно болтал, садился на лошадь и уезжал. Не было бы Сэмюэла Джонсона, и не было бы Джонсоновского клуба — катастрофа, которую человеческий разум с трудом может себе представить. Через два года после расторжения помолвки с Майклом Джонсоном, могу добавить, Мэри Нейлд вышла замуж за некоего Джеймса Уорнера.

Г-н Рид также ставит под сомнение другое утверждение Босуэлла, что Майкл Джонсон был действительно отдан в обучение в Лике в Стаффордшире; нашим единственным авторитетом для этого также является превосходная Анна Сьюард. Далее, достаточно любопытно, что имена двух Сэмюэлов Джонсонов записаны как похороненные в одной из церквей в Личфилде, один до того, как наш Сэмюэл появился на свет, другой три года спустя: из них один умер в 1654 году, другой в 1712 году. Но эти моменты, хотя и представляют определенный интерес, не имеют никакого отношения к родословной д-ра Джонсона. Теперь, прежде чем мы покинули наши дома сегодня вечером, каждый член Джонсоновского братства, как это принято, открыл бесценный указатель брата Биркбека Хилла, чтобы увидеть, что Джонсон имел сказать по предмету родословной. Мы знаем, что Доктор был очень увлечен основанием семьи; что, когда г-н Трейл потерял своего единственного сына, симпатии Джонсона вышли к нему двойным образом, и, возможно, в большей степени, потому что, как он сказал Босуэллу: «Сэр, разве вы не знаете, как вы сами думаете? Сэр, он хотел продолжить свое имя». Сам Джонсон, говорит нам Босуэлл, не имел претензий на кровь. «Я здесь могу сказать, — сказал он, — что у меня есть большая заслуга в том, что я ревностен к субординации и почестям рождения; ибо я едва ли могу сказать, кто был моим дедом». Джонсон далее сообщил миссис Трейл, что он не любит много говорить о своей семье: «Мало удовольствия, — говорит он, — в рассказывании анекдотов о нищенстве». Он постоянно преуменьшал свое происхождение. По словам мисс Сьюард, он сказал своей жене перед тем, как жениться на ней, что он низкого происхождения; но письмо, в котором мисс Сьюард дает свою версию ухаживания Джонсона, стоит вспомнить, хотя я не верю ни единому его слову:—

Деревенская миловидность и бесхитростные манеры ее дочери, нынешней миссис Люси Портер, покорили юное сердце Джонсона, когда она была в гостях у моего деда в школьные дни Джонсона. Отвращенная его неприглядной формой, она питала к нему личную неприязнь, и прекрасные стихи, которые он адресовал ей, не могли научить ее терпеть его. Нимфа в конце концов вернулась к своим родителям в Бирмингем и вскоре была забыта. Дела привели Джонсона в Бирмингем после смерти его собственного отца, и, зайдя к своей застенчивой возлюбленной там, он застал ее отца умирающим. Он проводил все свои досужие часы у г-на Портера, ухаживая за его больничной койкой, и через несколько месяцев после его смерти попросил согласия миссис Джонсон жениться на старой вдове. Выразив свое удивление по поводу просьбы столь необычайной: «Нет, Сэм, моего добровольного согласия ты никогда не получишь на столь нелепый союз. Тебе нет двадцати пяти, а ей за пятьдесят. Если бы у нее была хоть какая-то благоразумие, эта просьба никогда не была бы сделана мне. Где твои средства к существованию? Портер умер бедным вследствие дорогих привычек своей жены. У тебя большие таланты, но до сих пор ты не направил их ни в какое прибыльное русло». «Мать, я не обманул миссис Портер: я сказал ей худшее обо мне; что я низкого происхождения; что у меня нет денег и что у меня был дядя, которого повесили. Она ответила, что не ценит никого больше или меньше за его происхождение; что у нее не больше денег, чем у меня; и что, хотя у нее не было повешенного родственника, у нее было пятьдесят тех, кто заслуживал повешения».

Теперь почему д-р Джонсон занял такую позицию относительно своей родословной, столь противоречащую духу, который направлял его там, где дело касалось генеалогических деревьев других людей? Это, конечно, не было безразличием к семейным узам, потому что брат Биркбек Хилл публикует много интересных писем, написанных Джонсоном в старости, когда, обнаружив, что у него есть определенная сумма денег, чтобы завещать, он огляделся, чтобы увидеть, есть ли кто-нибудь из его собственных родственников в живых. Количество писем, которые старик написал, спрашивая об этом или том родственнике, довольно трогательно. Мне кажется, что это было действительно из-за невежественной расплывчатости относительно истории его семьи. В течение его ранних лет его семья перешла от достатка к нищете. Они были типа, очень распространенного в Англии, но очень редкого в Шотландии и Ирландии, которые не проявляют никакого интереса к родословным и никогда не обсуждают никого, кроме своих непосредственных родственников, с которыми, в случае Джонсонов, очень дружеские отношения не преобладали. Я думаю, мы были бы удивлены, если бы мы зашли в некоторые магазины в Лондоне к крепким процветающим торговцам в таком же хорошем положении, как старый Майкл Джонсон, и попытались бы вытянуть того или иного человека относительно его родословной. Мы бы быстро наткнулись на глухую стену.

Что тогда мы знаем об отце Джонсона из обычных источников? Что он был книготорговцем в Личфилде и что он был шерифом этого города в год, когда родился его сын Сэмюэл; что он угощал горожан, как говорит нам Джонсон в своих «Анналах», с «необычайным великолепием». Он описан Джонсоном как «глупый старик», потому что он говорил со слишком нежной гордостью о своих детях и их преждевременных путях. Он был ревностным Высокоцерковником и якобитом. Нам говорит Босуэлл далее, со слов г-на Гектора из Бирмингема, что он открывал книжный ларек раз в неделю в этом городе, но терял деньги, начав дело как изготовитель пергамента. «Благочестивый и достойнейший человек», — говорит нам миссис Пиоцци о нем, — «но упрямый, позитивный и страдающий меланхолией». «Я унаследовал гнусную меланхолию от своего отца, — говорит нам Джонсон, — которая делала меня безумным всю мою жизнь». Когда он умер в 1731 году, его имущество оценивалось в 20 фунтов стерлингов. «Моя мать не ценила его родственников, — говорит нам Джонсон. — Те, кого мы знали, были намного ниже ее». О брате Майкла Джонсона, Эндрю, дяде Джонсона, мы знаем еще меньше. Из различных книг о Джонсоне мы только собираем историю, упомянутую в «Анекдотах» миссис Пиоцци. Она рассказывает, что Джонсон, после того как рассказал ей о мастерстве своего дяди, Корнелиуса Форда, в прыжках, перешел к тому, что у него был другой дядя, Эндрю — «брат моего отца, который держал ринг в Смитфилде целый год и никогда не был сброшен или побежден. Вот вам дяди, госпожа, если это путь к вашему сердцу». Г-н Рид дополнил это, показав нам, что Эндрю Джонсон был не только искусным борцом, но и очень хорошим книготорговцем. Некоторое время он помогал своему брату в ведении бизнеса в Личфилде. Позже, однако, он поселился как книготорговец в Бирмингеме, который должен был стать его домом до его смерти более тридцати лет спустя. Здесь он опубликовал несколько интересных книг; титульные листы некоторых из них приведены г-ном Ридом, который воспроизводит, конечно, его завещание. У него был сын по имени Томас, который попал в тяжелые времена. Вы найдете определенные письма к Томасу в издании Биркбека Хилла; д-р Джонсон часто помогал ему деньгами.

Более интересной, однако, чем Эндрю Джонсон, была Кэтрин, единственная сестра Майкла и Эндрю, тетя Сэмюэла, которая была, очевидно, по какой-то неизвестной причине проигнорирована своими двумя братьями. Здесь мы не на абсолютно твердой почве, но мне кажется ясным, что Кэтрин Джонсон вышла замуж в положение, намного превосходящее ее братьев. За две недели до своей смерти д-р Джонсон написал преподобному Уильяму Вайсу, ректору Ламбета; письмо, в котором он просил его выяснить, «жив ли сейчас Чарльз Скримшер» — он неправильно написал это «Скримшо» — «из Вудсива» — он неправильно написал это «Вудиз» — «в вашем районе», и можно ли его найти без промедления. Он добавил, что «это будет актом великой доброты ко мне», Чарльз Скримшер будучи «очень близким родственником». Чарльз Скримшер не был найден, и Джонсон сказал д-ру Вайсу, что он разочарован в наведенных им справках о своих родственниках. Этот конкретный родственник, действительно, был двадцать два года как мертв, когда д-р Джонсон, вероятно, с желанием оставить ему что-то в своем завещании, сделал эти запросы. Его мать, миссис Джеральд Скримшер, была сестрой Майкла Джонсона. Одна из ее дочерей стала женой Томаса Бутби. Бутби был дважды женат, и его две жены были кузинами, первая, Элизабет, будучи дочерью некоего сэра Чарльза Скримшера, вторая, Эстер, как я сказал, Джеральда Скримшера, дяди д-ра Джонсона. Следовательно, у Джонсона был кузен по браку, который был властителем в свое время, ибо рассказывается о Томасе Бутби из Тули-Парка, внучатом племяннике могущественного и богатого баронета, что он был одним из отцов английского спорта. Выпуск газеты «Филд» за 1875 год содержит гравюру охотничьего рога, находившегося тогда во владении покойного Мастера Чеширской псовой охоты, и на роге есть надпись: «Томас Бутби, эсквайр, Тули-Парк, Лестер. С этим рогом он охотился с первой стаей лисьих гончих, тогда бывших в Англии, пятьдесят пять лет». Он умер в 1752 году. Его старший сын принял материнскую фамилию Скримшер и под титулом Томаса Бутби Скримшера стал членом парламента от Лестера и важной персоной в свое время. Его женой была Анна, дочь сэра Хью Клоптона из Нью-Плейс, Стратфорд-на-Эйвоне. Поклонники миссис Гаскелл вспомнят легенду о Клоптоне, рассказанную ею в «Визитах в замечательные места» Хоуитта.

Мне хотелось бы иметь время проследить за мистером Ридом во всех хитросплетениях этой интересной семейной истории, но я рискну заметить, что есть нечто трогательное в том, как доктор Джонсон за две недели до смерти наводил справки о двоюродных братьях, о чьей жизни он ничего не знал, чей хорошо известный фамильный дом Вудсив он — великий лексикограф — не мог правильно написать, и о чьем самом имени имел лишь смутное представление. И все же он, любитель генеалогических древ и родовых связей, всю жизнь пребывал в неведении об этих состоятельных родственниках и их многочисленных солидных брачных союзах.

До мистера Рида было известно, что отец Джонсона был не только книготорговцем, но и производителем пергамента; однако предполагалось, что он занялся этим делом, которое его разорило, лишь в последние несколько лет своей жизни. Мистер Рид показывает, что он занимался торговлей пергаментом на протяжении тридцати лет. Брат Биркбек Хилл цитирует Крокера, который намекал, что знаменитое определение акциза, данное Джонсоном как «ненавистного налога, взимаемого с товаров и судимого не общим судьей по имущественным делам, а негодяями, нанятыми теми, кому выплачивается акциз», было навеяно воспоминаниями о постоянных спорах его отца с акцизными чиновниками. Мистер Рид обнаружил документы, касающиеся кульминации этой ссоры, когда Майкл Джонсон в 1718 году был обвинен в «занятии ремеслом дубильщика». Обвинительный акт, который здесь приводится полностью, гласит, что «некий Майкл Джонсон, книготорговец», «в третий год правления нашего государя Георга, милостью Божьей ныне короля Великобритании, ради собственной наживы освоил, использовал и практиковал искусство, тайну или ручное занятие Byrseus, по-английски дубильщика, в каковому искусству, тайне или ручному занятию дубильщика упомянутый Майкл Джонсон не был обучен и не состоял в учениках в течение семи лет, что является дурным примером для всех прочих, совершающих подобные правонарушения». Защита Майкла состояла в том, что его «дубили для него» и он не дубил сам, будучи лишь «торговцем шкурами, ведущим дела с Ирландией, Шотландией и самыми отдаленными частями Англии». Единственный известный образец почерка Майкла Джонсона — это текст данной защиты. Майкл был предан суду, но оправдан. Вероятно, однако, что это судебное преследование заложило основу его разорения.

Но я должен перейти к другой ветви: семье матери доктора Джонсона. Здесь доктор Джонсон поступил по отношению к себе крайне несправедливо, ибо имел полное право считать род своей матери «старинным», хотя этот термин в любом случае относителен. Во всяком случае, он мог проследить свою родословную до 1620 года. «Утром, — говорит Босуэлл, — мы беседовали о старинных семьях и уважении, которое им причитается. Джонсон сказал —

«Сэр, вы имеете право на такого рода уважение и аргументируете это в свою пользу. Я же выступаю за поддержку этого принципа, и делаю это бескорыстно, поскольку у меня самого такого права нет».

Тем не менее, Босуэлл в этой вступительной главе называет мать «Сарой Форд, происходящей из древнего рода солидных свободных землевладельцев Уорикшира», а эпитафия Джонсона на надгробии матери описывает ее как принадлежащую «к древнему роду Фордов». Таким образом, приходишь в немалое замешательство, пытаясь примирить противоречия в отношении Джонсона. Единственным из своих родственников, о ком он, по-видимому, отзывался хорошо, был Корнелиус Харрисон, о котором в письме к миссис Трейл он сказал, что тот был «пожалуй, единственным из моих родственников, кто когда-либо поднялся в своем благосостоянии выше нищеты, а в характере — выше пренебрежения». Этот Корнелиус был сыном Джона Харрисона, женившегося на тетке Джонсона, Фиби Форд. Рассказ Джонсона о дяде Джоне в его «Анналах» не отличается лестностью, но он был сыном ректора Пилборо, чей отец, сэр Ричард Харрисон, был одним из джентльменов королевской опочивальни и личностью весьма примечательной. Корнелиус, добропорядочный кузен, умер в 1748 году, но его потомки, по-видимому, были людьми никчемными, какими бы ни были его предки. Мистер Рид прослеживает их историю со всей беспощадностью генеалога.

Прадедом Джонсона был некий Генри Форд, свободный землевладелец из Бирмингема. Один из его сыновей, Генри, двоюродный дед Джонсона, родился в 1628 году. Он владел собственностью в Уэст-Бромвиче и других местах и был членом Клиффордс-Инн в Лондоне. Затем мы переходим к Корнелиусу Форду — «Корнелиус Форд, джентльмен», — так он назван в своем брачном контракте. Корнелиус умер за четыре месяца до рождения Сэмюэла Джонсона. У Корнелиуса была сестра Мэри, вышедшая замуж за некоего Джессона, и их единственный сын, замечу попутно, поступил в Пембрук-колледж в 1666 году, за шестьдесят лет до того, как его троюродный брат, наш Сэмюэл, поступил в тот же колледж. Еще одной родственницей по браку была миссис Харриотс, о которой Джонсон упоминает в своих «Анналах», а также в «Молитвах и размышлениях». Единственный из семьи Корнелиуса Форда, о ком упоминается в биографиях, — это Джозеф Форд, отец печально известного пастора Форда, кузена Джонсона, о котором тот несколько раз говорит. Джозеф был выдающимся врачом, поселившимся в Стаурбридже. Он женился на богатой вдове, миссис Хикман. Он был свидетелем на свадьбе своей сестры Сары с Майклом Джонсоном. Нет никаких сомнений в том, что присутствие доктора Форда и его семьи в Стаурбридже объясняет, почему Джонсона отправили туда в школу в 1725 году. Он жил в доме своего кузена Корнелиуса Форда, а не дяди Корнелиуса, как пишет Босуэлл, в Педморе, примерно в миле от Стаурбриджа. Каждый день он ходил пешком в грамматическую школу. Родственник мальчика, Грегори Хикман, жил по соседству с грамматической школой. Родственник Джонсона и потомок Хикмана, доктор Фрир, до сих пор живет в этом доме. Недавно я встретил его в Личфилде, и он прислал мне фотографию того самого дома, который стоит сегодня почти в том же виде, что и во времена посещения его Джонсоном, когда тот в возрасте двадцати двух лет написал сонет Дороти Хикман, «играющей на спинете». Дороти была одной из трех ранних возлюбленных Джонсона, наряду с Энн Гектор и Оливией Ллойд. Дороти вышла замуж за доктора Джона Тертина и имела единственного ребенка, доктора Тертина, знаменитого врача, который лечил Голдсмита во время его последней болезни.

У меня нет времени перечислять всех дядьев доктора Джонсона по материнской линии и отдать должное трудолюбию и вниманию к деталям мистера Рида. Однако я могу попутно упомянуть, что дядя, которого повесили, если таковой был, должен был быть одним из братьев его отца, ибо к Фордам это отличие, по-видимому, не относилось. Много забавного рассказывается о кузене, пасторе Форде, который, разделив со знаменитым графом Честерфилдом многие из его распутств, получил от его светлости ректорат в Южном Лаффенхэме. Однако нет никаких доказательств того, что Честерфилд когда-либо знал, что его бывший капеллан и собутыльник был кузеном человека, написавшего ему самое знаменитое из писем.

Матерью Корнелиуса Форда была Кроули, и это связывает Джонсона с достойными гражданами Лондона, ибо брат миссис Форд был сэр Амброуз Кроули, рыцарь, олдермен Лондона, прототип Джека Анвила из эссе Аддисона. Одна из дочерей сэра Амброуза Кроули вышла замуж за Хамфри Парсонса, одно время члена парламента от Лондона и дважды лорд-мэра. Таким образом, мы видим, что в те самые годы, когда Джонсон вел свою самую мучительную борьбу в Лондоне, один из его дальних кузенов или родственников был главным магистратом этого Сити. Другая родственница, Элизабет Кроули, в 1724 году в Вестминстерском аббатстве вышла замуж за Джона, десятого лорда Сент-Джона из Блетсо. «Вот вам и предки, сударыня», — мог бы сказать доктор Джонсон миссис Трейл, если бы только знал — если бы у него под рукой был генеалог, а не только назойливый биограф.

Мистер Рид публикует весь брачный контракт, заключенный при союзе матери и отца Джонсона. Это весьма сложный документ, свидетельствующий о несомненном процветании сторон в то время. Мужу было пятьдесят, невесте тридцать семь. Сэмюэл родился лишь через три года и три месяца после свадьбы. В начале супружеской жизни пара часто получала помощь благодаря своевременным смертям, как показывают следующие выдержки из завещаний:—

Корнелиус Форд из Паквуда в графстве Уорик.

Я даю и завещаю своему зятю Майклу Джонсону сумму в пять фунтов, а его жене, моей дочери, двадцать пять фунтов.

Утверждено 1 мая 1709 года.

Джейн Форд из Олд-Тернфорда, вдова Джозефа Форда.

Я завещаю и постановляю, чтобы мой сын Корнелиус Форд выплатил моему шурину, мистеру Майклу Джонсону, его жене и их доверенным лицам сумму в 200 фунтов, которая согласно завещанию его покойного отца должна быть выплачена мне, в счет тех денег, которые мой покойный муж получил в доверительное управление для моего упомянутого брата Джонсона и его жены.

Утверждено в Вустере 2 октября 1722 года.

Затем «добрая кузина Харриотс» не забывает о них:—

Я даю и завещаю своей кузине Саре, жене Майкла Джонсона, такую же сумму в 40 фунтов для ее личного пользования, а также пару моих лучших льняных простыней и наволочек, большое оловянное блюдо и дюжину оловянных тарелок, при условии, что ее муж в то же время предоставит моему душеприказчику аналогичное обязательство позволить своей жене распоряжаться ими по своему желанию и усмотрению.

Элизабет Харриотс из Трисалла, графство Стаффордшир, 23 октября 1726 года.

Но я должен оставить этот увлекательный том. У меня нет времени рассказать вам все, что в нем говорится о семье Портер. Мистер Рид столь же информативен, когда пишет о Портерах, миссис Джонсон и ее дочери Люси, как и в случае с генеалогическими древами, о которых я говорил.

Я спешу перейти к «Жизни» доктора Хилла, которая интересует меня здесь лишь в той части, где она затрагивается книгой мистера Рида. Неизбежно возникает мысль, что практически невозможно эффективно выполнять работу, связанную с исследованиями, если у вас нет дохода из других источников. Ваш историк, соразмерно ценности своего труда, должен быть богатым человеком, как и биограф. Как бы хороша ни была работа брата Биркбека Хилла, она была бы лучше, если бы у него было больше денег. Он мог бы заказать копии многих из этих завещаний и других документов, на получение которых мистер Рид, должно быть, потратил огромные суммы. Доктор Хилл прекрасно это понимал. «Если бы у меня не было некоторых личных средств, — писал он другу в 1897 году, — я никогда не смог бы редактировать Джонсона и Босуэлла; но мне платят меньше, чем плотнику». На самом деле, я обнаружил, что он потерял ровно 3 фунта стерлингов, опубликовав «Доктор Джонсон: его друзья и его критики». Он заработал 320 фунтов стерлингов за первые четыре года продаж «Босуэлла». Эти 320 фунтов, включая американские права, составили основную часть его гонораров за многие годы работы, и книга до сих пор не выдержала второго издания. Думаю, было напечатано 2000 экземпляров. Издания Крокера разошлись тиражом от 40 000 до 50 000 экземпляров, так что нам не стоит слишком хвастаться улучшением вкуса нынешнего века. 320 фунтов — это сущая безделица для множества наших нынешних авторов совершенно глупой беллетристики. Известно, что некоторые из них тратят вдвое больше на один автомобиль. В связи с этим я не могу удержаться от того, чтобы не привести один отрывок из письма брата Хилла:—

Мой старый друг Д--- сетовал, что два новых тома (моих «Джонсоновских разностей») стоят так дорого, что ему не по карману. Чистая цена — гинея. В воскресенье он выпил восемь стаканов голландского джина с сельтерской — по шиллингу за каждый, пинту стаута и немного сидра, не считая полудюжины сигар или около того. Двухдневного воздержания от сигар и спиртного хватило бы, чтобы оплатить мою книгу.

Миссис Крамп, которая пишет биографию своего отца, выразила мне сожаление, что в книге так мало говорится о Клубе Джонсона, которому брат Хилл был так предан. Она просила меня предоставить письма, но я почувствовал, что все имеющиеся у меня письма не подходят для публикации, так как в них довольно свободно говорится о живущих людях. Брат Хилл не терпел простых ремесленников от литературы — литературных шарлатанов, которые писали, не читая достаточно. В томе есть два приятных упоминания о нашем Клубе; я процитирую одно. Это было в тот вечер, когда мы обсуждали «Доктора Джонсона как радикала»:—

Мне хотелось бы, чтобы вы и Люси могли присутствовать вчера вечером и стать свидетелями моей сцены триумфа. Меня действительно встретили очень благородно. Секретарь с сочувственной гордостью сказал мне, что корреспондент «Нью-Йорк Геральд» просил разрешения присутствовать, так как хотел телеграфировать мою статью в Америку!!! а также обсуждение. В последовавшем обсуждении было произнесено несколько очень хороших речей, особенно мистером Уэйлом, адвокатом, который говорил замечательно хорошо и с глубоким знанием «Босуэлла». Он сказал, что предпочел бы называть это не радикальной стороной Джонсона, а его гуманитарной стороной. Мистер Биррелл, автор «Obiter Dicta», также говорил очень хорошо. Он умный малый. Он был столь же любезен. Он настаивал, в противовес мистеру Уэйлу, что радикал — это правильный термин, и, по сути, радикализм и гуманитаризм — одно и то же. Многие говорили, какой свет пролила статья на характер Джонсона. Один джентльмен подошел и поздравил меня с тем, как деликатно я затронул столь сложную тему, не обидев присутствующих либеральных юнионистов и тори. Эдмунд Госс, рядом с которым я сидел, был очень дружелюбен и назвал статью удивительным tour de force, имея в виду то, как я связал высказывания Джонсона. Он пригласил меня как-нибудь посетить его в Тринити-колледже в Кембридже и заверил в теплом приеме. Неудивительно, что из-за ужина и дыма я не мог уснуть до двух часов. Среди гостей был великий Боннер, австралийский игрок в крикет, чье здоровье пили вместе со здоровьем других посетителей, и чью славу воспевали за то, что он перебил несколько мячей через павильон на «Лордс». С большой простотой он сказал, что, видя, как почитают память Джонсона, он предпочел бы быть таким человеком, чем добиться своих величайших триумфов в крикете. Он сказал это совсем не в шутку.

Другое письмо доктора Хилла описывает, как он оказался в Эшборне в Дербишире с Клубом, или, скорее, с его частью. Он писал оттуда из «Зеленого человека» о своих приключениях.

Я далеко вышел за рамки своего времени, но в заключение хотел бы сказать, как замечательно его дочь написала эту книгу о нашем брате Биркбеке Хилле. Какую приятную картину она представляет собой — истинного любителя литературы. У него не было аналитического ума, и он не был великим критиком. Его взгляды на Данте и Ньюмена не будут разделены никем из нас. Но, что гораздо важнее анализа или критики, он обладал совершенно располагающей к себе личностью и был человеком, созданным для общения. Более того, он был идеальным редактором Босуэлла. Что еще можно сказать в похвалу любимого брата Клуба Джонсона!

VII. ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ ФЕРДИНАНДА ЛАССАЛЯ [185]

Я подвел итог своей жизни. Она была достаточно великой, достойной, честной, храброй и блестящей. Будущее время сумеет воздать мне должное.

— Фердинанд Лассаль, 9 августа 1864 г.

I. Графиня Софи фон Хацфельд.

Фердинанд Лассаль родился в Бреслау 11 апреля 1825 года. Его родители были еврейского происхождения, отец — успешный торговец шелком. С самого детства он был то тираном, то рабом матери, которую любил и которой был обожаем. Гейманн Лассаль — его сын изменил написание фамилии во время своего пребывания в Париже — по-видимому, был раздражительным и деспотичным; в недавно опубликованном «Дневнике» [186] есть несколько ярких примеров разногласий между ними, которые однажды закончились тем, что мальчик побежал к реке, где его нашел испуганный отец, колеблющийся на краю, после чего они помирились. Более привлекательная картина старого человека — это рассказ о его визите к зятю Фридленду, который женился на сестре Лассаля. Фридленд стыдился своего еврейского происхождения, и старый Лассаль поразил гостей за обедом, встав и прямо заявив, что он еврей, что его дочь — еврейка, а ее муж — той же крови. Гости зааплодировали, но хозяин дома так и не простил своего слишком откровенного тестя.

Лассаль был студентом университета Бреслау, а позже Берлина, где заложил основу тех гегельянских штудий, которым был обязан своей политической философией. В 1845 году он отправился в Париж, где заручился дружбой Гейне, будучи включенным вместе с Жорж Санд в интересный круг, собиравшийся вокруг «матрасной могилы» больного поэта.

Среди писем Гейне [187] есть четыре, адресованных Лассалю, то как «дорогому и горячо любимому другу», то как «дорожайшему брату по оружию». «Будь уверен, — говорит он, — что я люблю тебя безмерно. Я никогда прежде не испытывал такого доверия ни к кому». «Я ни в ком не находил, — говорит он снова, — столько страсти и ясности ума, соединенных в действии. Ты имеешь полное право быть дерзким — мы, другие, лишь узурпируем это Божественное право, эту небесную привилегию». А Варнхагену фон Энзе он пишет:—

Мой друг, господин Лассаль, который привезет вам это письмо, — молодой человек с самыми выдающимися интеллектуальными дарованиями. С самой глубокой эрудицией, с широчайшими познаниями, с величайшей проницательностью, которую я когда-либо знал, и с богатейшим даром изложения, он сочетает энергию воли и способность к действию, которые меня поражают. . . . Ни в ком я не находил соединенными столько энтузиазма и практического ума.

«В каждой строке, — говорит Брандес, — это письмо показывает дальновидного исследователя жизни, более того, пророка!»

Лассаль не остается в долгу, отвечая тем же энтузиазмом.

«Я люблю Гейне, — заявляет он; — он мое второе я. Какая дерзость! Какое сокрушительное красноречие! Он умеет шептать, как зефир, целующий розовые бутоны, умеет дышать, как огонь, когда он бушует и разрушает; он вызывает все самое нежное и мягкое, а затем все самое яростное и смелое. Он владеет всем диапазоном чувств».

Симпатия Лассаля к Гейне никогда не ослабевала. Именно Гейне потерял понимание внутренне более высокой природы своего соотечественника и единоверца, и, как мы увидим, возникло острое разногласие, когда Лассаль вмешался в дела графини фон Хацфельд. Представленный графине своим другом доктором Мендельсоном в 1846 году, Лассаль почувствовал, что здесь, в конкретной форме, есть простор для всего его энтузиазма человечности, и решил посвятить свою жизнь защите дела угнетенной дамы [188]. Графиня была женой богатого и влиятельного дворянина, который позорно с ней обращался. Он заточал ее в своих замках, отказывал ей в докторах и лекарствах во время болезни и увез ее детей. Ее собственная семья, столь же могущественная, как и граф, часто вмешивалась, и раскаяния графа были многочисленны, но недолговечны. В 1846 году ситуация достигла критической точки. Граф написал своему второму сыну, Паулю, с просьбой оставить мать. Мальчик принес это письмо графине; и Лассаль рассказывает, что, застав даму в слезах, он убедил ее полностью раскрыть факты. Он поклялся спасти ее и в течение девяти лет вел борьбу, увенчавшуюся окончательной победой, но значительной потерей репутации. Сначала он рассказал эту историю Мендельсону и Оппенгейму, двум друзьям с большим состоянием, последний из которых был судьей одного из высших судов Пруссии. Они согласились помочь ему; ибо тогда, как и всегда, убедительность Лассаля была неотразима. Они отправились вместе с ним из Берлина в Дюссельдорф, так как граф находился в тех краях. Фон Хацфельд был в Ахене, попав в сети новой любовницы, баронессы Мейендорф. Лассаль обнаружил, что она получила от графа документ о передаче ей некоторой собственности, которая в обычном порядке должна была достаться мальчику Паулю. Графиня, услышав о бедствии, которое, по-видимому, грозило ее любимому сыну, пробилась к мужу, и в последовавшей сцене добилась обещания, что документ будет аннулирован — уничтожен. Но как только она покинула его, граф вернулся под влияние Мейендорф и отказался снова видеть жену. Вскоре после этого было обнаружено, что женщина отправилась в Кельн. Лассаль умолял своих друзей Оппенгейма и Мендельсона последовать за ней и, если возможно, выяснить, был ли важный документ действительно уничтожен. Они подчинились и прибыли в отель в Кельне примерно в то же время, что и баронесса. Здесь они совершили неблагоразумие, если не сказать больше, в чем Лассаля, безусловно, никак нельзя винить, но что использовалось долгие годы, чтобы запятнать его имя. Оппенгейм, поднимаясь по лестнице, заметил слугу с багажом баронессы; среди прочего, письменный прибор или шкатулку, какие обычно используются для перевозки ценных бумаг. Думая лишь о том, что желательно получить определенный документ от жестокого графа, он набросился на шкатулку, когда слуга отвернулся. Но у него не было с собой багажа, в котором можно было бы ее спрятать, поэтому он передал ее Мендельсону. Мендельсон, хотя и полностью осознавал совершенную ошибку, не мог бросить друга и поместил шкатулку в свой сундук.

Весь отель был в смятении, когда баронесса обнаружила пропажу. Друзья в панике бежали в разные стороны. Подозрение немедленно пало на доктора Мендельсона, потому что видели, что его комната была оставлена в беспорядке. Его преследовали, но он сумел сбежать из вагона поезда и скрыться в Париже, оставив свой багаж в руках полиции. В его ящике были найдены бумаги, которые изобличали Оппенгейма; и Оппенгейм, судья одного из высших судов и сын миллионера, был арестован и заключен в тюрьму за кражу!

Лассаль посетил Оппенгейма в тюрьме и взял с него обещание хранить молчание относительно мотива его поведения. Затем он энергично включился в борьбу, как в прессе, так и в судах. Здесь он, по-видимому, разошелся с Гейне, потому что, как он нам говорит, «баронесса Мейендорф была подругой принцессы де Ливен, а принцесса де Ливен была любовницей Гизо, и Гейне получал пенсию от Гизо».

Оппенгейм был оправдан в 1846 году, а Мендельсон, который был действительно невиновен в самой краже, естественно, посчитал безопасным вернуться в Германию. Однако его судили в суде присяжных Кельна и приговорили к пяти годам тюремного заключения. Александр фон Гумбольдт добился сокращения срока до одного года, но при условии, что Мендельсон покинет Европу. После освобождения из тюрьмы он отправился в Константинополь, а когда началась Крымская война, вступил в турецкую армию, умерев на марше в 1854 году.

Тем временем Германия долгие годы гудела от истории о так называемой краже, и имя Лассаля ассоциировалось с ней даже больше, чем имена его более виновных друзей. И это было неудивительно, потому что он год за годом вел непрерывную войну с графом Хацфельдом. Наконец, в 1854 году, примерно в то время, когда несчастный доктор Мендельсон умер на Востоке, он добился для графини полного развода и достаточного обеспечения.

Дружба Лассаля с этой дамой неизбежно порождала скандалы. Но, безусловно, никогда еще скандал не был так мало оправдан. Она была на двадцать лет старше его, и отношения были явно отношениями матери и сына. В ее письмах он всегда «мой дорогой ребенок», а в его письмах она — доверенное лицо бесчисленных душевных и сердечных тревог, которых у такого впечатлительного человека, как Фердинанд Лассаль, было более чем достаточно.

«У вас нет разума и суждения, когда дело касается женщин», — говорит она ему, когда он доверяет ей свою страсть к Елене фон Дённигес; и это замечание открывает перспективу доверительных бесед, о которых мир, к счастью, знает очень мало. Из суда присяжных Дюссельдорфа, из всех мест, мы получаем весьма определенное описание красивого мужчины, который мог бы стать любимцем в обществе противоположного пола:—

«Фердинанд Лассаль, — гласит официальный документ, — двадцати трех лет, гражданское лицо, родился в Бреслау, в последнее время проживал в Берлине. Рост пять футов шесть дюймов, имеет каштановые вьющиеся волосы, открытый лоб, каштановые брови, темно-синие глаза, хорошо очерченный нос и рот, округлый подбородок».

Он действительно был любимцем в берлинских гостиных, Гумбольдт называл его «Wunderkind» (чудо-ребенок), и им восторженно восхищались со всех сторон. Но, если предположить, что история Софи Солуцевой мифична, нет никаких доказательств того, что у Лассаля когда-либо был какой-то очень серьезный роман в жизни, пока он не встретил Елену фон Дённигес.

Es ist eine alte Geschichte, Doch bleibt sie immer neu. — Гейне.

II. Елена фон Дённигес

Елена фон Дённигес рассказала нам эту историю в мельчайших подробностях — историю той трагической любви, которая должна была отправить Лассаля к его слишком ранней смерти. Она была дочерью баварского дипломата, который занимал должности в Италии, а позже в Швейцарии. Она была помолвлена ребенком двенадцати лет с итальянцем сорока лет. В то время, когда, как она говорит, ее мысли должны были быть сосредоточены на учебе, они отвлекались на размышления о браке и брачных узах. Молодой валашский студент по имени Янко Раковица пересек ее путь. Его одиночество — он был далеко от дома и друзей — разожгло ее сочувствие. Смуглый и некрасивый, она сравнивала его с Отелло и называла своим «Мавром». Несмотря на некоторое сопротивление родителей, она настояла на том, чтобы дать ему клятву верности, и итальянский любовник был с презрением отвергнут. Затем следует начальная сцена этой истории. Это было в Берлине, куда Елена — мы примем английское написание имени — приехала со своей бабушкой в 1862 году, когда на балу ей задали важный вопрос: «Вы знаете Лассаля?» Она никогда не слышала его имени. Тот, кто задал вопрос, был барон Корф, зять Мейербера, который, очарованный ее оригинальностью, заметил, что она и Лассаль созданы друг для друга. Две недели спустя ее любопытство еще больше возросло, когда доктор Карл Ольденберг обронил похожее замечание о ее интеллектуальном родстве с таинственным Лассалем. Она спросила о нем бабушку и услышала, что он «бесстыдный демагог». Затем она обратилась к своему возлюбленному, который пообещал разузнать. Раковица принес ей информацию о графине, шкатулке и других «сенсациях» — лишь для того, чтобы еще больше разжечь ее любопытство. Наконец, подруга, фрау Хирземенцель, взялась представить ее печально известному социалисту. Знакомство состоялось на вечеринке, и если ее рассказу можно верить, никакой роман не мог быть более драматичным, чем сама реальность. Они полюбили друг друга с первого взгляда, беседовали свободно, и он назвал ее ласковым именем, предлагая ей руку, чтобы проводить домой.

«Почему-то это не показалось совсем примечательным, — говорит она, — что незнакомец так называет меня на «ты» при первом знакомстве. Мы казались такими идеально подходящими друг другу».

Ей было девятнадцать лет, Лассалю — тридцать девять. Пара не виделась снова несколько месяцев, фактически до тех пор, пока Елена не посетила Берлин в качестве гостьи некоего адвоката Хольтхоффа. Здесь она встретила Лассаля на концерте, и дружелюбный адвокат способствовал тому, чтобы они были вместе более одного раза. Однажды на балу Лассаль спросил ее, что она сделает, если его приговорят к смерти и она увидит, как он восходит на эшафот.

«Я подождала бы, пока ваша голова не будет отсечена, — был ее ответ, — чтобы вы могли смотреть на свою возлюбленную до последнего, а затем — я приняла бы яд».

Он был доволен ее ответом, но заявил, что нет причин для страха — его звезда в зените! И так оно и казалось; ибо, хотя молодой Раковица даже тогда заговаривал с ним в бальном зале, дружелюбный Хольтхофф вскоре устроил неформальную помолвку; и Лассаль был накануне великого общественного триумфа, который, казалось, скорее приведет его к трону, чем к эшафоту.

Многим это покажется преувеличением. Но послушайте принца Бисмарка в Рейхстаге через семнадцать лет после смерти Лассаля:—

Он был одним из самых интеллектуальных и одаренных людей, с которыми мне когда-либо приходилось общаться, человеком, который был амбициозен в высоком стиле, но который отнюдь не был республиканцем: он имел весьма решительные национальные и монархические симпатии, и идеей, которую он стремился реализовать, была Германская империя, и в этом у нас была точка соприкосновения. Лассаль был чрезвычайно амбициозен, и, возможно, для него было вопросом сомнения, завершится ли Германская империя династией Гогенцоллернов или династией Лассаля; но он был монархистом до мозга костей. Лассаль был энергичным и очень интеллектуальным человеком, беседовать с которым было весьма поучительно. Наши разговоры длились часами, и мне всегда было жаль, когда они заканчивались. [198]

1864 год, который должен был закончиться так трагически, начался действительно с необычайными перспективами. Лассаль покинул Берлин в мае — Елена вернулась в Женеву двумя или тремя месяцами ранее — путешествуя через Лейпциг и Кельн по Рейнским провинциям и проводя при этом «славный смотр».

«Я никогда не видел ничего подобного, — пишет он графине фон Хацфельд. — Все население предавалось невыразимому ликованию. Впечатление, которое это произвело на меня, заключалось в том, что такие сцены должны были сопровождать основание новых религий».

И казалось возможным, что описание Лассаля Гейне как Мессии девятнадцатого века должно было осуществиться. Епископ Майнца был на его стороне, а король Пруссии — симпатизировал. Когда он проезжал из города в город, все население выходило, чтобы оказать ему почести. Бесчисленные тысячи встречали его на станциях: маршруты были украшены триумфальными арками, дома декорированы венками, и цветы бросали в него, когда он проезжал. Когда кавалькада приближалась к городу Ронсдорф, например, было легко увидеть, что люди были на цыпочках от ожидания. У въезда арка несла надпись:—

Приветствуем доктора Фердинанда Лассаля много тысяч раз в долине Ронсдорф!

Под арками и гирляндами, засыпанный цветами, брошенными молодыми работницами, чьи отцы, мужья, братья ликовали снова и снова, Лассаль и его друзья въехали в город, в то время как огромное множество следовало в процессии. Именно в Ронсдорфе Лассаль произнес речь, в которой было нечто от рокового предчувствия:—

«Я не схватил это знамя, — сказал он, — не осознавая вполне ясно, что сам могу пасть. Чувства, которые наполняют меня при мысли, что я могу быть устранен, не могут быть лучше выражены, чем словами римского поэта:

«Exoriare aliquis nostris ex ossibus ultor!»

или по-немецки: «Пусть, если я буду устранен, какой-нибудь мститель и преемник восстанет из моих костей!» Пусть это великое и национальное движение цивилизации не падет вместе с моей личностью, но пусть пожар, который я зажег, распространяется все дальше и дальше, пока дышит хоть один из вас. Пообещайте мне это, и в знак поднимите свои правые руки».

Все руки были подняты в молчании, и впечатляющая сцена завершилась бурей аплодисментов.

Но Лассаль был измотан, и он на время бежал от бури и конфликта в Швейцарию. Елена в Женеве услышала о его пребывании в Риги-Кальтбаде, и она совершила туда экскурсию с двумя или тремя друзьями, и таким образом 25 июля (1864 г.) влюбленные встретились снова. Рассказ об их романтическом свидании доходит до нас в собственном дневнике Елены и в письме, которое Лассаль написал графине Хацфельд два дня спустя. Елена рассказывает, как они вместе поднимались на Кульм, обсуждая по пути вопрос об их браке и возможность противодействия.

«Что имеют против меня ваши родители?» — спросил Лассаль; и ему сказали, что лишь однажды она упоминала его имя в их присутствии, и что их ужас перед евреем-агитатором с тех пор закрыл ей рот. Так летела беседа. На следующее утро их надежда на «восход солнца» была разрушена туманом. «Как часто, — говорит Елена, — когда в последующие годы я стояла на вершине Риги и видела, как день разгорается во всем своем великолепии, я вспоминала это туманное, сырое утро и разочарование Лассаля!»

Глядя на нее, такую бледную и дрожащую, он ругал климат и обещал, что бросит политику, посвятит себя науке и литературе и увезет ее в Египет или Индию. Он говорил ей о графине, «которая будет думать только о моем счастье», и говорил о религии. Была ли его еврейская вера против него в ее глазах? Магометанство и иудаизм — для нее это было одно и то же, был ответ, но предпочтительнее язычество! Они расстались, чтобы немедленно переписываться, и Лассаль написал удивленной и в этом деле несимпатизирующей графине о встрече со своей возлюбленной. Однако с величайшей дружелюбностью он старался на время держать пожилую даму на расстоянии.

20 июля Елена пишет ему, повторяя свое обещание стать его женой.

Вы сказали мне вчера: «Скажи лишь разумное и решительное «Да» — et je me charge du reste». Хорошо; я говорю «Да» — chargez-vous donc du reste. Я лишь требую, чтобы мы сначала сделали все, что в наших силах, чтобы склонить моих родителей к дружелюбному отношению. Мне, однако, принадлежит мучительная задача. Я должна убить хладнокровно верное сердце Янко фон Раковицы, который дал мне чистейшую любовь, благороднейшую преданность. С бессердечным эгоизмом я должна разрушить мечту благородного юноши. Но ради вас я сделаю даже то, что неправильно.

Тем временем продолжаются несчастные попытки Лассаля примириться с графиней. Он пишет о симпатии Елены и останавливается на ее полной свободе от ревности. Он рассказывает фрау фон Хацфельд, как сильно Елена жаждет увидеть его старого друга. В заключение, как бы не желая казаться слишком слепым любовником, он замечает, что единственный недостаток Елены — полное отсутствие воли. «Когда же мы будем мужем и женой, — добавляет он, — тогда у меня будет достаточно «воли» за обоих, и она будет как глина в руках гончара». Графиня остается непреклонной, и в следующем письме (2 августа) Лассаль говорит:—

Это действительно необычайная удача, что в возрасте тридцати девяти с половиной лет я смог найти жену, такую красивую, такую симпатичную, которая так сильно меня любит и которая — обязательное требование — так полностью поглощена моей личностью.

По просьбе Лассаля Елена сама написала баронессе фон Хацфельд:—

Дорогая и любимая графиня,—

Вооруженная представлением от моего господина и повелителя, я, его нареченная жена, прихожу к вам — к несчастью, только письменно — le cœur et la main ouverte, и прошу у вас немного той дружбы, которую вы так щедро дарили ему. Как глубоко я сожалею, что ваша болезнь разлучает нас, что я не могу сказать вам лично, как сильно я люблю и уважаю его, как страстно я жажду вашей помощи и совета о том, как я могу лучше всего сделать моего прекрасного и благородного орла счастливым. Это мое первое письмо неизбежно должно показаться вам несколько скованным; ибо я ничтожное, неважное существо, которое не может ничего, кроме как любить и уважать его, и стремиться сделать его счастливым. Я хотела бы танцевать и петь, как ребенок, и прогнать от него все заботы. Мое единственное желание — понять его великую и благородную натуру, и в счастье, и в несчастье стоять верно и преданно на его стороне.

Затем последовал дальнейший призыв к любви и помощи этого друга ранних лет Лассаля. Все было напрасно. Вместо письма Елена получила от графини то, что она назвала «каракулями», а Лассаль — длинную проповедь о своем недостатке суждения и дальновидности. Лассаль защищался, и так продолжалась не самая приятная переписка.

И все же эти дни в Берне были самыми счастливыми в жизни Лассаля и его невесты. Елена жила у мадам Аарсон, и ее постоянно навещал возлюбленный. Между ними было условлено, что Лассаль последует за ней в Женеву и увидит ее родителей. Но как только он вошел в свою комнату в пансионе Леове, по соседству с домом господина фон Дённигеса, слуга передал ему письмо от Елены. В нем говорилось, как по прибытии она нашла весь дом взбудораженным помолвкой ее сестры Маргарет с графом фон Кайзерлингом. Восторг ее матери по поводу помолвки искусил ее (вопреки прямому желанию Лассаля) на откровения, и она рассказала о своей любви к главному агитатору. Мать повернулась к ней с отвращением, проклинала Лассаля без меры, говорила с презрением о графине, краже шкатулки и подобных вещах. «Совершенно невозможно, — настаивала неистовая женщина, — чтобы граф Кайзерлинг соединил себя с семьей, имеющей связи такого рода». Отец присоединился к упрекам, отречению от непокорной дочери. Нужно лишь вспомнить вульгарный, лавочнический инстинкт, который тогда, как и сейчас, направляет брачные идеалы определенного класса, чтобы охватить всю ситуацию одним взглядом.

Лассаль едва начал читать письмо, когда Елена появилась перед ним и умоляла его немедленно увезти ее — во Францию — куда угодно! Насилие ее отца, оскорбления ее матери довели ее до отчаяния.

Лассаль был возмущен ею. Почему она не послушалась его? Он поговорит с ее отцом. Все еще будет хорошо. Но — она была скомпрометирована там — в его отеле. Была ли у нее подруга по соседству?

В этот момент вошла ее горничная, чтобы сказать, что экипаж готов отвезти их на станцию. Поезд в Париж отправлялся через четверть часа. Елена возобновила свою мольбу, но Лассаль оставался непреклонным. Он примет ее только от ее отца. К какой подруге он мог ее отвезти? Елена назвала мадам Каролину Ронон, которая смотрела на них с изумлением.

Несколько минут спустя фрау фон Дённигес и ее дочь Маргарет вошли в дом. Затем последовала неприятная сцена между Лассалем и матерью, закончившаяся, после многих презрительных слов, брошенных в адрес всегда сдержанного любовника, тем, что Елену увезли на его глазах — фактически, по его желанию. Лассаль проявил достоинство и самообладание, но он убил любовь девушки — пока не стало слишком поздно.

Дюринг говорит о «непостижимой глупости» Лассаля, и в наше время, имея перед глазами все обстоятельства, возникает большой соблазн взглянуть на дело глазами Дюринга. Но тому, кого Гейне называл Мессией, кого Гумбольдт называл «Wunderkind», а Бисмарк приветствовал как одного из величайших людей эпохи, вполне могло казаться совершенно непостижимым, что этот незначительный маленький швейцарский дипломат может долго отказывать в союзе, который он предлагал. И все же более сильным и мощным могло быть чувство — хотя этому нет положительных доказательств, — что общественное движение, которое он так близко принимал к сердцу, не могло хорошо перенести дальнейший скандал. История с Хацфельд использовалась против него достаточно часто. Побег — такой сладко-романтичный при некоторых обстоятельствах — стал бы крахом его великой политической репутации.

Лассаль быстро пожалел о своем образе действий — какой влюбленный мужчина не сделал бы этого? — но его первый импульс соответствовал жизни напряженных усилий ради дела, которое он принял. Однако для романтической девушки его поведение могло казаться лишь жестоким и предательским. Елена сделала более чем достаточно. Она скомпрометировала себя безвозвратно, и немедленный брак был настоятельно востребован условностями. Она, однако, была схвачена жестоким отцом и заперта в своей комнате, пока не поняла, что Лассаль покинул Женеву. Тогда мольбы ее семьи, представление о том, что брак ее сестры, даже положение ее отца находятся под угрозой, заставили ее заявить, что она оставит Лассаля.

В этом пункте история противоречива. Сама Хелен утверждает, что больше не виделась с Лассалем после того, как он передал ее матери, и что после долгого периода дурного обращения и мелких преследований ее однажды ночью спешно увезли через озеро. Беккер, однако, заявляет, что, когда Лассаль и его друг Рюстов гуляли по Женеве, мимо них в сторону вокзала проехала карета, в которой находились Хелен и другая дама, и что Хелен ответила на их приветствие. Как бы то ни было, ясно, что Хелен отправилась в Бе 9 августа, а Лассаль покинул Женеву 13-го. Лассаль посылал Хелен письмо за письмом — одно из Карлсруэ 15-го, другое из Мюнхена 19-го, но ответа не было. В Карлсруэ, по словам фон Хофштеттена, Лассаль плакал как ребенок. Его переписка с графиней и полковником Рюстовом становится все более настойчивой в требованиях о помощи. В письме к Рюстову он рассказывает о двухчасовой беседе с баварским министром иностранных дел бароном фон Шренком, который заверяет его в своем сочувствии, говорит, что не может понять возражений фон Дённигеса и что в подобных обстоятельствах он гордился бы таким союзом, хотя и не одобряет политические взгляды Лассаля. Наконец, этот сговорчивый государственный министр — здесь, по крайней мере, трагикомедия проявляется слишком очевидно — берется прислать юриста, доктора Хенле, в качестве официального уполномоченного для переговоров с непреклонным отцом и строптивым послом.

Рихард Вагнер, великий композитор, епископ Майнца, а также бесчисленные дворяне, генералы и ученые также были привлечены к делу, но тщетно. Предательство близких друзей перевесило все, чего могли добиться благонамеренные незнакомцы. Если верить Хелен — а это обвинение не отрицается, — друг Лассаля Хольтхофф, посланный вести переговоры в его пользу, умолял ее оставить Лассаля и подчиниться воле родителей. Лассаль, заявил он, отнюдь не является подходящим мужем, и ее отец принял мудрое решение. Бедная девушка жила в постоянной атмосфере мелких преследований. Ей говорили, что ее отец может потерять свой пост на баварской службе, если она выйдет замуж за этого социалиста, что у ее брата не будет никакой карьеры, что ее сестры не смогут выйти замуж в своем кругу; фактически утверждалось, что вся семья глубоко несчастна из-за ее упрямства. Следующее письмо — очевидно, продиктованное — стало вполне закономерным результатом:

Герру Лассалю.

Милостивый государь,

Я снова примирилась со своим нареченным женихом, герром Янко фон Раковицей, чью любовь я вернула, и глубоко раскаиваюсь в своем прежнем поступке. Я уведомила об этом вашего законного представителя, герра Хольтхоффа, и теперь заявляю вам по своей доброй воле и твердому убеждению, что о браке между нами не может быть и речи, и что я считаю себя во всех отношениях свободной от такого обязательства. Я твердо решила посвятить своему вышеупомянутому нареченному жениху свою вечную любовь и верность.

Хелена фон Дённигес.

Это письмо пришло через Рюстова, и Лассаль адресовал Хелен следующий ответ, который, однако, она так и не получила — на самом деле он попал в руки графини. Это достаточный комментарий к двуличию и ложной дружбе не только Хольтхоффа, но и полковника Рюстова и графини Хацфельдт в этой печальной истории.

Мюнхен, 20 августа 1864 г.

Хелен,

Мое сердце разбито! Письмо Рюстова убьет меня. То, что ты предала меня, кажется невозможным! Даже сейчас я не могу поверить в такую бесстыдность, в такое ужасное предательство. Это лишь на мгновение кто-то подавил твою волю и стер твое истинное «я». Непостижимо, чтобы это было твоим настоящим, твоим неизменным решением. Ты не могла отбросить всякий стыд, всякую любовь, всякую верность, всякую правду. Если бы ты это сделала, ты обесчестила бы и изуродовала человечество. В мире не осталось бы правды, если бы ты была лжива, если бы ты была способна опуститься до такой глубины падения, нарушить такие священные клятвы, раздавить мое сердце. Тогда под солнцем не осталось бы ничего, во что человек еще мог бы верить.

Разве не ты наполнила меня тоской обладания тобой? Разве не ты умоляла меня исчерпать все надлежащие меры, прежде чем увозить тебя из Ваберна? Разве не ты своими собственными устами и в своих письмах клялась мне самыми священными клятвами? Разве не ты заявляла мне, даже в своих последних письмах, что ты — ничто, ничто, кроме моей любящей жены, и что никакая сила на земле не должна остановить твою решимость? И теперь, после того как ты так крепко привязала это мое верное сердце к себе, это сердце, которое, однажды отдав себя, отдает себя навсегда; теперь, когда битва едва началась, ты отбрасываешь меня? Ты предаешь меня? Ты уничтожаешь меня? Если так, то тебе удается то, чего не может сделать никакая иная судьба; ты сокрушишь и разобьешь одного из самых твердых людей, который мог бы без дрожи выдержать все внешние бури. Нет, я никогда не переживу такого предательства. Оно убьет меня изнутри и снаружи. Невозможно, чтобы ты была столь бесчестной, столь бесстыдной, столь небрежной к долгу, столь совершенно недостойной и позорной. Если бы ты была такой, ты заслужила бы от меня самой смертельной ненависти. Ты заслужила бы презрения мира. Хелен, это не твое собственное решение, которое ты сообщила Рюстову. Кто-то навязал его тебе путем принуждения твоих лучших чувств. Послушай меня. Если ты останешься при этом решении, ты будешь оплакивать его всю свою жизнь.

Хелен, верный своим словам «Je me charge du reste» («Я беру остальное на себя»), я останусь здесь и предприму все возможные шаги, чтобы сломить сопротивление твоего отца. У меня уже есть в руках отличные средства, которые, безусловно, не останутся неиспользованными, и если они не помогут, у меня все равно останутся тысячи других средств, и я сотру в порошок все препятствия, если ты только останешься верна мне. Если ты останешься верна, нет предела моей силе или моей любви к тебе, Je me charge toujours du reste! Битва едва началась, трусливая девочка. Но может ли быть так, что пока я сижу здесь и уже достиг того, что казалось невозможным, ты предаешь меня и слушаешь льстивые слова другого человека? Хелен, моя судьба в твоих руках! Но если ты уничтожишь меня этим злым предательством, от которого я не могу оправиться, то пусть зло падет на тебя, и пусть мое проклятие преследует тебя до могилы! Это проклятие верного сердца, сердца, которое ты бездумно разбиваешь и с которым ты жестоко играла. Да, это мое проклятие непременно поразит тебя.

Согласно сообщению Рюстова, ты хочешь, чтобы тебе вернули твои письма. В любом случае, ты никогда не получишь их иначе, как от меня — после личной встречи. Ибо я должен и буду говорить с тобой лично, и только с тобой одной. Я должен и буду услышать свой смертный приговор из твоих собственных уст. Только так я могу поверить в то, что в противном случае кажется мне невозможным.

Я продолжаю здесь предпринимать дальнейшие шаги, чтобы завоевать тебя, и, когда сделаю все, что возможно, я приеду в Женеву. Хелен, наши судьбы переплетены!

Ф. Лассаль. [213]

Жалко осознавать, какое количество ложной или несовершенной дружбы привело Лассаля к гибели. Рюстов был фальшив, и Хольтхофф был фальшив, если только оба не рассматривали привязанность Лассаля к этой девушке, вдвое моложе его, как безумную причуду, которую нужно вылечить и забыть. Большего можно было ожидать от графини, которой Лассаль был предан столь чистой и бескорыстной преданностью; но и здесь чувства материнского собственничества по отношению к Лассалю было достаточно, чтобы оправдать в такой женщине любые средства, чтобы удержать его от этой сиюминутной прихоти. Однако за помощью Хелен обратилась именно к графине и получила записку, которая лишь разъярила ее и сделала разрыв между ней и Лассалем еще шире. Спустя годы Хелен опубликовала одно письмо, а графиня — другое, как подлинный ответ графини на мольбу Хелен, и теперь истина никогда не будет известна. Тем временем доктор Арндт, племянник фон Дённигеса, отправился в Берлин, чтобы привезти Янко фон Раковицу. О Янко Хелен сама дала нам приятное описание как о единственном человеке, к которому она действительно была неравнодушна, пока на сцене не появилось всепоглощающее присутствие Лассаля, как о ее единственном друге во время преследований. Вдали от влияния Лассаля неудивительно, что утонченный валах — даже моложе ее самой и раб любого ее каприза — должен был иметь влияние на ее жизнь. Если бы, однако, Лассаль еще раз встретился с ней лично, едва ли можно сомневаться, что она была бы, как он однажды сказал, «как глина в руках гончара» — но этому не суждено было сбыться. Лассаль вернулся в Женеву 23 августа и немедленно написал искреннее письмо герру фон Дённигесу, умоляя о встрече и заявляя, что не питает ни малейшей вражды к нему за случившееся. С опасением перед министром иностранных дел в Мюнхене отец Хелен не мог снова отказать, и встреча состоялась. Лассаль, по словам фон Дённигеса, потребовал, чтобы Янко фон Раковице был запрещен вход в дом, в то время как он сам должен иметь свободный доступ к Хелен. Далее он обвинил фон Дённигеса в жестокости к своей дочери и был назван лжецом прямо в лицо, при этом даже кухарка была призвана на сцену, чтобы дать показания о домашней этике этого семейного круга. Письмо фон Дённигеса к доктору Хенле явно предназначалось для показа министру иностранных дел, и хитрый дипломат, естественно, воспользовался возможностью, чтобы оправдать себя и очернить Лассаля. Затем начался мучительный спор о том, плохо ли обращался герр фон Дённигес со своей дочерью; подавляющие доказательства, включающие свидетельство самой дочери, написанное спустя долгое время после смерти отца, склоняются к тому, чтобы доказать правдивость утверждения Лассаля. Лассаль тем временем не нашел возможности приблизиться к Хелен и, имея все основания полагать, что она совершенно неверна, оставил борьбу. Он отзывался о девушке в выражениях, характерных для отчаявшегося и отвергнутого любовника, и послал фон Дённигесу вызов, хотя много лет назад, в ходе политической полемики, он отказался драться — из принципа. Его секундантами должны были стать генерал Беккер и полковник Рюстов, и последний оставил нам длинный отчет об этом деле.

В назначенный день, 22 августа, Рюстов повсюду искал герра фон Дённигеса, но министр бежал в Берн. Затем Рюстов увидел Лассаля в комнатах графини фон Хацфельдт. Лассаль упомянул, что тем утром его вызов был принят фон Раковицей, чьими секундантами были граф Кайзерлинг и доктор Арндт. Рюстов настаивал, как перед Лассалем, так и перед друзьями Раковицы, что фон Дённигес должен иметь приоритет, но его решение было отменено; и было решено, что дуэль должна состояться в тот же вечер. Рюстов протестовал, что не может найти другого секунданта за столь короткое время — генерал Беккер, по-видимому, был недоступен, — но в конце концов было решено, что генерала Бетлема попросят исполнить эту роль, и что дуэль состоится на следующее утро, 28 августа. По-видимому, возникли значительные трудности с поиском подходящих пистолетов, и в последний момент генерал Бетлем отказался быть секундантом, и герр фон Хофштеттен согласился действовать. Рюстов зашел к Лассалю в отель «Виктория» в пять часов. В половине седьмого партия отправилась в Каруж, деревню в окрестностях Женевы, куда они прибыли час спустя. Лассаль был совершенно весел и абсолютно уверен, что выйдет из конфликта невредимым. Противники встали друг против друга, и Раковица ранил Лассаля, которого Рюстов и доктор Зейлер отнесли в экипаж, а оттуда в отель «Виктория» в Женеве. Он ужасно страдал как тогда, так и впоследствии, и облегчение приносило только обильное использование опиума. Три дня спустя, в среду, 31 августа 1864 года, он скончался.

Был ли это случайный выстрел хрупкого юноши, убивший одного из самых замечательных людей девятнадцатого века, или это было спланированное нападение на того, кто любил народ? Последней точки зрения придерживались и до сих пор придерживаются многие из его последователей; но излишне говорить, что она не имеет под собой фактических оснований. Лассаль был убит случайным выстрелом, убит на дуэли, которая не имела даже сомнительного оправдания ненавистью к противнику. «Не считай меня больше соперником; для тебя у меня нет ничего, кроме дружбы», — были слова, написанные Раковице в тот момент, когда он вызвал фон Дённигеса, и на смертном одре он заявил, что погиб от собственной руки.

Революционеры всех стран собрались вокруг его мертвого тела, которое было забальзамировано по приказу графини. Эта женщина громко говорила о мести, называла убийцей не только фон Раковицу, но и Хелен, [218] не подозревая, что потомки будут судить ее строже, чем Хелен. Она предложила провезти гроб в торжественной процессии через всю Германию; но приказ прусского правительства нарушил ее планы, и в Бреслау, родном городе Лассаля, ему позволили упокоиться. Лассаль похоронен в семейном склепе на еврейском кладбище, и на простом памятнике высечена надпись:

Здесь покоится смертное в Фердинанде Лассале, мыслителе и борце.

Понять всю трагедию и оправдать ее великую жертву — значит почувствовать нечто от того напряжения, которое испытывает каждый мыслитель и борец, который, подобно Лассалю, настойчиво пишет и говорит перед огромными аудиториями, часто вопреки огромным трудностям и всегда с перспективой тюрьмы перед собой. То, что его нервы были совершенно расшатаны, что он не был самим собой в те последние дни, более чем очевидно. Вооруженный, как он утверждал, всей культурой своего века, творец истории, если таковой когда-либо был, он стал жертвой любовной драмы, которую, полагаю, мистер Мэтью Арнольд описал бы как драму в духе «ученика хирурга», но которая, помимо его политического кредо, всегда будет вызывать симпатию к нему у мужчин и женщин, которые «жили и любили».

А что мы скажем о Хелен фон Дённигес? Ее собственная история, безусловно, одна из самых романтических из когда-либо написанных. В «Моих отношениях с Фердинандом Лассалем» она рассказывает, как Янко сообщил ей новость о том, что собирается драться с Лассалем, и как сильно она горевала. «Лассаль неизбежно убьет Янко», — думала она; и она жалела его, но ее жалость была не лишена расчета. «Когда Янко умрет и они принесут его тело сюда, в доме будет переполох, — сказала она, — и я смогу тогда бежать к Лассалю». Но часы летели, и наконец Янко пришел сказать ей, что ранил своего противника. На мгновение, и даже до самой смерти Лассаля, она ненавидела своего удачливого любовника; но немного позже его несомненная доброта, его нежность и терпение покорили ее сердце. Они поженились, но он умер в течение года от чахотки. Будучи отвергнутой своими родственниками, Хелен затем поселилась в Берлине и училась актерскому мастерству. Она сама рассказывает, как однажды в Бреслау, играя роль мальчика в одной из комедий Мозера, некоторые из старейших друзей Лассаля, присутствовавшие в зале, отметили ее сходство с Лассалем в юности — сходство, которым она и Лассаль не раз гордились. В более позднее время фрау фон Раковица вышла замуж за русского социалиста С. Е. Шевича, проживавшего тогда в Америке. Г-н Шевич вернулся в Россию через несколько лет после этого и жил с женой в Риге. Те, кто видел мадам Шевич, описывают ее как одну из самых обаятельных женщин, которых они когда-либо встречали. Она и ее муж были очень счастливы в семейной жизни. Мадам Шевич сейчас живет в Мюнхене. Наш великий романист и поэт Джордж Мередит обессмертил ее в «Трагических комедиантах».

VIII. СПИСОК СТА ЛУЧШИХ КНИГ ЛОРДА АКТОНА

Все слышали о «Ста лучших книгах» лорда Эйвбери (сэра Джона Лаббока), но не все — о списке лорда Актона. Привилегия «Пэлл Мэлл Мэгэзин» [225] — опубликовать этот последний список, окончательное впечатление о чтении одного из самых образованных людей, которых знала Англия в наше время. Данный список — это, так сказать, пропущенная глава книги, которая была одним из успехов своего года — «Письма лорда Актона мисс Мэри Гладстон», опубликованной мистером Джорджем Алленом. Эта серия писем была очень приятным чтением. Они показали лорда Актона не как «сухаря», а как очень человечного персонажа, с симпатиями, неизменно находящимися в нужном месте.

Нельзя сказать, что его литературные интересы были ограничены, ибо он с жадностью читал историю и биографии и, вероятно, знал о теологии больше, чем любой другой мирянин современности. В художественной литературе, однако, его критический инстинкт был, пожалуй, менее острым. Он назвал Гейне «плохим вторым после Шиллера в поэзии», что абсурдно; и он считал Джордж Элиот величайшей из современных романисток. Придя к последнему суждению, он имел оправдание в виде личной дружбы и восхищения женщиной, чьи блестящие интеллектуальные дарования были неоспоримы.

В одном письме мы находим лорда Актона, обсуждающего с мисс Гладстон вечный вопрос о ста лучших книгах. Сэр Джон Лаббок жаловался ей на отсутствие руководства или высшего авторитета в выборе книг. Лорд Актон ответил, что, «хотя ему есть чему поучиться в более серьезной стороне человеческого знания», сэр Джон осуществит свою схему лучше, чем кто-либо другой. Мы все знаем, что сэр Джон Лаббок попытался сделать это на лекции, прочитанной в Колледже для рабочих на Грейт-Ормонд-стрит; что эта лекция была перепечатана снова и снова в книге под названием «Удовольствия жизни», и что издатели продали более двухсот тысяч экземпляров — своего рода успех, который мог бы заставить некоторых наших популярных романистов позеленеть от зависти. Позже в переписке лорд Актон процитировал одного из пап, который сказал, что «пятьдесят книг включали бы в себя каждую хорошую идею в мире». «Но, — продолжил лорд Актон, — литература с тех пор удвоилась, и было бы трудно обойтись сотней».

Лорда Актона посетила счастливая мысль, что он хотел бы, чтобы каждый из его друзей и знакомых назвал свои идеальные сто лучших книг — как, например, епископ Лайтфут, декан Черч, декан Стэнли, каноник Лиддон, профессор Макс Мюллер, мистер Дж. Р. Лоуэлл, профессор Э. А. Фримен, мистер У. Э. Х. Леки, мистер Джон Морли, сэр Генри Мейн, герцог Аргайл, лорд Теннисон, кардинал Ньюмен, мистер Гладстон, Мэтью Арнольд, профессор Голдвин Смит, мистер Р. Х. Хаттон, мистер Марк Паттисон и мистер Дж. А. Саймондс. Как ни странно, он думал, что между этими писателями будет удивительное согласие относительно того, какие книги являются ста лучшими. Я почти уверен, однако, что между конкурирующими школами мысли — светской и церковной — скажем, между мистером Джоном Морли и кардиналом Ньюменом, не нашлось бы и двадцати общих книг. Но вероятно, что ни один из этих выдающихся людей не представил бы список, имеющий хоть какое-то сходство с остальными. Каждый записал бы свои сто любимых книг, и здесь, можно признать, кроется доказательство тщетности всех подобных попыток. Лучшие книги — это книги, которые больше всего помогли нам увидеть жизнь во всех ее сложных проявлениях, и каждому человеку нужна особая пища для ума, совсем не похожая на ту диету, которая лучше всего стимулирует его соседа. Пиша более года спустя, лорд Актон сказал, что только что составил список рекомендуемых авторов для своего сына, как компанию, которую он хотел бы, чтобы тот держал; но этот список недоступен — это не тот, что передо мной. Тот был составлен еще двенадцать месяцев спустя, когда мы находим лорда Актона, посылающего мисс Мэри Гладстон (миссис Дрю) свои собственные идеальные «сто лучших книг». Этот список напечатан сейчас впервые. Очевидно, мисс Гладстон возражала своему другу по поводу характера списка; но лорд Актон защищал его как, по его суждению, действительно сто лучших книг, помимо работ по физическим наукам — что он рассматривает принципы, которые каждый мыслящий человек должен понимать, и рассчитан, по сути, на то, чтобы дать ясный взгляд на различные силы, которые творят историю. «Мы не рассматриваем, — добавляет он, — что подойдет необразованному дикарю или неграмотной крестьянке, которые никогда не дочитали бы до конца «Подражание»».

Как бы то ни было, вот список лорда Актона, который миссис Дрю любезно предоставила редактору «Пэлл Мэлл Мэгэзин». Я привожу также комментарий лорда Актона, с которого он начинается, и добавляю в сносках один или два факта о каждом из авторов:

* * * * *

«В ответ на вопрос: Какие сто книг в мире являются лучшими?

«Предполагая любого английского юношу, чье образование закончено, который знает обычные вещи и не готовится к профессии.

«Чтобы усовершенствовать свой ум и открыть окна во всех направлениях, чтобы поднять его до уровня своего века, чтобы он мог знать (20 или 30) сил, которые сделали наш мир таким, какой он есть, и до сих пор правят им, чтобы уберечь его от неожиданностей и от постоянных источников ошибок внутри, чтобы снабдить его как самыми сильными стимулами, так и самыми верными проводниками, чтобы придать силу, полноту, ясность, искренность, независимость, возвышенность, великодушие и безмятежность его уму, чтобы он мог знать метод и закон процесса, посредством которого побеждается ошибка и обретается истина, отличая знание от вероятности и предрассудок от веры, чтобы он мог научиться овладевать тем, что он отвергает, так же полно, как и тем, что он принимает, чтобы он мог понимать происхождение, а также силу и жизнеспособность систем и лучшие побуждения людей, которые ошибаются, чтобы закалить его против очарования литературной красоты и таланта; так что каждая книга, полностью усвоенная, должна стать началом новой жизни и сделать из него нового человека — этот список представляется»:

1. Платон — «Законы» — Введение Штейнхарта. [230a]

2. Аристотель — «Политика» — Комментарий Суземиля. [230b]

3. Эпиктет — «Энхиридион» — Комментарий Симпликия. [230c]

4. Св. Августин — «Письма». [230d]

5. «Commonitorium» св. Викентия. [231a]

6. Гуго Сен-Викторский — «О таинствах». [231b]

7. Св. Бонавентура — «Breviloquium». [231c]

8. Св. Фома Аквинский — «Сумма против язычников». [231d]

9. Данте — «Божественная комедия». [232a]

10. Раймунд Сабундский — «Естественная теология». [232b]

11. Николай Кузанский — «Вселенское согласие». [232c]

12. Эдуард Рейсс — «Библия». [232d]

13. Паскаль — «Мысли» — Издание Аве. [233a]

14. Мальбранш — «О поиске истины». [233b]

15. Баадер — «Спекулятивная догматика». [233c]

16. Молитор — «Философия истории». [233d]

17. Астье — «Дух Вине». [233e]

18. Пюнжер — «История философии религии». [234a]

19. Рот — «Теологическая этика». [234b]

20. Мартенсен — «Христианская этика». [234c]

21. Эттинген — «Моральная статистика». [234d]

22. Гартман — «Феноменология нравственного сознания». [234e]

23. Лейбниц — «Письма», под ред. Клоппа. [235a]

24. Брандис — «История философии». [235b]

25. Фишер — «Фрэнсис Бэкон». [235c]

26. Целлер — «Новейшая немецкая философия». [235d]

27. Бартоломесс — «Религиозные доктрины современной философии». [236a]

28. Гийон — «Английская мораль». [236b]

29. Ричль — «Возникновение древнекатолической церкви». [236c]

30. Ленинг — «История церковного права». [236d]

31. Баур — «Лекции по истории догматов». [237a]

32. Фенелон — «Переписка». [237b]

33. Ньюмен — «Теория развития». [237c]

34. Мозли — «Университетские проповеди». [237d]

35. Шнекенбургер — «Сравнительное изложение». [238a]

36. Хундесхаген — «История церковного устройства». [238b]

37. Швейцер — «Протестантские центральные догматы». [238c]

38. Гасс — «История лютеранской догматики». [238d]

39. Карт — «История религиозного движения в кантоне Во». [238e]

40. Блондель — «О примате». [239a]

41. Ле Блан де Болье — «Тезисы». [239b]

42. Тирш — «Лекции о католицизме». [239c]

43. Мёлер — «Новые исследования». [239d]

44. Шерер — «Смесь религиозной критики». [240a]

45. Гукер — «Церковное устройство». [240b]

46. Вайнгартен — «Революционные церкви Англии». [240c]

47. Клифот — «Восемь книг о церкви». [240d]

48. Лоран — «Этюды по истории человечества». [240e]

49. Феррари — «Революции Италии». [241a]

50. Ланге — «История материализма». [241b]

51. Гвиччардини — «Политические записки». [241c]

52. Дюперрон — «Посольства». [241d]

53. Ришелье — «Политическое завещание». [242a]

54. Сочинения Харрингтона. [242b]

55. Минье — «Переговоры о наследстве Испании». [242c]

56. Руссо — «Рассуждения о Польше». [243a]

57. Фонсен — «Министерство Тюрго». [243b]

58. Переписка Берка. [243c]

59. Лас Каз — «Мемориал Святой Елены». [243d]

60. Хольцендорф — «Систематическая энциклопедия права». [244a]

61. Иеринг — «Дух римского права». [244b]

62. Гейб — «Уголовное право». [244c]

63. Мейн — «Древнее право». [245a]

64. Гирке — «Право товариществ». [245b]

65. Шталь — «Философия права». [245c]

66. Генц — «Переписка с Адамом Мюллером». [246a]

67. Фольграф — «Полигнозия». [246b]

68. Франц — «Критика всех партий». [246c]

69. Де Местр — «Рассуждения о Франции». [246d]

70. Доносо Кортес — «Политические сочинения». [247a]

71. Перин — «О богатстве в христианских обществах». [247b]

72. Ле Пле — «Социальная реформа». [247c]

73. Риль — «Гражданское общество». [247d]

74. Сисмонди — «Этюды о конституциях свободных народов». [248a]

75. Росси — «Курс конституционного права». [248b]

76. Барант — «Жизнь Руайе-Коллара». [248c]

77. Дювержье де Оран — «История парламентского правительства». [249a]

78. Мэдисон — «Дебаты Конгресса Конфедерации». [249b]

79. Гамильтон — «Федералист». [249c]

80. Кэлхун — «Эссе о правительстве». [249d]

81. Дюмон — «Анархические софизмы». [250a]

82. Кине — «Французская революция». [250b]

83. Штейн — «Социализм во Франции». [250c]

84. Лассаль — «Система приобретенных прав». [251a]

85. Тониссен — «Социализм с древности». [251b]

86. Консидеран — «Социальные судьбы». [251c]

87. Рошер — «Национальная экономика». [251d]

89. Милль — «Система логики». [251e]

90. Кольридж — «Пособие к размышлению». [252a]

91. Радовиц — «Фрагменты». [252b]

92. Джоберти — «Мысли». [252c]

93. Гумбольдт — «Космос». [253a]

94. Де Кандоль — «История наук и ученых». [253b]

95. Дарвин — «Происхождение видов». [253c]

96. Литтре — «Фрагменты философии». [253d]

97. Курно — «Сцепление фундаментальных идей». [253e]

98. Ежемесячники научных обществ. [254]

Этот список, написанный в 1883 году в дневнике мисс Гладстон (миссис Дрю), всегда будет представлять интерес для истории человеческого разума.

Но мои читатели, я полагаю, по большей части согласятся со мной, что есть и другие, помимо необразованных дикарей и неграмотных крестьянок, для которых такой список совершенно невыполним. Он указывает на огромное предпочтение, которое в целом лорд Актон отдавал «литературе знания» перед «литературой силы», используя знаменитое различие Де Квинси. За исключением «Божественной комедии» Данте, практически нет ни одной книги, которая имела бы хоть какое-то право на место в «литературе силы», литературе, которую многие из нас считают единственной вещью в мире книг, заслуживающей внимания. Здесь есть великая философия и высокая мысль. Кто бы хоть на мгновение захотел преуменьшить значение св. Бонавентуры, Серафического доктора, или Аквинского, Ангельского доктора? Платон и Паскаль, Мальбранш и Фенелон, Боссюэ и Макиавелли — все они среди бессмертных мира. И все же время от времени мы приходим в недоумение, обнаруживая наименее важную книгу известного автора — как, например, «Польшу» Руссо вместо «Исповеди» и «Пособие к размышлению» Кольриджа вместо «Стихотворений» или «Литературной биографии». Подумайте об историке, чей идеал исторической работы был настолько высок, что он презирал всех, кто работал только с печатными документами, выбирая «Мемориал Святой Елены» Лас Каза в предпочтение не только сотне подобных компиляций об изгнании Наполеона, но и в предпочтение Фукидиду, Геродоту и Гиббону.

Иногда лорд Актон называет теолога, который совершенно устарел, иногда философа, который находится в том же положении. Но в целом это увлекательный список как указатель того, что хорошо подготовленный ум считал благороднейшим умственным снаряжением для жизненного пути. В лучшем случае, это правда, он представлял бы лишь половину жизни. Но лорд Актон признавал это, когда просил, чтобы люди были «закалены против очарования литературной красоты и таланта», и он предполагал в любом случае, что все книги по эстетической литературе, лучшая поэзия и лучшая история уже были прочитаны, как он, несомненно, их читал.

«Очарование литературной красоты и таланта!» Вот в чем весь вопрос. Ничто действительно не имеет значения для среднего человека, насколько это касается книг, кроме этого очарования, и я критикую список лорда Актона для среднего человека. Студенту, который вышел за его пределы, не нужно беспокоиться о классифицированных списках. Он может читать своего Платона и Аристотеля, своего Паскаля и Ньюмена, своих христианских апологетов и немецких теологов, как он пожелает; или он может читать в каком-то другом, совершенно ином направлении. Руководство невозможно для ума на такой стадии развития, которую имел в виду лорд Актон.

Только умы на более примитивной стадии культуры, чем та, которую мог себе представить этот самый ученый и самый образованный человек, могли бы получить пользу от советов по чтению. Действительно, при контакте с каким-то высшим умом, который из своего богатого багажа культуры мог бы посоветовать книги, которые можно было бы наиболее выгодно прочитать, я мог бы представить, что совет был бы полезен. Это не имело бы никакой ценности, правда, для необразованного дикаря или неграмотного крестьянина, но для юноши, только что вышедшего из школьных учебников и современной беллетристики, для молодой девушки, собирающейся вступить в жизнь в ее более серьезных аспектах, это было бы чрезвычайно полезно. Именно о таких думал мистер Рескин, когда писал о «Сокровищах королей» в «Сезаме и лилиях», и та же мысль, несомненно, была в уме сэра Джона Лаббока, когда он читал лекции о «Ста лучших книгах». Но список лорда Эйвбери имел свои ограничения, как мне кажется, для любого, кто интересуется хорошей литературой и руководством к ее чтению. Дать «Скотта» как одну книгу, а «Шекспира» как другую — это, я полагаю, уклониться от большой ответственности выбора. Скотт — это целая библиотека, Шекспир — еще одна. Можно дать «Китса» или «Шелли», потому что они более ограничены в количестве. Даже назвать романы Чарльза Кингсли и Бульвера Литтона в этой избранной сотне означало продемонстрировать людям этого поколения, что лорд Эйвбери, будучи представителем более раннего, имел пристрастие в пользу книг, из которых мы все вырастаем. Включить «Логику» Милля — значит игнорировать Дух Времени, действующий на философию; включить «Идиллии» Теннисона — его действие на поэзию. Милль и Теннисон всегда будут жить в литературе, но, я думаю, не этими книгами.

Но факт в том, что нет никакой возможности назвать сто лучших книг. Никто не мог бы поспорить с лордом Эйвбери, если бы он назвал их своими ста собственными любимыми книгами среди книг мира. Тем не менее, это могли быть его сто; это никак не могли быть чьи-то еще сто, потому что каждый образованный человек должен сделать свой собственный выбор. Нет! Называние ста лучших книг для любой широкой, общей аудитории совершенно невозможно. Все, что возможно в такой связи, — это решительно заявить, что существует очень мало книг, которые одинаково подходят для любого типа интеллекта. Темперамент, так же как и интеллектуальные способности, так много значат в чтении. Возьмем, например, «Подражание Христу». Джордж Элиот, хотя и не была христианкой, находила его удовлетворяющим душу. Теккерей, как я думаю, более крепкий интеллект, находил его почти таким же вредным, как и Эжен Сю, чьи анафемы в романе «Вечный жид» помнят все. Другие книги, которые стали результатом благочестия ума, оставляют меньше места для разногласий. Конечно, «Божественная комедия» Данте и «Путь паломника» Баньяна имеют универсальную привлекательность. Это универсальное обращение — тот момент, в котором только и возможно руководство. Есть великие книги, которые могут быть прочитаны только немногими, но, безусловно, самые великие обращаются одинаково к образованным и неграмотным, к человеку с богатыми интеллектуальными способностями и к человеку, для которого все процессы рассуждения непостижимы. «Гамлет» — это чудесный тест этого качества. Он «держит сцену» в маленьком провинциальном театре, его разыгрывает мистер Краммлс перед неграмотным крестьянством, и его исполняет величайший актер перед самой избранной городской аудиторией. Он становится предметом изучения ученых комментаторов. Он всеобъемлющ.

Есть ли в английском языке, включая переводы, сто книг, которые выдерживают проверку так, как ее выдерживает «Гамлет»? Никакие два человека не составили бы одинаковый список книг, которые отвечают этому требованию универсальной привлекательности, и, очевидно, каждая нация должна составить свой собственный список. Мой — для английских мальчиков и девочек, только вступающих в юность, или для тех, кто не имел образовательных преимуществ в ранние годы. Я исключаю живущих писателей и даю сотню в четырех группах.

ПОЭЗИЯ.

1. Библия.

2. «Одиссея» в переводе Бутчера и Лэнга.

3. «Илиада» в переводе Лэнга, Лифа и Майерса.

4. Эсхил в переводе Джорджа Уорра.

5. Софокл в переводе Дж. С. Филлимора.
6. Еврипид в переводе Гилберта Маррея.
7. Вергилий в переводе Драйдена.

8. Катулл в переводе Теодора Мартина.

9. Гораций в переводе Теодора Мартина.

10. Данте в переводе Кэри.

11. Шекспир, «Гамлет».

12. Чосер, «Кентерберийские рассказы».

13. Фицджеральд, «Омар Хайям».

14. Гёте, «Фауст».

15. Шелли.

16. Байрон.

17. Вордсворт.

18. Китс.

19. Бёрнс.

20. Кольридж.

21. Купер.

22. Крабб.

23. Теннисон.

24. Браунинг.

25. Мильтон.

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА.

1. «Тысяча и одна ночь».

2. «Дон Кихот» Сервантеса.

3. «Путь паломника» Баньяна.

4. «Робинзон Крузо» Дефо.

5. «Путешествия Гулливера» Свифта.

6. «Кларисса» Ричардсона.

7. «Том Джонс» Филдинга.

8. «Расселас» Джонсона.

9. «Векфильдский священник» Голдсмита.

10. «Сентиментальное путешествие» Стерна.

11. «Аббатство кошмаров» Пикока.

12. «Кенилворт» Вальтера Скотта.

13. «Отец Горио» Бальзака.

14. «Три мушкетера» Дюма.

15. «Ярмарка тщеславия» Теккерея.

16. «Виллет» Шарлотты Бронте.

17. «Дэвид Копперфильд» Чарльза Диккенса.

18. «Барчестерские башни» Энтони Троллопа.

19. «Декамерон» Боккаччо.

20. «Грозовой перевал» Эмили Бронте.

21. «Воспитание чувств» Чарльза Рида.

22. «Отверженные» Виктора Гюго.

23. «Крэнфорд» миссис Гаскелл.

24. «Консуэло» Жорж Санд.

25. «Чарльз О’Мэлли» Чарльза Левера.

РАЗНОЕ. ИСТОРИЯ, ЭССЕ И Т. Д.

1. Маколей, «История Англии».

2. Карлейль, «Прошлое и настоящее».

3. Мотли, «Нидерландская республика».

4. Гиббон, «История упадка и разрушения Римской империи».

5. Плутарх, «Сравнительные жизнеописания».

6. Монтень, «Опыты».

7. Ричард Стил, «Эссе».

8. Лэм, «Очерки Элии».

9. Де Квинси, «Исповедь англичанина, употребляющего опиум».

10. Хэзлитт, «Эссе».

11. Борроу, «Лавенгро».

12. Эмерсон, «Представители человечества».

13. Лэндор, «Воображаемые беседы».

14. Арнольд, «Эссе о критике».

15. Геродот в переводе Маколея.

16. Хауэлл, «Дружеские письма».

17. Бакл, «История цивилизации».

18. Тацит в переводе Чёрча и Бродрибба.

19. Митфорд, «Наша деревня».

20. Грин, «Краткая история английского народа».

21. Тэн, «Старый порядок».

22. Бурьен, «Наполеон».

23. Токвиль, «Демократия в Америке».

24. Уолтон, «Искусный рыболов».

25. Уайт, «Естественная история Селборна».

БИОГРАФИИ И АВТОБИОГРАФИИ.

1. Босуэлл, «Жизнь Сэмюэла Джонсона».

2. Локхарт, «Жизнь Вальтера Скотта».

3. «Дневник» Пипса.

4. «Письма» Уолпола.

5. «Мемуары графа де Грамона».

6. «Письма» Грея.

7. Саути, «Жизнь Нельсона».

8. Мур, «Жизнь Байрона».

9. Хогг, «Жизнь Шелли».

10. Руссо, «Исповедь».

11. Фруд, «Жизнь Карлейля».

12. Роджерс, «Застольные беседы».

13. «Исповедь» святого Августина.

14. «Журнал» Амиеля.

15. «Размышления» Марка Аврелия.

16. Льюис, «Жизнь Гёте».

17. Сайм, «Жизнь Лессинга».

18. Франклин, «Автобиография».

19. «Мемуары» Гревилла.

20. Форстер, «Жизнь Диккенса».

21. «Дневник» мадам д’Арбле.

22. Ньюмен, «Апология».

23. «Письма Пастонов».

24. «Автобиография» Челлини.

25. Браун, «Религия врача».

Большинство моих читателей прочли каждую из этих книг. Я предлагаю этот список как пробную попытку составить сотню книг, с которых стоит начать библиотеку. Юный студент найдет здесь много интересного и, безусловно, ничего такого, что могло бы его утомить. Эти книги не сделают его педантом, как, по словам мистера Джеймса Пейна, сделал бы список лорда Эвбери. Они сделают скучного человека менее скучным, а умного — еще умнее. Здесь собрано хорошее, бодрое, здоровое чтение для мальчиков и девочек, для мужчин и женщин. Есть много грехов упущения, но нет ни одного греха совершения. Наш юный друг достаточно быстро пополнит этот список, но в нем нет ничего, что он не мог бы прочесть с пользой. Эти книги, повторяю, обращены ко всем. И ученый муж, и неуч найдут в них удовольствие. Они, как и «Гамлет», представляют общечеловеческий интерес. Преданность науке не повредит вкусу к ним, как и страсть к абстрактным размышлениям. Даже те, кто «лучше разбирается в грамматике, чем в поэзии», не смогут не оценить их по достоинству. В основном эти сто книг станут сотней лучших книг для многих моих читателей, которые вполне способны выбирать самостоятельно. Последний совет. Пусть юный читатель не покупает сразу большое количество книг и не поддается соблазну подписаться на какую-нибудь дешевую серию, которая избавит его от хлопот по выбору. Возможно, позже он купит много книг из таких дешевых серий, но, думаю, не свою первую сотню. Их следует приобретать, откладывая деньги, и покупать, тщательно все обдумав. Покупка книги должна стать для юного книголюба самым торжественным актом.

Батлер и Таннер, типография «Селвуд», Фрум и Лондон

Примечания:

[3] Ричард Гарнетт (1835–1906) был сыном филолога того же имени, который некоторое время был священником-викарием Личфилдского собора. Он присутствовал на праздновании юбилея Джонсона 18 сентября 1905 года и предложил тост за «бессмертную память доктора Джонсона». Он скончался в следующую Страстную пятницу, 13 апреля, и был похоронен на Хайгейтском кладбище 17 апреля 1906 года.

[6] Анна Сьюард (1747–1809). Ее произведения были опубликованы после ее смерти: «Поэтические произведения Анны Сьюард. С отрывками из ее литературной переписки». Под редакцией Уолтера Скотта, эсквайра. В трех томах — Джон Баллантайн и Ко, 1810. «Письма Анны Сьюард, написанные в период с 1784 по 1807 год». В шести томах. Арчибальд Констебль и Ко, 1811. Один биограф называет ее письма «длинными и цветистыми», но с помощью того, что Скотт называет «похвальной практикой пропуска», они вполне занимательны.

[8] Сэр Роберт Томас Уайт-Томсон, кавалер ордена Бани, написал мне по поводу этой оценки мисс Сьюард из Брумфорд-Мэнор, Эксборн, Северный Девон, и его письмо показалось мне достаточно важным с генеалогической точки зрения, чтобы я попросил его разрешения сделать из него выдержку: «Я прочел ваше выступление в личфилдской газете. Помимо более широкого и важного значения ваших слов, те, что касались семьи Сьюард, были особенно приятны мне. Вы поймете это, когда я скажу вам, что, за исключением портрета Анны работы Ромни и нескольких других предметов, оставленных ею по завещанию, мой дед, Томас Уайт из Личфилд-Клоуз, ее двоюродный брат и наследник остаточного имущества, стал владельцем всего содержимого ее дома. Некоторые книги и гравюры были проданы с аукциона, но остальные были бережно сохранены и перешли ко мне после смерти моей матери в 1860 году. Таким образом, будучи “в некотором роде” представителем “Личфилдского лебедя”, вы легко поймете, что значит для меня такая оценка ее личности, как ваша. Конечно, я знаю ее слабые стороны и то, как глиняный горшок должен страдать, пытаясь “столкнуться” с железным горшком на середине потока, но я также знаю, что она была незаурядной личностью в свое время, когда уровень женской культуры был низок, и я был возмущен некоторыми вещами, которые о ней писали. Миссис Олифант по-доброму отзывается о ней в своей “Литературной истории Англии”, а теперь у меня есть ваша “оценка” ее, за которую я прошу принять мою благодарность».

[15] Однажды, безусловно, в строках «На смерть мистера Роберта Левета»:—

Испытанный годами перемен, / Левет сошел в могилу, верный друг, / Услужлив, чист, искренен был он, / И для лишенных всех друзей — их друг.

[18] «Молитвы и размышления»: составлены Сэмюэлом Джонсоном, доктором права, и опубликованы по его рукописям Джорджем Страханом, доктором богословия, пребендарием Рочестера и викарием Ислингтона в Миддлсексе, 1785 г. Доктор Биркбек Хилл предполагает, что Джонсон не мог планировать публикацию этого труда в полном объеме, но мир стал лучше благодаря этому самораскрытию, несмотря на замечание Купера в письме к Ньютону (27 августа 1785 г.), что «издатель его не является ни другом дела религии, ни другом памяти автора; ибо, судя по тому образцу, который дошел до нас, он содержит лишь такой материал, который имеет прямое стремление выставить и то, и другое на посмешище».

[19] Существует издание с кратким введением Огастина Биррелла, опубликованное Эллиотом Стоком в 1904 году, и другое, с введением «Г. К.», выпущенное Г. Р. Алленсоном в 1906 году.

[31] Преподобный Ангус Маккей, автор книги «Бронте в фактах и вымысле». Он был настоятелем церкви Святой Троицы на Дин-Бридж в Эдинбурге, когда скончался в возрасте 54 лет в первый день Нового года, 1907 года. Ранее он был викарием в Олни.

[34] Джон Ньютон (1725–1807) был капитаном работоргового судна до своего «обращения». Он стал викарием Олни в 1764 году и опубликовал знаменитые «Гимны Олни» вместе с Купером в 1779 году. В 1780 году Ньютон стал популярным настоятелем церкви Святой Марии Вулнот в Лондоне.

[35] См. «Купера» в серии Globe с введением преподобного Уильяма Бенема, настоятеля церкви Святого Эдмунда на Ломбард-стрит. Каноник Бенем написал много книг, но он не создал ничего лучше этого прекрасного введения, которое впервые появилось в 1870 году.

[36] Томас Скотт (1747–1821). Его комментарии впервые появились в еженедельных выпусках в период между 1788 и 1792 годами и были впервые изданы в десяти томах в 1823–1825 годах. Он был настоятелем в Астин-Сэндфорд в Бакингемшире с 1801 года до своей смерти. Его «Жизнь» была опубликована его сыном, преподобным Джоном Скоттом, в 1822 году.

[37] Томас Перси (1729–1811) стал викарием в Истон-Модит, Нортгемптоншир, в 1753 году. Джонсон посетил его там в 1764 году. В 1765 году Перси опубликовал свои «Памятники старинной английской поэзии». Он стал епископом Дромора в 1782 году.

[38a] Уильям Хейли (1745–1820) считался великим поэтом своего времени и ставился в один ряд с Драйденом и Поупом. Он написал «Триумфы темперамента» (1781), «Триумфы музыки» (1804) и многие другие произведения; но он интересен здесь в силу своей книги «Жизнь и письма Уильяма Купера, эсквайра, с замечаниями об эпистолярных писателях», опубликованной в 1803 году.

[38b] Роберт Саути (1774–1843), чья «Жизнь и сочинения Купера» состоит из пятнадцати томов, опубликованных Болдуином и Крэдоком в период между 1835 и 1837 годами. Привлекательная форма, в которой представлены произведения, множество прекрасных стальных гравюр и отличный шрифт делают это издание до сих пор единственным способом для книголюбов приобщиться к Куперу. Саути пришлось выдержать конкуренцию со стороны преподобного Т. С. Гримшоу, который примерно в то же время выпустил в издательстве Saunders & Otley перепечатку биографии Хейли с большой частью переписки Купера, которой нет в томах Саути. Вся переписка была собрана мистером Томасом Райтом и опубликована издательством Hodder & Stoughton в 1904 году.

[38c] Уолтер Бэджот (1826–1877) в своих «Литературных этюдах». Джеймс Рассел Лоуэлл (1819–1891) в своих «Эссе». Миссис Олифант (1828–1897) в своей «Литературной истории Англии»; и Джордж Элиот (1819–1880) в своих «Эссе» («Мирское и иное»).

[44] Не имеет никакого отношения к предмету тот факт, что ужасы Бастилии во время ее падения были сильно преувеличены.

[47] «Богословие в английских поэтах», автор Стопфорд А. Брук.

[56] Мистер Лесли Стивен, ставший сэром Лесли Стивен, кавалером ордена Бани, в 1902 году, родился в 1832 году и умер в 1904 году. Помимо статьи в «Национальном биографическом словаре», у этого великого критика есть статья «Купер и Руссо» в его книге «Часы в библиотеке».

[62] Сэр Джон Фенн (1739–1794), антиквар, получил оригиналы «Писем Пастонов» от Томаса Уорта, химика из Дисса. Следующие строки были впервые напечатаны в «Собрании стихотворений Купера» мистером Дж. К. Бейли в его замечательном издании 1906 года, опубликованном издательством Methuen:—

Два предзнаменования кажутся благоприятными для моей славы, / Ваша супруга бальзамирует мои стихи, а вы — мое имя; / Имя, которое, отбросив всякое самодовольство, / Принадлежит тому, кто чтит в своем сердце / Мудрых и добрых, и поэтому из немногих, / Известных этими титулами, сэр, и ваших, и вас самих.

Они были написаны, чтобы порадовать его двоюродного брата Джона Джонсона, который должен был оказать услугу Фенну, предоставив ему автограф Купера.

[66] Эдвард Стэнли (1779–1849), отец Артура Пенрина Стэнли (1815–1881), декана Вестминстера, был епископом Нориджа с 1837 по 1849 год.

[80] Падчерица Борроу, Генриетта Кларк, вышла замуж за Джеймса МакОубри, ирландского врача. Она пережила Борроу на много лет, скончавшись в Грейт-Ярмуте в 1904 году. Все ее литературное наследство, включая множество интересных рукописей, было передано мне ее душеприказчиком, мистером Хьюбертом Смитом, и они будут использованы в моей готовящейся биографии Борроу.

[84] Я рискнул попросить моего друга мистера Биррелла написать несколько строк для моей нориджской аудитории, и он прислал мне следующее характерное письмо от 8 декабря 1903 года:—

«...Что касается меня, я бы оставил Джорджа Борроу в покое, чтобы он сам мог постоять за себя, точно так же, как Изопель Бернерс научилась постоять за себя в большом доме в Лонг-Мелфорде. У него есть притягательный голос, который, как только достигает слуха прирожденного борровиста, заставляет этого счастливчика встать и следовать за своим учителем до конца главы».

«Однако, если вы настаиваете на том, чтобы выйти на дороги и изгороди и заставить путника — пусть даже глупца — войти и занять место на пиру “Лавенгро”, никто не сможет вас остановить».

«Главное — заставить людей читать книги Борроу: ничего другого сделать нельзя. Если после их прочтения некоторые энтузиасты примутся изучать цыганский язык и попытаются найти авторитетные источники о цыганах и цыганском фольклоре — что ж, пусть. Вскоре они могут узнать о цыганах больше, чем когда-либо знал Борроу, — но они никогда не напишут о них так, как он».

«Суть дела в том, чтобы наслаждаться книгами Борроу ради них самих. Что касается биографии Борроу, мне кажется, что он либо уже написал ее, либо она не стоит того, чтобы ее писать. В любом случае, ставьте книги на первое место, переиздавайте их так часто, как осмелитесь, без примечаний, комментариев или даже предисловий с оценками, и вы не можете не заслужить благодарность каждого истинного борровиста, который благодаря вашим усилиям впервые откроет для себя книги Борроу».

[97] М. Рене Юшон, который выступал перед гостями на праздновании юбилея Крабба, опубликовал свою книгу «Джордж Крабб и его время: критическое и биографическое исследование» в издательстве мистера Джона Мюррея в начале текущего, 1907 года.

[98] Этот упрек был снят с появлением «Полного собрания сочинений Джорджа Крабба» в трех томах серии Cambridge English Classics, опубликованного издательством Кембриджского университета под редакцией доктора А. У. Уорда, главы Питерхауса.

[100] Оригинал письма находится у мистера А. М. Бродли из Бридпорта. Оно перепечатано из «Переписки Хэнмера» в приложении к биографии М. Юшона.

[106] Но М. Юшон ясно дает понять в книге «Джордж Крабб и его время», что Крабб в последний момент отказался жениться на мисс Шарлотте Ридаут, которая, по-видимому, была искренне влюблена в него.

[138] Этот памятник, прекрасная статуя, обращенная к дому, который заменил тот, в котором жил сэр Томас Браун, был открыт в октябре 1905 года.

[144] Для каждого исследователя девять томов Каннингема были вытеснены с момента произнесения этой речи шестнадцатью томами «Писем Горация Уолпола», отредактированными миссис Пэджет Тойнби для издательства Clarendon Press.

[145] Однако можно представить и другую сторону картины. Гораций, говорит Каннингем («Письма» Уолпола, том I), ненавидел Норфолк, родину своего отца, и восхищался Кентом, родиной своей матери. «Он не любил норфолкский эль, норфолкскую репу, норфолкские клецки и норфолкских индеек. Его плоский, песчаный, лихорадочный пейзаж не был ему по вкусу». Ему очень нравилось то, что он так удачно называет “богатыми, синими видами Кента”».

[153] Голдсмит, несомненно, имел в виду не один случай, когда писал о:—

Милый Оберн! Прелестнейшая деревня равнины.

Лиссой, близ Баллимахона, Ирландия, послужил источником многих конкретных черт картины, но то, что автор опирался на свои впечатления от Хоутона, считают его главный биограф Джон Форстер, профессор Мэссон и другие, и только при допущении, что это английская деревня, можно объяснить эти строки:—

Было время, прежде чем начались беды Англии, / Когда каждый акр земли кормил своего человека.

[185] Первоначально написано как введение к изданию «Трагических комедиантов» мистера Джорджа Мередита, в которой Лассаль является героем. Это издание было опубликовано компанией Ward Lock & Bowden, которая впоследствии передала все права на него компании Archibald Constable & Co., благодаря любезности которой статья включена сюда.

[186] «Дневник» Лассаля под редакцией Пауля Линдау, 1891 г.

[187] «Полное собрание сочинений» Генриха Гейне, том XXII, стр. 84–99.

[188] Самый краткий отчет об этом деле содержится в рассказе Софи Солуцевой под названием «Любовный эпизод из жизни Фердинанда Лассаля». Эта брошюра, опубликованная на немецком, французском и русском языках, претендует на то, чтобы быть рассказом о любви Лассаля к молодой русской даме, Софи Солуцевой, примерно за два года до того, как он встретил Елену фон Дённигес. Он представлен как человек, находящийся в безумии страсти; дама, однако, отвергает как любовника того, кого она была готова боготворить как учителя. Почти нет сомнений в том, что вся эта история — вымысел, в котором значительную роль сыграла графиня фон Хацфельдт. Общественное мнение справедливо осудило графиню за то, что она сыграла неблаговидную роль в любовных отношениях между Лассалем и Еленой; а собственный рассказ Елены об этом деле в ее «Воспоминаниях» стал дополнительным ударом по псевдоподруге, которая могла бы так сильно помочь влюбленным. Что может быть естественнее, чем то, что графиня хотела ослабить силу обвинения Елены, подтвердив популярное и, по сути, точное суждение о том, что Лассаль был очень влюбчив, когда дело касалось женщин. Это она могла сделать, изобразив его чуть раньше в точно таком же рабстве, в каком он признавался Елене. То, что графиня написала или помогала писать этот сборник писем и дневников, однако, не уничтожает его ценности как свидетельства борьбы Лассаля от ее имени. Этот отчет, если он не написан самим Лассалем, был написан или вдохновлен другим великим действующим лицом драмы Хацфельдтов и поэтому может считаться довольно надежным руководством при пересказе этой истории. Мистер Израэль Зангвилл, уже после того, как вышесказанное было написано, опубликовал статью о Лассале в своей книге «Мечтатели гетто». Он принимает историю Софи Солуцевой за подлинную, но это лишь доверчивость искусного романиста.

[198] Дебаты в германском рейхстаге, 2 апреля 1881 г. Цитируется по У. Х. Доусону.

[213] «Разоблачения» Беккера, 1868 г.

[218] «Письма к Гансу фон Бюлову», 1885 г.

[225] Перепечатано с изменениями из «Pall Mall Magazine» за июль 1905 года с любезного разрешения владельца и редактора; а также мисс Мэри Гладстон (миссис Дрю), которой список книг был отправлен в письме.

[230a] Платон (427–347 до н. э.). Доктор Джоуэтт перевел «Законы». См. «Диалоги Платона с анализом и введениями Бенджамина Джоуэтта». В пяти томах. Том V. Издательство Clarendon Press.

[230b] Аристотель (384–322 до н. э.). Доктор Джоуэтт перевел «Политику» на английский язык. Два тома. Издательство Clarendon Press.

[230c] Эпиктет (родился в 50 г. н. э., умер в Риме, но дата неизвестна). Его «Энхиридион», сборник максим, был составлен его учеником Аррианом. Лучший перевод на английский язык — перевод Джорджа Лонга, впервые опубликованный в 1877 году. (George Bell.)

[230d] Святой Августин (353–430 н. э.). См. перевод его «Писем» под редакцией Мэри Эллис, опубликованный в 1890 году.

[231a] Святой Викентий Леринский — Vincentius Lirinensis. Уроженец Галлии. Монах в монастыре Лерин, напротив Канн. Умер около 450 года. В 434 году написал «Commonitorium adversus profanus omnium heretiecrum novitates». Он содержит знаменитый тройной критерий православия — «quod ubique, quod semper, quod ab omnibus creditum est» (то, во что верили повсюду, всегда и все). Напечатано в Париже в 1663 году и позднее. Также в «Patrologia Latina» Миня, том 50. Халлам называет этот текст «знаменитым правилом». Это все, что сейчас помнят о св. Викентии большинство образованных людей. В глубокой критической работе сэра Дж. К. Льюиса «Влияние авторитета в вопросах мнения» (2-е изд., 1875, стр. 57) показано, что он не имеет практической ценности. Мистер Гладстон сделал обзор этой работы Льюиса в «Nineteenth Century» в марте 1877 года.

[231b] Гуго Сен-Викторский (1097–1141), знаменитый мистик, родившийся в Ипре во Фландрии. Его собрание сочинений впервые появилось в Руане в 1648 году.

[231c] Святой Бонавентура (1221–1274 н. э.). Родился в Баньярее, близ Орвието, в Тоскане, стал монахом-францисканцем, а затем профессором богословия в Париже, где получил титул «Серафического доктора». Возведен в сан кардинала папой Григорием X, который отправил его своим легатом на Лионский собор, где он и скончался. В 1482 году был канонизирован. Его труды вышли в Риме в 1588–1596 годах.

[231d] Святой Фома Аквинский (1225–1274 н. э.). «Ангельский доктор» родился в замке Рокка-Секка близ Аквино, между Римом и Неаполем. Вступил в орден доминиканцев в 1243 году. В 1252 году отправился в Париж и достиг больших высот как богослов. За его «Суммой теологии» последовала «Сумма против язычников». Его труды были впервые собраны в 17 томах в 1570 году. Аквинский был канонизирован в 1323 году.

[232a] Данте (1265–1321 н. э.). «Божественная комедия» была переведена на английский язык многими учеными. Наиболее известны поэтические переводы Г. Ф. Кэри (1772–1844) и У. У. Лонгфелло (1807–1882), а также прозаические переводы (только «Ад») Джона Карлейля (1801–1879) и А. Дж. Батлера, в трех томах которого («Чистилище», «Рай» и «Ад») оригинал на итальянском языке можно изучать параллельно с переводом.

[232b] Раймунд Сабундский, врач из Тулузы XV века. Он опубликовал свою «Естественную теологию» в Страсбурге в 1496 году. «Я нашел замыслы автора превосходными, контекстуальную связь его работ хорошо продуманной, а его проект исполненным благочестия», — пишет Монтень, рассказывая нам о просьбе своего отца перевести «Естественную теологию» Сабунда. Перевод Флорио. Книга II, гл. XII.

[232c] Николай Кузанский (1401–1464 н. э.) родился в Кузе на Мозеле. Его «De Concordantia Catholica» был трактатом в пользу церковных соборов и против власти Папы. Он был возведен в сан кардинала папой Николаем V.

[232d] Эдуард Рейсс (1804–1891), профессор богословия, родившийся в Страсбурге. Опубликовал свою «Историю Нового Завета» в 1842 году и «Историю Ветхого Завета» в 1881 году. «Библия, новый перевод с введением и комментариями» появилась в 19 томах в период между 1874 и 1881 годами.

[233a] Паскаль, Блез (1623–1662). Родился в Клермон-Ферране в Оверни. Его «Письма к провинциалу», написанные в 1656–1657 годах, принесли ему славу благодаря нападкам на иезуитов. Его «Мысли» появились после его смерти, в 1669 году, и с тех пор переиздавались во многих формах, «отредактированные» многими школами мысли. Издание под редакцией Эрнеста Аве (1813–1889) было опубликовано в 1852 году.

[233b] Мальбранш, Николя (1638–1715). Родился в Париже. Труды Декарта привлекли его к философии. Знаменитое изречение «Мальбранш видел все вещи в Боге» относилось к его трактату «Разыскание истины», впервые опубликованному в 1674 году.

[233c] Баадер, Франц (1765–1841). Спекулятивный философ и богослов, родившийся в Мюнхене, который пытался примирить догматы Римской церкви с философией. Из его многочисленных работ здесь выбраны его «Лекции по спекулятивной догматике». Они появились в период между 1828 и 1838 годами в пяти частях.

[233d] Молитор, Франц Иосиф (1779–1860). Философский писатель, родившийся близ Франкфурта. Его «Философия истории, или О традиции» была опубликована в 4 томах в период между 1827 и 1853 годами.

[233e] Астье, Жан Фредерик (1822–1894). Французский протестантский богослов, занимавший кафедру богословия в Нью-Йорке с 1848 по 1853 год. В 1856 году стал профессором в Швейцарии. Опубликовал свой труд «Дух Александра Вине» в Париже в 1861 году. В 1882 году появился его труд «Вине легендарный и Вине исторический».

[234a] Пюнжер, Бернард (1850–1884). Богослов, чья «История философии религии» была очень популярна среди студентов-богословов во время ее публикации в 1880 году. Она была переиздана в 1887 году в английском переводе У. Хасти под названием «История христианской философии религии от Реформации до Канта». Пюнжер также написал «Учение о религии Канта», опубликованное в Йене в 1874 году.

[234b] Рот, Рихард (1799–1867). Протестантский богослов. Некоторое время был проповедником при прусском посольстве в Риме, а затем последовательно профессором богословия в Виттенберге, Гейдельберге и Бонне. Его «Богословская этика» появилась в Виттенберге в 3 томах в период между 1845 и 1848 годами.

[234c] Мартенсен, Ханс Лассен (1808–1884). Датский богослов, родился во Фленсбурге и умер в Копенгагене, где долгое время был профессором богословия. Стал епископом Зеландии. «Христианская этика» была одной из многих его работ. Он также написал «Христианскую догматику», «Христианское крещение» и «Жизнь Якоба Бёме».

[234d] Эттинген, Александр фон (1827–1905). Богослов и статистик, в основном связанный с Дерптом в Ливонии, где он учился с 1845 по 1849 год. Стал профессором богословия в его знаменитом университете. Его главная книга называется «Моральная статистика в ее значении для социальной этики».

[234e] Гартман, Карл Роберт Эдуард фон (1842–1906). Родился в Берлине, сын генерала Роберта фон Гартмана, некоторое время служил в артиллерии германской армии. Написал много философских работ. Его «Феноменология нравственного сознания» была опубликована в Берлине в 1879 году.

[235a] Лейбниц, Готфрид Вильгельм (1646–1716). Родился в Лейпциге, умер в Ганновере. Посещал Париж и Лондон, познакомился с Бойлем и Ньютоном. В 1676 году назначен библиотекарем в Ганновере. Его философские взгляды в основном извлечены из его писем. Издание «Писем» под редакцией Оно Клоппа (1822–1903) выходило в Ганновере в период между 1862 и 1884 годами в 11 томах.

[235b] Брандис, Кристиан Август (1790–1867). Философ и филолог, родился в Хильдесхайме, учился в Геттингене и Киле. Сопровождал Нибура в качестве секретаря посольства в Риме в 1816 году. В 1822 году стал профессором философии в Бонне. Его «Руководство по истории греко-римской философии», на которое, несомненно, здесь ссылается лорд Актон, было опубликовано в Берлине с большими интервалами (1835–1866) в 3 томах.

[235c] Фишер, Куно (1824–1907). Родился в Зандевальде в Силезии. В 1853 году правительством Бадена был лишен профессорской кафедры философии в Гейдельберге по обвинению в пантеизме, но в 1872 году был возвращен в Гейдельберг. Его главная книга — «История новой философии» (1852–1903). Его «Франц Бэкон Веруламский» появился в 1856 году, а «Фрэнсис Бэкон и его школа» составили 10-й том его «Истории».

[235d] Целлер, Эдуард (1814 — жив). Богослов и историк философии. Учился в Тюбингене и Берлине, стал профессором богословия в Берне, затем последовательно занимал кафедры в Гейдельберге и Берлине. Его многочисленные труды включают «Философию древних греков», «Платоновские исследования» и «Богословскую систему Цвингли».

[236a] Бартоломесс, Кристиан (1815–1856). Французский философ, родился в Гейзельбронне в Эльзасе. С 1853 года — профессор философии в Страсбурге. Умер в Нюрнберге. Написал «Жизнь Джордано Бруно», «Философскую историю Прусской академии, особенно при Фридрихе Великом», а также «Критическую историю религиозных доктрин современной философии», опубликованную в 2 томах в 1855 году.

[236b] Мадам Гюйон (1648–1717) родилась в Монтаржи во Франции, ее девичья фамилия — Жанна Мари Бувьер де ла Мот. В 16 лет вышла замуж за Жака Гюйона. Оставшись вдовой, она посвятила себя религиозному мистицизму, который вызывал бесконечные споры в последующие годы. Она была вынуждена покинуть Женеву, так как ее учение было объявлено еретическим. С 1695 по 1702 год она была заключена в Бастилию. Ее труды содержатся в 39 томах.

[236c] Ричль, Альбрехт (1822–1889). Профессор богословия, родился в Берлине, умер в Геттингене. Стал профессором богословия в Бонне, а позже в Геттингене. Написал много книг. Его работа «Возникновение древнекатолической церкви» впервые появилась в 1850 году.

[236d] Ленинг, Эдгар (1843 — жив), родился в Париже. Занимал профессорские кафедры в Страсбурге, Дерпте, Ростоке и Галле. Его «История немецкого церковного права» впервые появилась в 1878 году.

[237a] Баур, Фердинанд Кристиан (1792–1860). Родился в Шмидене, близ Каннштатта. Занимал различные богословские кафедры до Тюбингенской, которую занимал с 1826 года до своей смерти. Написал огромное количество богословских трудов, из которых его «Лекции по истории христианских догматов» были опубликованы в Лейпциге в 3 томах в период между 1865 и 1867 годами.

[237b] Фенелон, Франсуа де Салиньяк де ла Мот (1651–1715). Родился в Перигоре во Франции, знаменит как богослов и литератор, его «Телемак» живет в литературе. Его спор по поводу мадам Гюйон хорошо известен. Людовик XIV сделал его наставником своего внука, герцога Бургундского, а позже — архиепископом Камбре. Его «Переписка» была опубликована в период между 1727 и 1729 годами в 11 томах.

[237c] Ньюмен, Джон Генри (1801–1890). Знаменитый кардинал Римской церкви; родился в Лондоне, получил образование в Тринити-колледже в Оксфорде; первый викарий церкви Святой Марии в Оксфорде; принимал участие в Оксфордском движении с некоторыми из «Трактатов для нашего времени». Его «Apologia pro Vitâ Suâ» появилась в 1864 году, его «Сон Геронтия» — в 1865 году. У Ньюмена нет «Теории развития». Его «Эссе о развитии христианского учения» появилось в 1845 году, и на него ответил преподобный Дж. Б. Мозли в томе под названием «Теория развития».

[237d] Мозли, Джеймс Боулинг (1813–1878). Священнослужитель Церкви Англии; родился в Гейнсборо, получил образование в Ориел-колледже в Оксфорде; стал викарием в Олд-Шорхэме, каноником в Вустере, а в 1871 году — королевским профессором богословия в Оксфорде. Его «Оксфордские университетские проповеди» вышли в 1876 году.

[238a] Шнекенбургер, Маттиас (1804–1848). Протестантский богослов; родился в Тальхайме, скончался в Берне, где некоторое время был профессором богословия в недавно основанном университете. Его «Сравнительное изложение лютеранского и реформатского вероучений» было опубликовано в Штутгарте в двух томах в 1855 году.

[238b] Хундесхаген, Карл Бернхард (1810–1872). Протестантский богослов, занимавший профессорскую кафедру в Берне, позднее в Гейдельберге и, наконец, в Бонне, где и скончался. Среди его многочисленных трудов была работа о конфликте между лютеранской, кальвинистской и цвинглианской церквями. Его «Очерки по истории церковного устройства и церковной политики, в особенности протестантизма» были опубликованы в Висбадене в 1864 году в одном томе.

[238c] Швейцер, Александр (1808–1888). Богослов и проповедник, учившийся в Цюрихе и Берлине. Он написал свою «Автобиографию», которая была опубликована в Цюрихе через год после его смерти. Его книга «Протестантские центральные догматы в реформатской церкви» вышла в Цюрихе в двух томах в 1854 и 1856 годах.

[238d] Гасс, Вильгельм (1813–1889). Протестантский богослов; родился в Бреслау, скончался в Гейдельберге, где занимал кафедру богословия. Его самая известная книга — «История протестантской догматики», опубликованная в Берлине в 1854–1867 годах в четырех томах; именно на нее, несомненно, ссылается лорд Актон.

[238e] Карт, Жак Луи (1826 — вероятно, еще жив). Швейцарский пастор; родился в Женеве; автор многих книг, из которых та, что упомянута лордом Актоном, носит полное название «История религиозного и церковного движения в кантоне Во в первой половине XIX века». Она вышла в 1871–1880 годах в шести томах.

[239a] Блондель, Давид (1590–1655). Родился в Шалон-сюр-Марн во Франции; ученый богослов и историк, защищавший протестантскую позицию в споре с католиками. Был профессором истории в Амстердаме. Его труд «О примате Церкви» вышел в 1641 году.

[239b] Ле Блан де Болье, Луи (1614–1675). Французский протестантский богослов, пользовавшийся уважением обеих сторон; Тюренн обращался к нему с целью примирения церквей. Его позиция была обоснована перед Протестантской академией в Седане в определенных тезисах, опубликованных под названием «Седанские тезисы» в 1683 году.

[239c] Тирш, Генрих Вильгельм Иосия (1817–1885). Родился в Мюнхене, скончался в Базеле; некоторое время занимал кафедру богословия в Марбурге, затем стал главным пастором ирвингианской церкви в Германии, проповедуя во многих городах. Написал множество книг. Его «Лекции о католицизме и протестантизме» впервые вышли в 1846 году.

[239d] Мёлер, Иоганн Адам (1796–1838). Родился в Игерсхайме, скончался в Мюнхене. Католический богослов и профессор богословия в Тюбингене. Его «Новые исследования догматических противоречий между католиками и протестантами» были впервые опубликованы в Майнце в 1834 году.

[240a] Шерер, Эдмон (1815–1889). Французский богослов; родился в Париже, скончался в Версале. Некоторое время жил в Англии, затем был профессором экзегетики в Женеве. Долгие годы был одним из лидеров французской протестантской церкви. Его «Смесь религиозной критики» вышла в Париже в 1860 году.

[240b] Хукер, Ричард (1554–1600). Родился в Эксетере. В 1584 году стал ректором в Дрейтон-Бошане близ Тринга, а в следующем году — настоятелем Темпла. В 1591 году стал викарием в Боскомбе и субдеканом в Солсбери. Его «Законы церковного устройства» были опубликованы в 1594 году. В 1595 году он переехал в Бишопсборн близ Кентербери, где и скончался.

[240c] Вайнгартен, Герман (1834–1892). Протестантский церковный историк, родился в Берлине, где в 1868 году стал профессором, позднее последовательно занимал кафедры в Марбурге и Бреслау. Его книга «Революционные церкви Англии» вышла в 1868 году.

[240d] Клифот, Теодор Фридрих (1810–1895). Лютеранский богослов; родился в Кирхове в Мекленбурге, скончался в Шверине, где некоторое время был наставником великого герцога Мекленбург-Шверинского и занимал различные должности, связанные с этим государством. Написал множество богословских трудов. Его «Восемь книг о Церкви» были опубликованы в Шверине в одном томе в 1854 году.

[240e] Лоран, Франсуа (1810–1887). Родился в Люксембурге, скончался в Генте, где долгое время занимал профессорскую кафедру. Его главный труд, «Этюды по истории человечества: История международного права», был опубликован в Брюсселе в 18 томах в 1860–1870 годах.

[241a] Феррари, Джузеппе (1812–1876), родился в Милане, скончался в Риме. Добился славы как философ-историк. Занимал кафедру в Турине, а затем в Милане. Будучи членом парламента Пьемонта, был противником политики Кавура по объединению Италии. Его главный труд называется «История революций в Италии, или Гвельфы и Гибеллины», опубликован в Париже в четырех томах в 1856–1858 годах.

[241b] Ланге, Фридрих Альберт (1828–1875). Философ и экономист, родился в Вальде близ Золингена, скончался в Марбурге. Занимал профессорскую кафедру в Цюрихе, а позднее в Марбурге. Его самая известная книга, «История материализма и критика его значения в современности», впервые вышла в 1866 году. В Англии она была опубликована в 1878–1881 годах издательством Trubner в трех томах.

[241c] Гвиччардини, Франческо (1483–1540), итальянский историк и государственный деятель, родился во Флоренции. В 1512 году возглавил посольство от Флоренции ко двору Фердинанда Католика и обучался дипломатии в Испании. В 1515 году поступил на службу к папе Льву X. Его главный труд — «История Италии». «История Италии» (Istoria d’Italia) вышла во Флоренции в десяти томах в 1561–1564 годах. Его «Политические записки» (Recordi Politici) состоят из около 400 афоризмов на политические и социальные темы и были охарактеризованы одним итальянским критиком как «итальянская коррупция, кодифицированная и возведенная в правило жизни».

[241d] Дюперрон, Жак Дави (1556–1618), кардинал Церкви, родился в Сен-Ло. Был придворным проповедником при Генрихе III Французском и осудил Елизавету Английскую в надгробной речи по Марии Стюарт. Рассказывают, что однажды он продемонстрировал королю существование Бога, а когда его похвалили за неопровержимые аргументы, ответил, что готов привести столь же веские доводы, чтобы доказать, что Бога не существует. В 1591 году стал епископом Эврё.

[242a] Ришелье, кардинал (Арман-Жан дю Плесси) (1585–1642). Знаменитый министр Людовика XIII; родился в Париже в знатной пуатуской семье. В возрасте двадцати двух лет был назначен Генрихом IV епископом Люсона. Стал духовником Марии Медичи, регентши Франции. В 1622 году был возведен в сан кардинала. Написал множество книг, включая богословские труды, трагедии и собственные «Мемуары». Подлинность его «Политического завещания» оспаривалась Вольтером.

[242b] Харрингтон, Джеймс (1611–1677), родился в Аптоне, Нортгемптоншир; получил образование в Тринити-колледже в Кембридже. Путешествовал по континенту, но вернулся в Англию во время Гражданской войны, в которой, впрочем, не участвовал. Опубликовал свою «Океану» в 1656 году. Похоронен в церкви Святой Маргариты в Вестминстере, рядом с могилой сэра Уолтера Рэли. Его «Сочинения» в издании, выпущенном Милларом в 1737 году, содержали двадцать отдельных трактатов в дополнение к «Океане», но связанных с этой книгой.

[242c] Минье, Франсуа Огюст Мари (1796–1884). Историк; родился в Экс-ан-Провансе, скончался в Париже. Опубликовал свою «Историю Французской революции» в 1824 году. Его «Переговоры, относящиеся к испанскому наследству» вышли в четырех томах в 1836–1842 годах. Он также написал «Жизнь Франклина», «Историю Марии Стюарт» и множество других работ.

[243a] Руссо, Жан-Жак (1712–1778), знаменитый писатель, родился в Женеве, скончался в Эрменонвиле. Большая часть истории его жизни рассказана в его несравненной «Исповеди». В 1759 году он опубликовал «Новую Элоизу»; в 1762 году — «Эмиль, или О воспитании». Его «Соображения об образе правления в Польше» были написаны Руссо в 1769 году в ответ на просьбу применить его собственные теории к плану обновления правительства Польши, где в то время анархия достигла своего пика. Мистер Джон Морли («Руссо», том II) отзывается об этой брошюре с презрением в одной строке.

[243b] Фонсен, Пьер (1841 — еще жив). Французский профессор истории; родился в Лиможе, долгое время занимал важные официальные должности, связанные с образованием. Написал много книг, включая «Исторический атлас». Его «Эссе о министерстве Тюрго» вышло в 1876 году и было удостоено премии Французской академии.

[243c] Берк, Эдмунд (1729–1797), знаменитый государственный деятель, родился в Дублине, скончался в Биконсфилде, графство Бакингемшир, где и был похоронен. Его «В защиту естественного общества» вышла в 1756 году. Берк вошел в парламент от Вендовера в 1765 году, заседал от Бристоля в 1774–1780 годах и от Малтона в 1780–1794 годах. Его «Собрание сочинений» впервые вышло в 1792–1827 годах в восьми томах, первые три из которых были изданы при его жизни; его «Собрание сочинений и переписка» были опубликованы в восьми томах в 1852 году, но «Переписка» выходила отдельно в четырех томах в 1844 году.

[243d] Лас-Каз, Эммануэль Огюстен Дьёдонне Мари Жозеф (1766–1842). Получил образование в Военной школе в Париже, но поступил на службу во французский флот; эмигрировал во время Революции; сражался при Кибероне; преподавал французский язык в Лондоне; опубликовал в 1802 году свой «Исторический и географический атлас» под псевдонимом «Ле Саж». По возвращении во Францию был замечен Наполеоном, который сделал его графом Империи и отправил с несколькими важными поручениями. Во время изгнания Императора на Эльбе он снова уехал в Англию. Вернулся во время «Ста дней» и сопровождал Наполеона на остров Святой Елены. Там он день за днем записывал беседы великого изгнанника. Через восемнадцать месяцев был выслан сэром Хадсоном Лоу на мыс Доброй Надежды. Вернулся во Францию после смерти Наполеона и стал депутатом при Луи-Филиппе. Его «Мемориал Святой Елены», опубликованный в 1823–1824 годах, имел огромный успех.

[244a] Хольцендорф, Франц фон (1829–1889), был профессором юриспруденции сначала в Берлине, а затем в Мюнхене, где и скончался. Написал много книг, посвященных преступлениям и наказаниям, тюремным системам мира и т. д. Его «Энциклопедия правоведения в систематической и алфавитной обработке» была впервые опубликована в Лейпциге в 1870 и 1871 годах.

[244b] Иеринг, Рудольф фон (1818–1892), некоторое время был профессором в Базеле, Ростоке, Киле и Вене. Его «Дух римского права на различных ступенях его развития» вышел в Лейпциге в 1852–1865 годах и считается классикой юриспруденции.

[244c] Гайб, Карл Густав (1808–1864). Выдающийся криминолог. Был профессором в Цюрихе, а затем в Тюбингене, где и скончался. Написал много книг, самой важной из которых была «История римского уголовного процесса до смерти Юстиниана» (1842). Его «Учебник немецкого уголовного права» вышел в 1861 и 1862 годах, но так и не был завершен.

[245a] Мэн, сэр Генри Джеймс Самнер (1822–1888). Юрист; родился в Келсо, Шотландия; получил образование в школе Христа в Лондоне и в Пембрук-колледже в Кембридже; был королевским профессором гражданского права в Кембридже в 1847–1854 годах. В 1862 году стал юридическим членом Совета в Индии и занимал эту должность семь лет. В 1871 году стал рыцарем-командором ордена Звезды Индии и получил место в Индийском совете. В 1877 году был избран главой Тринити-холла в Кембридже, а в 1887 году стал профессором международного права имени Уэвелла в Кембридже. Скончался в Каннах. Его главный труд — «Древнее право: его связь с ранней историей общества и его отношение к современным идеям», впервые опубликованный в 1861 году.

[245b] Гирке, Отто Фридрих (1841 — еще жив), родился в Штеттине; был профессором права последовательно в Бреслау, Гейдельберге и Берлине. Участвовал во франко-германской войне 1870 года. Его главный труд, «Немецкое кооперативное право», вышел в трех томах в Берлине: первый — в 1868 году, третий — в 1881 году.

[245c] Шталь, Фридрих Юлиус (1802–1861), родился в Мюнхене в еврейской семье, скончался в Брюкенау. Занимал кафедры права и юриспруденции в Берлине и других городах, написал много книг. Его «Философия права в историческом аспекте» вышла в Гейдельберге в двух томах в 1830 и 1837 годах.

[246a] Генц, Фридрих фон (1764–1832). Выдающийся публицист и государственный деятель; родился в Бреслау, скончался в Вайнхаусе близ Вены; изучал юриспруденцию в Кёнигсберге. Одной из его первых литературных работ был перевод «Размышлений о Французской революции» Берка. Сыграл весьма значительную роль в объединении сил Европы против Наполеона в 1809–1815 годах. Был автором многих книг. Его «Переписка с Адамом Мюллером» была опубликована в Штутгарте в 1857 году — спустя долгое время после его смерти.

[246b] Фольграф, Карл Фридрих (1794–1863), некоторое время был профессором юриспруденции в Марбурге, где и скончался. Две его самые важные книги: (1) «Системы практической политики на Западе»; (2) «Первая попытка обоснования общей этнологии через антропологию и философии государства и права через этнологию или национальность народов», опубликованная в четырех томах в 1851–1855 годах. Именно в этом последнем томе есть раздел, посвященный полигнозии.

[246c] Франц, Константин (1817–1891). Выдающийся публицист; родился в Хальберштадте, скончался в Блазевице близ Дрездена, где прожил много лет. Некоторое время был германским консулом в Испании. Его великая доктрина, изложенная в книге «Мировая политика» (1883), заключалась в объединении Центральной Европы против растущей мощи России и Соединенных Штатов Америки. Его «Критика всех партий» была опубликована в Берлине в 1862 году.

[246d] Местр, Жозеф Мари, граф де (1753–1821). Выдающийся французский публицист; родился в Шамбери; учился в Туринском университете. Несколько лет жил в Лозанне, где в 1796 году опубликовал свои «Соображения о Французской революции».

[247a] Доносо Кортес, Хуан Франсиско (1809–1853). Знаменитый испанский публицист; родился в Эстремадуре; играл значительную роль в испанских делах при Марии-Кристине и королеве Изабелле. Некоторое время был послом Испании в Берлине, а затем во Франции, где и скончался в Париже. Много писал по таким вопросам, как Католическая церковь и социализм.

[247b] Перин, Анри Шарль Ксавье (1815 — ), бельгийский экономист, родился в Монсе; стал адвокатом в Брюсселе, а также профессором политической экономии в этом городе. Его книга «О богатстве в христианских обществах» вышла в Париже в двух томах в 1861 году.

[247c] Ле Пле, Пьер Гийом Фредерик (1806–1882). Родился в Онфлёре. Руководил организацией Парижских международных выставок 1855 и 1867 годов. Написал много книг. Его «Социальная реформа во Франции, выведенная из сравнительного наблюдения европейских народов» была опубликована в двух томах в 1864 году.

[247d] Риль, Вильгельм Генрих (1823–1897). Известный автор; родился в Бибрихе-на-Рейне, скончался в Мюнхене. Сотрудничал с несколькими немецкими газетами, с 1848 по 1851 год редактировал «Нассаускую всеобщую газету», с 1851 по 1853 год — «Аугсбургскую всеобщую газету», а впоследствии стал профессором литературы в Мюнхене. В 1885 году стал директором Баварского национального музея. Написал много книг, та, на которую ссылается лорд Актон, была опубликована в 1851 году под названием «Гражданское общество».

[248a] Сисмонди, Жан Шарль Леонар Симонд де (1773–1842), выдающийся историк итальянских республик, родился в Женеве в итальянской семье, происходившей из Пизы. Некоторое время жил в Англии. Его знаменитая книга «История итальянских республик Средневековья» вышла в 1807–1818 годах в 16 томах. Его «Этюды о конституциях свободных народов» были одной из многих других его книг.

[248b] Росси, Пеллегрино Луиджи Одоардо (1787–1848). Итальянский публицист; родился в Карраре. Горячо сочувствовал Французской революции и служил при Мюрате во время «Ста дней», после чего бежал в Женеву. В последующие годы стал натурализованным французом, занимал кафедру конституционного права и, наконец, стал пэром. В качестве графа Росси отправился с особым посольством в Рим. Был убит в этом городе во время беспорядков 1848 года. Его «Трактат о конституционном праве» вышел в двух томах.

[248c] Барант, Амабль Гийом Проспер Брюьер, барон де (1782–1868), историк и политик, родился в Риоме. В 1815 году Людовиком XVIII был назначен государственным советником, а в 1819 году — пэром Франции. В 1828 году был избран членом Французской академии. При Луи-Филиппе стал послом сначала в Турине, а затем в Санкт-Петербурге. После революции 1848 года полностью посвятил себя литературе. Написал множество исторических и литературных исследований, перевел произведения Шиллера на французский язык. Его «Политическая жизнь Руайе-Коллара» неоднократно переиздавалась.

[249a] Дювержье де Оранн, Проспер (1798–1881), был выдающимся французским публицистом, родился в Руане. В 1831 году был парламентским депутатом от Сансера и принимал участие в большинстве политических сражений последующих двадцати лет. Был изгнан из Франции во время государственного переворота, но вернулся в правление Наполеона III. С тех пор посвятил себя исключительно историческим исследованиям. Его «История парламентского правления во Франции», опубликованная в 1870 году, обеспечила ему избрание во Французскую академию.

[249b] Мэдисон, Джеймс (1751–1836). Четвертый президент Соединенных Штатов; родился в Порт-Конвее, Виргиния. Действовал вместе с Джеем и Гамильтоном на Конвенте, который разработал Конституцию, и написал вместе с ними «Федералист». Занимал пост президента два срока — с 1809 по 1817 год. Скончался в Монпелье, Виргиния. Его «Дебаты Конгресса Конфедерации» были опубликованы в сборнике Эллиота «Дебаты о штатных конвентах», 4 тома, Филадельфия, 1861 год.

[249c] Гамильтон, Александр (1757–1804). Великий американский государственный деятель, служивший в армии Вашингтона, а после войны ставший выдающимся юристом в Нью-Йорке. Написал пятьдесят одно из восьмидесяти пяти эссе «Федералиста». В 1789 году был назначен министром финансов Соединенных Штатов. В 1804 году был смертельно ранен на дуэли Аароном Бёрром. Его влияние на американскую Конституцию отводит ему важное место в анналах Республики.

[249d] Кэлхун, Джон Кэмпбелл (1782–1850). Американский государственный деятель; родился в округе Аббевилл, Южная Каролина, учился в Йеле. Будучи членом Конгресса, поддерживал войну с Великобританией в 1812–1815 годах. Дважды был вице-президентом Соединенных Штатов. Скончался в Вашингтоне. «Рассуждение о правительстве» и «Дискурс о Конституции и правительстве Соединенных Штатов» были написаны в последние месяцы его жизни. Его «Собрание сочинений» вышло в 1853–1854 годах.

[250a] Дюмон, Пьер Этьен Луи (1759–1829). Великий публицист; родился в Женеве, в Англии известен главным образом своей связью с Бентамом, которому служил редактором и интерпретатором. Много жил в Париже, Санкт-Петербурге и, прежде всего, в Лондоне, где знал Фокса, Шеридана и других знаменитых людей, а также обучал детей лорда Шелберна. «Анархические софизмы» Дюмона фигурируют в «Собрании сочинений» Бентама как «Анархические заблуждения».

[250b] Кине, Эдгар (1803–1875). Французский историк и философ; родился в Бурге, скончался в Париже. Его эпическая поэма «Агасфер» была внесена в Индекс запрещенных книг. Из его многочисленных книг наиболее известна «Французская революция». Она была написана в Швейцарии, где он находился в изгнании во время правления Наполеона III. Вернулся во Францию в 1870 году.

[250c] Штейн, Лоренц фон (1815–1890). Экономист, учился в Киле и Йене. В 1855 году стал профессором международного права в Вене. Писал книги по государственному управлению и международному праву. Его труд под названием «Социализм и коммунизм современной Франции» вышел в Лейпциге в 1843 году.

[251a] Лассаль, Фердинанд (1825–1864), знаменитый социал-демократ, был еврейского происхождения; родился в Бреслау. Принимал участие в революции 1848 года и получил шесть месяцев тюремного заключения. Был ранен на дуэли в Женеве из-за любовной истории и скончался два дня спустя. Его «Система приобретенных прав» вышла в 1861 году.

[251b] Тониссен, Жан Жозеф (1817–1891). Выдающийся юрист; родился в Бельгии. Учился в Льеже и Париже; стал профессором Католического университета в Лёвене; впоследствии стал государственным министром. Из его многочисленных трудов наиболее известен «Социализм от античности до французской конституции 1852 года».

[251c] Консидеран, Виктор (1808–1894). Родился в Салене и после революции 1848 года вошел в Палату депутатов. Отправился в Америку, чтобы основать колонию в Техасе, но разорился из-за этого эксперимента. Вернулся во Францию в 1869 году. Был автором многих социалистических трактатов.

[251d] Рошер, Вильгельм (1817–1894), экономист, родился в Ганновере. Занимал кафедру сначала в Гёттингене, а затем в Лейпциге, где и скончался. Его «История национальной экономии в Германии» вышла в Мюнхене в 1874 году.

[251e] Милль, Джон Стюарт (1806–1873), знаменитый публицист и автор, родился в Лондоне, получил образование у своего отца, Джеймса Милля (1773–1836). Служил в Индийском управлении в 1823–1858 годах; был членом парламента от Вестминстера в 1865–1868 годах. Его труды включают «Принципы политической экономии» (1848), «О свободе» (1859) и «Систему логики», которая впервые вышла в 1843 году.

[252a] Кольридж, Сэмюэл Тейлор (1772–1834), поэт и критик, родился в Оттери-Сент-Мэри, Девоншир; получил образование в школе Христа в Лондоне и в колледже Иисуса в Кембридже. В сборник «Лирические баллады» Вордсворта 1798 года Кольридж внес «Старого моряка», и именно этим и другими стихотворениями он снискал свою величайшую славу. Его лучшей прозаической работой была «Биографии литерария» (1817). Его «Пособие к размышлению» было впервые опубликовано в 1825 году.

[252b] Радовиц, Йозеф Мария фон (1797–1853). Прусский генерал и государственный деятель; родился в Бланкенберге, скончался в Берлине. Сражался в наполеоновских войнах и был ранен в битве под Лейпцигом. Впоследствии служил послом при различных германских дворах. Написал несколько трактатов, касающихся текущих событий, а его «Фрагменты» составляют IV и V тома его «Собрания сочинений» в пяти томах, которые были изданы в Берлине в 1852–1853 годах.

[252c] Джоберти, Винченцо (1801–1852). Итальянский государственный деятель и философ; родился в Турине, где впоследствии стал профессором богословия. Некоторое время был придворным капелланом, но его либеральные взгляды привели к изгнанию, и он удалился сначала в Париж, затем в Брюссель. Впоследствии прославился как неокатолик своей попыткой объединить веру с наукой и искусством, призывал к независимости и единству Италии. Его «Современный иезуит», опубликованный в 1847 году, произвел сенсацию. После нескольких лет участия во внутренней политике был назначен королем Виктором Эммануилом послом в Париже. Примечательно, в свете рекомендации лорда Актона прочесть его «Мысли», что его труды были внесены в Индекс запрещенных книг.

[253a] Гумбольдт, Фридрих Генрих Александр, барон фон (1769–1859), великий естествоиспытатель, родился и скончался в Берлине, учился во Франкфурте-на-Одере, Берлине и Гёттингене; пять лет (1799–1804) провел в исследовании Южной Америки, а в 1829 году путешествовал по Центральной Азии. Его «Космос» вышел в 1845–1858 годах в четырех томах.

[253b] Декандоль, Альфонс (1806–1893). Сын знаменитого ботаника Огюстена Пирама де Декандоля, сам был профессором этой науки в Женеве. Его «История наук и ученых за два века» вышла в 1873 году.

[253c] Дарвин, Чарльз Роберт (1809–1882), великий естествоиспытатель и первооткрыватель естественного отбора, родился в Шрусбери, где получил образование в гимназии, Эдинбургском университете и колледже Христа в Кембридже. Его самая известная книга, «Происхождение видов путем естественного отбора», была впервые опубликована в 1859 году.

[253d] Литтре, Максимилиан Поль Эмиль (1801–1884), знаменитый лексикограф, чей «Словарь французского языка» принес ему мировую славу. Родился в Париже. Примкнул к Огюсту Конту и «Позитивной философии», написал множество томов в поддержку позиции Конта.

[253e] Курно, Антуан Огюстен (1801–1877). Родился в Грэ в Савойе; написал много математических трактатов. Его «Трактат о связи фундаментальных идей в науках и истории» был опубликован в двух томах.

[254] Это было весьма всеобъемлющее дополнение, которое полностью компенсирует резкое завершение списка ста лучших книг двумя пропусками. Пропуск книги под номером 88 также, вероятно, был замечен. В Германии, вероятно, издается сотня «Научных вестников» или журналов научных обществ. «Адресная книга журналов» Шперлинга содержит более двух столбцов таких изданий.

Библию лучше всего читать в виде абзацев в издании Eversley, опубликованном издательством Macmillan, или в Temple Bible, выпущенной Дж. М. Дентом — последняя представляет собой карманное издание. Перевод 1610 года — это литература, и он сам создал литературу. Пересмотренный перевод наших дней не обладает ни тем, ни другим качеством. В этой связи можно сказать несколько слов в пользу Библии Дуэ. Она была опубликована в Дуэ в том же году, когда появилась протестантская версия — в 1610 году. Некоторые слова из нее, такие как «Threnes» вместо «Lamentations» (Плач) в названии «Плач Иеремии», обладают поэтическим качеством, которое заслуживало сохранения.

«Илиаду» можно прочитать в сотне стихотворных переводов, из которых наиболее известны переводы Поупа и Купера. Оба они представлены в библиотеках Bohn’s Libraries (издательство G. Bell & Sons); однако прозаический перевод, за который отвечают мистер Лэнг и его друзья (издательство Macmillan), для нашего поколения является лучшим введением в Гомера для тех, кто не знает греческого языка.

Под общим названием «Афинская драма» Джордж Аллен опубликовал три прекрасных тома произведений греческих драматургов.

За переводом Вергилия, выполненным Драйденом, последовали многие другие, как в прозе, так и в стихах. Недавно в серии Laurie’s Classical Library вышла одна хорошая прозаическая версия, выполненная К. Дэвидсоном. Интересный перевод «Георгик» Вергилия на английский стих был недавно сделан лордом Бергклиром и опубликован Джоном Мюрреем. Однако юному студенту лучше всего знакомиться с Вергилием через Драйдена. Он найдет эту книгу в серии Chandos Classics или в великолепно напечатанном издании профессора Сэйнтсбери «Произведения Драйдена», том XIV.

Существует множество переводов Катулла. Один из них, выполненный сэром Ричардом Бертоном, был выпущен Леонардом Смитерсом в 1894 году. В библиотеке Bohn’s Library есть прозаический перевод Уолтера К. Келли. Профессор Робинсон Эллис сделал стихотворный перевод, который получил широкое признание. Грант Аллен перевел «Аттиса» в 1892 году. В целом, английский стихотворный перевод сэра Теодора Мартина, сделанный в 1861 году (издательство Blackwood & Son), лучше всего подходит для первого знакомства с этим «самым нежным из римских поэтов».

Гораций стал предметом многих переводов. Пожалуй, сейчас доступно около пятидесяти. Хорошо известно издание его полных собраний сочинений в двух томах под редакцией Джона Конингтона (издательство Bell). Лучшим введением в творчество Горация для юного студента является перевод сэра Теодора Мартина в двух томах (издательство Blackwood), а том того же автора под названием «Гораций» в серии «Древняя классика для английских читателей» (издательство Blackwood) — это очаровательная маленькая книга.

«Божественную комедию» Данте в переводе Генри Фрэнсиса Кэри (1772–1844) мистер Рёскин назвал более достойной для чтения, чем «Потерянный рай» Мильтона. Джеймс Рассел Лоуэлл с истинным патриотизмом заявил, что перевод его соотечественника Лонгфелло (издательство Routledge) — лучший. Можно также отметить прозаический перевод «Ада» доктора Джона Карлайла (издательство Bell) и прозаический перевод всей «Божественной комедии» мистера А. Дж. Батлера в трех томах (издательство Macmillan). Другие переводы, пользовавшиеся большим успехом, принадлежат Райту и декану Пламптону. Лучшие книги о Данте написаны доктором Эдвардом Муром (издательство Clarendon Press). Перевод Кэри можно приобрести в одном томе в серии Bohn’s Library (издательство Bell) или в серии Chandos Classics (издательство Warne).

Я утверждаю, что, хотя большинство поэтов самодостаточны в одном томе, пьесами Шекспира лучше всего наслаждаться как отдельными произведениями. Безусловно, к каждой из них прилагается целая библиотека, и весьма полезно читать «Гамлета» в издании мистера Хораса Говарда Фёрнесса (издательство Lippincott), где множество критических статей о пьесе переплетено вместе с текстом «Гамлета». Но «Гамлета» следует сначала прочитать в серии Temple Shakspere (издательство Dent) или в серии Arden Shakspere (издательство Methuen). К последнему изданию прилагается замечательное введение профессора Даудена.

«Кентерберийские рассказы» Чосера следует читать в издании мистера Альфреда У. Полларда, которое составляет два тома «Библиотеки Эверсли» (издательство Macmillan). «Рассказы» можно приобрести в более дешевом виде в собрании сочинений Чосера серии Aldine Poets (издательство Bell), о котором у меня остались благодарные воспоминания, так как я впервые прочитал «Чосера» именно в этих маленьких томиках. Энтузиаст приобретет полное собрание сочинений Чосера, отредактированное профессором У. У. Скитом для издательства Clarendon Press.

«Омара Хайяма» Фицджеральда в четырех его версиях, каждая из которых имеет свои достоинства, можно приобрести только у издательства Macmillan, которое выпускает его во многих формах. Особенно можно порекомендовать издание в серии Golden Treasury Series. Автор этих строк написал введение к шестипенсовому изданию первой версии. Оно опубликовано Уильямом Хайнеманном.

«Фауст» Гёте был переведен во многих формах. Безусловно, версия Анстера (издательство Sampson Low) — самая живая. Переводы Анны Суонвик, сэра Теодора Мартина и Бэйарда Тейлора обладают примерно равными достоинствами.

«Поэтические произведения» Шелли следует читать в однотомнике, выпущенном в зеленом переплете издательством Macmillan, с введением Эдварда Даудена, или в серии Oxford Poets (издательство Henry Frowde) с введением Г. Бакстона Формана, но, пожалуй, лучшее издание — это издание Clarendon Press с введением Томаса Хатчинсона. Библиотечное издание «Полного собрания сочинений Шелли» мистера Формана — предмет желаний всех коллекционеров.

«Поэтические произведения» Байрона под редакцией Эрнеста Кольриджа составляют семь томов издания «Произведений Байрона» Джона Мюррея в тринадцати томах. Хорошего однотомника Байрона не существует. Я особенно рекомендую трехтомное издание (издательство George Newnes).

Вордсворта можно прочитать в полном объеме в шестнадцати томах «Прозы и поэзии» под редакцией Уильяма Найта в «Библиотеке Эверсли» (издательство Macmillan). Тот же издатель выпускает замечательного «Вордсворта» в одном томе под редакцией Джона Морли с его введением. Но первое знакомство со стихами Вордсворта следует начинать с «Избранных стихотворений» Мэтью Арнольда в серии Golden Treasury Series (издательство Macmillan).

«Произведения» Китса выпущены в одном томе в серии Oxford Poets (издательство Frowde) и в пятишиллинговых томах издательством Gowans and Gray из Глазго. Комментарии мистера Бакстона Формана к этому дешевому изданию превосходят по ценности те, что прилагались к его более дорогому «Библиотечному изданию», которое, однако, как и «Шелли» в восьми томах, больше не печатается.

Четыре тома Бёрнса с введением У. Э. Хенли приятны для чтения. Они опубликованы издательством Jack из Эдинбурга. Лучший однотомник Бёрнса — тот, что вышел в серии Globe Library (издательство Macmillan) с введением Александра Смита.

Однотомному изданию «Стихотворений Кольриджа» с введением Дж. Дайкса Кэмпбелла, опубликованному издательством Macmillan, нет равных. Также следует прочитать биографию Кольриджа, написанную мистером Дайксом Кэмпбеллом. Прозаические произведения Кольриджа можно приобрести в серии Bohn’s Library. Удачливый книголюб имеет многие из них в изданиях Пикеринга.

«Полное собрание сочинений» Купера можно приобрести за скромную сумму у букиниста в шестнадцатитомном издании Саути. Два лучших однотомных выпуска «Стихотворений» — это издание серии Globe Library с введением каноника Бенхэма (издательство Macmillan) и «Полное собрание стихотворений Купера» с введением Дж. К. Бэйли (издательство Methuen). Лучшие письма содержатся в томе серии Golden Treasury Series с введением миссис Олифант. «Полное собрание писем Купера» под редакцией Томаса Райта было опубликовано издательством Hodder & Stoughton в четырех томах.

«Произведения» Крабба в восьми томах с биографией, написанной его сыном, можно очень дешево приобрести у букиниста. При всех достоинствах как «Произведений», так и «Жизнеописания», они не были переизданы удовлетворительным образом. Единственное хорошее современное издание «Стихотворений» Крабба — это трехтомник, опубликованный издательством Кембриджского университета под редакцией А. У. Уорда.

Лучшее однотомное издание Теннисона выпускается издательством Macmillan, которое до сих пор владеет определенными авторскими правами. Библиотечное издание Теннисона, включающее биографию в двенадцати томах, является желанным приобретением.

Не все шестнадцать томов библиотечного издания Браунинга стоят того, чтобы их читать. Наиболее удобная форма — двухтомное издание (издательство Smith, Elder & Co.) с примечаниями Огастина Биррелла.

«Поэтические произведения» Мильтона с комментариями Дэвида Мэссона (издательство Macmillan) составляют стандартное библиотечное издание, а те же издатели предоставили нам лучший однотомник Мильтона в серии Globe Library с введением профессора Мэссона, единственного эффективного биографа Мильтона.

«Тысяча и одна ночь» впервые предстает перед всеми нами как детская книга сказок. Теннисон зафиксировал свои ранние воспоминания:

«Воистину, то было славное время, Ибо оно пришлось на золотой расцвет Доброго Харуна ар-Рашида».

Но собирателю ста лучших книг будет полезно прочитать «Тысячу и одну ночь» в переводе Эдварда Уильяма Лейна под редакцией Стэнли Лейна Пула в 4 томах для издательства George Bell & Sons.

Самым удовлетворительным переводом великого романа Сервантеса является перевод, сделанный Джоном Ормсби, пересмотренный и отредактированный Джеймсом Фицморисом-Келли, опубликованный издательством Gowans & Gray в 4 шиллинговых томах.

«Путь паломника» представлен в сотне форм. Автор этих строк впервые прочитал его в пенсовом издании. Книголюб должен иметь его в томе серии Cambridge English Classics, где «Благодать, изобилующая» и «Путь паломника» даны вместе под редакцией доктора Джона Брауна и опубликованы издательством Кембриджского университета.

Школьники, несмотря на Маколея, обычно знают лишь немногие хорошие книги, но каждый школьник знает «Робинзона Крузо» Дефо в той или иной форме. Создатель библиотеки предпочтет его как том «Произведений Дефо» (издательство Дж. М. Дента) или как том VII «Романов и прочих произведений Дефо» (издательство Bell & Sons). Существует много хороших шиллинговых изданий самой книги, но Дефо следует читать во многих его произведениях, и особенно в «Молль Флендерс».

Как и в случае с «Робинзоном Крузо», «Путешествия Гулливера» можно приобрести во многих дешевых формах, но хорошо, если они будут приобретены как том VIII «Прозаических произведений Свифта», опубликованный в серии Bohn’s Libraries издательством George Bell & Sons. С момента выхода монументальной книги Скотта не было по-настоящему хорошего издания произведений Свифта.

«Клариссу» следует читать в девяти из двадцати томов «Романов Ричардсона», опубликованных издательством Chapman & Hall — очень изящная, хорошо напечатанная книга. «Я люблю эти большие, спокойные книги», — говорил лорд Теннисон.

Величайший из всех романов, «Том Джонс», доступен в нескольких библиотечных изданиях «Произведений Филдинга». Дешевая, хорошо напечатанная форма — это «Произведения Генри Филдинга» в 12 томах, опубликованные издательством Gay & Bird. Здесь «История Тома Джонса, найденыша» занимает 4 тома. Книга представлена в 2 томах в серии Bohn’s Library — отличное издание.

«Расселас» Джонсона часто переиздавался, но в настоящее время в книжных магазинах нет издания для книголюба. Он включен в «Классические сказки» в томе серии Bohn’s Standard Library. Мудрый путь — искать одно из ранних изданий с медными гравюрами, которые постоянно встречаются на букинистических прилавках. Но «Произведения» Джонсона следует покупать в прекрасном издании формата октаво.

«Векфильдского священника» Голдсмита следует иметь в издании, которое проиллюстрировал мистер Хью Томсон, а отредактировал мистер Остин Добсон для издательства Macmillan. Существует хорошее издание «Произведений Голдсмита» в серии Bohn’s Library.

«Сентиментальное путешествие» Стерна — это также том для букинистического прилавка, хотя его и столь же прекрасного «Тристрама Шенди» можно приобрести во многих красивых формах. У меня есть два издания книг Стерна, но оба они — прекрасные старые экземпляры.

Существует два очень хороших издания восхитительных романов Пикока. «Аббатство кошмаров» составляет том издания Дж. М. Дента в 9 томах под редакцией доктора Гарнетта; а все замечательные рассказы Пикока содержатся в одном томе серии «Классика на тонкой бумаге» издательства Newnes.

Романы сэра Вальтера Скотта доступны во многих формах, одинаково достойных хорошей библиотеки. Лучшее — это издание, опубликованное издательством Jack из Эдинбурга. Библиотеку Скотта серии Temple (издательство Дж. М. Дента) можно порекомендовать тем, кто желает иметь карманные тома, в то время как введения мистера Эндрю Лэнга придают дополнительную ценность изданию, опубликованному издательством Macmillan. Двадцать восемь романов Скотта незаменимы для каждой хорошей библиотеки, и у каждого читателя будет свой любимый.

Романы Бальзака можно приобрести в хорошем переводе Эллен Мэрридж под редакцией Джорджа Сэйнтсбери, опубликованном в Нью-Йорке компанией Macmillan и в Лондоне Дж. М. Дентом.

Перевод романов Дюма в 48 томах опубликован издательством Dent. «Три мушкетера» занимают 2 тома. Существует много дешевых однотомных изданий.

«Ярмарку тщеславия» Теккерея приятно читать в издании его романов, опубликованном Дж. М. Дентом. Его первоначальные издатели, Smith, Elder & Co., выпускают его произведения во многих формах.

Лучшее издание «Вильетт» Шарлотты Бронте — это издание в серии «Haworth Edition», опубликованное Smith, Elder & Co. с введением миссис Хамфри Уорд.

Романы Чарльза Диккенса, из которых «Дэвид Копперфильд», как правило, признается лучшим, следует приобретать в серии «Oxford India Paper Dickens» (издательства Chapman & Hall и Henry Frowde). Удобным является издание, опубликованное издательством Macmillan с введениями сына Чарльза Диккенса, но в этом издании все еще отсутствуют «Наш общий друг» и «Тайна Эдвина Друда», авторские права на которые еще не истекли.

Романы Энтони Троллопа переиздаются в Англии издательствами John Lane и George Bell & Sons, а в Америке — в очень привлекательной форме издательством Dodd, Mead & Co. Все три издателя имеют хорошее издание «Барчестерских башен», лучшего романа Троллопа.

«Декамерон» Боккаччо есть в моей библиотеке во многих формах — в 3 томах изданий Villon Society в переводе Джона Пэйна; в 2 красивых томах, выпущенных Laurence & Bullen; и в дополнительных томах серии Bohn’s Library. Существует красивое издание, опубликованное Gibbons в 3 томах.

«Грозовой перевал» Эмили Бронте составляет том серии Haworth Edition романов Бронте, опубликованной Smith, Elder & Co. К нему прилагается введение миссис Хамфри Уорд.

«Посредине земного пути» Чарльза Рида доступно во многих формах. Самая приятная — в 4 томах, выпущенных Chatto & Windus с введением сэра Вальтера Безанта. Существует замечательное шиллинговое издание, выпущенное Collins из Глазго.

«Отверженных» Виктора Гюго приятнее всего читать в 10 томах в переводе М. Жюля Грея, опубликованных Дж. М. Дентом и Ко.

«Крэнфорд» миссис Гаскелл можно приобрести в шеститомном издании произведений этого автора, опубликованном Smith, Elder & Co. с введениями доктора А. У. Уорда; в томе, проиллюстрированном Хью Томсоном, с введением миссис Ричи, опубликованном издательством Macmillan, или в серии World’s Classics (издательство Henry Frowde), где есть дополнительная глава под названием «Клетка в Крэнфорде».

Перевод «Консуэло» Жорж Санд в моей библиотеке выполнен Фрэнком Х. Поттером, 4 тома, Dodd, Mead & Co., Нью-Йорк.

«Чарльза О’Мэлли» Левера я имею как тома «Полного собрания сочинений», опубликованного Downey. Существует приятное издание в «Карманной библиотеке» Нельсона.

«История Англии» Маколея доступна во многих привлекательных формах от первоначальных издателей, Longmans. Существует аккуратное издание на тонкой бумаге для кармана в 5 томах, выпущенное Chatto & Windus.

Для «Прошлого и настоящего» Карлейля я рекомендую юбилейное издание «Произведений Карлейля», опубликованное Chapman & Hall. Существует издание «Sartor Resartus» с комментариями Дж. А. С. Барретта (издательство A. & C. Black), два издания «Французской революции» с комментариями: одно — доктора Холланда Роуза (издательство G. Bell & Sons), другое — К. Р. Л. Флетчера, 3 тома (издательство Methuen), и издание «Писем Кромвеля» с комментариями под редакцией С. К. Ломакса, 3 тома (издательство Methuen). Ни один издатель еще не предпринял попытку выпустить издание «Прошлого и настоящего» с комментариями, но перевод «Джоселина из Бракелонда» сэра Эрнеста Кларка (издательство Chatto & Windus) можно порекомендовать как дополнение к самой восхитительной книге Карлейля.

«Произведения» Мотли доступны в 9 томах библиотечного издания, опубликованного Джоном Мюрреем. Более дешевый выпуск «Нидерландской республики» — это издание в 3 томах серии World’s Classics, к которому я написал биографическое введение.

В течение многих лет единственным стандартным изданием Гиббона было то, что опубликовал Джон Мюррей в 8 томах с примечаниями декана Милмана и других. Оно было вытеснено комментированным изданием профессора Бьюри в 7 томах (издательство Methuen).

«Сравнительные жизнеописания» Плутарха в переводе А. Стюарта и Джорджа Лонга составляют 4 тома серии Bohn’s Standard Library. Существует удобный том для кармана в серии Temple Classics издательства Dent в 10 томах в переводе сэра Томаса Норта.

«Опыты» Монтеня у меня есть в трех формах: в серии Tudor Translations (издательство David Nutt), где есть введение к 6 томам перевода сэра Томаса Норта, написанное достопочтенным Джорджем Уиндемом; в серии Temple Classics издательства Dent, где перевод Джона Флорио дан в 5 томах. Весьма ценимым является издание в 3 томах в переводе Чарльза Коттона, опубликованное Reeves & Turner в 1877 году.

Эссе Стила были написаны для «Болтуна» и «Зрителя» наряду с эссе Аддисона. Лучшее издание «Зрителя» — то, что опубликовано в 8 томах под редакцией Джорджа А. Эйткена для Nimmo, а «Болтуна» — то, что опубликовано в 4 томах, также под редакцией мистера Эйткена для Duckworth & Co.

«Очерки Элии» Лэма можно прочитать в томе «Библиотеки Эверсли» (издательство Macmillan) под редакцией каноника Эйнгера. Стандартным изданием «Произведений» Лэма является то, что отредактировано мистером Э. В. Лукасом в 7 томах для издательства Methuen. Биография Лэма, написанная мистером Лукасом, вытеснила все остальные.

«Исповедь англичанина, употребляющего опиум» Томаса де Квинси можно приобрести как том серии «Классика на тонкой бумаге» издательства Newnes, в серии World’s Classics или в серии Everyman’s Library издательства Dent. Но «Полное собрание сочинений» де Квинси в 16 томах под редакцией Дэвида Мэссона, опубликованное A. & C. Black, должно быть в каждой библиотеке.

Уильям Хэзлитт никогда не получал того обращения, которого заслуживал, пока мистер Дж. М. Дент не выпустил в 1903 году его «Собрание сочинений» в 13 томах под редакцией А. Р. Уоллера и Арнольда Гловера. Из дешевых переизданий Хэзлитта я рекомендую «Дух века», «Уинтерслоу» и «Наброски и эссе» — три отдельных тома серии World’s Classics (издательство Frowde).

«Лавенгро» Джорджа Борроу следует читать только в издании мистера Джона Мюррея, так как оно содержит определенный дополнительный и ценный материал, собранный из оригинальной рукописи Уильямом И. Кнэппом. Библиотечное издание Борроу в 6 томах (издательство Murray) можно особенно порекомендовать.

«Полное собрание сочинений» Эмерсона опубликовано издательством Routledge в 4 томах, в которых «Представители человечества» можно найти во II томе. Некоторые могут предпочесть «Эмерсона» из «Библиотеки Эверсли», который имеет введение Джона Морли. Существует много дешевых изданий примерно равной ценности.

«Воображаемые разговоры» Лэндора составляют шесть томов полного собрания сочинений Лэндора под редакцией Чарльза Г. Крампа, опубликованного в 10 томах Дж. М. Дентом.

«Опыты критики» Мэтью Арнольда опубликованы издательством Macmillan. Они также составляют III том библиотечного издания его «Произведений» в 15 томах. «Вторая серия» имеет меньшее значение.

«Произведения Геродота», опубликованные издательством Macmillan в переводе Джорджа К. Маколея, являются лучшим изданием для широкого читателя. «Геродот» каноника Роулинсона, опубликованный Джоном Мюрреем, имел более долгую жизнь, но сейчас публикуется только в сокращенном виде.

«Знакомые письма» Джеймса Хауэлла, или «Epistolae Ho Elianae», следует читать в издании, опубликованном в 2 томах издательством David Nutt с введением Джозефа Джейкобса.

«История цивилизации» Генри Томаса Бокля есть в моей библиотеке в оригинальных 2 томах, опубликованных Parker в 1857 году. Сейчас она выпускается в 3 томах в серии Silver Library издательства Longman и в 3 томах в серии World’s Classics.

«Историю» Тацита следует читать в переводе Альфреда Джона Черча и Уильяма Джексона Бродриппа. Она опубликована издательством Macmillan.

«Наша деревня» Мэри Рассел Митфорд — это сборник эссе, которые в наиболее полном виде можно приобрести в двух томах серии Bohn’s Library (издательство Bell). Основные эссе следует иметь в издании, опубликованном издательством Macmillan — «Наша деревня» Мэри Рассел Митфорд с введением Энн Теккерей Ричи и сотней иллюстраций Хью Томсона.

«Краткая история английского народа» Грина опубликована издательством Macmillan в 1 томе или иллюстрированной в 4 томах. Книга была расширена, но ухудшена под названием «История английского народа» в 4 томах, единообразных с «Завоеванием Англии» и «Созданием Англии» того же автора.

«Древний порядок» Тэна — хорошее введение в условия, которые привели к Французской революции. Он составляет первый том «Происхождения современной Франции» и может быть прочитан в переводе Джона Дюрана, опубликованном Dalby, Isbister & Co. в 1877 году.

«Жизнь Наполеона» была написана многими перьями, в наши дни наиболее компетентно — доктором Холландом Роузом (2 тома, издательство Bell); но хороший отчет об Императоре, незаменимый для некоторых подробностей и несомненная классика — это отчет де Бурьенна, личного секретаря Наполеона, опубликованный в английском переводе в 4 томах издательством Bentley в 1836 году.

«Демократию в Америке» Алексиса де Токвиля можно приобрести в переводе Генри Рива, опубликованном в 2 томах издательством Longmans. Прочитайте также «Историю Соединенных Штатов» К. Бенджамина Эндрюса, 2 тома (издательство Smith, Elder) и, прежде всего, «Американское содружество» Джеймса Брайса, 2 тома (издательство Macmillan).

«Искусного рыболова» Исаака Уолтона можно приобрести во многих формах. У меня есть прекрасное библиотечное издание под редакцией этого принца живущих рыболовов, мистера Р. Б. Марстона, называемое «Издание Ли и Дав», это 100-е издание книги (издательство Sampson Low, 1888). У меня также есть издание под редакцией Джорджа А. Б. Дьюара с введением сэра Эдварда Грея и офортами Уильяма Стрэнга и Д. И. Кэмерона, 2 тома (издательство Freemantle), и однотомное издание, опубликованное Ingram & Cooke в серии Illustrated Library.

Существует много изданий «Естественной истории Селборна» Гилберта Уайта, заслуживающих рекомендации. Три, которые есть в моей библиотеке: (1) под редакцией Л. К. Майлла и У. Уорда Фаулера с введением и примечаниями (издательство Methuen); (2) под редакцией Гранта Аллена с примечаниями, иллюстрированное Эдмундом Х. Нью (издательство John Lane); (3) переработанное и классифицированное по темам Чарльзом Мосли (издательство Elliot Stock).

«Жизни Джонсона» Босуэлла существует бесчисленное множество изданий. Особый энтузиаст не будет счастлив, пока не приобретет издание доктора Биркбека Хилла в 6 томах (издательство Clarendon Press). Самое удовлетворительное однотомное издание — то, что опубликовано на тонкой бумаге Генри Фроудом. У меня в библиотеке также есть экземпляр первого издания «Босуэлла» в 2 томах. Оно было опубликовано Генри Болдуином в 1791 году.

Лучшее издание «Жизни Скотта» Локхарта — то, что опубликовано в 10 томах издательством Jack из Эдинбурга. Читателям следует остерегаться сокращений, хотя одно из них было сделано самим Локхартом. Все восемьдесят пять глав стоят того, чтобы их прочитать, даже в однотомном издании, опубликованном A. & C. Black.

«Дневник» Пипса можно приобрести в серии Bohn’s Library или в серии «Классика на тонкой бумаге» издательства Newnes, но Пипса следует читать только под руководством мистера Г. Б. Уитли. Дешевое издание его книги в 8 томах недавно было опубликовано издательством George Bell & Sons. У меня есть № 2 издания этой книги на бумаге большого формата, а № 1 ушел в собственный колледж Пипса Брейзноуз, где хранится шифр Пипса.

До недавнего времени «Письма» Уолпола знали только по изданию Питера Каннингема в 9 томах (издательство Bentley), и в нем до сих пор есть эксклюзивный материал для энтузиаста, например, введение Каннингема; но издательство Clarendon Press теперь опубликовало «Письма» Уолпола под редакцией миссис Пэджет Тойнби в 16 томах или в 8. Здесь можно найти больше писем, чем в любом предыдущем издании.

«Мемуары графа де Грамона» Энтони, графа Гамильтона, можно приобрести с великолепным шрифтом, без комментариев, в издании, опубликованном Артуром Л. Хамфрисом. Хорошо иллюстрированным и хорошо отредактированным изданием является то, что опубликовано Bickers из Лондона и Scribner из Нью-Йорка под редакцией Аллана Фи.

«Письма» Грея со стихотворениями и биографией составляют 4 тома в «Библиотеке Эверсли» издательства Macmillan под редакцией Эдмунда Госса.

Вы можете приобрести «Нельсона» Саути, первоначально написанного для «Карманной библиотеки» Мюррея по заказу издателя, в одном хорошо напечатанном томе с введением Дэвида Хэннэя, опубликованном Уильямом Хайнеманном. Однако его следует дополнить «Жизнью» капитана Мэхэна (2 тома, издательство Sampson Low & Co.) или книгой профессора Лотона «Нельсон и его соратники по оружию» (издательство George Allen).

«Жизнь и письма Байрона» Мура опубликованы Джоном Мюрреем в 6 томах. Лучше всего покупать их подержанными в старом комплекте. Книгу Мура необходимо дополнить 6 томами «Переписки», отредактированной Роулендом Протеро для мистера Мюррея.

Сэр Джордж Тревельян говорит в своей «Ранней истории Чарльза Джеймса Фокса», что «Жизнь Шелли» Хогга — это «пожалуй, самая интересная книга на нашем языке, которая никогда не переиздавалась». Упрек был в некоторой степени снят дешевым переизданием мелким шрифтом, выпущенным издательством Routledge в 1906 году. Читателю, однако, следует приобрести экземпляр первого издания, 2 тома, 1857 год. Профессор Дауден в своей «Жизни Шелли» 1886 года свободно пользуется этой книгой.

«Какая лучшая книга, которую вы когда-либо читали?» — говорят, Эмерсон спросил Джордж Элиот, когда ей было около двадцати двух лет и она проживала, никому не известная, недалеко от Ковентри. «Исповедь» Руссо, — последовал ответ. «Я согласен с вами», — ответил Эмерсон. Но книгу не следует читать в переводе. Наиболее полный перевод — в 2 томах, опубликованный Nicholls. Существует более сокращенный перевод Gibbons в 4 томах.

«Жизнь Карлейля» Джеймса Энтони Фруда, вызвавшая столько споров после публикации, достойна дешевого издания, которое, однако, по-видимому, не предвидится. Книга появилась в 4 томах: «Первые сорок лет» в 1882 году и «Жизнь в Лондоне» в 1884 году. Ей предшествовали «Воспоминания» в 1881 году. Каждый должен прочитать «Письма и мемуары Джейн Уэлш Карлейль», 3 тома, 1883 год. Все 9 томов опубликованы издательством Longmans.

«Застольные беседы» Сэмюэла Роджерса были даны нам в двух формах: сначала как «Воспоминания о застольных беседах Сэмюэла Роджерса» под редакцией Александра Дайса, 1856 год, и во-вторых как «Воспоминания о Сэмюэле Роджерсе», 1859 год. «Воспоминания» были переизданы в красивой форме Г. А. Роджерсом из Нью-Саутгейта в 1887 году, а материал был объединен в одном томе в 1903 году Г. Х. Пауэллом (Р. Бримли Джонсон). У меня есть эти четыре книги, и я наслаждаюсь многими хорошими историями, которые они содержат.

«Исповедь» святого Августина можно порекомендовать во многих маленьких и удобных изданиях. Одно, с введением Элис Мейнелл, было опубликовано в 1900 году. Самое красиво напечатанное современное издание — то, что выпущено Артуром Хамфрисом в его серии Classical Series.

«Дневник» Амиеля — прекрасный образец самоанализа. Перевод миссис Хамфри Уорд опубликован в 2 томах издательством Macmillan. «Оберман» де Сенанкура в переводе А. Э. Уэйта (издательство Wellby) следует читать в этой связи.

«Размышления» Марка Аврелия в переводе Джорджа Лонга появляются как том серии Bohn’s Library и более красиво напечатаны в библиотеке Артура Хамфриса. Существует много других хороших переводов — один из них, выполненный Джоном Джексоном, выпущенный в 1906 году издательством Clarendon Press, имеет большие достоинства.

«Жизнь Гёте» Джорджа Генри Льюиса выдержала много изданий и остается увлекательной книгой, хотя ее можно дополнить переводом «Жизни Гёте» Дюнцера, 2 тома, издательство Macmillan, и «Жизни Гёте» Бильшовского, тома I и II (издательство Putnams).

«Жизнь Лессинга» Джеймса Сайма — не великая биография, но это интересное и весьма полезное исследование благородного человека. Лессинг будет вдохновением, почти большим, чем любой другой из современников, для тех, кто соприкасается с его прекрасной личностью. Книга в 2 томах, опубликована издательством Trübners.

Вы можете прочитать «Автобиографию» Бенджамина Франклина в 1 томе (издательство Dent) или в его «Собрании сочинений» — «Мемуары о жизни и трудах Бенджамина Франклина» под редакцией его внука Уильяма Темпла Франклина, 6 томов (издательство Colburn), 1819 год. За последние годы было по крайней мере два дорогих переиздания его «Произведений».

«Мемуары Гревилла» были опубликованы в первую очередь в форме большого октаво. Много скандального было опущено из второго издания. Сейчас они доступны в 8 томах серии Silver Library издательства Longmans. Они представляют собой интересный взгляд на придворную жизнь поздних Гвельфов.

О «Жизни Чарльза Диккенса» Джона Форстера жаловались, что там слишком много Форстера и недостаточно Диккенса. И все же это единственный путеводитель по жизненному пути величайшего из викторианских романистов. Его приятнее всего читать в 2 томах издания Gadshill Edition, опубликованного Chapman & Hall.

«Ранний дневник Фрэнсис Берни», впоследствии мадам Д’Арбле, под редакцией Энни Рейн Эллис, только что был переиздан в двух томах серии Bohn’s Library (издательство Bell). Мы также обязаны мистеру Остину Добсону прекрасным переизданием более поздних и более важных «Дневников», которые он отредактировал в 6 томах для издательства Macmillan.

«Апология» Джона Генри Ньюмена — один из томов «Собрания сочинений» кардинала Ньюмена, выпущенного издательством Longmans. Это самая интересная и, возможно, самая обреченная на выживание из всех книг теологической полемики девятнадцатого века.

Существует практически только одно издание «Писем Пастонов», отредактированное Джеймсом Гэрднером из Государственного архива и опубликованное фирмой Archibald Constable. Роскошное библиотечное издание, выпущенное Chatto & Windus в 6 томах, следует приобрести, если это возможно.

«Автобиография» Бенвенуто Челлини лучше всего известна в переводе Томаса Роско в серии Bohn’s Library. Мистер Дж. Аддингтон Саймондс, однако, сделал новый перевод, выпущенный в двух прекрасных томах издательством Nimmo.

«Религию врача» сэра Томаса Брауна можно приобрести во многих формах, хотя состоятельный коллекционер будет удовлетворен только изданием под редакцией Саймона Уилкина. Книга замечательно отредактирована У. А. Гринхиллом для серии «Golden Treasury Series».

Immortal Memories