ЗАМЕТКИ С ФЕРМЫ «НАДЕЖДА»

ГЕРБЕРТ У. КОЛЛИНГВУД

ПЕРЕПЕЧАТАНО ИЗ «СЕЛЬСКОГО НЬЮ-ЙОРКЕРА»

НЬЮ-ЙОРК HARCOURT, BRACE AND COMPANY 1921

АВТОРСКОЕ ПРАВО, 1921, HARCOURT, BRACE AND COMPANY, INC.

THE QUINN & BODEN COMPANY РАУЭЙ, НЬЮ-ДЖЕРСИ

Л. Д. К. и А. Ф. К., которые олицетворяют «Курицу с одним цыпленком» и «Цыпленка».

Большинство этих заметок изначально публиковались в «Сельском нью-йоркере» из недели в неделю на протяжении примерно 20 лет. Многие читатели журнала выражали желание иметь их сборник в постоянном виде. Выбор оказался непростой задачей, и я хочу выразить здесь признательность моей дочери, Аве Ф. Коллингвуд, за огромную помощь в подготовке этого материала. Было решено расположить заметки в хронологическом порядке. «Проповедь с фермы "Надежда"» и «Бабушка» были впервые напечатаны в 1902 году. Остальные следуют в порядке их первоначальной публикации. Читателю следует понимать, что упомянутые дети представляют два разных выводка — второй появился сразу после очерка под названием «Пересадка юной идеи». С самого начала целью этих заметок было просто и правдиво показать более светлую, радостную сторону фермерской жизни.

CONTENTS

PAGE

The Sunny Side of the Barn
1

A Hope Farm Sermon
21

Grandmother
26

Laughter and Religion
33

A Day in Florida
38

The Baseball Game
45

Transplanting the Young Idea
51

The Sleepless Man
58

Lincoln’s Birthday
63

Uncle Ed’s Philosophy
69

A God-forsaken Place
75

Louise
82

Christmas Every Day
88

“The Finest Lesson”
94

“Columbus Day”
107

The Commencement
114

“Organization”
122

The Face of Liberty
130

Captain Randall’s Hour
138

“Snow Bound”
147

“Class”
155

“I’ll Tell God”
163

A Day’s Work
171

Professor Gander’s Academy
181

Colonel O’Brien and Sergeant Hill
189

How the Other Half Lives
198

The Indians Won
206

Ike Sawyer’s Hotel
214

Old-time Politics
224

ЗАМЕТКИ С ФЕРМЫ «НАДЕЖДА»

СОЛНЕЧНАЯ СТОРОНА АМБАРА

Мальчиком на маленькой ферме в Новой Англии я каждый день получал «задание». Зимой это была распиловка и колка дров. Наш амбар стоял так, что в зимний день одна его сторона выходила на дорогу, и она всегда казалась теплой и солнечной. Другая же была повернута так, что всегда оставалась холодной и морозной, почти без солнца. Куры, корова и овцы всегда стремились на солнечную сторону амбара, которая олицетворяла комфортную и светлую сторону жизни. Старый джентльмен, который меня воспитывал, всегда складывал поленницу на холодной стороне амбара. Он утверждал, что если мальчик будет слишком много работать на солнечной стороне, он будет останавливаться, чтобы посмотреть на прохожих, почувствовать радость жизни и прервать работу, чтобы хоть немного ею насладиться. Нас воспитывали в убеждении, что труд — это проклятие, наложенное на нас за наши грехи, серьезное дело, дисциплина, но никак не радость. Когда мальчик работал на холодной стороне, он должен был двигаться быстро, чтобы не замерзнуть. Он не мог остановиться, чтобы бездельничать на солнце, не мог бросать камни или играть в бейсбол, пока ему приходилось не снимать варежки, чтобы пальцы оставались в тепле. Таким образом, аргумент заключался в том, что мальчик сделает больше на холодной стороне и поймет, что труд олицетворяет первородное проклятие, которое, казалось, особенно тяжело давило на фермера. И вот, будучи ребенком, я выполнял свою работу и проводил большую часть жизни на холодной стороне амбара, молчаливый и задумчивый, в то время как куры кудахтали и пели на солнечной стороне. Мне казалось странным, что люди не видят: то, что заставляет кур нестись, наверняка заставило бы и мальчика работать.

Всегда будет спор о том, лучше ли человек работает под давлением необходимости или когда он сыт по горло «овсом жизни». И они делают это с большей или меньшей жестокостью в зависимости от того, сколько времени провели на холодной стороне. Я еще не видел человека, который сделал бы себя сам и при этом выполнил бы идеальную работу над собой. Обычно они портят собственных сыновей, давая им слишком легкую жизнь, в то время как труд необходим для формирования характера. Работа без какой-либо игры — это труд без души, а это одна из самых жестоких и опасных вещей в мире. Я заметил, что большинство людей, проведших детство на холодной стороне амбара, имеют то, что я называю косым взглядом на юность. Они проводят большую часть времени, рассказывая, как им приходилось работать в детстве и насколько хуже их собственные сыновья, поскольку у них нет домашних обязанностей. Мальчики такого человека не будут обращать на него внимания, кроме как когда он смотрит на них, и, я думаю, они правы. Мужчина смотрит через стол на мать, качая головой, ведь разве не семья Смитов виновата в том, что эти мальчики не равны своему замечательному отцу? Я научился не ждать особого сочувствия от своих сыновей к тому, что случилось 50 лет назад.

Старый джентльмен время от времени подходил и заглядывал за угол амбара, чтобы проверить, работаю ли я. У холодной стороны амбара в юности есть одно преимущество. Она заставляет мальчика думать и рассуждать о справедливости жизни. Дядя Дэниел не читал достаточно истории, чтобы знать, что Гизо, великий французский историк, говорит: единственное, чего боятся те, кто олицетворяет тиранию, несправедливость или зло, — это человеческий разум. Он имеет в виду, что всякий раз, когда вы можете заставить простых, обычных людей мыслить ясно и собственным умом, они рано или поздно сотрут старые записи с доски истории и напишут слово «свобода» крупными буквами. На солнечной стороне, думаю, я бы разговаривал и тем самым избавился бы от своей мысли, прежде чем она успела бы запечатлеться в моем маленьком мозгу, но там, на холодной стороне амбара, я знаю, что говорил мало, но рассуждал с ясной мудростью детства. Если бы дядя Дэниел был знатоком Шекспира, он бы сразу перешел к тому знаменитому отрывку из «Юлия Цезаря», который, вероятно, выражает мысли 90 процентов способных мыслить людей, когда-либо доживавших до зрелости:

“Let me have men about me that are fat,

Sleek-headed men and such as sleep o’ nights;

Yond’ Cassius has a lean and hungry look;

He thinks too much; such men are dangerous.”

Я обдумывал свою проблему и хочу сказать вам, молодым людям, что вопросы, которые возникли у зубьев моей пилы на холодной стороне того старого амбара, проложили себе путь сквозь годы, преследовали и не давали мне покоя всю жизнь. Несправедливость труда и социальных условий — вот основа бед в мире. На ней должно строиться все полезное образование. Идеалы юности всегда будут преследовать вас, если дать им хоть малейший шанс, и вы никогда не найдете лучших умственных спутников. Я пытался обдумать одно из двух решений. Там, в туманном будущем мужества, когда я вырасту, придет мое время, и, возможно, у меня будет власть над другим мальчиком или, может быть, мужчиной. Я смогу поставить его на холодную или на солнечную сторону амбара, как сочту нужным. Что я сделаю с ним, чтобы отплатить за свое время на холодной стороне? Почему-то я думаю, что для людей естественно искать возмездия и обещать себе отыграться на ком-то другом, когда придет их власть. Думаю, я бы вырос с чем-то подобным в мыслях, если бы не поэт Лонгфелло.

Теперь вы улыбнетесь, успешные фермеры, сухие аналитики, важные учителя и подающие надежды юнцы. Что поэзия имеет общего с фермерством или сельскохозяйственным образованием? Что поэт Лонгфелло когда-либо сделал для фермерства? Была ли у него курица на конкурсе яйценоскости, которая снесла 300 яиц в год? Вырастил ли он призовую тыкву или призовой урожай картофеля? Создал ли он хотя бы сорт кремнистой кукурузы «Лонгфелло»? Разве людям не нужна твердая сердцевина, а не дряблая поэзия в их мыслях? Правда, Лонгфелло умер бы с голоду на хорошей ферме. И все же его поэзия и мысли, которые ее сопровождали, были одним из факторов, позволивших Новой Англии доминировать в этой стране в плане идей. Мое детство прошло в то время, когда у нас не было науки для изучения. Бактерии плавали повсюду вокруг нас — в воздухе, еде и воде. Я, без сомнения, проглатывал их миллионами с каждым куском, и мы на них росли. У нас не было книг по науке или бюллетеней, но в каждом фермерском доме был томик Брайанта, Уиттьера, Лонгфелло, Эмерсона и Холмса. Лучшим разводчиком уток в нашем городе был человек, который мог прочитать наизусть стихотворение Брайанта «К водоплавающей птице» с закрытыми глазами. Думаю, я мог бы смело бросить вызов многим известным птицеводам, чтобы они прочитали хотя бы одну строфу этого стихотворения, но кто скажет, что он не стал бы лучшим птицеводом и лучшим человеком, если бы мог хранить в сердце несколько строк этого стихотворения?

“There is a Power whose care

Teaches thy way along that pathless coast.”

...

“He who from zone to zone,

Guides through the boundless sky thy certain flight,

In the long way which I must tread alone,

Will lead my steps aright.”

Я читал в школе «Утешение» Лонгфелло. Я читал его почти как попугай, но на холодной стороне старого амбара одна строфа врезалась в мой маленький мозг:

“Let us be patient;

These severe afflictions

Not from the ground arise;

But oftentimes celestial benedictions

Assume this dark disguise.”

Только подумайте, «небесное благословение» — это было великое дело для мальчика, чтобы о нем думать. Я посмотрел оба слова в словаре и понял, пожалуй, половину их значения. Во всем нашем городе, казалось, не было никого, кроме нашего старого священника, кто пришел бы на холодную сторону амбара с утешением или обещанием, но это небесное благословение, о котором говорил поэт, доходило прямо до тебя. Оно могло даже жить под той ужасной грудой дров, которую мне предстояло пилить, и стоило бы того, чтобы пилить их, если бы я мог найти такую вещь под грудой. Я слышал, как люди упоминали «негра в поленнице» в упрекающем тоне, но небесное благословение под дровами, безусловно, заслуживало всяческого уважения. Я не до конца понимал его или то, что оно означало, но оно проникло в меня и осталось там, где таблица умножения или правило квадратного корня никогда не задержались бы. Я верю, что если бы я заучил наизусть вместо этого стихотворения какую-нибудь отличную лекцию из колледжа, я стал бы маленьким анархистом и прошел бы жизнь, подталкивая тех, до кого мог дотянуться, к холодной стороне амбара. Как бы то ни было, это стихотворение, повторяемое снова и снова, заставило меня в детстве дать обет: если я когда-нибудь смогу влиять на жизнь фермеров или направлять ее, я сделаю все возможное, чтобы они жили и работали на солнечной стороне амбара.

В мое время детей воспитывали «Священным Писанием и палкой», и то и другое применялось исправно, и все же все эти «лекции и порки» никогда не застревали в моей жизни так, как благородная поэзия, которую мы читали в школе, и те немногие картины, что висели на стенах нашего дома. Есть любопытная вещь в некоторых из этих картин. Мне рассказывали о случае, когда два мальчика в горах Теннесси добровольно записались на флот. Их горный дом был так далеко от океана, как только можно представить. Они никогда не видели даже большого пруда. Три поколения их предков никогда не видели соленой воды. И все же эти мальчики не хотели слушать ни о каком призыве в армию, а требовали места на флоте. История дошла до офицера в ближайшем лагере, он заинтересовался и посетил тот дом. И отец, и мать были озадачены поступком своих сыновей и не могли понять, почему Генри и Уильям потребовали океан. Уходя, офицер заметил висящую на стене в гостиной того дома грубую картину: корабль под полными парусами на невозможно синем океане. Она попала в эту семью много лет назад, завернутая вокруг посылки с товарами, и мать повесила ее на стену. С самого детства эти мальчики росли с этой картиной перед глазами, и она определила их жизнь. Она была сильнее влияния отца и матери — они не могли ее преодолеть. Я говорю об этом, чтобы вы, мужчины и женщины, у которых есть свои дети, поняли, как мечты, поэзия, видения юности могут оказаться более сильным влиянием, чем любая наука, мудрость или прекрасные примеры, которые вы можете поставить перед своими малышами.

На стене нашей старой гостиной дома висела хромолитография под названием «Иосиф и его братья». Это было ужасное произведение искусства. На нем была изображена группа мужчин, опускающих мальчика в яму в земле. Это заставило бы главу кафедры искусств рыдать от горя, и все же оно глубоко на меня повлияло. Я часто стоял и изучал ее, в результате чего по крайней мере одна глава Библии доставила мне огромную радость, и это была история об Иосифе и его братьях. Эта история помогала мне оставаться добрым и полным надежд на холодной стороне амбара, ибо я все обдумывал, пока работал. Здесь, думал я, был фермерский мальчик. Он делал больше своей доли жизни на холодной стороне, и посмотрите, к чему он пришел. Я часто представлял себе Иосифа, идущего по пустыне и несущего наставления отца об овцах и ведении хозяйства. Братья увидели его издалека и сказали друг другу: «Вот, идет этот сновидец». Видите, даже в те дни практичные люди не могли понять ценности сновидца, поэта или мыслителя как первой помощи практическому сельскому хозяйству. Я не сомневаюсь, что Иосиф-сновидец часто забывал напоить овец. Я не сомневаюсь, что они убегали от него, когда он пас их, и поэтому братья быстро избавились от него, отправив туда, где, как они думали, мечты никогда не сбываются. И именно здесь они совершили ошибку, и ту же ошибку часто совершают в наши дни другие практичные фермеры, ибо мечты, основанные на вере и чистом честолюбии, всегда сбываются. Если бы Иосиф не был сновидцем, несущим идеалы своего детства в Египет, мы легко можем понять, на какую сторону амбара отправились бы его братья, когда позже предстали перед ним. Но Иосиф был человеком, который по-доброму помнил мечты и надежды своего детства; он дал этим братьям самую солнечную сторону амбара и тем самым сделал себя одним из великих людей в истории.

Вы можете быть уверены, что в какой-то момент вашей жизни, если вы докажете, что стоите соли, которую съели, ваш штат или ваша страна призовут вас перед судилище и скажут вам:

«Я требую твою жизнь. В юности у тебя были идеалы мужества и служения. Я обучила тебя и дала знания. Теперь я требую твою жизнь как доказательство того, что твои старые идеалы были истинными».

Это приходит ко всем людям не только на поле боя, но и на всех скромных путях жизни — на ферме, на фабрике, в мастерской, везде, где люди заняты трудом, и это означает жизнь, отданную служению, использование силы и знаний, чтобы менее удачливые люди могли жить на солнечной стороне амбара.

У нас была своего рода иллюстрация этого, когда Америка вступила в великую войну. Многие из нас искренне чувствовали, что наши мальчики не совсем соответствуют стандарту. Мы думали, что они немного ленивы, неэффективны или избалованы, потому что они не думали так, как мы, о труде и необходимости работы. Мы не понимали, в чем проблема, и поэтому обычно списывали это на влияние материнской стороны семьи. Мы не могли понять, что образованием, обучением и примером мы просто научили этих мальчиков только материальной и эгоистичной стороне жизни. Они подсознательно требовали больше ее поэзии и романтики, и поэтому война унесла их в ореоле славы. Мы внезапно проснулись и обнаружили, что под вдохновением бескорыстного желания наши ленивые и беспечные мальчики стали лучшими солдатами, которых когда-либо видел этот мир. Они стали такими благодаря силе поэзии и воображения, ибо «сделать мир безопасным для демократии» — это лишь другое название для того, чтобы принести великую жизненную жертву, чтобы беспомощные мужчины и женщины могли познать комфорт и славу жизни на «солнечной стороне амбара».

Думаю, я прожил достаточно долго и в условиях, которые позволяют мне знать человеческую натуру лучше, чем большинство людей знают книги. Наш нынешний улучшенный человек произошел от дикаря. Изначально человек был убежденным обитателем холодной стороны амбара. По мере развития человеческой жизни возникла тенденция бежать в теплое место на солнечной стороне. Чтобы попасть туда, его естественной склонностью было оттеснить какого-нибудь более слабого брата обратно в мороз. Мы можем не хотеть признавать это, но, вытесняя поэзию, воображение и любовь из сельскохозяйственного образования, мы упустили из виду мысль о том, что у нас есть один великий долг перед обществом за ту огромную образовательную машину, которую оно нам дало. Этот один великий жизненный долг — попытаться увести какого-нибудь более несчастного брата из мороза в комфорт солнечной стороны амбара. Мы слишком привыкли пытаться оставить это практическое улучшение на усмотрение законодательного органа или федерального правительства, хотя это никогда не будет сделано, если мы не сделаем это сами, как часть человеческой жертвы. Вы должны помнить, что, несмотря на всю нашу научную работу, мир по-прежнему в значительной степени кормят и одевают простые фермеры, чей основной капитал — это в основном человеческая натура и инстинкт. Тень, которая, несомненно, лежит сегодня над фермерством, обусловлена тем, что слишком много этих мужчин и женщин чувствуют, что они безнадежно обречены провести свою жизнь на холодной стороне амбара.

Это в значительной степени психическая проблема, чувство глубокой обиды, подобное тому, что в гораздо меньшей степени пришло ко мне в детстве, ибо вы увидите, насколько реальны и истинны идеалы детства. Великая цель всего образования должна заключаться в том, чтобы найти способ вложить поэзию и воображение в сердца мужчин и женщин, которые сейчас находятся на холодной стороне амбара. В этом больше смысла, чем в простом увеличении производства продовольствия или росте стоимости земли. Эту нацию ждет великая промышленная революция. Подобные вещи случались и раньше, снова и снова. Они всегда угрожали, и каждый раз, когда они появлялись, сильные мужчины и женщины боялись за будущее своей страны. И все же в прошлом эти темные бури всегда разбивались о прочную стену довольных и процветающих собственников. Они всегда исчезают и превращаются в нежный, оживляющий дождь, когда ударяются о солнечную сторону амбара. Именно там ошибки и заблуждения общества разбираются и переделываются, лучше, чем когда-либо прежде, умелыми и счастливыми работниками. Именно на холодной стороне амбара, в несчастных тенях, люди разрушают и уничтожают, не пытаясь восстановить, ибо не может быть человеческого прогресса, кроме того, который в конечном итоге построен на довольстве и вере. Мужчины и женщины должны быть приведены на солнечную сторону амбара, если эта нация хочет оставаться страной возможностей, и такие люди, как мы здесь, должны выполнить эту работу.

Если вы спросите меня, как это сделать, я могу лишь снова вернуться к детству за иллюстрацией. Я знаю всех персонажей следующей маленькой драмы. Мы назовем детей Джоном, Мэри и Бертом. Джон и Мэри были родственниками старого джентльмена, владевшего фермой, и они приехали погостить надолго. Берт был фермерским мальчиком, отданным работать на ту ферму за еду и одежду, одним из тысяч военных сирот, которые представляли собой великое наследие, оставленное Гражданской войной этой стране. Джон и Мэри были яркими, избалованными и изнеженными. Вы знаете, как такие умные городские дети обычно могут затмить и перехитрить фермерского мальчика. Хозяйка дома, бережливая душа из Новой Англии, решила, что это ее шанс заполнить дровяной сарай сухими дровами, и поэтому она поставила троих детей за работу. Прежде чем Берт понял, что происходит, эти городские дети все «организовали». Берт должен был работать на холодной стороне амбара, где была поленница, и он должен был пилить и колоть все дрова. Джон играл, пока Берт не наколол охапку, затем Джон относил ее примерно на два стержня к сараю, где Мэри забирала ее из его рук и складывала внутри. Я прожил немало лет с того времени, и я видел, как многие предприятия приходят и уходят, и если это устройство не типично для тысяч случаев, которые показывают отношения между фермером, посредником и обработчиком, то я просто жил и наблюдал напрасно, а Берт олицетворял фермера.

И распределение вознаграждений, полученных в обмен на эту комбинацию, было еще более типичным. Время от времени женщина думала, что дровяной сарай заполняется не очень быстро, поэтому необходима какая-то форма подкупа труда. Тогда она выходила с половиной пирога или несколькими печеньями, чтобы стимулировать работу. Как ни странно, этот приз всегда доставался девочке. Она выполняла эту абсолютно бесполезную работу по складыванию дров, и все же пирог и печенье вручались ей для распределения. Надо сказать, что на протяжении многих веков фермер никогда не имел больших шансов перед городским жителем, когда дело доходило до получения милостей от дам, и при распределении того пирога Джон и Мэри обычно съедали около семи восьмых его, а остаток отдавали Берту, ибо даже тогда у этих городских детей сформировалась идея, что молчаливый, не сопротивляющийся фермерский мальчик создан, чтобы быть вьючным животным, подходящим для холодной стороны амбара.

И точно так же, как это происходит в других и более крупных формах бизнеса, в этом игрушечном представлении великой драмы были формы законодательного подкупа для посредников и фермеров. Этим детям говорили, что если они поторопятся и заполнят дровяной сарай, то получат удовольствие и подарок. Джон и Мэри, как посредники, могли пойти в цирк, в то время как мальчик на пиле получил бы прекрасный подарок. Это была бы книга, рассказывающая о том, как великолепный маленький мальчик распилил 15 кордов дров за две недели, а затем спросил свою мать, нельзя ли ему, пожалуйста, пойти вниз по дороге и распилить еще пять кордов для бедной вдовы в свое игровое время. С тех пор как мир существует, это, кажется, была идея сельскохозяйственного законодательства. Настоящее прямое удовольствие и прибыль доставались Джону и Мэри, в то время как Берту доставалось обещание образования, которое научит его, как работать немного усерднее. Оглядываясь на мировую историю, самое удивительное для меня то, что общество не смогло увидеть, что лучшая инвестиция государственных денег и власти — это та, что сделана ближе всего к земле, великой матери всех нас. Другие интересы получили ее, главным образом потому, что они смогли организоваться и сделать более сильный призыв к воображению.

Конечно, в каждой драме человеческой жизни должен быть кризис, когда актеры доходят до драки, и так случилось и в этом случае. Наступил один день, особенно холодный, с особой порцией твердых и сучковатых дров, которые нужно было распилить. Это дало Джону и Мэри больше времени для игр и возложило дополнительную работу на Берта. Я не могу точно сказать, как началась битва; возможно, ее причиной была Мэри, ибо тысячу раз в истории мира отношения между двумя мальчиками и девочкой опрокидывали все расчеты и меняли ход истории. Или, может быть, дух несправедливости вскипел в сердце того мальчика на пиле и смел его мирный нрав. Во всяком случае, когда Джон стал придираться, что он работает недостаточно быстро, Берт бросил пилу и набросился на мучителя. Если я должен сказать правду, я вынужден признать, что в битве, которую этот мальчик дал за права фермерского труда, не было никакой науки. Он должен был, я полагаю, подражать некоторым старым героям, описанным Гомером и Вергилием, но когда ярость битвы охватила его, самым эффективным бойцом, о котором он мог подумать, был старый баран, и я с сожалением должен сказать, что он опустил голову и, не заботясь о науке, боднул Джона в живот и сбил его с ног. Затем он сел на своего врага, схватил его за волосы обеими руками и принялся колотить его головой о холодную землю, в то время как Мэри танцевала вокруг, не желая вмешиваться, но, очевидно, ожидая, чтобы одарить своими милостями победителя. И как раз когда Джон собирался крикнуть «хватит», кухонная дверь открылась, и вышла хозяйка дома со старым священником.

Она, безусловно, выглядела как очень суровая картина правосудия, когда смотрела поверх своих очков на мальчиков на земле, и трое детей были призваны к ответу перед ней. «Что мне делать с этими детьми? Я никогда не закончу эту работу. Я уже потратила почти пять пирогов на этих детей, и посмотрите, как мало они наскладировали, а тут они дерутся из-за этого. Думаю, лучшее, что я могу сделать, — это выпороть того ленивого мальчика у пилы».

Жаль, что вы не видели лица старого священника, когда он разгладил свои морщины и приготовился ответить. Стоило многого увидеть, как он смотрел краем глаза на мальчика у пилы.

«Мой добрый друг, — сказал он, — это не случай для молитвы, наказания, расследования или образования. Это случай для корректировки труда и пирога. Тот мальчик на пиле выполнял практически всю работу, а получал почти ничего из вознаграждения. Он разочарован, и я его не виню. Вы не можете выжать из него больше работы палкой. Переместите его на солнце, дайте ему пирог, и пусть он съест свою долю, а остальное распределит. Заставьте другого мальчика колоть, носить и складывать все эти дрова, а ту девочку поставьте мыть окна. Чем ближе вы поставите пирог к козлам, тем больше дров вы напилите».

Теперь скажите мне, вы, ученые и мудрецы, разве это не говорит обо всем? Именно пирог жизни, или справедливое распределение этого пирога, ведет мужчин и женщин на солнечную сторону амбара. Что нам больше всего нужно в этой стране, так это какая-то сила, подобная силе старого священника, которая может донести эту мысль до человеческого общества, и она не будет донесена, пока наши лидеры и учителя не будут иметь в своих сердцах больше поэзии и воображения, которые ведут мужчин и женщин к попыткам сделать невозможное и осуществить это. Вы не согласитесь со мной, когда я скажу, что в большинстве фермерских домов сегодня существует большая потребность в нежном, гуманизирующем влиянии поэзии и видения, чем в более жестком и суровом влиянии науки и деловой практики. С годами вы поймете, что я прав.

Я знаю, что это одна из самых трудных вещей на свете для понимания некоторыми из нас, ибо современное образование увело нас от этой мысли. В нашей погоне за знаниями мы попытались полностью заменить науку сентиментальностью, забывая, что действительно важные вещи в жизни не выдерживают тщательного анализа, потому что они скреплены верой. В стремлении к власти мы слишком старались подражать хитроумным схемам политика и крупных интересов. Мы потерпели неудачу до сих пор, потому что пренебрегли слишком многими из наших естественных орудий. Более 200 лет назад Эндрю Флетчер писал:

«Я знал одного очень мудрого человека, который верил, что если человеку позволено создавать все баллады, ему не нужно заботиться о том, кто будет создавать законы нации».

Мудрец Эндрю Флетчера знал, о чем говорил. Очень вероятно, что некоторые из вас, люди постарше, помнят знаменитую семью Хатчинсон в дни перед Гражданской войной. Я видел фермерский дом в Нью-Гэмпшире, где они выросли. Это была просто группа простых фермеров, которые путешествовали по стране, распевая простые песенки о свободе. Эта простая фермерская семья сделала больше для того, чтобы американский народ увидел грех рабства, чем все государственные деятели, которых могла собрать Новая Англия, или все законы, которые она могла принять. В их пении было мало науки и еще меньше искусства, но оно было на языке простых людей, и они его понимали.

“The ox bit his master;

How came that to pass?

The ox heard his master say

‘All flesh is grass!’”

Наступил кризис в Гражданской войне, когда солдат и государственный деятель стояли в нерешительности, не зная, что делать дальше, ибо они были бессильны без духа народа. Тогда Уильям Каллен Брайант написал великую песню, в которой излил жгучую мысль народа:

“We’re coming, Father Abraham,

Three hundred thousand more,

From Mississippi’s winding stream

And from New England’s shore.

We leave our plows and workshops,

Our wives and children dear,

With hearts too full for utterance,

But with a silent tear.

“We’re coming, we’re coming, the Union to restore;

We’re coming, Father Abraham, three hundred thousand more!”

Если бы не такие песни и дух, который они пробудили, Гражданская война никогда не могла бы быть выиграна. Мы теперь понимаем, что во время великой войны французская армия была на грани мятежа и была спасена не суровой дисциплиной, а обновлением своей духовной силы. Я думаю, будет так же трудно, как человеку пытаться поднять себя за шнурки ботинок, пытаться поставить фермерство на подобающее место только с помощью науки и материального процветания. Нам нужны поэты, чтобы дать нам песни, и драматурги, чтобы представить нашу историю в таких картинах, чтобы мир должен был слушать ее и понимать. Одно великое дело, которое побуждает нас работать и бороться, — это надежда на то, что собственность, которую мы можем оставить после себя, будет в безопасности и использована разумно. Некоторые из нас могут оставить деньги и земли; другие могут дать миру только семью детей, но в глубине души наша борьба заключается в том, чтобы увидеть, что это наследие может быть сохранено.

Ибо большинство из нас совершает большую ошибку, определяя место хранения наследия, которое мы надеемся оставить будущему. Мы работаем и трудимся; мы боремся за улучшение условий; мы стремимся капитализировать наше беспокойство и нашу работу в деньги и землю, чтобы наши дети могли продолжать наше дело. Вы когда-нибудь задумывались, кто держит будущее всего этого? Многие из вас, несомненно, скажут, что будущее этой великой нации лежит в банках и хранилищах городов, где деньги сложены горами. Мы все слишком долго действовали по этому принципу, добывая богатство из почвы, а затем отправляя его в город для инвестиций, пока не стали думать, что наше будущее лежит там. Мы ошибаемся; это ошибка. Будущее этой земли и все, что она значит для нас, лежит в руках маленьких детей, которые играют на городских улицах или на открытых полях страны, и это не столько в их руках, сколько в картинах, которые печатаются на их маленьких умах и душах. И это будущее будет безопаснее с поэзией и воображением, чем с одной лишь таблицей умножения.

Я знаю об этом по своему собственному началу жизни. Ожидалось, что я буду довольствоваться работой до 21 года, а затем получу костюм и пару волов. Одна беда с фермерами Новой Англии заключалась в том, что они считали это достаточным снаряжением для своих мальчиков. Думаю, я мог бы согласиться с этим планом и довольствоваться им всю жизнь, если бы не грубая картина, которая висела в мастерской, где мы прибивали подметки. Это была плохая цветовая гамма, полное мазня искусства, в которой какой-то художник-любитель пытался выразить мысль, которая была слишком велика для его души. Голое дубовое дерево, с которого опало большинство ветвей, было обрамлено зимним небом. Был вечер; появилось несколько звезд, и небо было полно цвета. Художник пытался расположить звезды и цвета неба так, чтобы они представляли грубый американский флаг, а дубовое дерево служило древком. Его великая невыраженная мысль заключалась в том, что в конце Гражданской войны Бог нарисовал Свое обещание свободы на небе в расцветке этого флага. В детстве та грубая картина стала частью моей жизни. Я никогда не мог забыть ее славу, как забыл низость, бедность, узкую слепоту нашей повседневной жизни, так что все долгие и бурные годы, где бы я ни ходил, я видел этот флаг на небе, и я с надеждой ждал прихода рассвета того дня, когда благодаря работе настоящего образования, когда с помощью таких мужчин и таких женщин, как те, что здесь сегодня, каждый безнадежный человек, каждая одинокая женщина, каждый меланхоличный ребенок на печальной и пустынной холмистой ферме сможет почувствовать трепет возможности, и радость, и славу жизни на солнечной стороне амбара.

ПРОПОВЕДЬ С ФЕРМЫ «НАДЕЖДА»

Что ни говори, лучшая часть отпуска — это возвращение домой. Нам всем было жаль покидать Кейп-Код. По правде говоря, долг казался утыканным шипами длиной в фут, когда мы оглядывались на него с удобной постели бездельника в отпуске. Неудивительно, что бедная маленькая Бад заплакала, когда наш добрый хозяин поцеловал ее на прощание. Мы смотрели на нее с тем же выражением, что и на лице женщины, которая опоздала на важный поезд на полминуты и выслушала резкое замечание мужчины, который тоже остался! Мы, однако, справились с этим. Упряжь была надета на наши плечи так нежно, что мы ее почти не почувствовали, и вот мы снова здесь с мягкой подкладкой из нежных и счастливых воспоминаний, чтобы положить ее туда, где трет сильнее всего. Дома все было в порядке. Бабушка была в хорошем настроении, Чанк сообщил о хороших продажах, и погода была благоприятной для фермерских работ. Мальчики убрали всю кукурузу, а сорняки в основном скосили. Клубника пересажена; люцерна подрезана; тыквы разрослись в идеальное переплетение лоз, батат выглядит хорошо, а на позднем белом картофеле нет гнили! Детей ждали девять новых поросят и 30 новых цыплят. Да! Да! Это было счастливое возвращение домой. В воскресенье я поднялся на холм и посмотрел на старую знакомую долину. Там были те же славные старые холмы, по которым бегали тени, маленькие ручьи, пробирающиеся сквозь бахрому травы и кустов, возделанные поля и дома соседей, выглядывающие из садов! Конечно, дом — это хорошее место, в конце концов. Из других мест хорошо возвращаться, но дом — это место, куда нужно идти!

Теперь я знаю, что многие из моих читателей в беде. Я тоже, и каждая почта приносит новости от людей, которые несут кресты и сталкиваются с тяжелыми обязанностями с большей или меньшей храбростью. Есть женщины, оставшиеся одни на ферме, пытающиеся влачить тяжелую жизнь. Мужчины видели, как уходят жена и ребенок. Другие видели, как рушились надежды и амбиции. Этот сезон был тяжелым для многих. Я процитирую письмо, которое только что получил из центральной части Нью-Йорка, где наводнение и шторм изрезали склоны холмов и погубили урожай:

«Один сосед повесился; один говорит, что устроит аукцион и отправится в дом престарелых; другой хандрил до слез».

Теперь, несмотря на все разговоры о великом процветании нации, я знаю, что в деревенских домах тысячи печальных сердец, печальных потому, что они видели, как заветные вещи жизни и труд самоотверженных лет были сметены силой, которую они не могли ни одолеть, ни понять. Картина сильного человека, опускающего голову на стол и плачущего, как ребенок, — это самое печальное видение, которое может предстать перед нашими глазами. У фермерской жизни есть своя трагическая сторона, и ее печаль временами раздавила бы нас, если бы мы позволили ей это сделать. Неудивительно, что мужчины и женщины впадают в уныние, когда с каждым годом приходит немного больше той живой гнили, которая медленно разрушает надежду и веру в свою физическую способность овладеть секретом счастья. Я не виню мужчин и женщин, которые поддаются унынию под давлением горя, которое потрясло меня. Я лишь сожалею, что они не могут понять, что для большинства страдающих среднего возраста единственная истинная помощь — моральная.

Мне хочется повторить это последнее предложение, хотя оно может прозвучать как применение мази, которую я знал в детстве. Старик, который меня воспитал, изобрел некий «лосьон». Всякий раз, когда я резал или обжигал кожу, доставали бутылку с лосьоном, вставляли куриное перо и щедро смазывали рану. Это было похоже на втирание жидкого огня в плоть, но он действительно вытягивал жжение и уносил его далеко прочь. Я часто представлял, что «лосьон» собирает всю боль в комок и вытягивает ее с корнем одним быстрым движением. Одна из самых полезных книг, которые я когда-либо читал, — это небольшой томик под названием «Глухота и жизнерадостность». Я перечитывал его снова и снова и хотел бы, чтобы каждый глухой человек или друг глухого человека имел его. В этой маленькой книге я нахожу следующее послание, которое я рекомендую всем, кто чувствует, что их мужество слабеет:

«Самое благородное обращение с несчастьем — это переносить его в мужественном молчании; следующее за ним, почти самое низкое, — это слабодушно оплакивать его; совершенно непростительно — просить других плакать вместе с тобой».

С первым и третьим из этих утверждений я полностью согласен. Не всегда признак слабости для человека — уйти в одиночество куда-нибудь и найти облегчение в слезах. Когда слезные железы полностью высыхают, человек теряет элемент характера, который все железо в его воле не может заменить. Но «мужественное молчание» — это «самое благородное обращение с несчастьем», а также самое трудное. По-человечески — кричать и жаловаться на боль от того, что мы называем несправедливостью, но если ребенок человечен, не должен ли взрослый мужчина быть чем-то большим? Для чего нам даны годы и жгучий бальзам опыта, если не для того, чтобы позволить нам подняться ближе к божественной силе? Когда я оглядываюсь вокруг, мне кажется, что большинство из нас, достигших среднего возраста или старше, подсознательно выросли из детства и юношеской силы. Мы почему-то чувствуем, что люди должны относиться к нам так же, как 25 лет назад. Толстяк 45 лет — уже не молодой росток 20 лет, хотя он может так думать. Если я не ошибаюсь, одна большая беда многих из нас заключается в том, что мы жаждем и просим вещей, которые идут с юностью, когда на самом деле мы — взрослые мужчины и женщины! Наш долг теперь — встретить жизнь и ее проблемы не с беспечной надеждой юности, а с трезвой и прочной верой, которая должна прийти со зрелыми годами. Переберите амбиции ребенка, и после его короткого горя его дух снова поднимается для следующей возможности. Надежды мужчины потрясены повторяющимися поражениями, и надежда на физическую победу оказывается в клетке на каждом шагу из-за прежних поражений. Мы можем горевать или унывать из-за этого и играть в ребенка; или мы можем вести себя как мужчины, поднять наши надежды и идеалы выше диапазона прежних поражений и найти утешение и мужество в выполнении вещей, которые стыдят немощь и страдание. Я знаю, некоторые из вас скажут, что этот самодовольный человек может морализировать, но дайте ему прикоснуться к беде, и как бы он заныл! Надеюсь, нет! Беда отняла у нас немало, но если бы я подумал, что какой-то честный друг действительно имел это в виду, это было бы самой большой бедой из всех. Повторяю, величайшим утешением для унывающего должна быть моральная поддержка, но езда на каком-нибудь безобидном хобби помогает идти с твердостью. Пусть человек скажет себе, что он будет учиться и работать, чтобы разводить лучших свиней, или выращивать лучшую клубнику, или овладеть какой-то наукой или общественным вопросом, и он найдет силу и утешение в своей работе! Я обещаю не пытаться больше проповедовать долгое время, если вы позволите мне закончить эту маленькую проповедь цитатой из Уиттьера:

“Soon or late to all our dwellings come the specters of the mind;

Doubts and fears and dread forebodings, in the darkness undefined.

Round us throng the grim projections of the heart and of the brain,

And our pride of strength is weakness, and the cunning hand is vain.

In the dark we cry like children; and no answer from on high

Breaks the crystal spheres of silence, and no white wings downward fly.

But the heavenly help we pray for, comes to faith and not to sight,

And our prayers themselves drive backward all the spirits of the night.”

БАБУШКА

Последнее празднование Дня благодарения было едва ли не самым поразительным из всех, что помнят фермеры «Надежды». Я проводил этот праздник в самых разных условиях. «Мальчиком» на ферме в Новой Англии и в пансионе, пастухом скота на ранчо в Колорадо, пильщиком в лесозаготовительном лагере, учителем в сельской школе, наемным работником и книжным агентом на ферме в Мичигане, «чтецом» в драматической труппе, «профессором современных языков» (с плохим знанием одного лишь английского) в семинарии для молодых леди, рассыльным в южной газете, землекопом на болоте и в других качествах, слишком многочисленных, чтобы упоминать. Человек, возможно, может претендовать на толику полезной философии, если он может найти немного веселья во всех таких днях и носить в своем ментальном кармане «многое, за что стоит быть благодарным». Он обязательно придет к времени в жизни, когда эти «сокровища памяти» будут очень полезны. Я бы не стал упоминать семейные дела, которые вполне могли бы быть помечены как «частные» и заперты вместе со скелетом в шкафу, если бы не знал, что простые, обычные вопросы семейной хроники — это то, что есть у всего мира общего.

Пират или человек, пытающийся спрятаться, мог бы увидеть достоинства в тусклом, туманном тумане, который опустился на город накануне Дня благодарения. Бабушке становилось все хуже в течение дня. Ночь принесла ей большую боль, чем когда-либо. Все эти долгие месяцы мы могли скрывать от нее истинную природу ее болезни. Я взял на себя задачу сделать детей счастливыми. Если нам, взрослым, было трудно быть благодарными, мы позаботимся о том, чтобы малыши выразили достаточно благодарности за всю семью. Я отвел их на рынок, чтобы выбрать индейку! Мы отлично провели время и наконец нашли индейку достаточно жирную. Рыночный торговец дал каждому из детей по горсти орехов — и теперь они хотят, чтобы мама отдавала ему всю свою торговлю. Они вернулись домой, сияя от счастья. Разве не лучше было для них уснуть с приятной стороной дня в своих сердцах, а не с тенью, которую остальные из нас могли чувствовать рядом с собой?

Утро выдалось темным и мрачным. Это не было похоже на День благодарения, когда мы с Бад пошли за доктором. Клерки и профессионалы, казалось, устроили себе выходной, но водители, землекопы и тяжелые рабочие были на своих местах, как обычно. Улицы были заполнены детьми, одетыми в нелепые костюмы, в масках или с вымазанными лицами. Эти сорванцы ходили и просили деньги у прохожих. Наши малыши были шокированы таким способом празднования Дня благодарения. Откуда взялось это нелепое маскарадное действо или как оно просочилось в празднование Дня благодарения, я не могу сказать. Возможно, это так близко, как городской ребенок может подойти к тому, чтобы поблагодарить Природу за обильный урожай! Чарли с семьей приехал с фермы, а Джек приехал из своей школы. Бабушка сделала отчаянное усилие и наконец смогла сесть, чтобы ее дети и внуки могли быть рядом с ней. Поскольку дети заскучали в доме, я вывел их, и мы пошли вдоль реки. Мой разум был занят другими делами, относящимися к другим дням, но малыши, к счастью, видели только великую светлую сторону будущего. Их прошлое было слишком коротким, чтобы отбрасывать какую-либо тень. Мы дошли до гробницы Гранта и прошли через комнату, где лежат останки великого генерала. Когда мы проходили внутрь, Графт и Сцион увидели, что мужчины снимают шляпы, и они сделали то же самое.

«Почему они заставляют тебя снимать шляпу?» — спросил Графт, когда мы вышли.

Я попытался объяснить ему, что это одна из тех вещей, которые людей не должны заставлять делать. Они должны делать это, потому что хотят проявить свое уважение или почтение. Сомневаюсь, что я заставил его понять это, ибо когда мальчик голоден, а другие мальчики играют в футбол на соседнем пустыре, даже самая нежная проповедь теряет смысл. Наш обед был таким успешным, что нам не хватило стульев на всех. Детям пришлось сидеть на ящиках и корзинах. Вкус всего, от индейки и далее, дошел до бабушки, но она могла съесть немного. Тарелки возвращались снова и снова, пока фермеру с «Надежды» не пришлось сказать:

«Ну, мама, мне все-таки придется перевернуть эту индейку».

Ему пришлось не только перевернуть ее, но и очистить многие кости. Фермерские люди наконец отправились домой, и Джек тоже был вынужден уйти. К счастью, малыши устали и рано уснули. Около двух часов ночи мама разбудила меня. Она не сделала этого раньше, потому что это могло встревожить бабушку, которая, я думаю, не совсем понимала свое истинное состояние. В конце, по-видимому, не было ни боли, ни борьбы. Мы заметили, что ее лицо осветилось странным, озадаченным выражением удивления и изумления — и вполне заслуженно, когда человека призывают сложить бремя и труд такой жизни, как ее, в туманной, таинственной стране, в которую нужно умереть, чтобы войти.

Пожалуй, самой трудной частью всего этого было рассказать детям об этом. Они, должно быть, знали, что происходит что-то странное. Они проснулись рано и увидели, как гробовщик проходит через комнату. Затем мама собрала их и сказала, что бедная бабушка так долго страдала, что Бог пожалел ее и забрал к Себе. Малыши некоторое время сидели с задумчивыми лицами, а затем один из них сказал с широко открытыми глазами:

«Значит, бабушка умерла?»

И так тело бедной бабушки ушло от нас, в то время как ее дух и память проникли глубже, чем когда-либо, в жизни людей с фермы «Надежда». Жизнь с ней перестала быть комфортной. Это была просто постоянная, безнадежная борьба против боли и депрессии. Мама смогла пережить эти долгие месяцы спокойно и с надеждой, потому что она знает, что ее мать получила все услуги, которые могла оказать любовь. Именно с этой мыслью я хочу сказать торжественное слово тем, кого я никогда не встречал, но кто кажется такими же близкими, как личные друзья. Ни на мгновение не жалейте денег, времени или труда, которые вы можете потратить на тех своих близких, кто нуждается в вашей помощи. Это часть креста, который вы должны нести с радостью или отвергнуть. Не позволяйте тем, кому вы служите, видеть, что это крест, но прославляйте его изо дня в день. Это не просто часть тяжелого, холодного долга, а жизненная сила в развитии характера. Может быть, я сейчас говорю с кем-то, кто ставит личный комфорт выше самоотречения, которое идет со священным доверием, которое Бог вложил в наши жизни. Куда приведет их флаг «комфорта», когда придут некомфортные дни? Совесть — вещь хлопотная в лучшем случае, но та, что была нежно и истинно развита через самопожертвование, — лучший спутник, чем колючий палец беды, вонзенный в самую душу в конце концов безжалостной рукой судьбы!

Романист мог бы соткать поразительную историю любви из простой летописи жизни этой типичной американки. Она родилась в Массачусетсе, происходя из лучших родов, которые когда-либо порождала эта страна. Это не узколобый, экономящий на каждом центе янки, а дети с ферм на склонах холмов, которые ушли в долины и у небольших источников энергии заложили основы промышленности Новой Англии. Эти крепкие люди ясно видели будущее, и, обуздывая и направляя силу потоков в долинах, они развивали и сдерживали свои собственные силы, пока человек, как и машина, не становился огромной силой. Почетное несчастье постигло эту производственную семью, но не смогло ее сломить. В те дни юноши в подобных обстоятельствах отбрасывали все свои амбиции и брались за первую попавшуюся работу, без ропота и с радостью, что могут это делать. Девушки поступали так же, хотя тогда для женщин было мало возможностей, кроме работы по дому и преподавания в школе. У Бабушки был вкус к музыке, и она стала учительницей музыки. В конце концов она получила место учителя в маленьком городке в Миссисипи, и примерно в тот год, когда родился человек с фермы «Надежда», она отправилась в то, что тогда было чужой страной для дочери аболициониста из Массачусетса! Каким должно было быть это путешествие до Гражданской войны для молодой женщины, какой тогда была Бабушка. Юг был охвачен волнением, но эта тихая, кроткая северянка завоевала любовь и уважение всех. Там она встретила человека, которому суждено было стать ее мужем — молодого юриста, способного и амбициозного, но обремененного семейными заботами, политическими убеждениями и слабым здоровьем. Он был сторонником Союза, чья семья освободила своих рабов и который до последнего выступал против сецессии. Бабушка вышла замуж и уехала на Юг как раз перед тем, как разразилась буря. Какой была жизнь в том унылом маленьком городке в те годы сражений! Ее муж одно время был призван на службу Конфедерации и отправлен на фронт, но хирург объявил его слишком слабым и больным даже для такой отчаянной службы. Он тачал обувь, выщелачивал почву в старых коптильнях для получения соли и «жил», как мог. Однажды он провел Бабушку через линию фронта с тюком хлопка, который продал, чтобы оплатить проезд на Север. После войны он был сенатором штата и судьей при том наспех сколоченном правительстве, которое пришло следом. Карпетбеггеры и негодяи с Севера набивали свои карманы золотом, принося позор своей партии, а страдания и смерть — невежественным чернокожим людям, которые шли за ними. Посреди этого карнавала позора и воровства муж Бабушки никогда не прикасался к нечестному доллару и делал все возможное, чтобы придать достоинство презираемой и униженной расе. Конечно, он потерпел неудачу, ибо у этой расы не хватило сил понять, что то, что он пытался им предложить, было лучше, чем ненависть их бывших хозяев и доллары, которые предлагали карпетбеггеры. Но не все было потеряно, ибо, когда его хоронили, мне рассказывали, что вокруг его могилы стояла плотная кайма белых людей, а позади — на почтительном расстоянии — целые акры черных, сияющих лиц, которые выдавали грубое, неловкое пробуждение человеческого достоинства в сердцах, еще не обученных, но уже ценящих истинное служение стране.

Я говорю об этих вещах, чтобы прояснить свою мысль о том, что Бабушка была женщиной, способной поддерживать своего мужа в этих испытаниях и при этом способной сохранить любовь тех, кто ему противостоял. Перед лицом оппозиции, настолько ужасающей, что немногие из нас могут ее осознать, эта тихая, непоколебимая женщина продолжала идти вперед, пользуясь уважением и доверием всех. Она взяла на себя свое бремя без жалоб, спрятала свои беды в сердце и храбро шла своим тихим, смиренным путем, пока, наконец, не нашла безопасную гавань со своими детьми. Будучи истинной и искренней христианкой, она жила и действовала в соответствии со своей верой и выполняла свой жизненный долг с достоинством и жизнерадостностью. У маленьких детей, когда они сидят под деревом на ферме «Надежда» и говорят о Бабушке, останутся только благословенные воспоминания о ней.

СМЕХ И РЕЛИГИЯ

Я научился глубоко сочувствовать человеку, который не умеет смеяться. Он может обладать великими знаниями, властью, мастерством или богатством, но если судьба отказала ему в остром чувстве юмора, он подобен яблоку сорта Макинтош, из которого вынули восхитительный вкус. Большинству глухих отказано в том, что мы можем назвать «целебным бальзамом слез». Если только не случится какого-то вулканического извержения сердца, они должны идти через свои годы с сухими глазами в печали. И все же, если они способны смеяться, вполне вероятно, что глухие видят больше комических сторон жизни, чем те, у кого полный слух. Становится забавно замечать, как мужчины и женщины стремятся и беспокоятся из-за пустяковых, несущественных вещей в разговоре, и тратят время и силы, пытаясь заставить других понять простые вещи, которые глухой человек понимает с первого взгляда. Те, кому так не повезло, что они вынуждены слышать весь мусор и отбросы разговоров, могут удивляться, почему неспособность слышать может действовать как пытка для нежного сердца. Они не знают, насколько тесно звук связан с эмоциями. Они не могут понять этого, не потеряв многие из прекрасных вещей жизни. И все же, между человеком, не знающим слез, и несчастной душой, которой отказано в радости смеха, последний больше заслуживает сочувствия. Один может быть ближе к безумию, но другой — ближе к виселице.

Одна из главных причин, по которой негритянская раса прошла через свои невзгоды с относительным успехом, заключается в том, что судьба даровала чернокожему человеку благословенную привилегию смеха. Много раз, когда другие расы пошли бы грабить и убивать, чернокожий человек был способен пропеть или рассмеяться, чтобы избавиться от своих бед. Так что, между человеком, который не может плакать или впасть в ярость, и тем, кто не может смеяться, последний является гораздо более опасным гражданином и гораздо более достоин жалости.

Полагаю, я должен быть авторитетом в этом вопросе, так как несколько лет назад я занимался тем, что пытался привить некоторым очень серьезным и печальным людям вирус смеха. У нас были такие экземпляры, настолько суровые и «закоренелые», что заставить их рассмеяться было трудным делом. Я застрял в фермерском районе в одном из западных штатов, работая наемным работником в течение очень скучной зимы. Там, среди холмов, вдали от главных дорог, когда цены низки, а урожаи скудны, вы сталкиваетесь с такой тоской и социальной стагнацией, которую современный городской житель вряд ли может себе представить. Днем я выполнял свою работу, а по вечерам ходил по церквям и школам, «выступая с номерами». Мы собирали этих мрачных и разочарованных людей и пытались заставить их смеяться.

Я помню одно такое представление, которое проходило в сельской школе, далеко в грязи во время январской оттепели. Тускло освещенная комната была забита печальными, разочарованными мужчинами и женщинами, для которых жизнь стала трагедией из-за постоянного погружения в собственные беды. В перерывах во время моего выступления две печальные женщины и пара мужчин, которые могли бы добиться успеха в качестве гробовщиков на любых похоронах, пели заунывные песни о красивых женщинах, умерших молодыми, или о детях, которые рано доказали, что они слишком хороши для этого мира. Во время одного из таких перерывов фермер вывел меня на улицу для разговора. Ваш современный артист может требовать гонорар, который позволяет ему игнорировать критику, но в том районе финансовый менеджер был боссом.

«Послушайте-ка, — сказал фермер, — мы наняли вас, чтобы вы пришли сюда и рассмешили нас. Почему вы этого не делаете? У меня там мой наемный работник. Он готов пуститься во все тяжкие, и он сделает это, если вы не заставите его смеяться. Мы заплатили вам 2,50 доллара за то, чтобы вы пришли сюда и выступили. Это значит 1,25 доллара в час или 12,50 доллара за 10-часовой рабочий день. Никто другой в этом районе не получает такой зарплаты. Это большие деньги, теперь идите обратно и отрабатывайте их. Заставьте этого человека смеяться! Это ваш моральный долг — сделать это».

Там был наемный работник, огромная груда человеческого тела, чувствующая, что он будет героем, чемпионом района, если сможет сдержать юмор. Когда я вернулся в класс, учитель встал у печки и сказал, что это единодушная просьба аудитории, чтобы я прочитал или продекламировал «Ворона» Эдгара Аллана По. Это было не совсем в моем духе, но кто достаточно велик, чтобы сопротивляться такой просьбе? Годы назад я слышал, как великий актер в Бостоне читал это стихотворение, и с благородной отвагой юности я начал лучшую имитацию, на которую был способен. Никто, даже сам автор, никогда не считал «Ворона» юмористическим стихотворением, но на наемного работника оно произвело именно такое впечатление. Я отпускал шутки на диалекте и без него. Я «корчил рожи» и вообще играл клоуна, не влияя на наемного работника. И все же, на третьем повторении «Ворон промолвил: „Больше никогда!“» наемный работник взорвался ревом, который сотряс здание, и остаток представления был для него одним долгим смехом. Остальная часть аудитории присоединилась к нему, и долго после того, как встреча закончилась и фонари замерцали на темных и грязных дорогах, можно было слышать рев смеха фермеров, когда они отправлялись домой. Что именно было в «Вороне», чтобы взорвать этого человека, я так и не узнал. Это изменило его жизнь. Это сломало какую-то пружину внутри него, и его шутки и рев смеха изменили всю социальную жизнь того района. Священник сказал мне весной, что его прихожане получили огромное духовное возвышение в течение зимы. Он не приписал никакой заслуги По и наемному работнику.

Той же зимой я пошел в церковь для другого выступления. Я сидел на кафедре рядом со священником, и каждый раз, когда я останавливался, чтобы перевести дыхание, он наклонялся и шептал:

«Заставьте их смеяться! Дайте им что-нибудь юмористическое! Заставьте их смеяться!»

Он видел, что смех был религией в такое время. Это был мрачный вечер. Люди были печальны и разочарованы. Их религия была для них мучением в то время. Ничто, кроме смеха, не могло их вылечить, и я сделал все, что мог, с обескураживающими результатами. Признаюсь, я потерял веру в себя в тот раз и перестал пытаться. В первом ряду сидел один умный и преуспевающий фермер. Он казался лидером, и я направил свои усилия прямо на него. Стало единственным желанием моей жизни заставить этого человека с серьезным лицом рассмеяться, но он не хотел этого делать. Мне казалось, что он сидит там со своим серьезным лицом, немного наклонившись вперед, как какая-нибудь мудрая старая лошадь, слушающая болтовню молодого жеребенка. Я не мог его расшевелить, и признаюсь, что бесславно сдался и «собрал пожертвования».

Но когда мы все вышли на церковные ступени, пока зажигались фонари и мальчики подводили лошадей, я увидел, как мой серьезный друг разговаривает с другим фермером.

«Джон, — сказал фермер, защелкивая стекло своего фонаря, — как тебе представление?»

«Ну, Генри, это было хорошо от начала до конца. У меня так болят ребра, что я иду домой, чтобы натереть бока мазью».

«Как так?»

«Да понимаешь, Генри, этот молодой парень был таким смешным, что я никогда не был так близок к тому, чтобы рассмеяться в Доме Божьем, как сегодня вечером. Когда я приду домой, подальше от глаз старейшины, я встану на задние лапы и как следует проорусь».

ДЕНЬ ВО ФЛОРИДЕ

Один человек сказал мне на прошлой неделе, что Флорида для него слишком скучна. Он бы там заржавел. «На Бродвее в Нью-Йорке за 15 минут больше жизни и человеческой природы, чем за неделю во Флориде». Поэтому я решил посмотреть, сколько «настоящей человеческой природы» может увидеть солнце, пока округ Патнам вращается под его взором.

Когда я вышел на улицу, солнце светило ярко, на небе почти не было облаков. Ртутный столбик термометра был около 65 градусов. Большая часть цветов опала с апельсиновых деревьев, и начали формироваться молодые плоды, в то время как новые листья показывали свой светло-зеленый цвет на фоне более темных старых листьев. На дереве у ворот были персики размером с грецкий орех. Стадо полудиких свиней из леса медленно шло по деревенской улице, одним глазом высматривая еду, а другим наблюдая за возможной дырой в заборе, через которую они могли бы пробраться в рощу или сад. Ибо, хотя никто, кажется, не считает нужным запирать или даже закрывать дверь дома на ночь, кроме как для тепла, вокруг всего растущего, что может приглянуться свинье, должна быть колючая проволока. Две рыжие курицы со своими выводками цыплят бегали под апельсиновыми деревьями. Перед домом я обнаружил группу «рыжих и белобрысых», собравшихся вокруг рыбака, который нес мешок с удобрениями. Он поймал трех молодых аллигаторов, и дети покупали их. В конце концов они получили троих за доллар и намерены увезти этих отвратительных существ обратно в Нью-Джерси, чтобы «вырастить» их. Возможно, вы еще увидите улучшенную породу аллигатора с фермы «Надежда». Наконец прозвенел школьный звонок, и старшие дети разбежались, а младшие продолжали играть. Я уже говорил, что детский урожай — это исчезающий продукт в этой местности. Я понимаю, что здесь всего четыре белых ребенка школьного возраста — недостаточно, чтобы содержать школу! Здесь есть разрушенная и заброшенная школа, но она не была занята уже несколько лет. Есть школа для цветных детей. Наши люди открыли здесь школу, но в этой местности штат на самом деле делает больше для образования цветных детей, чем для белых. Подумайте над тем, что это значит, и посмотрите, может ли Бродвей сравниться с той «человеческой природой», которая исходит из такой ситуации. Наши собственные дети розовые, как цветы. Они должны быть такими, ведь они играли на солнце каждый день с 1 декабря. Они бы ходили босиком девять дней из десяти, если бы не колючки и анкилостомы — ведь эта страшная болезнь проникает в организм через ступни. Флорида, безусловно, зимний рай для детей и пожилых людей. Пока эти дети запирают своих аллигаторов и расходятся по школам и играм, старик твердыми и активными шагами идет по тенистой улице к магазину. Ему 89 лет, и он все еще сажает сад — очень вероятно, в семидесятый раз! На платформе магазина он встретит группу мужчин, которые будут часами сидеть, обсуждая погоду или глядя сквозь сосны на синее озеро. На Бродвее люди носятся взад и вперед с застывшими, тревожными лицами, вырывая свои сердца в яростной борьбе за еду, одежду, развлечения и кров. В этих медленных и кротких мечтателях, греющихся на солнце Флориды, не меньше «человеческой природы». В этом маленьком местечке, где наши люди зимовали, есть девять разных мужчин, которые живут одни. В этом округе, возможно, 30 избирателей, и, как ни странно, они примерно поровну разделены между двумя великими партиями. Это потому, что сюда переехало несколько старых солдат. Они получают свои пенсии, работают в своих садах или рощах и живут в мире в этой беззаботной стране. «Человеческая природа?» Спросите этих старых солдат с «закончившейся войной», когда солнце садится и они смотрят на озеро, почему они вообще приехали во Флориду и разочарованы ли они. Если бы вы устроили соревнование с призом для человека, который сможет потратить больше всего времени на то, чтобы пройти милю, я мог бы записать нескольких граждан. И все же именно во Флориде недавно был установлен мировой рекорд скорости на автомобиле. В то время как некоторые из наших соседей могли потратить два часа на то, чтобы пройти милю, именно во Флориде Олдфилд проехал на машине одну милю за 27⅓ секунды. Это соревнование в скорости — очень хорошая иллюстрация противоречивого характера климата и условий Флориды. Многие люди терпят здесь неудачу, потому что пытаются приспособить «человеческую природу» Бродвея к этой мягкой, нежной земле. Вы не можете использовать один и тот же бренд!

Предполуденное время тянулось лениво. Через дорогу человек работал на муле с культиватором — разрыхлял поверхность старой апельсиновой рощи. Единственный автомобиль в городе проехал по вымощенной сосновыми иголками дороге, сам кашель выхлопной трубы звучал как легкое, быстро заживающее в мягком воздухе. Чарли прошел мимо, за ним следовал большой цветной мужчина. Они несли лопаты и топоры, ибо Чарли — могильщик, и это один из редких случаев, когда нужно копать могилу, так как какого-то старого жителя привозят домой, чтобы похоронить.

Мама и я планировали сесть на поезд в полдень и проехать несколько миль на юг, чтобы сделать покупки и поискать какую-нибудь «колонию» или схему земельного бума. Поэтому мы собрались и пришли на станцию заблаговременно. И там мы ждали, как и все остальные в этой стране завтрашнего дня. Час прополз, а на путях по-прежнему не было ничего, кроме далеких сосен и жары, поднимающейся от песков. Никто не спорит с судьбой во Флориде — какой смысл? В подобных обстоятельствах в Нью-Джерси я был бы в какой-то мере ответственен за задержку, но здесь это не имело значения — если поезд не придет, подойдет и другой день. Мы прождали около 100 долгих минут, а затем добрая леди объявила, что идет домой, так как не будет времени все успеть, и она пошла домой, добродушная и улыбающаяся, как солнце Флориды.

Позвольте добавить, что на следующий день мы снова прождали почти два часа, а затем снова пошли домой, но кого волнует, едет ли он сегодня или в какое-то будущее «завтра»?

Поскольку наша поездка сорвалась, я заинтересовался похоронами. Небольшая группа повозок выстроилась под соснами в ожидании поезда. Я уже говорил, что старый житель возвращался «домой» — чтобы быть похороненным рядом с мужем и родственниками — на грубом маленьком кладбище за соснами. Наконец, облако густого дыма на путях показало, где плетущийся поезд демонстрирует истинную скорость катафалка. Он спустился по склону, остановившись с множеством хрипов и стонов перед маленькой станцией, где был снят роковой ящик. Наша маленькая похоронная процессия была быстро сформирована. Дядя Эд вел старого Фрэнка впереди, со священником и человеком с фермы «Надежда» в качестве пассажиров. Затем ехал покойник в фермерской повозке, а полдюжины одноконных экипажей плелись позади. Ваши похороны на Бродвее с позолоченным катафалком, черными лошадьми и кивающими плюмажами могли бы быть гораздо более вдохновляющими. Кто может сказать, однако, что в этой маленькой потрепанной ветрами веренице, ползущей по песку Флориды, было меньше «человеческой природы»? Я думал, пока мы ехали, как эта умершая женщина видела то, что казалось смертью надежды в этой земле. Ведь прямо там, где мы проезжали, на этих мертвых полях, она видела апельсиновые рощи в полном плодоношении и видела, как все они были уничтожены в один день мороза!

Вы бы сказали, что Чарли стоял, опираясь на свою лопату рядом с двумя большими кучами снега. Почва была чисто белым песком, и когда они выбрасывали его из могилы, он насыпался через края, пока не осталось ни одного темного пятна. На Бродвее была бы внушительная процессия, орган изливал бы звуки, которые, казалось, несли послание, выходящее далеко за пределы понимания живых. Здесь, на этой одинокой маленькой поляне, мой друг священник шел впереди, маленькая группа скорбящих следовала за ним, а Чарли и дядя Эд с несколькими соседями несли покойницу. Я хотел бы, чтобы вы были там со мной — вы, кто говорит, что жизнь и человеческая природа толпятся в «оживленных» местах. Я хотел бы нарисовать картину такой, какой я ее видел.

Священник и жена станционного смотрителя начали петь. Один из мужчин, помогавших нести гроб, отложил свою ношу и присоединился к певцам. Они хотели, чтобы я составил квартет, но я не музыкант, и я не смог бы издать ни звука. Для меня было лучше стоять на заднем плане у дерева, рядом с цветным мужчиной, который опирался на свою блестящую лопату и склонил свою седую голову. Ибо разве не стирается цветовая грань у могилы? Я хотел бы, чтобы вы могли это видеть: трио певцов, печальная группа под соснами, земля, наваленная как сугробы, верхушки сосен, дрожащие и стонущие, и солнце Флориды, льющееся на все это. Я чувствовал, как сосна, к которой я прислонился, дрожит, когда через нее дул ветер. На дереве над нами серая белка повернула ухо, как будто прислушиваясь. Ибо вокруг этих груд блестящего песка собрались мужчины и женщины, которые несли в себе все, что мир содержит в «человеческой природе» — трагедию, отчаяние, надежду, печаль и мир. Не в 100 футах от того места, где я стоял, был ряд из шести маленьких белых камней, где были похоронены шесть старых армейских товарищей. Я изучал их имена, шесть человек из армии и флота из Нью-Йорка, Мэна, Нью-Гэмпшира, Южной Каролины, Вермонта и Огайо. Там они лежат в песке, спя «сном, который не знает пробуждения». И эта женщина хотела, чтобы ее привезли обратно в это одинокое место, чтобы она могла покоиться со своими людьми. «Человеческая природа?» Я был скучным спутником, пока старый Фрэнк тащился обратно с нами в деревню.

Наши люди ушли из дома, и я последовал за ними по тенистой тропинке к озеру. Младшие люди купались. Они сидели на берегу озера, дети кричали и играли, бегая по пляжу. Я рад, что их не было на похоронах. Когда Мама и я медленно возвращались назад, малыши шли следом, размахивая пальмовыми ветвями и напевая. А там, за забором, была наша знаменитая полуторагаллонная корова — легко самый энергичный гражданин в этом месте.

Ночь во Флориде наступает быстро и приносит с собой холод. Солнце, кажется, падает прямо на запад и оставляет мало тепла после себя. Прежде чем мы закончили нашу медленную прогулку домой, наступила темнота, и дядя Эд развел приятный огонь из бревен. Как бы в доказательство аксиомы Флориды о том, что есть только две абсолютно верные вещи — смерть и налоги, — мы обнаружили окружного оценщика перед огнем. Он добрался до нас во время своего обхода и был готов сказать нам, сколько мы должны штату. Таким образом, вы увидите, что человеческая жизнь во Флориде во многом такая же, как и везде, только «более того», ибо здесь нет притворства или натужного стремления к эффекту. Мужчины и женщины естественно человечны — такими, какими они должны были быть.

БЕЙСБОЛЬНЫЙ МАТЧ

«Два страйка, три бол!»

Тишина, настолько напряженная, что ее можно было почувствовать, опустилась на 60 000 человек, которые видели, как судья поднял руку, чтобы объявить второй страйк. Это был кризис первого бейсбольного матча за звание чемпиона мира между Нью-Йорком и Филадельфией. Огромные трибуны были черны от людей, и еще тысячи примостились на скалах, которые возвышались над уровнем, на котором расположены бейсбольные площадки. Мальчик и я сидели на трибунах для зрителей без мест. Это было единственное место, которое мы могли получить; мы сидели там три часа до начала игры — и мы были одними из последних, кто вошел. Конечно, вы скажете, что мы должны были быть дома, собирая яблоки, — но, не обсуждая это, я признаю, что мы были зажаты в этой толпе на «открытых трибунах».

На этих деревянных скамьях с болтающимися ногами нас было около 25 000 человек. Кое-где в этой черной массе шляп виднелось пятно более светлого цвета, где женщина протиснулась вместе с остальными. В этой толпе могло быть 100 женщин. «Трибуны», где расположены зарезервированные места, были яркими от веселых цветов женской одежды. Наши места не были зарезервированы, но были вполне «заслужены» после нашей борьбы за них.

Я наслаждался толпой так же, как и игрой. Многие из вас, без сомнения, читали описание в «Бен-Гуре» пестрой толпы, которая хлынула на Распятие. Гиббон описывает массы людей, которые посещали римские игры. Мир, как он был известен в то время, собирался на этих зрелищах, но я сомневаюсь, что те орды старых времен могли произвести такое разнообразие крови или цвета, которое проявилось в пределах 1000 футов от того места, где мы сидели. В четырех футах сидели два цветных человека, демонстрирующих следы двух разных африканских рас. Молодой человек справа от меня был, безусловно, ирландцем. Толстяк, который был достаточно широк, чтобы занять два места, был немцем. Впереди итальянец, позади швед, там француз, испанец и даже китаец. Был араб, чей отец ел финики в пустыне. Сын с нетерпением ждал этой даты как оазиса в пустыне тяжелого труда. Здесь были индейцы, японцы, мексиканцы, русские, турки — весь мир влил кровь своих рас в эту огромную толпу. Я не верю, что великий Колизей в Риме когда-либо вмещал большую компанию. И все же эта толпа была другой. В диких ордах столетий назад воздух был наполнен вавилонским смешением звуков — каждая раса визжала на своем собственном языке. Эта огромная армия «фанатов» думала и говорила на общих языках английского и бейсбола. Ибо существует настоящий язык бейсбола. Ничто не может быть популярным, если оно не приобретает свой собственный язык. Это была и организованная толпа. Почему-то эти ожидающие люди, казалось, чувствовали, что они пришли к тишине и достоинству великого события. Вы можете смеяться над нами — вы, бедные несчастные люди, которые не отличают хоум-ран от ловли мяча на лету, но вы упустили много острых ощущений и радости жизни. Мы сочувствуем вам. Для настоящего бейсбольного фаната эта игра представляла собой кульминацию года, ибо здесь были лучшие 18 игроков в мире, готовые к решающей борьбе. Поэтому эти тысячи сидели молча и настороженно. Как вы знаете, когда 60 000 человек охвачены страстью, они могут издать самый отвратительный и внушающий трепет звук. И все же, когда они успокоены мыслью о том, что должно произойти, тишина этой великой армии наиболее глубока. Теперь, конечно, вы и я можем сказать — какая жалость, что все эти люди и вся энергия и деньги, которые они представляют, не могут быть использованы для какой-то более полезной цели. Я мог бы назвать полдюжины вещей, в которых нуждается эта страна. Если бы можно было собрать 60 000 человек в поддержку любой из этих вещей с когтями элементарной дикости, едва прикрытыми тонкими хлопчатобумажными перчатками, ни один законодательный орган в стране не осмелился бы отказать в требуемом законе. Это правда, но также верно и то, что человеческая природа еще не эволюционировала до той точки, где в конечном анализе физическая сила и то, что она означает, привлекает прежде всего молодых и сильных. Вы не можете уйти от этого, и это должно учитываться во всех наших сожалениях о «молодом поколении». Мы можем получить все, что хотим, в законодательстве и реформах, когда сможем создать дух и спрос на это, который сродни этому бейсбольному чувству! Ибо в этой молчаливой, организованной толпе не было ничего, кроме хлопка поверх когтей. Недалеко от нас был достопочтенный гражданин, который выглядел как достойный представитель «Города братской любви». Вы бы выбрали его из тысячи, чтобы возглавить воскресную школу. И все же, когда игрок из Филадельфии помчался домой с первым очком, раздался хриплый крик, который мог бы напугать даже равнодушного Цезаря 2000 лет назад. Вот наш филадельфийский друг на одной ноге размахивал шляпой и выкрикивал вызовы и насмешки в адрес толпы «фанатов» из Нью-Йорка. Почему, зародыш разума этого человека был в веках, облаченный в волосатую плоть и шкуры, выкрикивающий боевой клич врагам, которыми они тогда были! И когда Нью-Йорк сравнял счет, все трибуны, казалось, поднялись, как огромная черная волна человечества с визгами, криками и размахиванием шляп. На мгновение это были едва ли человеческие существа — какими мы любим считать расу. Они были сумасшедшими варварами, на мгновение вернувшимися к элементарным мотивам. И когда я пришел в себя, обнаружив, что стою вместе с остальными, я не был уверен, что короткое путешествие назад в варварство было, в конце концов, прибыльным!

Но мы оставили судью стоящим с поднятой рукой, выкрикивающим «два страйка»! Это был пятый иннинг, счет один к одному. Было два аута, и Нью-Йорк вывел человека на третью базу. Еще один поданный мяч решил бы исход дела. Подумайте о смешении рас в этой «американской игре». Человек на третьей базе, напрягающийся, как борзая, чтобы добраться до дома, был индейцем. Бьющий был французской крови, а следующий бьющий был ирландцем с евреем прямо за ним. Кэтчер был англичанином, а питчер — чистокровным индейцем. Этот индеец стоял там, как молчаливый представитель судьбы с мячом в руке, глядя на того француза, который вызывающе потрясал битой. Я полагаю, никто из них в тот момент не думал о том, как 200 лет назад это был бы томагавк против мушкета вместо мяча и биты. И все же расовые черты были очевидны — легкий и воздушный нерв галла и хитрое молчание краснокожего! О, как этот мяч вошел! «Бол!» — закричал судья, и бьющий занял свою базу. Тогда казалось, что разверзся ад. Мужчины и женщины кричали, ликовали, смеялись и плакали, ибо они думали, что индеец наконец «смутился». Но его предки прошли через слишком много огня для этого. Он стоял в центре, холодный, как кусок льда. Игра для человека на первой базе заключалась в том, чтобы бежать ко второй, когда мяч был подан, и он побежал. Я заметил, что кэтчер прыгнул на шесть футов вправо, когда тот индеец бросил мяч. Он полетел как молния прямо в руки кэтчера. Второй бейсмен подбежал сзади питчера и принял бросок от кэтчера. Конечно, бегущий на третьей базе попытался вбежать на этот бросок, но мяч вернулся раньше него, и он был выведен из игры! Затем в одно мгновение могучая толпа увидела, что Нью-Йорк попал в засаду. Это был великий трюк, разыгранный так точно, быстро и с такой дерзостью, что даже «фанаты» из Филадельфии были парализованы разумом и забыли ликовать. Тишина, которая последовала за индейцем к скамейке игроков, была самой красноречивой данью уважения дня. И случилось так, как уже знает каждый «спортсмен», что Нью-Йорк в конечном итоге выиграл два к одному. Необходимые очки были набраны мощными ударами индейца и ирландца, и огромная толпа потянулась наружу и домой, чтобы обсудить это. Я хотел бы рассказать своим детям, как какой-то янки с Кейп-Кода приложил к этому руку, но слишком многие из них заняты тем, что рассказывают, что они или их предки делали раньше. Я думаю, что игра была изобретена и развита янки, и что они заработали на ней больше всего денег. Вероятно, Кейп-Код готов довольствоваться этим и позволить другим играть с мячом. Я готов признать, что мы должны были быть дома, собирая яблоки, но мы видели игру, и урожай яблок пойдет лучше, чтобы оплатить ее.

ПЕРЕСАДКА МОЛОДОЙ ИДЕИ

Из всей посадки, которую фермер считает необходимым делать, нет ничего, что могло бы сравниться с пересадкой выращенных дома растений в сад образования. Некоторые дома можно назвать парниками, другие — очень холодными рамами, и есть градации между ними. Дети вырастают из детства и показывают, что они готовы к пересадке — с признаками вокруг головы, которые можно сравнить с признаками на растении томата. Вы обрезаете их корни, пытаетесь подрезать их головы и сажаете их на твердое поле практической жизни или в защищенный сад образования. Это большое предприятие, ибо здесь лучший урожай вашей фермы выставлен на риск. Вы, возможно, не вырастили или не подрезали его правильно, и почва, в которую вы его сажаете, может оказаться неблагоприятной, или какой-то дикий старый штамм от далекого предка может «вернуться», когда должен был «остаться снаружи». Вы не можете сказать об этих вещах, кроме как путем эксперимента, поэтому нет ничего, что могло бы сравниться с этим видом пересадки. Именно так чувствовали мы с Мамой, когда отвозили двух старших детей в колледж. Мой опыт научил меня как силе, так и слабости образования. Тот, кто может уловить истинный дух его, приобретает тренированный ум, а это означает мастерство. Тот, кто просто «ходит в колледж» и дрейфует вместе с толпой без реальной умственной подготовки, находится в худшем положении, чем если бы он никогда не поступал. Он не может соответствовать своей репутации как человек с высшим образованием, и когда человек должен идти по жизни, всегда волоча за собой свою репутацию, он — лишь консервная банка, привязанная к хвосту того, что когда-то было его амбицией. Я могу представить умного попугая, идущего через колледж и, возможно, сдающего экзамены, но всю свою жизнь он будет попугаем, неспособным применить то, чему он научился, к практическим вещам. Я давно решил дать каждому из детей возможность. Это означает шанс учиться в хорошем колледже. Каждый из них должен позже вернуть мне деньги, которые это стоит. Моя поддержка продолжается до тех пор, пока они проявляют желание, через свой труд, думать и вырабатывать реальную ценность образования. Если они станут умственно и морально ленивыми и будут предполагать, что «ходить в колледж» — это как переболеть корью или отрастить бороду — они сразу же вылетают, ибо если я хоть что-то знаю, так это тот факт, что так называемый студент, который проходит через колледж только потому, что его родители думают, что это то, что нужно делать, делает примерно такого же плохого трутня, какого может произвести человеческий улей.

Куда должны идти дети? Вопрос с девочкой был быстро решен ее матерью. Годы назад эта добрая леди имела свои собственные мечты о высшем образовании и знала точно, куда она хочет пойти. Лишенная привилегии пойти самой, она выдвинула свою дочь в качестве своего заместителя. Это решило дело — не было никаких праймериз, референдумов или специальных выборов. Мне показалось, что есть что-то поэтическое в этом помещении единственного бутона в давно желанное и долгое время невозможное дерево познания. Что касается мальчика — дело обстояло иначе. Я хотел бы отправить хотя бы одного ребенка в свой старый колледж, и я думаю, что пара младших пойдет позже. Я знаю лучше, чем пытаться запихнуть мальчиков в ассоциации, которые не являются подходящими. Если у вашего мальчика достаточно интеллекта, чтобы оправдать его поступление в колледж, пусть он использует свой интеллект, чтобы решить что-то из того, что он хочет. Я посоветовал мальчику выбрать один из небольших колледжей с высокой репутацией и держаться подальше от великих университетов. Он сделал то, что я называю хорошим выбором — учреждение с высоким характером, уединенным расположением и с одним великим государственным деятелем-выпускником, который стоит в истории как великий маяк, чтобы показать славу общественной жизни и опасную скалу его собственных личных привычек.

Ну, Мама и я проехали почти 900 миль вверх и вниз по Новой Англии в этой поездке планирования в саду образования. Я мог бы написать книгу о воспоминаниях и предвкушениях, которые наполняли умы этого квартета с фермы «Надежда». Когда поезд мчался по стране, петляя через деревни и взбираясь на холмы, мы подбирали группы светлолицых мальчиков на их пути в колледж. Прежде чем мы достигли конца нашего путешествия, поезд был переполнен ими. В поезде был один старый парень с кислым лицом, который смотрел на этих мальчиков без всякого доброжелательного взгляда.

«Ленивая, беспечная кучка. Я бы заставил их всех работать!»

Старик был неправ — он был кислым. Даже доказательство надежды и веры в будущее, которое принесли эти мальчики с яркими глазами, не могло подсластить его. Здесь были мыслители, мечтатели и работники будущего. Под их весельем и беспечной надеждой они несли молитвы своих матерей и плохо выраженные мечты отцов, которые видели в этих мальчиках единственный шанс продолжить дело жизни. Пока старик хмурился, я обнаружил, что цитирую из «Снежной бури», картины Уиттьера о студенте колледжа, который преподавал в зимней школе:

“Large-brained, clear-eyed, of such as he

Shall Freedom’s young apostles be.”

Ответственность действовать как «молодые апостолы» утомила бы этих мальчиков, но бессознательно они впитывали часть духа, который подготовит их к работе. Наконец поезд остановился и высадил нас на пыльную дорогу. Там не было достаточно экипажей, чтобы перевезти 10 процентов толпы, и остальные из нас бодро взяли на себя свое бремя, пересекли реку и взобрались на крутой и пыльный холм. Это вернуло меня на 30 лет и более назад, к моей первой трехмильной пыльной прогулке в колледж. На вершине холма, когда слава кампуса колледжа открылась в мерцающем свете заходящего солнца, первокурсникам, должно быть, казалось, что они, несомненно, «шли вверх по холму Сиона». Для меня это было как старые времена, залатанные и покрашенные, возможно, с добавлением нескольких украшений. Два мальчика прошли мимо, сгибаясь под тяжестью матрасов. Когда я впервые попал в колледж, я купил тюфяк, отнес его в сарай и набил соломой. Все было так же, только была разница, которую годы естественно приносят в комфорте и удобстве. Но наконец наступила темнота, и луна, казалось, взобралась над зданиями колледжа, заливая кампус длинными яркими осколками света. Когда мы шли обратно под деревьями, ко мне вернулась одна, неизменная, святая вещь студенческой жизни — бессмертный, нежный, добрый дух колледжа, который человек должен нести, пока он живет.

Мы встали до пяти часов и проехали далеко вниз по долине Коннектикута, чтобы посадить семейный цветок. Те из вас, кто читал «Принцессу» и обладает довольно активным воображением, могут понять, как чувствовал себя человек с фермы «Надежда» в этом учреждении. Здесь мужчины даже не дотягивали до заднего сиденья. Мне абсолютно нечего было делать, кроме как стоять, держа шляпу в руке, и оплачивать счета. На железнодорожной станции нас встретили три симпатичные девушки из И. В. Х. А. и сказали нам, куда именно идти. В колледже другая девушка взяла чемодан и ушла с ним, чтобы показать комнату моей дочери. Экспресс-бизнесом и багажом занималась красивая женщина, которая дала очки по добродушию любому агенту экспресс-доставки, которого я когда-либо видел. Продажа мебели, бюро информации, обращение с деньгами — вся организация проводилась женщинами и девушками. Все было сделано хорошо, в совершенно деловой манере и с редкой вежливостью. Правда, девушки, которые вели информационное бюро, останавливались время от времени, чтобы поесть попкорн или конфеты. Студенты колледжа того же ранга, вероятно, курили бы сигареты. В зале был только один другой мужчина, который, как и я, привез свою дочь туда, чтобы посадить ее в сад образования. Я поймал его взгляд и понял, что наши мысли были близнецами. Я полностью ожидал в любое время увидеть «двух статных дочерей плуга», приближающихся, чтобы выполнить свой долг.

Дух этого колледжа казался превосходным. Может быть спорным вопросом для некоторых, является ли школа, преподаваемая, организованная и проводимая полностью женщинами, более желательной, чем та, где преподают мужчины или где разрешено совместное обучение. В нашей семье нет споров, поскольку правящий дух, чьи инстинкты обычно верны, решил этот вопрос. Мне показалось, что обучение в этой школе обязательно даст этим девушкам ответственность и достоинство. Мои две девушки зашли в магазин, чтобы купить мебель для комнаты, а я остался снаружи, пока не пришло время для моей части сделки — оплаты за нее. Через кампус и вверх по улице шла красивая женщина, идя медленно и задумчиво. Высокая и статная, но по своим годам она могла бы представлять Принцессу Теннисона. Каждое движение ее тела производило впечатление силы. Ее лицо казалось маской терпеливого страдания с электрическим светом знания и веры за ним. Я помню, как годы назад видел другую такую женщину, идущую через деревенскую площадь в сельском городке. Грубый человек, незнакомый мне, снял шляпу и сказал:

«Ну и женщина — это!»

Да, действительно — «ну и женщина»! Возможно, некоторые из этих «дочерей плуга» имели глаз на человека с фермы «Надежда» за наблюдение за дамами, идущими через кампус, но если бы они арестовали меня, я бы рассказал им историю Билли Хендрикса. Билли был учеником в типографии в Англии. Босс предложил приз и повышение зарплаты ученику, который сможет набрать определенное объявление в лучшей форме. Билли нужны были деньги. Он пошел к мастеру и спросил:

«Как я могу сделать это «объявление» так, чтобы оно показывало истинные пропорции?»

«Посмотри на меня!» — сказал мастер.

Там он стоял, большой и широкоплечий, истинная фигура человека, и когда Билли изучал его, он обнаружил, что слова этого «объявления» формируются в его уме. Остальные были механическими. У Билли было видение, и он победил. Некоторые из нас, кто должен признать, что у нас нет ни красоты, ни формы, рады иметь перед своими детьми пример того, какой должна быть будущая женщина.

БЕССОННЫЙ ЧЕЛОВЕК

Некоторые из наших людей рассказывают нам о лучшей или самой удовлетворяющей еде, которую они когда-либо ели. Этот вопрос о еде, кажется, зависит от привычки, голода и личного вкуса. Я видел однажды человека в лесозаготовительном лагере, который ел тарелку за тарелкой рагу из мяса, картофеля и моркови — приготовленного в большом железном котле на открытом огне. Дома этот человек ворчал бы на индейку или черепаху, но здесь он отодвигал свою тарелку снова и снова, прося повара положить больше моркови. «Почему, — сказал он, — я думал, что морковь создана для того, чтобы ее ели лошади. Я не знал, что люди едят ее!» Он никогда не был настоящим человеком раньше — не до тех пор, пока голод не поймал его и не притянул прямо к этому железному котлу. В своем клубе в городе он не смог бы съесть три кусочка этого рагу.

С соном все иначе. Человек без аппетита может прожить кое-как, но если он не может спать, он — жалкий объект. Я встретил одного однажды — богатого человека, который слишком много работал — морил себя голодом ради сна, чтобы получить скорее больше своей доли денег и власти. Он перешел предел нервов и был лишен способности спать. Несколько урывков отдыха были всем, что он мог получить, но долгими тихими ночами он лежал без сна, думая, думая с постоянным ужасом, что это закончится расстроенным умом.

Мы сидели перед огнем этого человека поздно ночью, и он рассказал мне все об этом. Для вас сон кажется очень обычным и простым делом. Ночь застает вас уставшими, и вы закрываете глаза, и прежде чем вы узнаете это, вы уплываете в мирную, неизвестную страну. Здесь был человек, который не мог спать. Он должен был оставаться прикованным к заботам и ужасам своей повседневной жизни, и горечь этого заключалась в том, что все деньги, которые он так тяжело заработал, не могли купить ему то, что приходит к вам и ко мне с простым закрытием глаз. Мне казалось самым отчаянным издевательством для этого человека повторять «Оду сну» сэра Филипа Сидни:

“Come sleep; O Sleep! the certain hour of peace,

The baiting-place of wit, the balm of woe,

The poor man’s wealth, the prisoner’s release,

The indifferent judge between the high and low;

With shield of proof, shield me from out the prease

Of those fierce darts Despair at me doth throw;

O make in me these civil wars to cease

I will good tribute pay, if thou do so.

Make thou of me smooth pillows, sweetest bed,

A chamber deaf to noise and blind to light,

A rosy garland and a weary head.”

«Вот именно, — сказал мой друг, — усталая голова, усталая голова. Моя устала, но сон не приходит». Он долго смотрел на огонь, а потом внезапно повернулся с каким-то затравленным взглядом в глазах.

«Я хотел бы, чтобы вы рассказали мне о лучшем сне, который у вас когда-либо был. Люди могут рассказывать о своей лучшей еде, но я хочу знать об отдыхе — лучшем сне».

Это была странная просьба, но когда я сидел там, мой ум вернулся к склону холма недалеко от побережья Новой Англии, где долина уходит к солончаку с вялым ручьем, протекающим через него. Низкий, потрепанный ветрами фермерский дом притаился у подножия продуваемого ветром холма. Это одинокое место. Немногие приходят туда при дневном свете, а ночью не видно никаких домашних огней.

Всю ночь шел дождь, и утро принесло густой тяжелый туман. Было слишком сыро, чтобы полоть кукурузу, и дядя Чарльз сказал, что мы все можем пойти на охоту. Он был старым солдатом, снайпером и знаменитым стрелком. Поэтому мы побрели вдоль болота, следуя за ручьем, пока он не достиг океана. Какой славный день это был для мальчика! Я нес старый армейский мушкет, который отбил мне плечо до черно-синего цвета. Мы бродили вдоль берега и через мокрое болото, охотясь на куликов и другую морскую птицу. Время от времени стая птиц, казалось, терялась в тумане, и дядя Чарльз свистел им туда, где мы лежали в засаде. Все это возвращается — ясно и отчетливо — крики морской птицы и глухой рев океана, когда он бился о пляж. Поздно вечером мы побрели домой мокрые и усталые, но с длинной связкой птиц. Океан ревел позади нас громче, чем когда-либо, когда поднялся ветер.

Это была нехорошая бережливость Новой Англии — есть этих птиц — гости в отеле «Паркер Хаус» в Бостоне заплатили бы хорошие деньги за них. Пока мы охотились, тетя Элеонора и девушки в одиноком фермерском доме были заняты «обедом Новой Англии». Была большая тарелка соленой трески, сначала отваренной, а затем поджаренной до хрустящей корочки с маленькими кубиками подрумяненной соленой свинины, смешанной с ней. Были вареный картофель, который распадался на богатую сухую муку, вареный лук и морковь и большие ломти коричневого хлеба и масла. Затем запах из духовки выдал венчающий акт всего — чудовищный пан-дауди, или яблочный десерт! Вы когда-нибудь ели настоящий пан-дауди на кухне Новой Англии, когда наступает сырая унылая ночь после утомительного дня? Нет? Я одновременно сожалею и рад за вас. Вы упустили одну из величайших радостей жизни, но у вас есть много чего, чего можно ждать с нетерпением. Когда дядя Чарльз начал резать этот пан-дауди, мы, мальчики, поняли, что не сможем отдать ему должное, поэтому мы вышли и обежали дом полдюжины раз, чтобы освободить больше места для вершины пиршества.

После ужина мы перемыли посуду, прибрались в доме и почистили ружья. Старый мушкет так сильно лягнул меня в плечо, что я едва мог поднять руку, но ни за что на свете не признался бы в этом. Мы попросили дядю Дэниела рассказать о том, как во время войны он стрелял в офицера при Порт-Хадсоне, и о горбуне, который во время Революции носил порох из Плимута в Бостон. Затем из темноты и тумана показались двое молодых людей, пришедших навестить девушек. В те времена мне казалось дурным тоном слушать разговоры девушек, а не военные байки. Правда, военные истории были избитыми, но разговоры девушек — еще более древними. Вскоре заговорил маленький мелодеон, и квартет запел старые песни полувековой давности. Может, дело было в дневной ходьбе, старом мушкете, последней тарелке пан-дауди или стуке дождя по окнам, но, сидя там у теплой кухонной плиты, я почувствовал, как на меня находит приятная дремота.

Кровать — лучшее место для сна, и мы, мальчишки, поднялись по лестнице мимо огромной центральной дымоходной трубы и быстро повалились в постель. В комнате внизу квартет завел старую любимую песню:

“Along the aisles of the dim old forest

I strayed in the dewy dawn

And heard far away in their silent branches

The echoes of the morn.

“They stirred my heart with their low, sweet voices,

Like chimes from a holier land,

As though far away in those haunted arches

Were happy—an angel band.”

Раздался один мощный, гулкий бас, который бессознательно перешел в тональность глухого рокота, издаваемого далеким океаном. Дождь мягко стучал по крыше, и все радости и приятные воспоминания юности нашептывали нам счастливые вещи, пока мы отправлялись в самое прекрасное путешествие в страну снов.

Я рассказал это как мог перед камином, пока мой уставший друг слушал, откинувшись в кресле и прикрыв лицо рукой. А когда я закончил, к нему наконец пришел сон — сладкий и благословенный сон. Мало кто из нас согласился бы сфотографироваться во сне, но лицо этого человека было свободно от забот. Оратор, возможно, не счел бы за большую честь для своего мастерства то, что он усыпил аудиторию, но я не оратор, и мне хотелось бы уметь дарить своим друзьям то, что они считают благословенными вещами в жизни! И Мир, блаженный Мир, возложил свою исцеляющую руку на голову моего бедного друга.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ЛИНКОЛЬНА

Он принес самый сильный шторм, который был у нас этой зимой. Этот сезон войдет в историю как самый суровый за последние 20 лет. Налетел вихрь снега, который заполнил воздух и просочился в каждую щель и отверстие. Мы оставили шторм в покое и ушли от него. Меррилл сортировал семенную кукурузу в амбаре. У Филипа была работа по внутренней покраске, женщины занимались домашними делами, а дети выбрались в бурю. Они время от времени заходили погреться у огня — с лицами цвета своих волос. Что касается меня, не могу сказать, что я перетрудился. Мы навалили бревен в открытый камин и разожгли ревущий огонь. С грудой книг с одной стороны и ручкой с бумагой с другой, мое большое кресло стало отличным фундаментом для празднования дня рождения Линкольна. Полагаю, у всех нас есть свои личные привычки в чтении. Некоторые люди читают только один вид книг и не бросают, пока не закончат. Мой план другой. Прямо сейчас я читаю Данте, «Сельские кредиты», «Производство химических удобрений», стихи Уиттьера и эссе Лоуэлла об Аврааме Линкольне. Плохая мешанина для человеческой головы, скажете вы, но я переключаюсь с одного на другое, так что вместо сумбурной каши я стараюсь укладывать эти разные мысли слоями в уме. Таким образом можно получить смесь, которая лучше, чем винегрет. Может показаться абсурдным думать о том, чтобы вкладывать поэзию в сельские кредиты или удобрения, но если вы не можете сделать что-то подобное, вы никогда не продвинетесь с ними далеко.

В этом был великий секрет силы Линкольна. Если судить по знаниям, подготовке или тому, что мы называем «образованием», в его время в стране было много более способных людей, но Линкольн умел обращаться к воображению простых, обычных людей. Читайте его речи и документы и посмотрите, как он обрамлял факт ментальной картиной, которую могли понять простые люди. На Всемирной выставке в Чикаго были замечательные картины. Некоторые называли шедеврами невероятной ценности. Люди стояли перед ними с трепетом в сердце, не совсем улавливая смысл художника. Одна менее претенциозная картина называлась «Разрыв семейных уз», и день за днем огромная толпа стояла перед ней, молча и со слезами на глазах. Это была очень простая домашняя сцена, изображающая мальчика, покидающего родной дом. Люди изучали ее, отходили, а потом поворачивались и медленно возвращались, чтобы увидеть ее еще раз. Пока они живы, люди будут помнить эту картину, потому что ее поэтичность воздействовала на них так, как не могло воздействовать высокое искусство. Я думаю, Линкольн владел воображением простых людей так же, как та картина. Он был человеком, который страдал и вырос с простыми и незамысловатыми семейными привычками, которые были незыблемы.

Дети прибежали погреть руки. Они выстроились перед большим огнем, розовощекие и покрытые снегом. Они стоят и смотрят на меня, пока я пишу. Обед почти готов, и нет сомнений в том, что они к нему готовы. Вот идет Мама посмотреть на бурю, и она забывает, что эта группа снегирей у моего огня забыла стряхнуть снег с ног. Когда они уйдут, останется лужа воды, но она скоро высохнет. Пока я наблюдаю за ними, кажется, самое время взять эссе Лоуэлла о Линкольне:

«Он настолько наш выдающийся представитель, что, когда он говорит, кажется, будто народ слушает свои собственные мысли вслух... Он всегда обращался к разуму людей. Никогда — к их предрассудкам, страстям или невежеству».

Теперь я думаю, что интеллект и способность говорить так, как думают люди, могут исходить только из хороших семейных отношений. Хочу ли я сказать, что семейная группа выше колледжа, школы или других великих институтов воспитания человеческой мысли? Да, везде, где семейная группа связана так, как должна быть — любовью, доброй волей, амбициями и некоторой долей самопожертвования!

Эта нация, как и любая другая, управляется семейным духом. Все государственное управление основано на самоуправлении, а семья — это школа подготовки для всех. Что мог бы сделать колледж или школа с огромной толпой или сборищем студентов, которые никогда не знали ограничений хорошей семейной жизни? Спросите любого учителя, в чем разница между детьми, воспитанными в чистой, заботливой семье, и теми, кто вырос там, где семейные отношения напоминают двуручную пилу. Выстройте в ряд взрослых, которых вы знаете, сделайте справедливую оценку их характера и посмотрите, сможете ли вы выбрать тех, кто в детстве имел равные шансы в семейной жизни. Конечно, из всех правил есть исключения, но в целом мальчик или девочка пронесут через жизнь привычки и человеческие принципы, которые были даны им в семье. Как правило, они будут перенесены в новую семью, которую мальчик или девочка могут создать, и таким образом переданы дальше, подобно тем качествам, которые передаются через кровные линии. Бесполезно спорить — семейная единица является важнейшим элементом человеческого общества. Слава нации покоится на семье нации.

Я думаю, что человека можно справедливо судить по тому, как он относится к своим родителям, детям и жене. Мне все равно, как он выходит и выставляет себя великим человеком и хорошим гражданином. Он может получить подавляющее большинство голосов в Конгресс или в губернаторы, но Бог будет судить его скорее по голосам отца, матери, сына, дочери, жены! Для меня не может быть ничего прекраснее, чем лучшие отношения между человеком средних лет и его престарелыми родителями. Возможно, последние немощны и небогаты. Когда они могут сидеть в доме своего сына, счастливые и довольные, зная, что вся семья была приучена ставить их превыше всего в семейном уважении, вы нашли, пожалуй, самый лучший тест на характер человека, который может предложить хорошее гражданство. Когда дети бегают за отцом и по собственной инициативе спешат предугадать его желания, вы можете быть уверены, что в этой семье воспитываются мужчины и женщины, которые смогут выйти в мир и впитать образование и финансовую мощь, которые будут использованы на истинное благо человечества. Большинство из нас никогда не сможет надеяться стать великими людьми или заниматься большими общественными делами, но мы можем сделать нашу семью школой подготовки к хорошему гражданству. У меня нет мысли, что в этой группе светлоглазых малышей, выстроившихся у моего огня, мы получим каких-то великих государственных деятелей, авторов, торговых принцев или вообще больших людей. В целом я надеюсь, что нет, так как мне кажется, что у великого человека довольно одинокая жизнь. Я ожидаю, однако, что эти дети всегда будут помнить Ферму «Надежда» и что в будущие годы, когда мир может повернуться к ним очень холодной стороной, они вспомнят этот штормовой день и почувствуют тепло этого доброго огня.

Я ушел от того, что хотел сказать о Линкольне и его власти над людьми. Именно это семейное чувство делало его сильным, и если вы хотите, чтобы ваш мальчик или девочка были действительно чего-то стоили, вы должны обеспечить им и их матери лучшие семейные условия, какие только можете. Человек, который прокладывает источник или колодец и пускает воду по своему дому, делает для своей страны гораздо больше, чем тот, кто баллотируется в Конгресс и лезет в общественный кошелек.

Но вот снова идет Мама: «Ну же, обед готов. Не дайте ему остыть!» Остыть? Дети уже за столом! Я бы хотел, чтобы вы пошли прямо со мной. Я бы положил вам на тарелку две котлеты из колбасного фарша и наполнил ее рассыпчатым картофелем и желтой репой. Затем у вас был бы рис в другой тарелке. Есть блюдо с густой коричневой подливкой, и ничто не устроило бы меня больше, чем если бы вы попросили яйцо — жареное или вареное. «Красные» сейчас хорошо несутся. Есть два вида хлеба и много масла, и мы проведем семейное голосование, возьмем ли мы персики, клубнику, груши Киффер, вишню или малину с полок кладовой. Я голосую за персики Кросби, но у вас будет свободный выбор, и вы сможете съесть сколько угодно. Конечно, стол создает очень крепкую семейную связь. Идемте!

ФИЛОСОФИЯ ДЯДИ ЭДА

Дядя Эд жил во Флориде, но лето проводил, работая на Ферме «Надежда». В то время, о котором я говорю, мы пололи кукурузу на вершине нашего холма. Мы только что посадили яблоневый сад, и оба понимали, что впереди долгие и утомительные годы томительного ожидания, прежде чем появятся хоть какие-то плоды. Был жаркий день, и в конце ряда мы остановились отдохнуть под большой вишней, где каменная стена была широкой и толстой. День был ясный, и далеко на востоке, через холмистую местность, мы видели, как солнце сверкает на каком-то позолоченном здании в Нью-Йорке. Это вызывало странное чувство — стоять в этом тенистом убежище на земле стоимостью 50 долларов в одинокой местности, практически не тронутой современной застройкой, и смотреть через реку на миллионы людей и мощь, скопившуюся в устье Гудзона. Большинство из нас испытывает своего рода гордость при виде свидетельств богатства и власти, даже если у нас нет в них доли, или даже когда мы знаем, что это кровавые деньги, отнятые у наших собственных жизней. Я почувствовал нечто подобное, когда указал на это дяде Эду и сказал ему, как, вероятно, избыток того великого города однажды сделает акр нашего сада дороже, чем ферма во Флориде.

Это, казалось, не произвело на него большого впечатления. Он обвел взглядом сияющую перспективу, а затем медленно набил трубку для курения. Я не сторонник табака, но признаюсь, что иногда мне нравится видеть, как человек вроде дяди Эда медленно набивает свою трубку. Я чувствую, что какая-то простая философия обязательно будет выкурена.

«Беда с вами, ребята в этой стране, — сказал дядя Эд, — в том, что вы слишком много работаете. Вы доходите до того, что в вас нет ничего, кроме работы и накопления. И ради чего? Сколько из вас когда-нибудь получают пользу от своей собственной работы? Там, где я живу, мы не существуем ради одной лишь работы. Я помню время, когда я вставал, решив сделать хороший день работы по культивации. Я запряг лошадь, только чтобы обнаружить, что мой сосед с юга одолжил культиватор, и я не мог этого сделать. Потом я подумал, что буду полоть, но мальчишки потеряли мотыгу в кустах и не смогли ее найти. Потом нужно было наколоть дров, но мой сосед с севера одолжил топор».

«Теперь, в этой стране, если судьба бросала человеку такой вызов, он начинал собирать камни и строить каменную стену. Вот одна из них, на которую мы опираемся. Готов поспорить, какой-то старый владелец этой фермы сложил эту груду камней, потому что был полон решимости, чтобы мальчишки никогда не играли и не ходили на рыбалку. Сейчас это самая бесполезная вещь, которая у вас есть на ферме. Если бы вместо того, чтобы собирать камни и строить эту бесполезную стену, тот старик остановился, когда судьба дала ему знак, взял выходной и позволил мальчишкам пойти на рыбалку или поиграть в мяч, эта ферма стоила бы гораздо больше, чем сегодня. Там, в моей стране, когда культиватор, мотыга и топор ускользают от нас, мы принимаем это как голос свыше, и мы бросаем все и идем на рыбалку. После этого я замечаю, что все налаживается и работа идет как надо. Вы, ребята, слишком много работаете и сами этого не знаете. Но это не купит женщине платье — мы должны прополоть эту кукурузу».

Ряды тянулись на юг, и пока мы пололи, я видел вдалеке тот яркий блеск на позолоте большого города. И я ответил старым знакомым аргументом:

«Вы только что в нескольких словах сказали, почему сбережений бедных и среднего класса в том большом городе вон там больше, чем во всем штате Флорида». Это было 16 лет назад, и утверждение, вероятно, было верным в то время. С тех пор Флорида выросла.

«В этой стране мы верим, что Господь дает каждому человеку с порядочным умом и разумным телом шанс обеспечить себя и семью до 45 лет. Если он не делает этого к тому времени, он вряд ли сделает это вообще. Мы думаем, что есть три способа получения денег. Вы можете заработать их трудом, украсть или получить в подарок. Для большинства из нас есть только один путь — это выкапывать их тяжелейшим трудом, а затем практиковать самоотречение, чтобы удержать их. В этой стране люди, которые бросают все и идут на рыбалку, когда условия поворачиваются против них, проводят свои закатные годы без какой-либо наживки. Те деньги вон там, где вы видите этот блеск, были произведены людьми, которые не ходили на рыбалку, когда условия поворачивались против них».

Когда я оглядываюсь на это сейчас, это кажется довольно дешевым разговором, но именно так мы смотрели на это в те дни.

«Я знаю, — сказал дядя Эд, — но насколько им лучше, если подвести итог? Я утверждаю, что человек, который идет на рыбалку, получает то, чего никогда не знал человек, построивший ту каменную стену. Кто накопил все эти деньги в большом городе? Часть моих там. Проценты, которые я платил по своей ипотеке, пошли в одно из этих больших зданий для инвестиций. Прибыль от многих ящиков апельсинов, которые я отправил до заморозков, никогда не уходила из Нью-Йорка. Она застряла там, и вы не можете ее достать. И это именно то, что я имею в виду. Вы, ребята, работаете до онемения пальцев и делаете немного денег, а потом вкладываете их в какой-нибудь банк или крупную компанию, или в акции, или облигации. В конце концов, все это ускользает от вас и катится под гору в тот большой город. Наемный работник взял 25 долларов на окружную ярмарку. Десять долларов из них ушли на пиво и ром. Местный владелец салуна передал эти 10 долларов оптовику, тот — пивовару, а он отправил часть их в Германию, а остальное — на Уолл-стрит. Остальные 15 долларов в основном ушли на азартные игры или мелкое жульничество. Он проиграл 5 долларов, ставя на то, что сможет найти маленький красный шарик под шляпой. Человек, который выиграл его 5 долларов, проиграл их той же ночью в покер. Игрок, который выиграл их, проиграл их несколько ночей спустя в игорном доме. Владелец игорного дома купил фальшивые нефтяные и горнодобывающие акции и потерял их таким образом. У владельца нефтяных акций хватило ума припрятать их в респектабельные ценные бумаги, и вот они сейчас там, под тем ярким блеском в большом городе. Вы и остальные делаете примерно то же самое. Этот человек, который построил вашу каменную стену, сделал это. Деньги, которые он заработал, не были инвестированы здесь. Если бы они были, вы никогда не смогли бы купить эту ферму. Они вон там, под тем ярким блеском — и мальчики и девочки бегут за ними. Вы, ребята, слишком много работаете!»

Я попытался ответить тем текстом о человеке, который не заботится о своей семье, — но я никогда не был хорош в запоминании текстов. Это, вероятно, потому, что я не изучаю их так, как должен. Но, во всяком случае, я попытался доказать, что первая обязанность человека — обеспечить свою семью, а также свой собственный «черный день». «Приходит ночь, когда никто не может работать».

«Там, где я живу, — сказал дядя Эд, — у нас не бывает таких черных дней, как у вас здесь. Жизнь проста и пряма, и о стариках заботятся. Мы хотим, чтобы они жили с нами — мы не ждем, пока они уйдут и оставят свои деньги. Там, в том большом городе, где ваши деньги вращаются снова и снова, тысячи человеческих жизней попадают под них и раздавливаются до неузнаваемости. Там, под этим блеском, только бедняки знают, что такое соседи. Многие люди проживают свою жизнь в каком-нибудь многоквартирном доме, никогда не зная и не заботясь о том, что происходит в комнате по другую сторону стены. Там может быть радость или горе, смерть или жизнь, добродетель или преступление. Он не знает и не заботится, потому что эта бесконечная рутина работы превратила сочувствие в эгоизм. И в конце концов, вот к чему приходят все те доллары, которые вы, ребята, сваливаете в большой город. Если привычка настолько сильна, что вам нужно работать и пытаться догнать человека, у которого немного больше, чем у вас, почему бы не инвестировать свои деньги дома и в ферму? Те ребята там, под блеском, прибегут за вашими деньгами, если вы инвестируете их здесь, и вы будете хозяином, а не слугой! Я прав?»

Это было 16 лет назад, и с тех пор многое произошло. Дядя Эд скончался — после многих бед и несчастий. Мир был потрясен войной и великими открытиями, так что мы едва узнаем его. И все же на позолоченных крышах большого города блеск ярче, чем когда-либо — под ним скрывается большее богатство и более ослепляющая нищета. Холм, где мы пололи кукурузу, теперь покрыт большими яблонями. Там, где тогда Боб и Джерри медленно трудились с полутонной фруктов, грузовик теперь проносится по твердой, гладкой дороге с двумя тоннами. Но, сидя на старой каменной стене в воскресенье после обеда в конце августа, я смотрю через долину и задаюсь вопросом, сколько же на самом деле в философии дяди Эда. Что вы думаете?

БОГООСТАВЛЕННОЕ МЕСТО

Джеймс и Уильям Харди были близнецами, рожденными и выросшими на ферме в Нью-Гэмпшире. Семья вела свою историю с давних времен, когда Джон Харди и Генри Грэм со своими молодыми женами ушли в дикую местность в качестве передового отряда цивилизации. Стало общепринятым пониманием, что Харди всегда должен жениться на Грэм, и по крайней мере на протяжении четырех поколений этот семейный закон соблюдался, пока не была выведена одна из тех прекрасных, чистокровных семей Новой Англии, которые представляют собой едва ли не высший тип американца. Поскольку отец этих близнецов женился на девушке из рода Грэм, у вас было право ожидать, что они будут похожи как две капли воды — как внешне, так и по характеру. Здесь вы, безусловно, могли ожидать один из тех случаев, когда близнецов постоянно путают, когда даже их мать не могла быть уверена, кто из них Джим, а кто Билл. Однако, по правде говоря, мальчики были совершенно разными с самого рождения — разными по размеру, внешности и характеру.

Эти близнецы невинно подняли на поверхность печальную страницу семейной истории, которую и Грэмы, и Харди надеялись похоронить слишком глубоко, чтобы она когда-либо проявилась. Давно, во время войны с французами и индейцами, банда налетчиков из Канады вырвалась из леса и увела дюжину пленных. Среди них была гордость семьи Грэм — красивая 16-летняя девушка. Поселенцы, прячась в своем блокгаузе, могли только смотреть, как их родственники отправляются в долгий путь в Канаду. На следующий год некоторые из этих пленных были выкуплены и вернулись, чтобы рассказать, что девушка вышла замуж за молодого француза. Она была счастлива и передала родителям, что предпочитает остаться с мужем. Прошли годы, пока однажды ночью к дому Генри Грэма не пришли канадский рейнджер и молодая девушка. Это были их внучка и ее отец. Мать умерла и умоляла мужа отвезти дочь к старикам как свое подношение любви. Отец передал свое послание, попрощался с дочерью и молча исчез в лесу. Они больше никогда его не видели, но поняли, что он отдал полную меру преданности своей умершей жене. Девушка выросла прекрасным созданием, очень похожим на мать, только темнее, и временами в ее глазах вспыхивал яркий блеск. Она вышла замуж за Харди и стала женой фермера. Она была послушной и доброй, но иногда муж видел, как она стоит у двери, глядя на северные леса с выражением, которое заставляло его качать головой. Прошли годы, и это пятно в семейной истории было забыто, пока эти близнецы не раскрыли его! Их мать в глубине души знала, что дух беспокойного француза наблюдает за ней из колыбели через черные блестящие глаза ее странного ребенка. Джеймс, светловолосый, спокойный, чистокровный младенец, спал спокойно или вел себя так, как подобает хорошему Харди, но дикий дух леса перепрыгнул через три поколения прямо в колыбель, где этот черноволосый подкидыш смотрел на нее!

Никогда не было двух детей более непохожих, чем эти близнецы. Джим был твердым, надежным, немного медлительным, но абсолютно заслуживающим доверия — «прирожденный Харди», как говорили. Билл был ярким, быстрым, беспокойным, полным планов и видений. Он не любил работать и не уважал семейный скелет. Это была ипотека, которая много лет вонзала свои когти в каменистую маленькую ферму. Правда заключалась в том, что эту ферму никогда не следовало расчищать и заселять. Она была каменистой и песчаной; более устаревшей, чем старая мельница, гниющая без дела у старого мельничного пруда. Ипотека висела, как волк у задней двери, требуя своего долга, который выходил из маленькой фермы, как кровавые деньги. Джим Харди, как его отец и дед, вырос, считая эту ипотеку незыблемым и священным институтом. Это была семейная реликвия или традиция — что-то вроде старого мушкета, который старший Харди носил при Банкер-Хилле, или бабушкиной старой прялки. Что касается бедной, каменистой фермы, Джим и его отец оставались и перемалывали себя в безнадежной борьбе только потому, что Харди, которые были до них, делали так же. С Биллом было иначе. У него не было нужды в ипотеке или каменистых пастбищах, ибо капля французской крови добавила резины или дрожжей в покрытие суровой мысли Новой Англии. Его отец никогда не мог понять его, и однажды, когда Биллу было 17, кровь «подкидыша» взорвалась открытым мятежом. Отец знал только один способ действовать. Он приказал мальчику идти за амбар и взял кнут. Как Харди, Билл должен был стоять и принимать наказание безропотно. Как потомок дикого лесного рейнджера, он мог только возмутиться ударами. Что он сделал, так это схватил отца за руки и держал их, как тисками. Никто не произнес ни слова. Они просто смотрели друг на друга. Старший мужчина боролся, но был бессилен — он знал, что его сын — хозяин. Он выронил кнут из рук и склонил голову. Мальчик отпустил его, сломал кнут пополам и выбросил. Отец пошел к дому, ошеломленный и сломленный человек. Билл смотрел на него, а затем пошел на задний участок, где Джим, стойкий и верный, строил забор.

«Прощай, Джим, — сказал он. — Я ухожу. Это должно было случиться. Я другой, и все же такой же, как ты увидишь. Ты оставайся здесь и присматривай за отцом и матерью. Я помогу когда-нибудь». Именно Харди в обоих мальчиках делало невозможным для них стать ближе в чувствах. Билл пошел дальше по пастбищному холму; на вершине он остановился, чтобы помахать рукой. Затем он исчез.

Билл был чист и здоров душой, а французская кровь дала ему быстрый активный мозг. Вместо того чтобы отправиться в глушь, он направился в Нью-Йорк и преуспел. Старый французский предок гнал его вперед с неутомимой энергией, а долгая линия чистого фермерского воспитания сохраняла его верным своей цели — вернуться когда-нибудь и показать старикам, что он все еще Харди. Прошли годы, пока однажды на Билла не нашло непреодолимое желание вернуться домой. Между ним и Джимом прошло всего несколько коротких, неотзывчивых писем, но пришло время, когда Билл с великой тоской захотел увидеть старую ферму еще раз. И вот, на следующий день, хорошо одетый, преуспевающий человек вошел в старый двор и огляделся. Там был Джим, тот же старый Джим, идущий из амбара с вечерним молоком. Отец колол дрова у поленницы, а мать стояла у кухонной двери — та же самая домашняя картина, которую Билл так хорошо знал. Билл сделал великие дела за свое короткое пребывание. Он выплатил эту ипотеку, заказал строительство нового амбара и оставил капитал Джиму для улучшения фермы. Он сделал все, что Харди должен был сделать — и больше — и все же не мог удовлетворить себя. Все это казалось таким маленьким и узким. Он надеялся найти великую музыку в ветре среди сосен, но она наполнила его великим одиночеством, которое он не мог преодолеть. Он надеялся найти мир и покой, но они были для неискушенного фермерского мальчика — не для беспокойного и озабоченного делового человека. Это вырвалось из него ночью на второй день, когда они с Джимом были на пастбищном холме в поисках овец. Одиночество раннего осеннего дня буквально вошло в его сердце.

«Джим, — сказал он, — старина, я не понимаю, как ты живешь в таком богооставленном месте!»

«Почему, Билл, — сказал Джим, — Нью-Йорк должен быть как Рай, чтобы превзойти старую усадьбу».

«Лучше неделя на Бродвее, чем целая жизнь на этих одиноких холмах».

«Я бы хотел попробовать и посмотреть!» — сказал Джим.

Так Джим Харди, простой фермер, отправился в Нью-Йорк навестить брата Билла. У него было все, что он мог пожелать. Билл жил в красивой квартире, и он дал Джиму белую карточку, чтобы тот мог видеть и делать все, что хочет. Билл был слишком занят, чтобы много ходить, но Джим прокладывал свой путь. Пару дней было хорошо — потом почему-то Джим, совсем как Билл на старой ферме, начал становиться одиноким и подавленным. Прямо через стену от квартиры Билла жила семья с одним ребенком. Дворник сказал ему, что ребенок болен, поэтому Джим постучал в дверь, чтобы посочувствовать соседям. Они заморозили его парой слов и избавились от него. Он увидел человека на улице и остановился, чтобы поговорить с ним. «Убирайся!» — сказал незнакомец. «Ты не можешь меня надуть». День за днем Джим Харди, фермер, видел жестокую, эгоистичную борьбу за жизнь в большом городе. Великие здания, театры, Бродвей ночью — все они были великолепны, но за ними и под ними лежала подлость, эгоистичный дух, отсутствие соседского чувства, которые терзали фермера до глубины души. На третью ночь Билл повел брата на большой прием. Как раз когда они вошли в блестящую комнату, Джим взглянул в окно и увидел, как полицейский выбрасывает слабого и болезненного человека из общественного помещения, где тот пытался согреться.

«Что я тебе говорил, Джим? — сказал Билл. — Разве это не стоит года на твоих старых холмах?» И Джим мог подумать только об одном:

«Билл, старина, я не понимаю, как ты можешь жить в таком богооставленном месте!»

Что вы об этом думаете? Один брат думает, что Бог оставил деревню, в то время как другой говорит, что Он оставил город! Для меня они доказывают, что Бог везде. Некоторые могут не найти Его, так как ищут Его только в вещах, которые им приятны, а это редко те места, в которых стоит искать. Я думаю также, что, как Джим и Билл, все дети приходят в мир с естественными склонностями и наклонностями, которые, если они достойны, должны поощряться, а не подавляться. И Джим, и Билл нужны в американской жизни.

ЛУИЗА

«Как сейчас Луиза?»

«Ей кажется немного лучше!»

Это сообщение пришло по телефону в пятницу вечером, как раз когда члены семьи Фермы «Надежда» расходились на ночь. В начале года мы получили письмо от женщины с Запада, которая вернулась к газете после 15-летнего отсутствия. Девочкой она жила в штате Нью-Йорк. Отец выписывал газету, и она помнила разговоры о Почке, Привое и Подвое. «Что стало с теми детьми?» — спрашивала она. «С тех пор как я уехала из дома, я потеряла их из виду. Теперь, когда у меня есть дом и свои дети, я хотела бы знать, кем они стали».

Это были имена, данные четырем детям нашего первого выводка. У нас была одна маленькая девочка, которую я называл Почкой. Ее мать не хотела, чтобы она росла одна, поэтому мы взяли маленького мальчика — малыша неопределенного возраста. Мы не усыновляли его, но с ним обращались как с нашим собственным ребенком, и он «вырос» в нашем доме. Я называл его Саженцем! Известный ботаник спорил со мной, доказывая, что эти имена следовало переставить — но я оставил их, ибо мы пытались привить хорошие вещи Саженцу. Затем появились двое других малышей — племянница и племянник Мамы, нуждающиеся в доме и защите. Мы приняли их, и я назвал их Подвоем и Привоем. Эти имена, возможно, не выдавали большого знания ботаники, но они, казалось, подходили детям, хотя, когда малыши выросли, мы были рады позволить этим именам уйти в прошлое.

Этот квартет малышей рос и процветал. В те ранние годы Фермерам «Надежды» порой приходилось нелегко, но юность смазывает полозья надеждой, а дети никогда не знают настоящего вкуса жесткой баранины. Они росли через болезни, детское упрямство, силы наследственности и все то, с чем сталкиваются обычные дети. Ибо они всегда казались мне просто детьми из очень обычной глины, хотя Мама временами возвращалась из мест, где другие дети «вели себя хорошо», и говорила: «Ты должен понять, что у нас есть очень выдающиеся дети!» Конечно, я понимал, что «Почка», скорее всего, будет очень похожа на своих родителей, и я долго надеялся, что она отбросит наши многие нежелательные качества и сосредоточится на немногих хороших. Теперь приходит наш друг и спрашивает, что с ними стало — и я постараюсь ответить за всех! Почка — студентка последнего курса одного из великих женских колледжей; Привой — в инженерной группе, прокладывающей новую железную дорогу через пустыню Аризоны; Саженец — капитан Армии спасения — Подвой! Ах! Вот почему я пишу это!

Луиза выросла маленькой, довольно хрупкой молодой женщиной, амбициозной, с ясным умом и быстрой, активной головой. Настало время, когда на всех нас легли большие семейные обязанности. Ее отец умер, мать безнадежно заболела, и четверо младших братьев и сестер пришли к нам, чтобы сформировать то, что мы называем нашим вторым выводком. Еще будучи девочкой, Луиза начала осознавать суровые обязанности жизни для этих малышей. Когда она закончила среднюю школу, ее амбиция быть полезной этой семейной группе стала твердой. Она хотела стать самодостаточной и принять участие в помощи этим младшим детям. Преподавание — великий ресурс для образованных женщин, которые естественно подходят для этой работы, и Луиза увидела в школьном классе свой лучший шанс для полезного служения. Я думаю, это был один из редких случаев, когда женщины готовы работать и готовить себя к истинному бескорыстному служению. Луиза была застенчивой и естественно нервной — не сильной и не обладающей большой доминирующей властью. Я не думаю, что кто-то из нас понимал, как много на самом деле значило для нее столкнуться с прямой ответственностью и пробиться сквозь нее.

Мама и я всегда чувствовали, что если кто-то из наших детей проявит настоящее, самоотверженное желание получить образование, мы будем практиковать любую форму необходимого самоотречения, чтобы ребенок мог получить высшее образование. Ибо образование, полученное таким образом, станет славой и честью для всех, кто имеет к нему отношение. Поэтому мы чувствовали это не бременем, а скорее привилегией — отправить Луизу в Педагогическое училище. Как хорошо и верно она работала, никто никогда не сможет осознать. Я часто думаю, что большинство репутаций храбрецов в этом мире не заработаны честно. Какой-нибудь сильный, хорошо воспитанный, естественно оптимистичный характер, со здоровьем и наследием от длинной линии доминирующих предков, проталкивается и пробивается сквозь препятствия и приобретает великую репутацию мужества. Я думаю, такие гораздо менее заслуживают этого, чем женщины, подобные Луизе, маленькие, хрупкие и нервные, которые побеждают естественную застенчивость и заставляют себя вынести битву. Еще труднее завоевать уверенность в себе — победить внутренние силы — чем бороться с внешними.

Луиза сделала это. Она сделала это хорошо, без хвастовства или больших жалоб и не дрогнув. Временами она была подавлена, ибо задача казалась ей слишком тяжелой, но она поднялась над ней и победила. Она завоевала почести в своей школе, и задолго до того, как она ожидала, благодаря своему собственному маленькому, честному послужному списку в школьном классе, она была нанята преподавать с хорошей зарплатой. Это должно было быть всего в четырех милях от дома — в лучших условиях — и не было женщины счастливее на земле, чем Луиза, когда она написала нам первую новость об этом. Это пришло как раз перед Рождеством. Есть много женщин, которые не смогли бы увидеть причину для рождественской радости в мысли о долгих годах монотонной и изнурительной службы, но Луиза увидела в этом нечто от радости достижения, ибо благодаря честному, обученному труду, результату ее собственного терпения и решимости, она должна была стать самодостаточной и подлинной помощью детям. Я полагаю, никто, кроме добросовестной и амбициозной женщины, не может понять, что это значит. Я знаю женщин, которые смотрели бы на такую способность к самообеспечению просто как на эгоистичную свободу. Луиза увидела в этом силу для большего служения. Мы изо всех сил старались воспитывать наших детей для такого взгляда на жизненную работу.

Поэтому вы можете представить, что праздники на Ферме «Надежда» казались действительно святыми днями. Они были все там, кроме Саженца и Привоя, и они прислали сообщения, которые не оставили сожалений, никакой печали, чтобы прокрасться из прошлого. Почему-то я надеюсь, что все вы, люди постарше, можете узнать до того, как уйдете, нечто из того, что Мама и я сделали для наших двух выводков, когда старый год уходил.

И все же вот он снова — старый вопрос. Я пришел домой немного позже обычного в пятницу вечером. Ночь была влажной и туманной, и Мама встретила меня у поезда. Один из маленьких мальчиков, который обычно приходит за мной, ушел встречать Луизу. Ее первая неделя в школе закончилась, и она ехала домой — учительница! Когда мы въехали во двор, семья выбежала навстречу нам: «Что-то случилось — они требуют тебя к телефону немедленно!» Ах! но эти деревенские трагедии могут вспыхнуть на нас без предупреждения. На полпути домой Луиза была поражена отчаянной болезнью, и теперь она лежала в доме пастора — в трех милях отсюда — беспомощная. Так быстро, как пальцы могли накинуть сбрую на нашу самую быструю лошадь, Мама и «Вишенка» уезжали в туман и дождь. Мы ждали, пока они доберутся до дома пастора, а затем мы держали телефон занятым. Бедная девушка, ехавшая домой после своей первой прекрасной недели в школьном классе, была поражена внутренним кровоизлиянием — и было сомнительно, сможет ли она оправиться! В девять часов пришло сообщение: «Ей кажется лучше». Маленькие мальчики возвращались домой — и они вскоре появились, белые и встревоженные. Мама должна была остаться на всю ночь, и она прислала обнадеживающее сообщение о том, что приедет утром с Луизой. Мы легли спать, чтобы набраться сил и нервов для любой чрезвычайной ситуации. Ранним утром Мама вошла в мою комнату и включила свет. Мы смотрели друг на друга мгновение. Затем было шесть слов:

«Как Луиза?»

«Ее больше нет!»

Мы больше ничего не сказали, но мы оба думали об одном и том же!

«Первый разрыв в нашей большой семье произошел. Как сейчас Луиза?»

Не было способа спасти ее. Человеческое мастерство и человеческая любовь потерпели неудачу. Она была мертва!

Это была прекрасная служба. Были только наша собственная семья и, может быть, дюжина друзей. Мы все хотели этого. Нам не нравится дикое горе и общественное любопытство, так часто проявляемые на больших похоронах. Был просто большой банк цветов, белый гроб и простая служба над этой храброй и верной девушкой. Я не говорю «бедная» девушка, и не останавливаюсь на печали этого. Я все это обдумал, пока Мама и я сидели у изголовья гроба. Она умерла славно — как солдат на своем посту. Она умерла, когда жизнь была молодой. Она только что выиграла свою маленькую битву в великом мире дел. Она умерла в радости победы и в вере, что все вещи возможны. Вино жизни было полным. Она никогда не знала жала поражения, стыда и подлости ложных дружб и амбиций, которые пришли к тем из нас, кто задерживается на пути. И поэтому в конце всего я задаю старый вопрос еще раз:

«Как сейчас Луиза?»

«Ей лучше! Слава Богу! Ей лучше!»

РОЖДЕСТВО КАЖДЫЙ ДЕНЬ

Хорошо бы держать рождественскую елку хотя бы до весенней уборки. Могут быть те, кто открывает дверцу шкафа раз в год и выпускает рождественский дух — чем-то похожий на семейный скелет, для еды и воды — а затем запирает его снова. Это мне не подходит, ибо я хотел бы держать дверь открытой, чтобы Рождество могло быть с нами каждый день в году. Празднование, которое только что закончилось, — едва ли не лучшее, что когда-либо было у нашей семьи и общины, и оно принесет нам постоянную пользу.

В среду вечером у детей был праздник в церкви. Это была холодная ясная ночь, с хорошим санным путем, поэтому мы запрягли двух больших серых в сани и наполнили ящик соломой, и дети свернулись в этом гнезде и накрылись одеялами. Человек с Фермы «Надежда» правил, с Мамой на сиденье рядом с ним, чтобы направлять работу и говорить ему, когда и куда сворачивать. Том и Брокер, казалось, чувствовали, что они, по-своему, играют роль северных оленей, ибо они рысили в отличной форме — немного неуклюжие на ногах, возможно, но с достаточной силой, чтобы снести дом. Брокер склонен к лени, и Том делал большую часть тяги, если мы не подгоняли его партнера палкой. Через ясный звездный свет мы ехали, хрустя и звеня, по холмам и через узкие ровные долины, ибо наша страна имеет сильно морщинистое лицо.

Часть пути лежит через лес, а затем участок вдоль берегов маленькой реки. Было как раз достаточно ветра, чтобы создать небольшое гудение в деревьях. Время от времени кролик выпрыгивал из тени и ускакивал через снег. Опасности не было — это было Рождество, и мы не носим огнестрельного оружия. Я думаю, я могу многое рассказать вам о характере и обстоятельствах человека, если вы скажете мне, что приходит на ум на одинокой дороге, когда ветер играет свои дикие мелодии среди деревьев.

“Over the chimney the night wind sang,

Chanting a melody no one knew.”

Для кого-то эта мелодия приносит печальные воспоминания или страх перед бедой, но счастливая группа в наших больших санях не слышала ничего из этого в звуке. Пока Том и Брокер тянули свой груз под деревьями, я думаю, каждый из нас слышал в пении ветра нечто от той песни, которую пели ангелы, когда пастухи слушали много лет назад. Это может быть лишь моей фантазией, но я думаю, наша маленькая группа ближе подошла к пониманию того, что значит Рождество — на той одинокой дороге — чем мы были раньше.

Вы знаете, как приятно ехать рысью по проселочной дороге холодной звездной ночью и видеть, как огни церкви внезапно появляются далеко впереди. Наша церковь — старое каменное сооружение, полное лет и почетной истории. Она была здесь, по крайней мере часть ее, во время Революции, и одно время в ней содержались гессенские пленные. В ту ночь в церкви не было пленных, кроме пленных надежды. Мальчики и я устроили Тома и Брокера поудобнее, а затем мы вошли внутрь, чтобы найти большую рождественскую елку и толпу счастливых детей. Конечно, Рождество — день детей, и они владели церковью в ту ночь. Мама выстроила свой большой начальный класс для одного хора, и казалось, будто весь конец церкви был сделан из детей. Пара наших «Вишенок» добавила немного цвета к этому. Человека с Фермы «Надежда» проводили на переднее сиденье, где он должен был выглядеть как видный гражданин. Они втянули его в программу тоже для рождественской истории, поэтому он встал и рассказал компании о «Чуде Пита Шиверши» — маленьком рождественском воспоминании о жизни в лесозаготовительном лагере много лет назад. Наконец простые подарки были розданы, сонные малыши разбужены, высказаны добрые пожелания, и мы все снова погрузились для поездки домой. Брокер принимает жизнь такой, какая она есть, но Том замерз и был склонен быть немного веселым по поводу перспективы амбара и кукурузных стеблей снова. Он принялся тянуть весь груз, Брокер рысил с болтающимися постромками! Это была сонная и счастливая толпа, которая наконец свернула с дороги на Ферму «Надежда». «Мы отлично провели время!»

В двух деревнях рядом с нами люди организовали общественные рождественские елки. Эти деревья были помещены на общественной площади или в каком-то видном месте, электрические провода были подключены, и цветные лампочки развешаны повсюду, чтобы заменить свечи. Они были зажжены в канун Рождества и горели всю праздничную неделю. Это был большой успех, ибо это сблизило людей, создало лучший дух общины и помогло всем нам. В дополнение к этой общественной елке были приняты меры, чтобы певцы ходили по городу, исполняя старые рождественские гимны. Это возрождение старого английского обычая было прекрасной вещью и большим успехом.

Вскоре после трех часов рождественского утра наших людей разбудила музыка. Я думаю, «Вишенки» подумали, что это Санта-Клаус, как, вероятно, и было. Перед нашим домом автомобиль с шестью молодыми людьми свернул с дороги. Там, в морозное утро, они пели:

“O come, all ye faithful,

Joyful and triumphant,

O come ye! O come ye

To Bethlehem.

Come and behold Him

Born the King of angels,

O come let us adore Him,

O come let us adore Him,

O come let us adore Him,

Christ the Lord.”

Они были прекрасными певцами, и наши люди никогда не забудут то рождественское утро.

“Silent night! Holy night,

All is calm. All is light.

’Round young Virgin mother and child

Holy infant so tender and mild,

Sleep in heavenly peace.”

Наконец машина тронулась, медленно двигаясь по дороге, и музыка доносилась до нас через ясный воздух:

“Hark, the Herald angels sing.”

Наши люди слышали их у следующего соседа, далеко по дороге. Я не сомневаюсь, что многие уставшие и встревоженные души, просыпающиеся ночью от звука, возвращались к более счастливым снам о лучшем завтрашнем дне. Это была прекрасная вещь, и никогда раньше рождественское утро не приходило к нам так счастливо, как в этом году.

Я думал об этих вещах весь день, и убеждение росло во мне, что то, что нам, людям, живущим в деревне, нужно больше всего остального, — это нечто от этого духа, который связывает людей вместе и удерживает их. Нам нужно это в нашей работе, нашей игре и в наших битвах. Это другое название патриотизма, который означает бескорыстную любовь к стране. Герцог Веллингтон сказал, что битва при Ватерлоо была выиграна на игровых площадках Англии, где мальчиков обучали мужским видам спорта. Он сказал только половину этого, ибо дух, который превратил эту игру в войну, исходил от певцов, которые в английских деревнях пели рождественские гимны или английские народные песни. Подобным образом чудесный национальный дух, который показала германская нация, был развит в значительной степени через певческие общества, которые выражали германское чувство в песне. В 1792 году группа французов маршировала с юга Франции в Париж, таща пушки через облако пыли и распевая гимн «Марсельеза», и даже по сей день лояльный дух Франции прослеживается от тех пыльных певцов. Хочу ли я сказать, что фермеры могут собраться вместе и пропеть свои беды? Нет, ибо некоторые из бед стали настолько сильными и проникли так глубоко, что их нужно вырывать с корнем. Что я действительно говорю, так это то, что прежде чем мы сможем надеяться устранить эти беды и сделать наши условия такими, какими они должны быть, мы должны чувствовать по отношению к нашим друзьям и соседям чувства, которые выражены в этих прекрасных старых песнях. Прошло время, когда мы можем надеяться получить то, что должны иметь от общества, как индивидуумы, играющие в холодную, эгоистичную игру личного интереса. Мы пробовали это много лет и постоянно проигрывали на этом. Единственная надежда для нас сейчас — в истинном духе общины лояльности и жертвенности, вместо попытки получить все, что мы можем, для себя. Вот почему я говорю, что должно быть нечто от Рождества в каждом дне года, и почему я даю эти праздничные воспоминания.

«ЛУЧШИЙ УРОК»

Сравнивать — привилегия юности и старости. У одних почти нет жизненного опыта, который можно было бы использовать в качестве мерила, у других же есть всё, что только может предложить жизнь. Одни сравнивают с помощью воображения, другие — опираясь на факты, и юность, имея более широкое пастбище для размышлений, обычно находит для себя места поприятнее. Мои дети до сих пор проводили почти каждое Рождество перед этим открытым огнем, в то время как я странствовал далеко и широко: от Флориды до Великих озер и от Кейп-Кода до Колорадо. Пока мы сидим в тишине перед нашим камином, мальчики могут представить себя в лагере охотников или вместе с солдатами во Франции, а девочки могут перенестись на крыльях фантазии на Кубу или в Бразилию. Я мог бы попытаться сделать то же самое, но суровые факты тянут меня назад, в другие дни, и старые товарищи выбираются из прошлого, чтобы сказать: «Счастливого Рождества», и стоят здесь, немного опечаленные тем, что не могут поведать детям хоть что-то из своей истории. Похоже, я должен стать их глашатаем, и дети дают мне шанс, когда, помечтав немного, приходят и просят рассказать о настоящем Рождестве. «Какой рождественский урок был для тебя самым лучшим?» Они не произносят это именно такими словами, но смысл именно в этом. И тогда во мне просыпается огромное желание соответствовать высочайшим требованиям рассказчика — то есть так заинтересовать свою аудиторию, чтобы они забыли съесть свои яблоки.

Комната кажется наполненной призрачными фигурами мужчин и женщин, вышедших из прошлого, чтобы вернуть рождественское воспоминание. Кто из этих старых учителей жизни дал мне лучший урок? Все они были хороши — даже тот здоровяк, который пытался вышвырнуть меня из лесозаготовительного лагеря (и потерпел неудачу), или тот скользкий маленький мошенник, который обманул меня на недельную зарплату! Думаю, однако, что те две женщины у окна превосходят всех остальных. Одна — пожилая, очевидно, калека; другая моложе — в тусклом свете не видно ее лица, но она стоит у кресла пожилой женщины. Да, они олицетворяют лучший рождественский урок, который я получил. Так что подходите к огню, забудьте о воющем снаружи ветре и слушайте. Той зимой я был наемным работником в одном из западных штатов. Некоторые фермеры, читающие это, вспомнят меня — не за какое-то великое мастерство в сельхозработах, а потому, что я проводил свое свободное время (то есть ночи), разъезжая и «выступая с номерами». Боюсь, как аграрий я больше преуспел в сотрясании воздуха, чем в нагревании плугов своим трудом.

Видите ли, дело было так. Я был первокурсником сельскохозяйственного колледжа в то время, когда эти учебные заведения с трудом боролись за выживание. Среднестатистический первокурсник считает себя солью земли, забывая, что он — соль, которая не обрела свой вкус, не утратив свежести. Человек обретает мало соли в своем характере, пока не выйдет и не бросит вызов миру! Во всяком случае, у меня не было припасено денег, и новые поступления не предвиделись. Мне нужно было выбраться зимой и заработать на оплату следующего семестра в колледже. Я пытался заниматься продажей книг. Мы опустим занавес над этим актом. Некоторые люди рассказывают мне, как сколотили небольшие состояния, работая книжными агентами. По своему опыту я сужу, что эти люди — сверхлюди или, мягко говоря, превосходные лжецы. Я выкладывался на этой работе изо всех сил, несмотря на все препятствия, такие как гнев фермеров, которых обманули, заставив подписать бумаги, смех хорошеньких девушек и зубы собак, и продал четыре книги за две недели! Наконец я наткнулся на фермера, который предложил мне работу по рытью канавы. Я подарил ему свой «образец» и приступил к делу.

Доллар похож на вопросительный знак с зазубриной. В те дни ферма зимой производила лишь достаточно еды и питья, да кое-что на продажу для уплаты налогов. У фермера, у которого я работал, был рыжий жеребенок, предназначенный для расплаты с налоговым инспектором, но как раз перед сроком уплаты налогов жеребенок убежал и сломал себе шею. Не могу сказать, что мой труд стоил многого, но образование — не из тех немногих вещей, что достаются нам без денег и цены. Затем я внезапно сделал открытие, что я — «талантливый молодой чтец». По крайней мере, так было сказано в местной газете, а разве мы не знаем, что всё, что мы видим в печати, должно быть правдой? Полагаю, я мог бы рассказать вам об одном Рождестве много лет назад, которое я провел в качестве статиста в большом театре, и о том, что случилось с нами за кулисами. Во всяком случае, я умел «выступать с номерами», и у меня в голове был длинный список таких выступлений. Так что довольно посредственный мим в городе превратился в «талантливого чтеца» в глуши, за размытыми дорогами. Вы должны помнить, что это было задолго до того, как велосипед перерос неуклюжий «велосипед». «Хороших дорог» было мало, если они вообще были. Никто и не мечтал о бензиновых двигателях или автомобилях. В бесснежную зиму грязь достигала 10–20 дюймов в глубину, и каждую милю пути нужно было умножать на количество дюймов грязи. В такой обстановке нетрудно прослыть «талантливым чтецом», когда у тебя сильный голос, гибкий язык, хорошая память и была возможность увидеть и услышать некоторых великих актеров из-за кулис.

Я имел то, что называли «большим успехом» по вечерам, с аудиторией от четырех-пяти до 200 человек. Когда жизнь была скучной и безрадостной, сосед приходил со своей семьей на нашу ферму, и я сидел у кухонного очага и развлекал их. Однажды у фермера возникли небольшие проблемы с тещей, которая, казалось, держала в руках закладную. По его приглашению я заглянул к ним однажды вечером, и несколько моих «смешных номеров» заставили эту добрую даму рассмеяться так, что она простила своего зятя. Затем меня позвали в комнату к очень больному человеку, чтобы прочитать несколько «религиозных произведений». Я не скоро забуду ту сцену. Бедный больной, лежащий с закрытыми глазами, вся семья и некоторые соседи, сгруппировавшиеся вокруг, словно компания скорбящих, и «талантливый чтец», стоящий у изголовья кровати в сером свете угасающего дня. Да, сэр, человек поправился! Здесь, в Нью-Йорке, есть знаменитая поговорка: «Жизнь прекрасна, если не сдаваться!» Я убедился в этом той зимой, и, поскольку жизнь была молодой и полные амбиции еще не были серьезно уязвлены, я не сдался.

Но всё это, конечно, была лишь практика для более важных случаев. Всякий раз, когда мне удавалось собрать толпу, я ходил по школам и церквям, развлекал как мог, а затем «пускал шапку по кругу»! Что это были за вечера! Обычно они проходили в старомодных школьных зданиях с большой железной печью в центре комнаты. Такие помещения редко использовались по вечерам, и света не было, если только кто-то из зрителей не приносил лампы или свечи. Комната обычно была переполнена, а печь раскалена докрасна. В большинстве случаев собрание открывалось молитвой, и какой-нибудь местный политик мог произнести речь. Затем «талантливый чтец» вставал возле печи. Он никогда не был «впечатляющей фигурой», даже в лучшие свои моменты. В те старые времена лучшее, что он мог себе позволить, — это пара толстых сапог из воловьей кожи, пальто из вторых рук, которое досталось от высокого худого человека, и брюки, явно сшитые изначально для толстяка. И все же свет был тусклым, а выступающий помнил, как Джеймс Э. Мердок говорил, что если вы сможете просто проникнуться духом своего выступления, аудитория последует за вами туда и забудет, как вы выглядите. Я видел, как великий актер играл роль Феджина в «Оливере Твисте», и на этих представлениях я пытался подражать ему, пока один здоровенный фермер не попытался меня поколотить. Мне стоило труда объяснить друзьям, что он пытался ударить Феджина, а не меня. Аудитория не знала середины. Им хотелось либо бурлеска, либо трагедии из их собственной жизни, которая рвала бы их сердца на части. Время от времени, когда я читал в этих жарких, тусклых школьных классах, до меня доходил тонкий юмор происходящего, или же, как вспышка, нищета и пафос моей собственной борьбы охватывали меня с непреодолимой силой. Тогда я чувствовал, как аудитория движется вместе со мной, и на короткое мгновение я выбирался из канавы жизни и познавал высшую радость полного господства над теми, кто может отделить человеческое воображение от плоти и заставить его идти с собой, куда он пожелает.

Эти моменты были слишком короткими. В конце концов мы возвращались в тусклую, душную комнату и к довольно низменному и обыденному занятию — попытке измерить ценность восторга добровольным пожертвованием. У меня было много высоких надежд и много мечтаний о новом костюме, которые проваливались при «пуске шапки по кругу». Поначалу, когда человек вставал и говорил: «Господа, это шоу стоит доллара, и я пущу шапку», я принимал его слова за чистую монету и ожидал, что шапка будет полна купюр. Но даже когда я вытряхивал подкладку, я не находил ничего крупнее десятицентовика. Той зимой я собрал отличную коллекцию пуговиц. Может быть, большинство людей хотят, чтобы левая рука не знала, что делает правая, но, очевидно, вы должны держать одну или другую руку на виду у публики, если ожидаете чего-то от ее владельца. Я научился не спорить с человеческой природой, и мне кажется, что в конце концов вознаграждение вполне соответствовало ценности усилий работника.

Рождество пришло к нам в ту долину с тем же прекрасным посланием, которое было донесено до всех. Это было холодное Рождество, и когда мы занимались делами до рассвета и по вечерам, звезды сияли ярко. Хруст льда и снега, гул ветра над заборами и сквозь деревья доносились до меня, как ропот далекой песни. Это коснулось нас всех. Мы увидели друг друга в новом свете славы. Хозяйка дома, я думаю, считала меня чем-то вроде нескладного наемного работника. Теперь же она, казалось, видела мальчика, далеко от дома, борющегося довольно слабыми руками против потока, который уносил его прочь от стремления получить образование. Я уверен, что до нее дошло, что рождественский дух должен быть использован, чтобы помочь мне на моем пути. Поэтому она организовала большое собрание в канун Рождества, на котором я должен был «выступить» и принять пожертвование. Это должно было произойти в соседнем округе, и та добрая женщина взяла сани и объехала весь округ, собирая «аудиторию». Я уверен, что никогда не было «звезды» до или после, у которой был бы такой агент по продвижению или рекламе, как у меня в тот раз. Она была и хорошим тренером. За день до Рождества я лущил кукурузу в холодном амбаре, и эта хрупкая женщина прибежала через снег с двумя горячими бисквитами и куском мяса. Там я работал весь день, луща кукурузу руками, в то время как «репетировал» несколько новых номеров в уме и посылал свое сердце далеко назад, в Новую Англию, где, как я знал, родные думали обо мне.

В наше время возле фермерского дома стоял бы целый парк автомобилей, но в те дни ни один двигатель еще не выкашливал бензин из своего горла. Мы приезжали на санях и больших фермерских «пангах». Стоя у амбара при ясном лунном свете, можно было видеть, как вдоль дороги мерцают фонари, и слышать звон бубенцов и песни, которые пела молодежь. Далеко по дороге ехали большие фермерские сани, нагруженные молодыми людьми, которые пели «Провожая Нелли домой». Нежно и чисто звучали их свежие молодые голоса в бодрящем, морозном воздухе:—

“Her little hand was resting

On my arm as light as foam

When from Aunt Dinah’s quilting party,

I was seeing Nellie home.

“I was seeing Nellie. I was seeing Nellie.

I was seeing Nellie home,

’Twas from Aunt Dinah’s quilting party,

I was seeing Nellie home.”

Старый фермер на переднем сиденье сидел, кивая головой в такт музыке, а его жена рядом с ним вытащила руку из муфты и просунула ее под его локоть. Это были прекрасные старые времена простых удовольствий, когда деревня развлекала себя сама и была довольна. На днях мои молодые люди отвели меня в кинотеатр, где мы видели, как великая актриса изображала человеческие эмоции так, что по спине пробегала дрожь. Мой разум вернулся к моим собственным слабым попыткам в качестве звездного исполнителя, и я был вынужден признать, что обычное воскресное школьное представление имело мало шансов в конкуренции с этим мощным зрелищем. Нужно нести это сильное развлечение в деревню, а не заставлять нашу молодежь ездить за ним в город.

Каждые сани привозили не только свой груз человеческих душ, но и большую корзину с едой, ибо предстоял пир не только для духа с помощью ораторского искусства, но и для тела с помощью еды. Как почетный гость, я поехал с одним из школьных попечителей, и он оказался хорошим местным историком.

«Эта ферма, которую мы посещаем сегодня вечером, принадлежит вдове Фэрчайлд. Милая женщина, но такая некрасивая, что хоть часы останавливай. Отец оставил ей ферму, и она стала довольно старой девой. Мы все думали, что она так и останется, пока она не взяла и не вышла замуж за наемного работника, милого человека, но не фермера, и без имущества, кроме кашля да старой тетки, почти прикованной к постели. Затем муж умер и оставил старушку на ее руках. Она могла бы отправить эту старуху в богадельню — она ей не родня, — но только потому, что ее муж обещал заботиться о ней, миссис Фэрчайлд оставила старушку у себя. Так и живут эти две женщины на одной из лучших ферм в округе».

«Она лучшая, потому что Господь благословил ее». Это сказала жена на заднем сиденье. Она пыталась вставить слово раньше.

«Нет, нет! Фермы становятся хорошими благодаря тяжелому труду и здравому смыслу. Священник приходил и говорил с ней об этом, но все, что он от нее добился, это: “И сказала Руфь: не принуждай меня оставить тебя и возвратиться от тебя; ибо куда ты пойдешь, туда и я пойду”».

«Но, Генри, тебе не стыдно называть ее некрасивой?»

«Нет, потому что это правда. О тебе я бы так не сказал, но я однажды сказал это священнику. Он должен быть дипломатичным, он мялся, заикался и наконец сказал: “У нее сильное лицо”. Он прав! Очень сильное!»

Если вы когда-нибудь выступали в качестве получателя пожертвований на такой вечеринке, вы знаете это чувство. Большой дом был полон. На кухне женщины сортировали еду и расставляли ее к ужину. В передней комнате, рядом с маленьким столиком, сидела «старая тетка наемного работника», красивая пожилая леди с белыми волосами и милым, терпеливым лицом. На столе стояло несколько комнатных растений в горшках. Одна герань распустила цветок.

«Единственный в округе на Рождество», — сказала старушка. — «Вы не знаете, как я им горжусь. Для меня было такой радостью видеть, как он медленно растет, и, о, подумайте, что значит, что он расцвел к Рождеству!»

Но у получателя пожертвований мало времени для пустой болтовни. Он всегда отрабатывает свое пожертвование, и что бы с ним ни случилось потом, я отработал его в ту ночь. Наконец меня прервали ради ужина. Священник назвал это «обильным угощением, которым нас теперь просят насладиться». Мой друг, попечитель, стоял у двери и кричал:

«Налетай — угощайтесь!»

Дело шло к Рождеству, когда я встал в углу, чтобы закончить представление. Я намеревался закончить «Рождественской ночью в бараках» Ирвина Рассела на негритянском диалекте, но, когда я собирался начать, мой взгляд упал на группу у того маленького столика. «Старая тетка» сидела, глядя на меня, а рядом с ней стояла «некрасивая» женщина, положив руку на плечо пожилой женщины. Интересно, приходило ли к вам когда-нибудь видение на Рождество — или в любое другое время! Великое, таинственное, прекрасное видение, в котором вы заглядываете вперед, в годы, и вам дано увидеть нечто великое, скрытое от большинства людей, пока не станет слишком поздно. Когда я смотрел на этих женщин, до меня дошло, что лучшая проверка характера, самая благородная часть рождественского духа — это не слава заботы о беспомощном детстве, а более высокая жертва любви и долга ради престарелых.

И поэтому, почти прежде чем я осознал это, я обнаружил, что читаю стихотворение Уилла Карлтона «Через холм в богадельню!». Какое настроение принести на веселую рождественскую вечеринку — и это от получателя пожертвований, того, кого наняли, «чтобы их рассмешить»!

Я знал всё это, но мой разум перенесся через долгие мили, и я подумал о своей собственной матери, которая стареет и ждет в тишине, чтобы у меня была возможность!

“Over the hill to the poorhouse

I’m trudging my weary way.

I a woman of sixty,

Only a trifle gray,

I who am smart and chipper.

For all the years I’ve told,

As many another woman

Only one-half as old.

“Over the hill to the poorhouse!

I can’t quite make it clear;

Over the hill to the poorhouse,

It seems so horrid queer!

Many’s the journey I’ve taken,

Traveling to and fro,

But over the hill to the poorhouse

I never once thought I’d go!”

Это были великие 10 минут. Стоит прожить много лет, чтобы 600 тиков часов прошли вот так. Если бы все мы могли прожить 10 лет с тем 10-минутным чувством — каким бы стал этот район. Я смотрел на тех двух женщин у стола. Я видел, как их руки соединились. Это правда, что попечитель не был несправедлив к ее внешности, но когда она стояла там рядом со «старой теткой наемного работника», на ее лице появилась красота, которую только Бог может даровать лицам тех, кто Им любим. Свет изнутри озарял историю ее жизни, и я мог прочитать ее на ее лице. Любовь, которая длится после смерти — до самой жизни! И когда я остановился, я был закончен. Вся сила ушла из меня. Не так было с моим менеджером, попечителем. Он мог почувствовать психологический момент, даже если не умел его написать, и он пустил в ход свою шапку, прежде чем богатый дух этой толпы мог добраться до богадельни. Я видел, как он идет с полной шапкой — там наверняка было несколько купюр. Скажите, вы когда-нибудь тратили деньги до того, как они попадали вам в руки? Я никогда не тратил с той ночи. Я знаю лучше. Увидев эти деньги, я рассчитывал на несколько рождественских подарков, новое пальто и по крайней мере один семестр в колледже. Попечитель прочистил горло для нескольких замечаний, а я стоял там в приятном ожидании, предвкушая несколько комплиментов — и деньги.

«Теперь, друзья, мы благодарим вас всех за ваш щедрый дар, и мы благодарим нашего талантливого молодого друга здесь за ту огромную помощь, которую он нам оказал. Он возрадуется, когда узнает полную сумму, ибо, мои дорогие друзья, эти деньги принадлежат воскресной школе!»

И он немедленно принялся собирать деньги и запихивать их в карманы, оставив меня с полуоткрытым ртом и наполовину протянутой рукой.

Что можно было сделать? Раздался ропот протеста со стороны нескольких фермеров, которые требовали свои деньги назад, хотя они их так и не получили. К счастью, меня поразил юмор ситуации. Первое, что пришло мне на ум, была старая песня, которую я часто слышал:

«Ты так близко и все же так далеко!»

Нет ничего лучше, чем быть хорошим игроком, поэтому я поклонился, улыбнулся и принял свою участь, хотя уверен, что вечеринка закончилась бы дракой, если бы я сказал хоть слово. Но «старая тетка» посмотрела на меня на мгновение, затем срезала тот цветок герани, привязала к нему два листочка и молча протянула мне. А женщина с сияющим лицом взяла мою руку в свои и сказала: «Не отчаивайся. Я знаю, ты добьешься успеха».

Я поехал домой с фермером, который вместе со своими двумя взрослыми сыновьями громко и нецензурно возмущался тем, что они называли «несправедливостью этого скряги». Они поклялись организовать еще одно пожертвование, что они и сделали позже. Они предлагали пойти и «надрать задницу попечителю» и забрать у него деньги. Думаю, они были немного разочарованы, когда я сказал им, что они ему нужнее, чем мне.

«Да по тому, как ты говоришь, можно подумать, что ты получил в наследство что-то огромное!»

Я получил. Тот маленький цветок в моем кармане нес в себе рождественский дух и рождественский урок, который не смог бы купить весь мир. То, что приносит самые большие дивиденды, лучший спутник, который когда-либо шел с человеком по дороге жизни — бескорыстная любовь и самопожертвование.

«ДЕНЬ КОЛУМБА»

Я хотел бы знать, где вы сегодня вечером и что делали весь этот «День Свободы». У нас день был облачным и влажным, и как раз когда солнце село, Природа взяла на себя свободу послать холодный, пронизывающий дождь. И вот я здесь, перед своим большим камином, с экземпляром «Жизни Христофора Колумба» Вашингтона Ирвинга. Кажется, это правильный способ закончить День Колумба, ибо, пытаясь рассказать о нем детям, я обнаружил, что на самом деле знаю о великом первооткрывателе не намного больше, чем они. И вот я здесь, на 400 лет назад в истории, задаваясь вопросом, можно ли применить хоть что-то из этих напыщенных и фанатичных способов поиска новых миров или новых методов к современной жизни в Нью-Джерси.

У меня болит спина, потому что я весь день копал картошку — а я думал, что закончил с этой работой несколько лет назад. Возможно, вы скажете, что нам следовало бы продавать облигации Свободы или участвовать в параде. Лично я плохой продавец, и мы все подписались на наши облигации несколько дней назад. В этой семье восемь держателей облигаций. Грипп оставил нас без рабочей силы, кроме детей, пока школа закрыта. Еще нужно собрать более 100 бочек яблок, выкопать картофель, вспахать и засеять поле, и еще дюжина других дел, которые не терпят отлагательств. Поэтому я решил отпраздновать День Свободы, выкапывая тот картофель для Библейской школы. Мы посадили участок картофеля между рядами молодых персиковых деревьев и пообещали урожай Учебному центру библейских учителей. В прошлом году мы попробовали это, и я применил несколько новейших научных приемов, о которых нам рассказывали эксперты. Тля пришла роем и погубила участок. У нас было несколько картофелин размером с горошину. В этом году мы избегали научных советов и просто посадили картофель по старинке. Их не обрабатывали наилучшим образом, но они дали хороший урожай. Поэтому, когда День Свободы начался с густого серого тумана над землей, я решил выкопать этот картофель, вместо того чтобы идти на марш или петь «Знамя, усыпанное звездами». Из того, что я читал о Колумбе, я полагаю, что он выбрал бы парад, а копать оставил бы другим. С тех пор мир приобрел новые представления о труде.

Итак, после завтрака Черри-топ и я взяли наши вилы и начали копать. Почва была влажной, а воздух полон тумана и скверны, отчего я чихал и кашлял, пока мы работали. К счастью, на наших холмах нас не штрафуют на 20 долларов за чихание без платка, как это бывает в Нью-Йорке. Если кто-то обнаружил какую-то поэзию или философию в работе по выкапыванию картофеля, он может взять слово. Я называю это самой черной работой на ферме, а значит, отличной дисциплиной для «Дня Свободы». Пока мы работали, Филипп и старший мальчик проехали с упряжкой, чтобы засеять рожь. Они обмолотили достаточно зерна вручную, и это не только идеальная погода, но и самый последний срок для посева. Землю вспахали около двух недель назад, заделав большой урожай амброзии и травы. Если бы у нас была рабочая сила, эту землю дважды продисковали бы, а затем пробороновали. А так мы можем пройти ее только один раз пружинными зубьями. Затем Филипп идет впереди, засевая рожь вручную, а мальчик следует за ним с бороной Acme, чтобы покрыть зерно. Это грубый посев, и он не подошел бы для пшеницы, но рожь вынослива и стойка, и она подражает Колумбу и откроет новый мир в этой гниющей массе амброзии. Поэтому я наблюдаю, как сеятели медленно движутся по склону холма, пока я копаю, и задаюсь вопросом, что делали на этой ферме 427 лет назад и что будут делать здесь через 100 лет! Такие размышления были самым веселым умственным сопровождением, которое я мог найти для выкапывания картофеля. Они непрактичны, в то время как копание — самая практичная вещь на земле!

Пока мы копали, по дорожке подошли мужчина и женщина. Они пришли за яблоками, договорившись о них заранее. Мальчик спустился, чтобы заняться ими, а я продолжал копать. Затем мальчик вернулся с еще двумя покупателями яблок. Проблема с нами в том, что в этом году у нас больше покупателей, чем яблок, но это были старые клиенты, и их обслужили. Мальчик наконец вернулся с 41,80 доллара в результате своей торговли, и мы принялись за работу с новой энергией. Пока мы копали, мы заметили любопытную вещь в отношении этого картофеля. Кое-где попадалась лоза, большая и сильная, и все еще совершенно зеленая. Подавляющее большинство кустов погибло, но эти зеленые были такими же энергичными, как в июне. Сорт был «Грин Маунтин», и мы вскоре обнаружили, что в среднем эти большие зеленые лозы дают вдвое больше, чем погибшие кусты. Некоторые из этих живых лоз несли три или четыре крупные картофелины. Другие имели дюжину, с семью или восемью товарного размера, в то время как другие имели около 16 клубней, в основном мелких. Почему эти лозы должны вести себя таким образом, я не знаю. Существует так много возможных причин, что мне пришлось бы гадать, как это делал Колумб, когда, по мере того как его корабль плыл все дальше и дальше на запад, компас начал отклоняться. Мальчик и я решили, что именно здесь мы можем открыть хороший сорт «Грин Маунтин» в День Колумба. Поэтому мы отобрали 15 лучших кустов. Они будут посажены, куст за кустом, в следующем году, и будет проведен еще более тщательный отбор. Мы отбросили кусты с несколькими крупными картофелинами, а также те, где было много мелких, и выбрали те, у которых было хорошее количество клубней среднего размера. Может, из этого ничего не выйдет, но мы попробуем. Опыт и тщательные расчеты показывают, что обычный урожай картофеля в этой стране не окупается. То же самое верно для стаи обычной домашней птицы или стада беспородных свиней. Нет никакой прибыли, кроме как от хорошо разведенного, отобранного поголовья. Вот что, как мы думаем, у нас есть в свиньях и птице — возможно, мы получим что-то подобное и в картофеле.

Но есть одна верная вещь в выкапывании картофеля — вы нагуливаете огромный аппетит. В полдень по дорожке проследовал самый желанный парад. Это была не процессия суфражисток, а Мама, тетя Элеонора, Роуз и маленькие девочки, несущие пикниковый обед в корзинах и ведрах. Мальчик развел огонь над источником и обложил его камнями. К тому времени, как я вымыл руки и лицо в ручье, Мама поставила над этим огнем сковороду, на которой шипели ломтики бекона, отдавая свой жир. Когда этот бекон подрумянился, ломтики вынули, а жир продолжал пузыриться и танцевать. Затем тетя Элеонора нарезала ломтики яблок «Болдуин» и бросила их в этот жир. Мне говорят, что «Бен Дэвис» лучше всего подходит для этого жареного яблочного представления, но я не нашел недостатков в «Болдуине», когда он выпрыгивал из этого жира. Химик, несомненно, объяснит, как жир бекона соединился с кислотой яблока и т. д., и т. д., и т. д. Пусть говорит; это ему полезно — но возьмите еще жареного яблока! Люди могут приходить и уходить, но они редко найдут более аппетитную еду или более идеально сбалансированный рацион, чем тот, который фермеры «Надежды» обнаружили вокруг этого огня. Там были хлеб с маслом, жареный бекон, жареные яблоки, домашний сыр и несколько наших отборных яиц от рыжих кур, сваренных вкрутую и мелко нарубленных с небольшим количеством лука. Конечно, яйца сейчас стоят хороших и больших денег, но для такого случая ничего не жалко. И так, в тот безрадостный день, сидя вокруг нашего огня, мы все пришли к выводу, что Колумб совершил великое дело, когда открыл Америку.

Но наша работа не должна была закончиться поеданием жареных яблок и бекона, каким бы приятным ни было это занятие, и когда я протянул руку, я был вынужден признать, что начинаются первые слабые признаки дождя. Старший мальчик вернулся к своему посеву ржи, и очень скоро Тома и Брокера можно было увидеть на нижней ферме, топающими взад и вперед по полю, как серые гиганты, перевозящие пушки. Все принялись собирать картофель. Мама собрала два бушеля, а затем ей пришлось вернуться к своей работе по дому. Маленькая Роуз заявила, что она собрала 20 картофелин. Ее главной задачей было держаться за горло и спрашивать, не пора ли съесть еще одну из тех сладких таблеток для горла, которые были у меня в кармане. Дождь медленно развивался из тумана в крупные капли. Я знаю, что значит промокнуть, и в любом другом деле я бы бросил работу, но мы были там, чтобы закончить этот картофель, и мы оставались при деле, пока весь он не был собран. Последняя бочка или две вышли из грязи, и наши руки и ноги были, конечно, залеплены обычной глиной — но мы закончили свою работу. Затем пришли мальчики с Брокером и фруктовой тележкой, чтобы отвезти урожай в амбар. На одном из этих мальчиков был резиновый плащ, на другом — мешок на плечах. Они поехали вверх по холму, чтобы забрать груз яблок, а по пути обратно привезли библейский картофель, где он подсохнет и будет готов к доставке. Когда мы добрались до амбара, там была еще одна группа за яблоками.

Мы закончили всё это наконец, обсохли перед огнем и обнаружили, что день прошел для нас без последствий. В нынешнем состоянии моей спины я бы по доброй воле не пошел сегодня вечером на танцы, но со временем это пройдет. Огонь весело пылает, дождь стучит в окно, и мы в безопасности и тепле. Мы поужинали, и я полагаю, что мог бы сказать, где тетя Элеонора спрятала противень с теми знаменитыми имбирными печеньями. Я дам один к пяти, что я также смогу найти противень с печеными яблоками. Думаю, я не буду раскрывать секрет публично в это время. Администратор по продовольствию мог бы обвинить ее в использовании слишком большого количества имбиря или подсластителя! Школа была закрыта из-за гриппа, но дети все еще работают над своими «примерами», и я даю им несколько оригинальных задач для решения. Маленькая Роуз слушает всё это и наконец предлагает свою собственную:

«Если женщина заплатила в больнице три цента за ребенка, сколько будет стоить лошадь?»

Лично я сдамся и вернусь к «Жизни Колумба». Самое интересное для меня — это отчет о совете мудрецов, которым Колумб пытался объяснить свои теории. Они сказали ему, что, поскольку старые философы и мудрецы не открыли никакого нового мира, было большой самонадеянностью для обычного человека утверждать, что для него осталось какое-то великое открытие. Кажется, я слышал этот же аргумент с тех пор, как научился читать и понимать. Возможно, хорошо, что все, кто приходит, как Колумб, с теорией и видением новых миров, должны бороться, терпеть и страдать, прежде чем медлительная и предвзятая публика даст им шанс. Но вот сообщение для меня — подняться наверх и увидеть странную вещь. Маленькая Роуз не может настоять на своем, и она пришла в ярость, слишком большую для ее маленького тельца. Она даже не подпускает меня к себе, и я возвращаюсь немного опечаленный к своей книге и своему огню. Они не такие приятные, как раньше. Но кто это идет? Это Мама, несущая очень розовый и раскаявшийся кусочек человечества — маленькую Роуз. Она находит мое электрическое слуховое устройство, и с наушником у моего уха я слышу дрожащий маленький голосок, говорящий:

«Я ужасно сожалею!»

И это прекрасное завершение Дня Свободы. Возможно, как Колумб в ту роковую ночь в конце своего путешествия, этот маленький человечек видит первый слабый свет нового мира! Кто знает?

ВЫПУСКНОЙ

Вряд ли можно было втиснуть еще хоть одного человека в большой зал. От облаченных в мантии и украшенных знаками отличия сановников на сцене до большого оркестра на верхней галерее — каждый квадратный фут площади пола был заполнен, когда президент великого женского колледжа поднялась, чтобы открыть выпускную церемонию. Этому предшествовала одна из самых впечатляющих сцен, которые я когда-либо видел. Большая аудитория долго ждала назначенного времени начала, когда внезапно оркестр начал медленный и величественный марш, и мы все встали. Достопочтенная женщина в академической шапочке и мантии, с мягкими седыми волосами, медленно прошла по проходу, а за ней последовали длинные ряды «милых девушек-выпускниц», как выразился Теннисон. Женщина подошла к ступеням, ведущим на сцену, и, стоя там, осматривала длинные ряды девушек, которые молча входили и занимали отведенные им места. В своих черных мантиях и белых лентах они казались тем, чем и были — обученной и стойкой армией. Когда они садились и снова вставали, это казалось вздыманием великого океанского прилива. А следом за ними шли мужчины и женщины, добившиеся признания в образовании или общественной жизни. Они тоже были в шапочках и мантиях, с лентами красного, пурпурного, белого, зеленого или коричневого цвета, обозначающими их колледж или их специализацию. Яркий солнечный свет заливал открытые окна. Снаружи прекрасный зеленый кампус колледжа простирался мягкими холмами и маленькими долинами. Я заметил малиновку, сидящую на дереве с наклоненной набок головой, спокойно наблюдающую за великим профессором, который с ярко-красной лентой через грудь произносил речь. Очень вероятно, эта мудрая птица говорила: «Тебе не следует слишком гордиться этим красным пятном на твоей мантии. Есть и другие! Твой красный значок сделан человеком. Он не появится у твоих детей, и его даже могут отобрать у тебя. Красный цвет на моей груди — это отпечаток пальца Природы, и его нельзя удалить».

Я знаю, что есть те, кто назвал бы эту впечатляющую службу просто помпой и тщеславным парадом, однако для простого мужчины и женщины, сидящих в первом ряду балкона, всё это казалось благородной частью великого процесса и предметом огромной гордости для них. Именно там, где балкон изгибался подковой, сидела эта седовласая пара — точно так же, как сотни других мужчин и женщин, которые в других местах, с необычными мыслями в голове, наблюдали, как их мальчики и девочки переходят из обучения в гонку жизни. Человек с фермы «Надежда» считается фермером, а «каков муж, такова и жена». Он несколько лет работал наемным работником и иным образом квалифицировался на эту должность, в то время как Мама, вероятно, никогда не видела работающей фермы до замужества. Но, во всяком случае, они были там — как и сотни других простых мужчин и женщин, в то время как внизу их лучшая работа всей жизни приносила плоды. Ибо дочь была частью той армии в шапочках и мантиях и собиралась получить свой аттестат об образовании!

Для меня один из самых интересных персонажей во вселенной — это «курица с одним цыпленком»! Эти женщины с одним своим ребенком! Добавив всего один том в книгу жизни, они считают своим долгом и привилегией рассматривать его как шедевр. Если задуматься, каким днем, каким моментом это должно было быть для такой женщины, как Мама. Вот ее единственный ребенок, девочка, которая с колыбели никогда не доставляла ей ни минуты беспокойства и не давала ни единого повода для сомнения, теперь стоит большая, прямая и прекрасная, чтобы получить диплом колледжа. Мечтой девичьих лет Мамы было окончить этот же великий колледж, но в этом ей было отказано. И все же годы пролетели в своем неумолимом марше, и вот ее дочь, большая, обученная, прекрасная и неиспорченная, делает благородное использование возможности, которая не постучалась в дверь ее матери! Многие из вас, женщин, читающих это, знают, что не может быть более гордого момента в жизни женщины. Удивительно ли, что на очках Мамы была очень подозрительная влага, когда священник читал 25-ю главу Евангелия от Матфея?

«И, убоявшись, пошел и скрыл талант твой в земле».

Разве вы не пели бы, как она, изо всех сил, когда эта огромная аудитория поднялась, как могучая волна, чтобы спеть «Знамя, усыпанное звездами»? Члены оркестра встали, чтобы играть мелодию. Как вы знаете, группа музыкантов обычно показывает большую долю европейских лиц, но все эти признаки чужой крови исчезли, когда они играли, и на каждом лице появился свет того, что мы называем американизмом.

Но как насчет «отца» в такое время и в таком месте? Где он во всем этом? В женском колледже он остается в стороне — он лишь случайный эпизод, и это правильно. Если он мудр, он примет ситуацию. Ибо эта большая девушка, марширующая в строю, имеет его плечи и голову; она ходит, как он, и люди достаточно добры, чтобы заметить: «Как ваша дочь похожа на вас!» Теперь это не ложка дегтя в бочке гордости и радости Мамы, если только вы не упоминаете об этом слишком часто. Гораздо лучше занять заднее сиденье и позволить доброй леди в полной мере гордиться своей дочерью. Признаюсь, когда те 200 девушек сидели вместе в передней части комнаты, все в шапочках и мантиях, и у большинства из них волосы были уложены одинаково, я не мог быть уверен в своей собственной девочке, пока не назвали ее имя! Мой разум вернулся в те годы, занятый множеством воспоминаний. Более целого поколения назад в сельскохозяйственном колледже я подошел, чтобы получить свой «аттестат». Помню, на мне была одежда, от которой отказались два других человека. Я сыграл роль портного, чтобы почистить и привести ее в порядок для службы. На платформе не было облаченных в мантии и украшенных знаками отличия сановников — только несколько фермеров, некоторые из них прямо с поля во время жатвы. Помню, как двое из этих уставших мужчин уснули во время наших классных «ораторских выступлений». У меня в кармане было ровно столько денег, чтобы добраться до фермы, где я договорился косить кукурузу. А эта гордая и счастливая леди рядом со мной! Примерно в то же время она заканчивала педагогический колледж на Юге. Она была тогда просто тоненькой хорошенькой девушкой, еще не вышедшей из подросткового возраста, в простом белом платье и с яркой лентой, и без всякого «выпускного подарка», кроме стоимости билета домой. И через несколько недель она уехала, подвергая суровой проверке свой аттестат об образовании, преподавая в школе в Техасе! Что это вообще за мир такой! Годы превратили довольно посредственного научного фермера и умную девушку-учительницу в родителей этой молодой женщины, которая, как мы надеемся, переняла лучшие качества обеих сторон дома и отбросила плохие. Великий мир, безусловно, хороший мир, и, вероятно, мудрый!

Оратор дня произнес впечатляющую речь. Он провел мощное сравнение между Крезом, богатым персидским царем, и Леонидом, греческим героем. Затем он сравнил жизнь императора Тиберия с жизнью Иисуса. Это был мощный призыв к жизни служения — к полному использованию образования и культуры. Я видел своего старого друга малиновку на его насесте снаружи, критически рассматривающего оратора. Я принимаю его за одного из этих сторонников «практического» образования. Очень вероятно, он говорил:

«Очень хорошо! Очень хорошо! “Слова, милорд, слова”. Но если бы у меня была дочь, я бы хотел больше домоводства и практического ведения хозяйства в ее образовании. Со всей вашей культурой и литературой вы не можете построить дом, как может моя дочь. Вы не можете сказать, когда пора лететь на Юг, как мы, и не можете защитить себя от врагов, как мы способны делать. Все очень хорошо, без сомнения, для людей, но если бы птиц обучали с такими идеями, раса вымерла бы через три поколения. Чтение, письмо и домоводство — единственные вещи, которые нужно знать женщинам».

Я слышал, как человеческие малиновки говорили именно так, и много лет мир слушал их и верил тому, что они говорили. Их разговоры были похожи на песню малиновки, только не на 10 процентов такие музыкальные. Они были против «образованной» женщины, и больше всего — против женского колледжа. Некоторые из этих пессимистов остались до сих пор. Я подумал об одном в частности, когда одна за другой эти девушки вставали, чтобы получить свои дипломы, — и малиновка улетела в отвращении. Женщина никогда больше не может быть отстранена как рабыня, подчиненная или неполноценный партнер мужчины. Она имеет право на лучшее, что есть в жизни. Некоторые из тех, кто читает это, скажут: «Что станет с сельским хозяйством, если наши сельские женщины получат идею, что они имеют право на образование и культуру, как и другие?» Сельское хозяйство будет в лучшем положении, чем когда-либо прежде, потому что, когда наши женщины твердо усвоят эту идею, мы все начнем требовать вещей, которые позволят нам дать возможность каждой сельской девушке.

Из всех удивительных изменений за последние 25 лет немногие были такими замечательными, как рост возможностей для женщин. Полное избирательное право теперь должно быть предоставлено им, и война открыла многие двери промышленности. Эти двери нельзя закрыть. У них оторвались петли. Новый элемент входит в бизнес и политическую жизнь. Я не думаю, что нам нужно новое развитие науки или механических навыков наполовину так сильно, как нам нужны видение, поэзия и более тонкое воображение. Нужно сказать, что, хотя человек в одиночку совершил чудеса в развитии материальной силы, он не смог объединить ее с духовной силой. Это то, что нам нужно сегодня больше всего остального, и я думаю, что высокообразованные женщины принесут это. Я думал об этом весь тот великий день. Предположим, моя дочь и 200 других выпускниц были обучены как юристы, врачи, деловые женщины и т. д.; принесли бы они действительно больше пользы миру, чем они сделают сейчас с широкой, сильной культурой и с умами, наполненными лучшим, что может дать им литература? Я сомневаюсь. Независимо от того, что они могут делать в дальнейшем, их жизни и их влияние будут сильными благодаря такому обучению. Я с трудом могу придумать лучшего миссионера, который мог бы приехать в сельский район, чтобы жить, чем одна из этих обнадеживающих, обученных и полезных молодых женщин. Мама выбрала колледж для своей дочери до того, как этот молодой человек вышел из колыбели. Я думал, что некоторое практическое обучение было бы лучше, но у меня никогда не было шанса поспорить. Теперь я прихожу к выводу, что Мама была права. Она знала, что делала, и, очевидно, оценила дух своей собственной плоти и крови. Если вы спросите меня, что я считаю самым лучшим в высшем образовании, я могу быстро ответить вам. Это иметь сына или дочь, которые проходят через великий колледж с честью и выходят совершенно неиспорченными этим процессом. Мне кажется, что большинство людей используют колледж как торговое место в жизни. Они выносят из него знания и культуру, но оставляют позади слишком много юности, слишком много простой домашней жизни, слишком много простых, домашних, добрых вещей, в которых мир нуждается и по которым тоскует. Так что мы все можем простить Маме ее гордость и удовлетворение, когда она смотрит вниз на эту большую девушку в шапочке и мантии и знает, что ее дочь освоила курс в великом колледже и все еще остается ее дочерью, с разумным и прекрасным пониманием своих отношений с домом и обществом.

Идеалы — вот что имеет значение. Одной из самых красивых церемоний этого выпускного было возложение лавровой цепи. Выпускной класс, одетый в белое, промаршировал к могиле, где лежит основатель колледжа, неся большую цепь или венок из лавра. Пока студенты пели, эти выпускники драпировали лавр вокруг маленького забора, который окружал могилу. Это было так, как будто самая младшая дочь колледжа пришла отдать дань уважения основателю. Красивая церемония, и после того, как она закончилась, я вернулся и скопировал надпись на одной стороне маленького памятника. Я не видел ничего лучше в качестве послания образованной молодежи.

«Нет ничего во вселенной, чего я боюсь, кроме того, что я не буду знать всего своего долга или не смогу его выполнить».

«ОРГАНИЗАЦИЯ»

На днях городской житель приехал на ферму за яблоками. Он загрузил свою машину и, став добродушным от поедания трех спелых «Болдуинов», принялся рассказывать нам, где фермеры отстали от времени. Многим городским жителям доставляет удовольствие делать это, и среднестатистический фермер добродушно слушает, всегда рад, когда его клиенты получают удовольствие. Этот человек сказал, что удивляется, почему фермеры никогда не организовывались должным образом, чтобы защитить и контролировать свой бизнес. Человеку больших дел довольно легко увидеть, что можно было бы сделать, если бы все фермеры могли собраться вместе в великую бизнес-организацию.

«Проблема с вами, ребята, в том, что вы не умеете работать в команде», — сказал мой городской друг. — «Предположим, в стране двенадцать миллионов фермеров. Предположим, они все объединились, организовались и поклялись всем, что для них свято, каждый месяц вносить 5 долларов в рабочий фонд. Предположим, они наняли величайший организаторский мозг в стране и проинструктировали его владельца и носителя действовать. Это просто означало бы мировой контроль со стороны самого терпеливого и достойного класса на земле. Почему вы этого не делаете?»

Именно так говорит ваш городской деловой человек, и он не может понять, почему наши фермеры не спешат выполнять этот план. Конечно, это слово «предположим» выбивает почву из-под большинства фактов, но деловому человеку трудно понять, почему фермеры не смогли наладить полноценную командную работу. Этот человек сказал, что крупные бизнес-предприятия в городе контролируются советами директоров. В совете могут быть люди, которые лично ненавидят друг друга со всей интенсивностью деловой ненависти. И все же, когда дело доходит до вопроса бизнес-политики компании, они все собираются вместе и проводят предложение. Он сказал, что иначе обстоит дело с фермером, который, если у него возникли проблемы с соседом из-за межевого забора, ни при каких обстоятельствах не проголосует за него, даже если тот будет выступать за здравое деловое предложение.

Именно так чувствуют себя многие городские жители. В значительной степени это происходит от невежества, из-за непонимания сельских условий. Те из нас, кто проводит свою жизнь среди холмов, легко могут понять, почему фермеру трудно отказаться от значительной части своей индивидуальности и положить ее в кружку для пожертвований общества. Боюсь, многие из нас уклонялись бы от этой кружки в церкви или обманывали ее, если бы не чувствовали на себе бдительный взгляд своих жен. Возможно, теперь, когда наши жены и дочери получили право голоса, мы будем делать взносы в пользу общества более охотно. Когда человек прожил свою жизнь среди кирпича и камня, а его предков постоянно предупреждали «не ходить по газонам», он становится неспособным понять то, что, вероятно, является величайшей проблемой американского общества. А именно — усилия по обеспечению того, чтобы сельские жители были довольны и чувствовали, что получают свою справедливую долю от жизни, чтобы они продолжали с радостью кормить и одевать мир. Вы не сможете убедить человека, если не понимаете его языка или не можете прочитать его мысли. Одно из самых больших несчастий сегодняшнего дня заключается в том, что город и деревня отдалились друг от друга, так что у них не осталось общего языка.

Те из нас, кто живет близко к природе, понимают, что для познания истины мы должны найти

“Tongues in trees, Books in running Brooks,

Sermons in stones, and good in everything.”

Беда городского жителя в том, что он был лишен благословенной привилегии учиться таким образом. Поэтому, если вы хотите, чтобы он понял, почему в прошлом фермерам было так трудно объединиться, вам нужно обращаться к первоосновам жизни, а не к средней школе.

Когда наши первые дети были маленькими, я посчитал полезным дать им ранний урок организации. Детей было четверо, и с приходом весны у них возникло огромное желание разбить сад. Поэтому мы самым организованным образом приступили к созданию Садовой ассоциации фермы «Надежда». У нас были устав и полный набор правил и положений. В них были прописаны все обязанности должностных лиц, но почему-то мы забыли предусмотреть права простых рабочих. Старший мальчик был президентом, а младший — вице-президентом. Моя маленькая дочь была секретарем, а другая девочка — казначеем. Это было идеальное устройство, так как каждый занимал важную должность, и все были директорами. Я вспахал и пробороновал участок земли. Я купил семена и инструменты, и Ассоциация проголосовала за то, чтобы немедленно начать работу в саду. Они начали под руководством президента, а я поднялся на холм, чтобы поработать в саду. Это оказался тот случай, когда контролирующий директор должен был оставаться на месте. На полпути к вершине холма я оглянулся и увидел, что Садовая ассоциация фермы «Надежда» несется к краху. Президент и вице-президент дрались, а казначей и секретарь плакали. Никто не работал, кроме черной курицы, которая усердно склевывала семена.

Я вернулся, чтобы спасти Ассоциацию, если это возможно, и секретарь побежала мне навстречу с протоколом собрания на щеках. Ее руки были в земле, и ей удалось перенести ее часть на свое лицо. Сквозь этот слой слезы проложили себе путь, такой же кривой, как русло реки Делавэр, пытающейся вырезать очертания человеческого лица на западном побережье Нью-Джерси. Бедная маленькая секретарша подошла по дорожке с тем самым старым производственным криком, который дошел до нас сквозь века, разрывая попытки людей объединиться и улучшить свое положение.

«О! Отец, разве президент не должен работать?»

Протокол собрания ясно выявил проблему. Оказалось, что президент Ассоциации выдвинул широкое утверждение, что его обязанность заключается просто в том, чтобы быть президентом. В уставе не было ничего о том, что он должен работать. Конечно, достойный президент не мог заниматься физическим трудом. Секретарь последовала за ним с заявлением, что ее обязанность — писать в книге; как она могла бы это делать, если бы работала? Затем пришел казначей, доказав с помощью подзаконных актов, что ее обязанность — хранить деньги; если бы она попыталась работать в это же время, она могла бы потерять наличные. Поэтому, естественно, она не могла работать. Таким образом, получилось, что не осталось ни одного рабочего, кроме вице-президента. Он подал в отставку, а президент пытался принять его отставку курсивом.

Это были те же самые дети, которые разрешили спор в предыдущее воскресенье днем. Вопрос был в том, предпочли бы они, чтобы священник читал свою проповедь или говорил экспромтом. Голоса распределились 3 к 1 в пользу того, чтобы он читал ее. Преобладающим аргументом было то, что когда священник читал проповедь, они знали, когда он закончит. Один голос против был подан в надежде, что, когда он говорит экспромтом, он может немного «потерять голову», забыть одну или две страницы и, таким образом, закончить быстрее. Из этого вы можете узнать одну из причин, почему фермерам в прошлом было так трудно организоваться.

И одна из причин, почему в городе возникло промышленное преимущество, возможно, может быть понята из другой проповеди в камнях. Несколько лет назад у нас на ферме было два мальчика. В основном для того, чтобы занять их делом, их мать договорилась с ними мыть окна. Им должны были платить определенную сумму за каждое правильно вымытое окно. Конечно, их мать предполагала, что работа будет сделана старым добрым способом — протиранием стекла вручную влажной тряпкой. Цель была скорее занять их, чем выполнить какую-то квалифицированную работу. Один мальчик был терпеливым, прилежным персонажем, который не сильно возражал против ручного труда. Он взял тряпку и ведро горячей воды и медленно и тщательно оттирал стекло по старинке. Другой мальчик никогда не любил работать, и после некоторых раздумий он пошел к соседу и одолжил небольшой ручной насос со шлангом и тонким соплом. Он наполнил его горячей водой с растворенным в ней мылом и опрыскал свои окна горячей смесью. Он сделал их такими же чистыми, как и другой мальчик, но он сделал три окна, пока его товарищ делал одно. Затем возник спор о том, следует ли платить этому мальчику с насосом ту же цену за окно, что и другому мальчику, который выполнял работу вручную. Оба мальчика ходили в воскресную школу, и мальчик с насосом смог сослаться на притчу о человеке, который нанимал рабочих в разное время дня. Когда они пришли рассчитываться, люди, которые работали весь день, ворчали, потому что получили не больше, чем те, кто работал полдня. Ответ хозяина относился и к этому мытью окон: «Не за динарий ли я договорился с тобою?»

Теперь, в некотором смысле, городской житель со своим преимуществом в труде не сильно отличается от мальчика с насосом. Городской рабочий смог воспользоваться многими промышленными разработками, множеством механизмов, которые еще не дошли до деревни. Когда-нибудь произойдет корректировка, и тогда наступит черед деревенского жителя.

Несколько лет назад я провел ночь у фермера в отдаленной сельской местности. После ужина он в мельчайших подробностях описал план, который разработал для объединения всех американских фермеров в один большой и мощный орган. Его план был завершен, и он проработал каждую деталь, кроме одной, которую он не считал существенной. Я выглянул в окно в темную ночь и увидел огонек далеко внизу по дороге. Кто-то из соседей был дома. Я подумал, что это подходящее время для действий.

«Вот, — сказал я, — шанс начать эту твою большую схему. Внизу по дороге я вижу свет из окна твоего соседа. Надевай шляпу, бери наемного работника и своих мальчиков, и мы прямо сейчас пойдем туда и организуем первую ячейку этой организации. Нет времени лучше, чем настоящее».

Лицо фермера помрачнело. «Да я с этим человеком три года не разговаривал. Он не хотел поддерживать межевой забор, и мне пришлось обращаться в суд, чтобы заставить его это сделать».

Я еще раз выглянул в окно и увидел другой огонек к северу от нас, тускло мерцающий в темноте. «Ну, тогда давай пойдем к этому другому соседу. Я видел там несколько человек, когда проезжал мимо».

«Этому человеку! Я бы не доверил ему и пятидесяти центов, и он обязательно выберет себя казначеем».

«Ну, далеко за пастбищем я вижу еще один огонек. Пойдем туда?»

«Нет, у того человека ума не хватит зайти в дом, когда идет дождь».

Жена фермера подняла глаза от шитья, как будто хотела что-то сказать, но мужчина ответил за нее.

«О, женщины встречаются в кружке рукоделия и в церкви, и пока они говорят друг о друге, они держатся вместе и делают дела для района, но почему-то мужчины не ладят».

И все же это был человек, который планировал объединить всех фермеров страны, но не мог организовать свой собственный район, потому что людей разделяли мелкие предрассудки и мнимые обиды. Женщины объединялись, потому что им хватало ума понять, что эти мелочи несущественны, в то время как о великих общественных делах можно было помнить, только забыв о низости повседневной жизни.

Ваши городские жители будут улыбаться этой проповеди в камнях и говорить, что эти фермеры никогда не смогут забыть свои разногласия и организоваться. И все же городская жизнь еще хуже. Многие люди годами живут в футе от соседа, но никогда не знают его. Между двумя семьями может быть только кирпичная стена, но они могли бы так же хорошо находиться в 10 милях друг от друга, что касается какого-либо чувства общности. Если бы жители любого квартала в городе могли объединиться в ассоциацию арендаторов или покупателей, они бы быстро решили бремя высокой стоимости жизни, но пока их интересы общие, они не способны играть роль настоящих соседей. Фермеры приходят к этому в значительной степени через своих женщин и детей, и великая Национальная фермерская организация отнюдь не невозможна в будущем.

ЛИЦО СВОБОДЫ

Я полагаю, что каждый человек среднего возраста носит маску. Это его лицо, и с годами оно застывает в выражении главной цели жизни человека, если можно сказать, что она у него есть. Вот почему проницательный наблюдатель обычно может многое сказать о характере человека, внимательно посмотрев ему в лицо и наблюдая за ним в состоянии возбуждения. Один из самых наблюдательных молочников, которых я знаю, говорит, что может определить качество коровы, глядя на ее морду. Я замечаю, что эксперты-птицеводы, которые отбирают птиц для конкурса, тратят немало времени, глядя на глаз и лицо курицы! Там она, кажется, показывает, плохая она или хорошая! Леди Макбет хорошо выразилась, когда сказала своему испуганному мужу:

“Your face, my thane, is as a book

Where men may read strange matters.”

Мы все ходим в масках, и те, кого заботит, как они выглядят, могут задаться вопросом, как эта маска сделана.

Однажды я жил в одной комнате с молодым человеком, который имел привычку вставать перед зеркалом и практиковать улыбку и смех. Он был коммивояжером и считал, что ему выгодно смеяться над шутками и улыбаться, когда он говорит. Поэтому он натренировал мышцы своего лица и горла в машинный изгиб и шум, которые представляли его товар! Он носил маску. Я слышал, как люди говорили, что пудра для лица, массаж и трюки с вращением глаз придают им маску красоты. Не так давно я разговаривал с крупным бизнесменом, который просто посвятил свою жизнь накоплению имущества. Он преуспел, но этот успех наложил на его лицо маску, твердую и холодную, как сталь. Этот человек сидел и рассказывал мне, что значительная часть его денег была заработана благодаря его способности читать характер по лицу. Когда он находил человека, проявляющего нерешительность или страх в своих чертах, он знал, что может справиться с ним так, как сочтет нужным. Он утверждал, что мысли или чувства не имеют к этому почти никакого отношения; это было просто то, что человек делал или не делал, что создавало маску жизни. Что касается теории о том, что характер или чувства «зажигают свечу за лицом и освещают его», он сказал, что это просто «поэтическая чепуха». «Если женщина хочет, чтобы ее считали красивой после сорока, она должна втирать красоту снаружи».

Это показалось мне очень циничной теорией, потому что самые красивые женщины, которых я знаю, старше пятидесяти и никогда не используют ничего, кроме мыла и воды, чтобы «втирать красоту». Они носят маску, которая кажется концентрированным солнечным светом, и она исходит изнутри. И все же мой друг сидел там и говорил со всей убежденностью человека, которому достаточно написать свое имя на листке бумаги, чтобы получить миллион долларов в подтверждение своего слова. И он пришел к мысли, что это единственная поддержка, которая чего-то стоит. Я спросил его, читал ли он когда-нибудь рассказ Готорна «Великий каменный лик». Нет, он никогда не слышал о нем раньше — не было времени на художественную литературу или мечты. Поэтому я кратко рассказал ему историю; о мальчике, который вырос среди холмов, в поле зрения «старого каменного лица». Это была огромная скала на склоне высокой горы. Ветер и шторм медленно разрушали ее, пока, при взгляде под определенным углом, она не приобрела грубое сходство с человеческим лицом. Это было суровое, мрачное, задумчивое лицо, и мальчику казалось, что оно было высечено из скалы самой рукой Бога, чтобы показать миру идеал силы и величия на человеческом лице. Для большинства соседей это был просто «старик с горы» — просто обычная скала с случайной формой. Но этот мальчик вырос до зрелости, веря в своем сердце, что Бог поместил на одинокой горе свой идеал маски благородного человеческого характера. И мальчик прошел через жизнь, думая, что если бы он только мог найти человека с лицом, как на горе, он нашел бы великого человека — того, кто несет в своей жизни великое послание человечеству. И поэтому, всякий раз, когда он слышал о каком-либо великом государственном деятеле, поэте или проповеднике, появляющемся где-либо в пределах досягаемости, этот человек путешествовал, чтобы увидеть его в надежде найти маску «каменного лица» на знаменитости. Он всегда был разочарован. Все эти великие люди показывали на своих лицах следы распущенности, гордости или какой-то слабости характера, наряду с их силой. Он возвращался и смотрел на лицо на горе — всегда показывающее одно и то же спокойное достоинство и силу, играло ли над ним счастливое июньское солнце или январский шторм кусал его грубые черты. Так этот человек прожил свою простую жизнь и умер — разочарованным, потому что он так и не смог найти Божий идеал характера, воплощенный в человеческом лице! Один за другим люди, которые считались великими, приходили в долину, только чтобы разочаровать его, но, наконец, после долгих лет ожидания и поисков, соседи внезапно обнаружили, что их друг, который так долго носил этот идеал в своем сердце, также носил на своем лице благородство и величие фигуры на горе. Поиск идеала в других принес его в его собственную жизнь.

К моему удивлению, богатый и сильный человек, у которого, как я полагал, не было поэзии или чувств в сердце, внимательно слушал и кивал головой.

«Я видел это каменное лицо в Белых горах. Ваша история, конечно, просто фантазия. Мог быть какой-то праздный мечтатель, с которым это случилось. Я не буду отрицать это, потому что знаю случай, который в некотором роде в том же духе. Признаюсь, я бы не поверил, если бы не видел сам».

И он рассказал свою историю, и я привожу ее как можно ближе к его собственным словам:

«Должно быть, это было лет пятнадцать назад, когда я возвращался из деловой поездки в Европу. На пароходе я встретил университетского человека из моего города, эксперта по современным языкам. Мы были много вместе в поездке, и однажды мы спустились в трюм, чтобы посмотреть на иммигрантов. Мой друг подсчитал, что эта группа странных человеческих существ говорила с ним на пятнадцати разных языках или диалектах. Одна семья особенно заинтересовала меня. Они были из южной Польши; мужчина и женщина лет тридцати пяти, с двумя маленькими мальчиками. Они были тупого, тяжелого, воловьего типа — просто вьючные животные в своей собственной стране. Женщина показалась мне просто самым обычным, некрасивым существом, которое я когда-либо видел. Низкий лоб, плоские черты лица, маленькие глаза и огромный рот, с огромными руками и ногами, она казалась рядом с изящными женщинами нашей собственной компании каким-то низшим животным. Я предложил ей купюру приличного размера — они выглядели так, будто им это нужно, — но женщина просто притянула своих двух черноглазых мальчиков ближе к себе и отказалась взять ее».

«Они вышли у меня из головы, пока однажды прекрасным солнечным утром старый Сэнди-Хук не показался из воды, и мы направились прямо в гавань Нью-Йорка. Я стоял со своим университетским другом впереди, глядя вниз на пассажиров трюма, когда они теснились вперед, чтобы впервые увидеть Америку. Как ни странно, та маленькая польская семья, которая заинтересовала меня, стояла прямо под нами, и мой друг мог слышать, что они говорят. Корабль прополз по гавани, мимо Статен-Айленда, а затем подошел к Статуе Свободы. Большинство из нас стали настолько привычными к этой бронзовой красавице, что мы даже не смотрим на нее. Я думаю, что ее сильное, прекрасное лицо и поднятый факел значат для многих американцев не больше, чем старая привычка. Не так с этой плосколицей, простой польской женщиной. Когда мы поравнялись с «бронзовой богиней», эта женщина сорвала маленькую шаль, которую она повязала вокруг головы, протянула руку и взволнованно заговорила со своим мужем. Мой университетский друг слушал разговор и смеялся».

«Что она говорит?» — спросил я.

«Да вот, бедная, некрасивая вещь говорит своему мужу, что это было бы гордостью и радостью ее жизни, если бы она могла быть такой же красивой, как эта статуя — если бы ее лицо было таким же».

«Это уже слишком. Что он говорит?»

«Точно так же, как любой другой муж. Он говорит ей, что для него она красивее, чем старая богиня, и в придачу он говорит ей, что при свободе в Америке она станет выглядеть как «Мисс Свобода»».

«За всю свою жизнь я никогда не слышал ничего более нелепого, и я рассмеялся вслух. Маленькая семья внизу посмотрела вверх на звук и увидела, что мы смеемся над ними. Большая тень упала на их дневную мечту, и они молчали, пока мы не пришвартовались, хотя я заметил, что они стояли рука об руку всю дорогу. История показалась такой хорошей, что я рассказывал ее везде, и ее называли стандартной шуткой сезона».

«Она стерлась из памяти, и я никогда не думал о ней снова, пока лет через десять один из мастеров на фабрике внезапно не умер. Я спросил управляющего, кого следует поставить на его место».

«Ну, — сказал он, — есть человек в цеху, как раз подходящий для этого. Я не могу произнести его имя, но я приведу его».

«Он сделал это; огромный черноволосый мужчина, который смотрел мне прямо в глаза, как я люблю, чтобы люди делали».

«Как долго вы в этой стране?» — спросил я.

«Десять лет. Вы, может быть, не помните, но я приехал на корабле с вами; в трюме, с женой и двумя мальчиками».

«Меня сразу осенило; это то, что Америка сделала для этого человека. Я улыбнулся, думая о плосколицей женщине, которая хотела выглядеть как Богиня Свободы, и человеке, чья вера в Америку была такова, что он сказал ей, что эта мечта может сбыться».

«Человек более чем оправдал ожидания. Удивительно, как все происходит в этой стране. Те два черноглазых мальчика учились в школе с моим сыном и играли с ним в футбольной команде. Они все трое должны были вместе пойти в колледж».

«Тогда вы знаете, как до нашего вступления в войну женщины организовались для работы в Красном Кресте? Однажды моя жена пришла домой и рассказала мне, как польская женщина выступила с самой замечательной речью перед своим обществом. Прежде чем мы узнали, Америка вступила в войну, и мы все были в ней. Вы не могли удержать моего сына здесь. Он пошел добровольцем в первую же неделю после объявления войны, и эти два черноволосых мальчика, принадлежащие моему мастеру, пошли добровольцами вместе с ним, и они все отправились за море сражаться за Америку».

«Я не видел их мать, и мне было любопытно посмотреть, как она выглядит после того, как американская компетентность и успех были втерты. У нас был большой парад в нашем городе во время одного из займов Свободы, и был один отряд женщин, которые несли служебные флаги. Я стоял в окне своего клуба, наблюдая за парадом, и так случилось, что в шести футах от меня на тротуаре стоял Джон, мой мастер. Я не смеялся в этот раз, и он не был пристыжен до молчания за то, что он думал о своей жене».

«О, как эта война взбудоражила и уравняла элементы американского общества! Прошли перед нами на параде, бок о бок, моя жена со служебным флагом с одной звездой и жена Джона с двумя звездами на своем флаге! И когда они проходили, они повернулись и посмотрели на нас. Моя жена позже сказала мне, что они разговаривали, пока маршировали. Моя жена спросила свою товарища, не чувствует ли она себя ужасно, думая о своих двух больших мальчиках далеко во Франции. И женщина с плоским, некрасивым лицом ответила:»

«Нет, я чувствую себя прославленной, думая, что я, бедная женщина-иммигрантка, могу предложить своих мальчиков в качестве частичной оплаты за то, что Америка сделала для меня и моего народа».

«И именно тогда я увидел ее лицо. Даю вам слово, что в тот момент это было самое красивое лицо, которое я когда-либо видел. В нем была спокойная красота и достоинство, свет радости, который заставил меня забыть плоский нос, узкий лоб и огромный рот. Они прошли дальше, и Джон, мастер, посмотрел на меня. Мы оба думали об одном и том же, хозяин и работник, какими бы мы ни были. Я не мог дотянуться до него рукой, но я сказал:»

«Джон, ее жизненное желание исполнилось. Она стала похожа на Богиню Свободы. Это было чудо».

«И Джон ответил в своей медленной, задумчивой манере:»

«Нет, не чудо — всегда в ее сердце был этот великий дух; всегда эта великая любовь в ее душе. Она сохранила эту любовь и дух чистыми все эти тяжелые годы, и теперь при великой жертве это просияло через ее лицо. Разве я не был прав, что моя жена станет самой красивой женщиной на земле?»

Мой друг рассказал эту историю в деловой манере, а затем погрузился в молчание. Я не спрашивал его, как он примирил этот опыт со своим утверждением, что красота втирается снаружи. Это не стоило того; мы оба знали лучше. Лицо зрелых лет — это маска. Именно свеча за ней придает ей характер и красоту.

ЧАС КАПИТАНА РЭНДОЛЛА

Дядя Айзек Рэндалл был последним ветераном Великой армии в нашем городе. Все остальные старые товарищи ушли. В детстве я пытался представить, каким будет «последний ветеран Великой армии». Поэты и художники пытались изобразить его, но когда он действительно появляется, вы понимаете, как далеко реальному нужно идти, чтобы достичь идеала. Ибо поэт и художник хотели бы, чтобы мы смотрели на какого-то спокойного, достойного человека, несомого крыльями великих достижений далеко над низкими и мелкими вещами жизни, которые окружают нас, как густой туман в узкой долине. Ибо это, боюсь, то, чем большинство из нас находит жизнь, если только память о какой-то великой жертве или какой-то великой преданности не может поднять наши головы в вечное солнце. Те, кто знал дядю Айзека, видели в нем мало геройского. Он был просто маленьким, худым, нервным человеком, очень глухим, раздражительным и разочарованным. Никто не может играть роль глухого человека с каким-либо приближением к успеху, если он не является подлинным философом, а дядя Айзек был не приспособлен к этому по природе. Иногда летом, когда солнце садилось, вы видели старика, стоящего в амбаре и смотрящего на багровый Запад, над пурпурными холмами, где тени подползали из долины. Человек с некоторой поэзией и философией увидел бы в темнеющей выемке, где холмы расступались, чтобы пропустить дорогу, подход к прекрасным воротам, через которые жена, дети и старые товарищи прошли дальше, чтобы ждать его за холмами. Но дядя Айзек был проклят тем любопытством, которое является пыткой для глухих — он видел наемного работника на холме, разговаривающего с соседским мальчиком, и его жгучим желанием было узнать, о чем они говорят, стоя в сумерках.

Наступила Великая война, и два внука дяди Айзека пошли добровольцами. Перед тем как отправиться за океан, они вернулись на ферму — очень опрятные и щеголеватые в своих коричневых мундирах. Старика раздражало, что этих мальчиков — едва ли больше, чем младенцев — едва ли можно доверить доить лягающуюся корову — должны отправить сражаться в битвах Америки. И эти маленькие винтовки! Они были не намного лучше пугачей, по сравнению с его старым армейским мушкетом. Старик снял ружье с гвоздя, где оно висело годами. Он держал его начищенным, и замок с капсюлем все еще работал. Он покажет этим молодым щенкам, что значит настоящая война. Итак, они вышли на пастбище — старый солдат, несущий свой мушкет, тщательно заряженный круглой пулей — протолкнутой железным шомполом. Чтобы показать этим мальчикам-солдатам, какой может быть настоящая война, старик прицелился из мушкета через забор в доску примерно в 300 ярдах. Пуля ушла по крайней мере на пять футов в сторону, в то время как старый мушкет лягнул так сильно, что дядя Айзек поморщился от боли. Затем один из мальчиков тихо поднял свой «пугач» и прицелился в куст по крайней мере в полумиле через долину. За долю минуты он выпустил полдюжины пуль, которые изрыли землю вокруг этого куста. Затем мальчики повесили один из своих коричневых мундиров на забор через пастбище и положили старый синий китель дедушки рядом с ним. Вы едва могли различить коричневый мундир на фоне, в то время как синий китель выделялся как мишень. Старику было трудно осознать, что и он, и его мушкет принадлежат исчезнувшему прошлому. Мальчики посмотрели на ружье и на дедушку, марширующего домой — пытающегося расправить свои старые плечи в военную форму — и понимающе улыбнулись друг другу, как это всегда делала юность в гордости своей силы. Они не могли видеть — кто из нас когда-либо может видеть? — духовные силы патриотизма, которые шли рядом со стариком, ожидая времени, чтобы показать свою силу.

Проходили недели, и день за днем дедушка читал свою газету с растущим негодованием. Вы помните, как месяцами армия во Франции, казалось, стояла на месте перед той великой «линией Гинденбурга», которая тянулась как железная стена перед Германией. Дяде Айзеку казалось, что его мальчики и остальная армия были трусами — боялись подойти к линии и сражаться. Однажды он бросил газету и выразил себя полностью, как только может старый солдат.

«Я говорил вам, что эти мальчики никогда не будут сражаться. В битве в Глуши у Ли была линия обороны в два раза сильнее, чем когда-либо была у этого Гинденбурга. Разве генерал Грант сидел сложа руки и ждал, что что-то произойдет? Ничуть!»

«Вперед левым флангом!»

«Это был приказ, и мы пошли вперед. Разве вы не знаете, что он сказал в форте Донельсон? «Я предлагаю немедленно двинуться на ваши укрепления». Если бы генерал Грант был во Франции, вот что он бы сказал, и в течение часа вы бы увидели, как старый Гинденбург выходит сдаваться! Мой полк сражался весь день против полка из Северной Каролины. Я скажу вам что! Дайте мне мой старый полк и тот полк из Северной Каролины рядом, и я гарантирую, что мы прорвемся прямо через эту линию Гинденбурга, промаршируем прямо через Рейн, скрутим Кайзера и приведем его с собой».

«Но, отец, — мягко сказала его дочь, — разве ты не помнишь, что пишет Гарри? Они сейчас так не сражаются. Пушки должны сначала открыть путь. Гарри говорит, что они стреляют снарядами такими большими и мощными, что когда они ударяются о землю, они делают дыру такую большую, что можно было бы поместить туда амбар. Представь, если бы один из этих больших снарядов ударил посреди твоего полка?»

«Мне все равно, — сказал дядя Айзек. — Мы бы начали, в любом случае! Мы бы двинулись на эти брустверы и рискнули!»

И мать написала об этом своим мальчикам в армии за океаном во Франции. Молодые люди смеялись при мысли об этих старых беловолосых людях с их устаревшим оружием, выстроившихся перед смертоносной силой Германии. Это казалось такой глупой вещью для юности. Письмо наконец дошло до седовласого полковника полка — пожилого человека, который каким-то образом сохранил свое армейское место в океане юности, который окружал его. Его глаза были влажными, когда он читал его, ибо он знал, что если бы эта группа истощенных, беловолосых людей выстроилась перед армией, они не были бы одни. По проходам истории пришла бы толпа старых героев — дух прошлого стоял бы с ними. Они бы успокоили смех, и если бы эти старые ветераны двинулись вперед, вся великая армия отбросила бы сдержанность, нарушила бы приказы и последовала бы за ними через «линию Гинденбурга».

Но дядя Айзек, дома, униженный и печальный, ходил по ферме с чем-то вроде молитвы в своем старом сердце.

«Почему я не могу сделать что-то, чтобы помочь? Не заставляйте меня знать, что мои боевые дни закончены. Что я могу сделать?»

И у дяди Айзека наконец появился шанс. Возможно, вы помните, как в одно время во время войны дела казались достаточно мрачными. Наши мальчики роились через океан, и подводные лодки следили за ними. Еды было мало. Мороз и шторм обернулись против нас. Деньги текли как вода. Шпионы и немецкие симпатизанты отравляли общественное сознание, и кампания по займу Свободы отставала. Дядя Айзек, читая все это день за днем в своей газете, чувствовал себя как человек в тюрьме, терзаемый до глубины души своей неспособностью помочь. В окружном городе состоялось большое патриотическое собрание. Это был фабричный город со многими европейскими рабочими. Они были беспокойны и встревожены, выступали против призыва, устали от войны и еще не были в полном сочувствии с Америкой. Дядя Айзек решил пойти на это собрание, хотя его дочь делала все, что могла, чтобы отговорить его. Его было не остановить, когда он принимал решение, поэтому его дочь позволила ему поступить по-своему, но она отправила старого Джона Забриски вместе с ним. Старый Джон был немецким поляком, который приехал в эту страну молодым человеком из немецкой армии. Он жил на ферме дяди Айзека годами, и точно так же, как капуста или помидор, кажется, становятся сильнее и лучше от пересадки, так этот пересаженный европеец в почве этой страны вырос в благороднейший тип американца. Поэтому дочь, стоя в дверях фермерского дома с глазами, которые были немного затуманены, смотрела, как эти два старика уезжают на собрание.

У них была трибуна перед зданием суда. Улица была забита огромной толпой. Прямо впереди была группа угрюмых, вызывающих иностранцев, которые явно пришли за неприятностями. Шериф боялся их, и внутри здания суда вне поля зрения, но готовый к немедленному действию, был отряд солдат. Молодой человек, который баллотировался в Законодательное собрание, увидел дядю Айзека и провел его через здание суда к трибуне оратора, и Джон тоже пошел, как телохранитель. Старый ветеран сидел там в своем синем кителе и шляпе с золотым галуном, не в силах услышать ни слова, но полный духа, который перешел к нему из старых дней.

Что-то было не так. Даже дядя Айзек мог видеть это, и Джон Забриски рядом с ним выглядел серьезным и обеспокоенным. Эта сплоченная группа грубых людей впереди начала раскачиваться из стороны в сторону, как движение воды, когда над ней дует сильный ветер, и угрюмый ропот, становясь громче, исходил из толпы. Маленький, женоподобный человек произносил речь. Очень вероятно, что его предки изначально приехали в эту страну два столетия назад, но где-то в годах предки этого человека сколотили состояние. Вместо того чтобы служить инструментом, чтобы подтолкнуть семью к более прекрасным вещам, оно было расстелено как мягкая подушка, чтобы пронести их через жизнь без синяков или ударов. И эти грубые люди, чья жизнь была сплошным синяком и суматохой, знали, что этот мягкий маленький американец здесь говорит банальности, когда он должен был быть во Франции. Возможно, вы никогда не слышали, как гневный ропот угрюмой толпы перерастает в рев ярости, пока толпа не становится похожей на дикого зверя. Шериф слышал это, и он был откровенно напуган. Он отправил гонца обратно в здание суда, чтобы уведомить солдат, но старый Джон Забриски остановил его.

«Подожди, — сказал он, — не делай этого. Ты потеряешь этих людей, сражаясь. Мы приобретем их».

Затем, прежде чем кто-либо смог остановить его, старый Джон вышел вперед и выкрикнул странные слова, которые казались командой. Затем произошло любопытное событие. Гневный ропот стих. Толпа прекратила свое движение, и затем каждый человек встал по стойке смирно! Почти каждый человек там в прежние годы служил в одной из европейских армий, и то, что старый Джон выкрикнул им, было старой армейской командой, которая была вбита в них годами ранее. И через силу привычки, которая стала инстинктом, этот приказ на мгновение превратил эту толпу в армию внимательных солдат. Дирижер оркестра был человеком с воображением, и как только его люди смогли подхватить свои инструменты, они начали играть «Знамя, усыпанное звездами». Бедный старый дядя Айзек ничего не слышал из этого. Он мог только догадываться, о чем все это, пока Джон Забриски с трудом не написал на листке бумаги:

«Они играют Звездное знамя!»

Затем в печальную жизнь дяди Айзека пришла великая, славная радость силы и возможности. Он подошел к передней части сцены, снял свою шляпу с золотым галуном и склонил свою белую голову перед ними всеми. И старый Джон Забриски, пересаженный европеец, подошел и встал рядом с ним. Молодая женщина, одетая во все белое, подхватила флаг и подошла и встала рядом с двумя стариками. Затем раненый солдат с одним пустым рукавом, приколотым к груди, последовал за ней. И там, на этой залитой солнцем улице, великая, святая тишина опустилась на эту огромную толпу. Ибо там перед ними на этой платформе стояла слава, гордость, драгоценное наследие американской истории. Последний ветеран Великой армии, европейский крестьянин, переделанный в американца, и молодые люди, которые представляли обещание и надежду, сияющие в наследии, которое люди, подобные дяде Айзеку и Джону Забриски, дали им.

Когда оркестр перестал играть, мощный возглас поднялся из этой огромной толпы, и один за другим люди из той угрюмой группы впереди сняли свои шляпы и присоединились к ликованию. Они заставляли дядю Айзека вставать снова и снова, чтобы отдать честь, и не кто иной, как судья Брэдли, пожал обе руки и сказал:

«Мы все благодарим вас, капитан Рэндалл. Вы спасли это великое собрание и сделали этот город солидно патриотичным». Это был гордый старый солдат, который маршировал на кухню фермерского дома в ту ночь, и в ответ на вопросительные глаза своей дочери он сказал:

«Энни, я хочу, чтобы ты написала тем мальчикам все об этом. Скажи им, что они делают не все. Скажи им, что судья Брэдли назвал меня капитаном и сказал, что я спас собрание. Я только жалею, что генерал Грант не мог быть там!»

Все это говорит о том, что те из вас, кто дожил до седых волос, не должны чувствовать, что вы уже вышли из игры. Материальные вещи могут пройти мимо нас, но дух старых добрых дней все еще является последним средством!

«СНЕГОМ ЗАНЕСЕННЫЕ»

Это единственная ночь в году для чтения «Снегом занесенных». Каждый человек с кровью Новой Англии в жилах должен читать поэму Уиттьера по крайней мере раз в год. Это становится такой же привычкой, как поедание печеных бобов и рыбных котлет. Уже два дня шторм ревет над нашими холмами и запирает нас. Должно быть, именно в такую ночь, как эта, Эмерсон написал:

“The sled and traveler stopped; the courier’s feet

Delayed; all friends shut out, the housemates sit

Around the radiant fireplace enclosed

In a tumultuous privacy of storm.”

Конечно, Эмерсон жил в то время, когда телефон, электрический свет и дом с паровым отоплением были мечтами, слишком неясными даже для его великого ума, чтобы понять их. Поэтому, несмотря на этот страшный шторм, сильная рука электрического тока все еще достигает нашего дома, и хотя телефон медленный, мы можем передать наше сообщение, в некотором роде. Но мы заперты. Машина и грузовик бесполезны сегодня вечером. Лошади довольно топают в амбаре — не беспокоясь о сугробах высотой в голову, которые навалены вдоль дороги. Плохая ночь для пожара или для срочного вызова врача; но зачем беспокоиться об этом, когда мы сидим здесь перед огнем?

Я получил свой экземпляр «Снегом занесенных» в 1872 году, и с тех пор я читал поэму по крайней мере раз в год, и я возил ее с собой по всей стране. Она немного потрепана сейчас, но почему-то именно так я люблю видеть старых друзей:

“Shut in from all the world without

We sat the clean winged hearth about,

Content to let the north wind roar

In baffled rage at pane and door,

While the red logs before us beat

The frost-line back with tropic heat.

...

“Between the andiron’s straddling feet

The mug of cider simmered low,

The apples sputtered in a row

And close at hand the basket stood

With nuts from brown October’s wood.

...

“What matter how the night behaved?

What matter how the north wind raved?

Blow high, blow low, not all its snow

Could quench our hearth fire’s ruddy glow.”

...

Нет лучшей картины старого северного фермерского дома, и мы, янки, обязаны думать, что со всеми ее недостатками Новая Англия в те дни действительно подавала миру пример того, каким должен быть фермерский дом. Поэтому я откладываю книгу и оглядываюсь вокруг, чтобы увидеть, насколько близко Нью-Джерси может подойти в эту страшную ночь к тому, чтобы соответствовать этой старой картине.

Вот мы перед огнем. Большие бревна яблоневого дерева пылают в черном дымоходе. Во времена Уиттьера открытый огонь давал весь свет, но здесь у нас горит наш электрический свет, и я думаю, сидя здесь, как за много миль великие двигатели работают, чтобы послать ток далеко вверх среди одиноких холмов к нашему дому. На ужин у нас был густой томатный суп, большая миска кукурузной каши — зерно смолото в нашей маленькой мельнице — домашний сыр, хлеб из цельной пшеницы и масло, печеные яблоки и все молоко, которое мы могли выпить. Просто прокрутите это в уме и посмотрите, не обеспечивает ли это такой же прекрасный сбалансированный рацион и такой же хороший набор витаминов, как любой ужин за 2 доллара в Нью-Йорке — и почти 80 процентов из этого было произведено на этой ферме. Теперь девочки помыли посуду и спланировали завтрак, и вот мы здесь. Мама сидит на лучшем месте перед огнем. Это то, где она должна быть. Она чинит пару чулок, и пока ее пальцы летают, без сомнения, она думает о тех более теплых днях в Миссисипи. Моя дочь только что поставила новую пластинку в свой «Виктролу». Музыка мягко доносится до нас — «Хуанита».

“Soft o’er the fountain

Lingering falls the Southern moon.”

Интересно, что сказали бы люди Уиттьера на это! Две маленькие девочки просматривают музыку, пытаясь уловить мотив в «Мне снилось, что я жила в мраморных залах!» В этом доме нет «линии мороза», которую огонь должен отгонять, потому что в углу есть хороший радиатор горячей воды. Труба от источника, кажется, замерзла, но верная старая ветряная мельница, стоящая над колодцем у амбара, вытянула свои руки, чтобы поймать этот ревущий шторм и заставить его нести воду вверх к баку. Томас и трое мальчиков играют в парчизи, в то время как остальные члены компании время от времени дают им советы по игре. У меня есть большое кресло у угла камина — где должен сидеть дедушка — и маленькая Роуз свернулась у меня на коленях, поедая яблоко. Я хотел бы, чтобы вы были здесь. Мы могли бы легко найти место для вас прямо перед огнем, и мы бы обязательно попросили вас рассказать новую историю.

Ветер воет снаружи. Пока мы сидим здесь в комфорте, у окна появляется жадное, жалкое лицо, умоляющее впустить его. Нет, это не старая история о заблудшем ребенке, возвращающемся к огням дома. Самое близкое, что мы можем подойти к этому на ферме «Надежда», — это черная кошка с пятнышком белого на морде и горле. Она и ее племя должны оставаться в амбаре и ловить крыс, но вот она на холоде, заглядывая в окно. Мама строга, как спартанская мать, когда дело доходит до кошек в доме. Она не позволит им быть там. Но, в конце концов, они — жители фермы «Надежда», и маленькие девочки так сильно умоляют, что добрая леди смотрит в другую сторону, когда малыш открывает дверь. Входит черная кошка, и, хотя их не приглашали, трое ее братьев и сестер вбегают с ней! Так что теперь я буду сидеть с маленькой Роуз на коленях, в то время как на ее коленях — подушка, на которой беломордая кошечка довольно мурлычет. В оригинале «Снегом занесенных» кружка сидра кипела между каминными решетками. Никаких горячих напитков для нас. Немного этого холодного пастеризованного яблочного сока идет хорошо. Мы не видим смысла готовить яблоки перед огнем. Вон та большая корзина Болдуинов у стола. Угощайтесь — мы любим их холодными. Черри-топ лидировал в игре, но Томас только что взял его ведущего «человека» и отправил его обратно к исходной точке. Мальчик — хороший спортсмен. Он делает большой укус свежего Болдуина и снова идет за ними. Самое близкое, что мы можем подойти к «орехам из коричневого октябрьского леса», — это большой мешок жареного арахиса. Мы все ели их и бросали скорлупу в огонь. Они накопились так, что мамина идея аккуратности заставляет ее встать и смести их все в пламя. Я не сказал вам, что мы снова запускаем нашу маленькую ферму во Флориде. Джек будет выращивать урожай сахарного тростника и арахиса.

И так, здесь, в Нью-Джерси, так же как и в старой Новой Англии, нам все равно, как дует ветер или как ревет шторм. Это дом, и мы довольны им — все мы, от беломордой кошечки до человека с фермы «Надежда». Мы все работали, чтобы сделать этот дом. Это кооперативное дело. Никого из нас нельзя назвать богатым или великим, но ничто никогда не могло бы купить то, что мы видим в нашем большом огне. Время от времени мама поднимает глаза от своей работы и бросает взгляд через комнату на меня с улыбкой. Я знаю, что у нее на уме. Некоторые из нас поднимаются до силы животных в нашей способности передавать мысли без слов. Жизнь была во многом борьбой для нас, но она кажется стоящей, когда мы смотрим на эту большую комнату, полную жадных до жизни молодых людей, довольных и счастливых простыми вещами жизни. Когда маленькая Роуз прижимается ближе ко мне и тянет кошечку с собой, я начинаю думать о некоторых жалующихся, придирчивых людях, которых я знаю. Я действительно знаю некоторых звездных исполнителей в работе по жалению самих себя и преувеличению своих собственных проблем. В такую ночь, как эта, я готов поспорить на яблоко, что они изливают мрачность и проблемы, как человек, опрокидывающий бочку с холодной водой. Это их ревматизм, или их долги, или Администрация, или Республиканская партия, или что-то еще, что они считают ответственными за свои проблемы. Я хотел бы иметь некоторых из этих парней здесь сегодня вечером, а также некоторых из вас, ребята, которые знают радость смотреть на светлую сторону. Мы бы сделали все возможное, чтобы втереть немного мрачности из них. Я гарантирую, что любой из нас мог бы, если бы захотел, сказать правду о своих собственных проблемах так, что эти мрачные личности выглядели бы «мелочью» в своей бедной маленькой жалости к себе! Я хотел бы прочитать им отрывки из двух новых книг. Одна — «Лабрадорский доктор» У. Т. Гренфелла; другая — «Великий голод» Джона Бойера.

Я только что прочитал эти книги и обязательно перечитаю их снова. Доктор Гренфелл посвятил свою жизнь служению на далеком Севере среди рыбаков Лабрадора. Человек его способностей мог бы легко добиться славы и богатства, практикуя в каком-нибудь большом городе. Но он отправился туда, где был нужнее всего — в холодные, безлюдные края, где люди жаждут помощи и страдают. Мне всегда казалось, что нет ничего благороднее, чем когда человек, наделенный выдающимися природными способностями, получает все, что могут дать наука и образование, а затем несет этот великий дар тем, кто нуждается в нем больше всего. Гренфелл сделал именно это, и эта скромная история его жизни удивительна для каждого, кто способен уловить ее посыл. Я всегда считал, что великие учителя, проповедники и мудрецы нужны не столько в больших городах, сколько в глухих сельских местах. Город обязан деревне всем, что у него есть — людьми и деньгами, — но редко признает этот долг. Сам город способен предложить в дар знания, науку и подготовку. Однако те, кто получает этот дар, по большей части стремятся остаться в городе, хотя должны были бы нести свой дар в одинокие и суровые места, куда город в конечном счете должен обращаться за силой. Сегодня вечером буря кажется сильной, но это лишь легкий ветерок по сравнению с зимами, которые приходится переживать людям доктора Гренфелла. Хотел бы я рассказать вам о некоторых удивительных вещах, произошедших в том далеком краю. В одном месте доктор нашел девочку, умиравшую от тифа. Спасти ее было невозможно, и сразу после похорон пришлось сжечь грубую койку и солому, на которых она лежала. Они отнесли их на вершину холма и развели костер. Несколько дней одна из рыбацких лодок считалась пропавшей в море в тумане, и все на борту были уже оплаканы как погибшие. Отчаявшиеся люди в той лодке — далеко в море — увидели свет, когда горела эта жуткая постель, и смогли добраться до берега! Некоторым из вас, склонным к жалости к себе, стоит почитать, как доктор Гренфелл организовал небольшой приют, чтобы заботиться о сиротах этого одинокого края. В одном случае четырехлетняя девочка, пока отец был на охоте, выползла на снег, и обе ее ноги сильно обморозились. Началась гангрена до середины голени, и отец был вынужден отрубить обе ноги, чтобы спасти ей жизнь! Подумайте о таком ребенке на замерзшем Севере. Я думаю о ней, когда маленькая Роуз прижимает к себе котенка. Доктор Гренфелл взял эту девочку, прооперировал ее, достал протезы, и теперь она может бегать, как другие дети. Хотел бы я рассказать вам больше об этой книге. Однажды двое мужчин пришли вместе за лекарством. Один взял бутылку микстуры от кашля, другой — сильную скипидарную мазь для растянутого колена. По ошибке они перепутали лекарства. Один натер колено микстурой от кашля, другой выпил мазь. Если бы сегодня вечером у нашего огня оказался кто-то, кто думает, что Господь наслал на него особое проклятие, я бы рассказал ему, что пришлось пережить другим. Скорее всего, мы смогли бы заставить его внести свой вклад в общее дело, прежде чем закончили бы разговор.

Другая книга, которую я упоминал, «Великий голод» — это история из жизни норвежцев, и, на мой взгляд, очень сильная. Мальчик, рожденный в нищете и позоре, вырос с великим голодом в сердце — он не знал, что это такое. Он чувствовал, что власть и материальное богатство принесут ему счастье, которое он искал. Он обрел образование, власть, богатство и любовь, но великий голод все равно терзал его. Нищета, болезни, глубочайшее горе обрушились на него, и в конце концов великий голод был утолен совершением необходимого доброго дела для человека, который причинил ему самое страшное зло! Хотел бы я рассказать вам об этом больше. Это сильная книга, но маленькой Роуз пора спать. Она уходит, обняв всех, и дети следуют за ней один за другим. Я не буду подкладывать дрова в огонь. Пусть он догорает. День подошел к концу. Пусть буря воет всю ночь, как стая волков у дверей. Им до нас не добраться. А даже если бы и добрались, они никогда не смогут стереть память об этой ночи.

«КЛАСС»

На днях газеты сообщили о смерти экс-императрицы Евгении. Она угасала, немощная и полуслепая, пока ей не исполнилось почти 95 лет. Ее называли «Королевой скорби», ибо мало кто из женщин прожил более печальную жизнь. Очень немногие из нынешнего поколения знали о ней или интересовались ею. Полагаю, большинство наших молодых людей пропустили подробности ее жизни, изложенные в газетах. И все же, когда я был мальчиком, незадолго до войны между Францией и Германией, женщины всего мира считали эту печальную императрицу великим эталоном красоты и моды. Думаю, современным женщинам было бы трудно представить, как эта прекрасная императрица диктовала людям в каждой стране, как им укладывать волосы и носить платья. В то время большинство женщин носили волосы в коротких сетках, собранных чуть ниже шеи, и это была эпоха «кринолинов» — большинство из них, казалось, были от четырех до пяти футов в ширину. Как этой женщине удавалось внедрить свои представления о моде в воображение своих сестер, я так и не смог понять. От большого города до маленькой деревушки в глуши женщины изучали, что «Юджини» советует им носить. Я часто задавался вопросом, вспоминала ли в свои последние дни эта бедная, слепая, немощная женщина те дни своего могущества.

Ее смерть напомнила об одном давно забытом случае. Меня послали к соседям одолжить молока, так как наша корова была сухостойной. В те дни любой гость — даже маленький мальчик — был как пруд, в котором ловили рыбу ради комплиментов. Хозяйка дома, огромная, толстая женщина, фигурой напоминавшая бочку, с короткой толстой шеей и круглым лунообразным лицом, нарядилась в праздничные одежды по последней моде — на несколько лет, полагаю, отставшей от Парижа. На ней был огромный кринолин, из-за чего она выглядела так, будто шла внутри винной бочки. Ее волосы были разделены пробором посередине и опущены вдоль широкого лица, чтобы быть пойманными в сетку чуть ниже ушей. Я так мало знаю и еще меньше забочусь о стиле в одежде, что могу в деталях вспомнить лишь два костюма, которые когда-либо видел на женщинах. Этот наряд — один из них.

«Это как раз то, что носит Юджини, — сказала толстая дама, наливая молоко. — Можешь сказать своей тете, что видел одну леди, одетую прямо как в Париже».

Это не произвело на меня особого впечатления, но я был рад такому опыту.

«Можешь сказать ей еще, что сегодня сюда заходил очень приятный джентльмен и сказал, что я так похожа на Юджини, что могла бы быть ее сводной сестрой — в том, как я сейчас одета. Он тоже был в Париже».

«Это был книгоноша, — вставил ее муж, — и он продал ей книгу на основе этой байки. Послушай, Мэри, ты не больше похожа на Юджини, чем старая Спот — и тебе это не нужно».

«Твоя беда, Джон Дрейк, в том, что у тебя нет никакого представления о красоте».

«Знаю. Может, у меня и нет души, зато есть желудок, и я знаю, что ты готовишь лучшие пончики и индейский пудинг из всех, что когда-либо делали в округе Бристоль. Это больше, чем когда-либо делала или сможет сделать Юджини. Ты стоишь троих таких, как она, по своей практической пользе для мира, и я считаю тебя красивой женщиной — но ты не можешь выглядеть как она, потому что у тебя не та фигура, и я этому рад».

Но где найти женщину, которая могла бы удовлетвориться такой очевидной правдой и не стремилась бы к невозможному? Она повернулась к старому дедушке, который сидел в углу, вдали от света.

«Ну, дедушка, ты много повидал на своем веку. Что скажешь? Разве я не похожа на Юджини?»

Старый дедушка кивнул своей белой головой и критически посмотрел на нее.

«Ты ее класса, Мэри — вот что я скажу — ты ее класса!»

«Ты ее класса, — повторил дедушка. — Люди в этом мире делятся на два класса — нанизанные, как бусины на разные нити. Некоторые нити — это характер, другие — внешность, фигура, мышление или, может быть, подлость. Ты не можешь выйти из своего класса — ибо Господь организовал его и учит этому. Посмотри на меня; я в одном классе с величайшими людьми, когда-либо жившими на земле!»

«Ну вот, Мэри, посмотри, что ты наделала, — сказал Джон Дрейк. — Ты заставила дедушку завести свою шарманку про классы. Он хуже Юджини».

Но дедушка продолжал: «Разве я не в одном классе со старыми и новыми пророками? Я годами предсказывал, что ждет мир. Люди не всегда будут в таком положении, как сейчас. Моя жена убивалась, таская воду и дрова, чтобы приготовить еду и содержать дом в чистоте. Когда-нибудь в каждом фермерском доме будут вода, тепло и свет прямо внутри. Появится сила, чтобы выполнять всю эту тяжелую работу. В те дни фермеры станут королями».

Лицо старика просветлело, когда он говорил.

«Вы мне сейчас не верите, но все это сбудется. Я опережаю толпу. Так же поступали Уэнделл Филлипс, Уильям Ллойд Гаррисон и Чарльз Самнер в вопросе рабства. Люди осмеивали их, высмеивали и делали все, чтобы остановить их идеи. Но нельзя остановить одну из таких идей, когда за ней стоит человек. Эти люди дожили до того, что мир назвал глупыми фантазиями, ставшими мудростью. У них просто были видения, которые не приходят к обычным людям. Вот что есть у меня сейчас, и я спрашиваю: разве я не в их классе?»

«На твоем месте я бы не стал, дедушка, — сказала Мэри, встряхивая свой огромный кринолин. — Это нехорошие разговоры для мальчиков; они делают их недовольными!»

«Но именно такими они и должны быть, если мир собирается двигаться вперед, — вставил дедушка. — В чем проблема сегодняшнего фермерства, спрошу я? Образование ушло в другие сферы. Фермеры думают, что обычных школ вполне достаточно для фермеров, в то время как колледжи — все для юристов и тому подобных. Запомните мои слова — когда-нибудь появятся сельскохозяйственные колледжи, такие же большие, как любые другие, где фермерству будут учить так же, как юриспруденции или медицине. Тогда люди увидят, что фермерство — это сельское хозяйство, и разница между ними изменит мир. Эта Юджини не так уж много значит как женщина, и я не верю, что этот Принц Империал когда-нибудь будет править Францией, но Юджини поставила женщин вроде Мэри в свой класс. Эта одежда кажется мне глупой, но каждая женщина, которая следует за Юджини в моде, попадает в ее класс, и это как школьница, переходящая из класса в класс, ибо когда-нибудь они вырастут из этого кринолина и этой сетки для волос и поднимутся к лучшим вещам, и именно Юджини их к этому подтолкнула. Может, она всего лишь накрашенная кукла, но она дала женщинам идеи красоты и чего-то лучшего, чем обыденность. Когда-нибудь вы увидите результат ее праздной жизни. Вот почему я говорю, что Мэри в классе Юджини. У нее есть видение красоты и что-то гораздо более прогрессивное, чем у тебя, Джон. Ты умен и силен, но Мэри обретает класс. Этот кринолин и эта сетка — не тюрьма, они помогают ей стать свободной».

«Ну, дедушка, — добродушно сказал Джон, — полагаю, по-твоему, я должен надевать фрак каждый раз, когда иду доить».

«Нет, не когда доишь, Джон, но если бы ты брился каждый день и надевал свою лучшую одежду раз в день к ужину, ты бы попал в высший класс и повел бы за собой своих мальчиков. Но я спрашиваю этого парня здесь: разве я не в их классе?»

Я был уверен в этом, но как раз в этот момент мы услышали гудок, раздавшийся далеко на дороге. Я знал, что дядя Дэниел устал ждать молока, поэтому он подал сигнал, чтобы напомнить мне, что я все еще в классе мальчиков на побегушках.

В августе того года я поднялся на Блэк-Маунт за черникой и снова наткнулся на дедушку. Он сидел на камне, отдыхая, а Мэри и трое детей собирали ягоды неподалеку. Холм был густо зарос переплетением ягодных лоз и колючек, единственными обитателями которых были змеи и сурки. Старый дедушка сидел на камне и размахивал своей палкой.

«В мои молодые годы этот холм был кукурузным полем. Я видел его полностью засеянным пшеницей. Фермеры позволили образованию и деньгам ускользнуть, и, конечно, лучшие парни погнались за ними. Но так будет не всегда. Когда-нибудь это поле вернется. В грядущие дни не будет выгодно выращивать чернику таким образом. Ее будут выращивать в садах, как клубнику и малину. Этот холм должен будет производить что-то более ценное — персики или яблоки».

«Но как они заставят персики расти на этом кислом холме, дедушка? — спросил один из мальчиков. — Вон там сеянец — ему 10 лет, а он и четырех футов не достиг!»

«Они будут завозить известь для почвы, как будут завозить уголь вместо дров. Не знаю, как это будет сделано, но когда-нибудь они будут использовать дрожжи в почве, как в хлебе, чтобы она поднялась, и они приручат молнию, чтобы электрифицировать ее. Подождите, пока эти сельскохозяйственные колледжи дадут нам знания. И фермеры тоже. Они не будут вечно стоять в стороне, бороться друг с другом, злословить и пытаться содрать друг с друга шкуру. Когда-нибудь взрослые мужчины и женщины увидят, какой должна быть жизнь. Они будут собираться вместе, чтобы жить, вместо того чтобы стоять порознь, чтобы умереть. Может, я этого не увижу, и люди смеются надо мной за то, что я говорю то, что, как я знаю, должно сбыться. Но разве не смеялись над Колумбом? Разве не пытались убить Галилея? Разве Морзе не считали дураком? Разве не всегда так было с мужчинами и женщинами, которые смотрели далеко за долину и видели свет впереди? И скажите мне: разве я не в их классе?»

Это было 50 с лишним лет назад. Я забыл об этом, и все же, когда я прочитал заголовки, объявляющие о смерти императрицы Евгении, мне пришлось отложить газету, ибо передо мной возникла картина того солнечного летнего дня на холмах Новой Англии. На камне в том одиноком пастбище сидел старый дедушка, указывая палкой далеко через холмистую долину, далеко к тени на далеких холмах, где, как он знал, его ждали бессмертные — как того, кто сохранил свою душу чистой, а веру — незапятнанной. Хотел бы я смотреть через долину на далекие холмы с той возвышенной надеждой, с которой он задавал свой старый вопрос:

«Разве я не в их классе?»

Год или два назад я вернулся в старый город. Ах, если бы дедушка мог видеть его сейчас! Старый дом с его «красивыми» окнами и новой крышей казался таким же изысканным, как Евгения, если бы она все еще была императрицей Франции. В нем были электричество, свет и тепло. Двое мальчиков и девочка вернулись из сельскохозяйственного колледжа — один из парней был управляющим местной сбытовой организации. Блэк-Маунт был лесом яблонь сортов Макинтош и Болдуин, старое болото было осушено и покрыто густым ковром клевера. Видение дедушки сбылось — все, кроме одного. Образование и сила принесли материальные блага, которые показались бы Джону и Мэри чудесами. И все же фермеры не стали «королями», как говорил дедушка, ибо все еще оставались недовольство и разговоры о несправедливости. Но, в конце концов, это то, что сказал дедушка: «Такими они должны быть, если мир собирается двигаться вперед».

Возможно, в конце концов, «священное недовольство» — это благороднейшее наследие веков.

Но на церковном кладбище в одном из углов я наткнулся на могилу дедушки. За ней не очень хорошо ухаживали. Ее не подстригали. Птица свила гнездо и вырастила птенцов прямо у надгробия. Это было одинокое место. Когда я стоял там, корова на соседнем пастбище перекинула голову через каменную стену и попыталась пощипать траву на этой заброшенной могиле. И вот что было высечено на камне:

«Господь дал, Господь и взял!»

Если бы я мог поступить по-своему, я бы поставил еще один камень с такой надписью:

Дедушка.

«Он вошел в их класс».

«Я СКАЖУ БОГУ»

Как раз в это время многих людей, по-видимому, беспокоит то, что они называют «невидимым миром». Это означает состояние существования после смерти. Многие наши читатели писали, спрашивая, что я думаю или знаю об этом. Большинство тех, кто пишет мне, по-видимому, живут в одиноких местах или в довольно тяжелых условиях. Все они потеряли жену или мужа, родителя, ребенка или какого-то дорогого друга. Теперь, как и большинство других рассудительных людей, я пытался представить, что на самом деле происходит с человеком после того, что мы называем смертью, и у меня был некоторый любопытный опыт, которому вы можете верить, а можете и нет. Когда я был мальчиком, я часто попадал в общество убежденных спиритуалистов. Я знал нескольких так называемых «медиумов» и посещал много «сеансов». Очевидные неуклюжие и вульгарные «подделки» в большинстве этих вещей вызывали у меня отвращение, но я должен признать, что некоторые из этих «медиумов» действительно обладали странной и необычной силой, которую я так и не смог понять.

Большинство этих искренних «медиумов», казалось, были людьми, которые сильно страдали и пронесли через жизнь какое-то большое горе или беду, над которыми они постоянно размышляли. Я пришел к убеждению, что слепые, глухие и все серьезно страдающие видят и понимают вещи, которые не видят и не понимают большинство других. Страдающий человек вынужден развивать необычайную силу, чтобы компенсировать потерю отсутствующей конечности, органа или способности. Слепой человек должен научиться видеть пальцами и ушами. Глухой человек должен слышать глазами или развивать своего рода быстрое суждение или инстинкт принятия решений. Человек, погруженный в горе или уныние из-за потери состояния, друзей или здоровья, должен подняться над этим благодаря необычайному развитию веры, надежды и силы воли. Кто-то сказал, что слепой или глухой человек «наполовину мертв», и в своих попытках делать что-то похожее на работу полноценного человека в мире он должен заимствовать силу из великого «невидимого мира». Например, я задам вам такой вопрос: возьмите женщину вроде Хелен Келлер, без зрения, речи или слуха. Возьмите человека, который полностью глух и к тому же слеп — как они могли бы физически узнать, когда они мертвы? Думаю, я могу понять, почему реальный прогресс в истинной религии и христианской мысли по большей части был достигнут какими-то «людьми скорби» или людьми, которые из-за великих страданий были вынуждены обращаться за помощью к «невидимому миру»!

Много лет назад в одном западном штате жил фермер. Не знаю, жив ли он сейчас. Возможно, он прочитает это. Возможно, он ушел в безмолвную страну, чтобы узнать, какое влияние маленький ребенок имел на Правителя вселенной. Этот человек был глухим. С годами его слух медленно угасал, и его уход оставил на нем мрачное уныние. У него была своя ферма, и он был в достаточной мере обеспечен. Трудолюбивый и честный человек, он занимался своей работой механически, по привычке, с великим голодом в сердце. Он не знал, что это такое; тоска по человеческому сочувствию и любви. Его жена была хорошей женщиной, но все ее детство было лишено сочувствия и поэзии, и она не могла понять. Она создавала мужу комфорт и любила его по-своему, странно и невыразительно, но, в конце концов, трудно избавиться от чувства, что страдающие — ненормальные и странные. У них не было детей, их единственная маленькая девочка умерла в младенчестве. Иногда по ночам можно было увидеть глухого человека, стоящего у ворот скотного двора, глядящего на холмы на западе, где облака были великолепны в лучах заката. И его практичная жена видела его стоящим там с пустым ведром для молока на руке. Она не могла понять видения и славы, послания из невидимого мира, которые наполняли душу ее мужа в такие моменты. Поэтому она выходила на скотный двор, трясла своего мечтательного мужа за руку и кричала ему в ухо:

«Проснись и закончи дойку».

Она хотела как лучше, и ее муж никогда не жаловался. Она хотела сэкономить его деньги, но он знал в такие моменты, что деньги никогда не смогут оплатить его путь через пурпурный закат в «невидимую страну».

Когда-нибудь, я думаю, я расскажу о некоторых «приключениях в тишине», которые выпадают на долю глухого человека в повседневной жизни. Однажды в субботу днем этот человек и его жена вместе поехали в город. Пока жена делала покупки, мужчина ходил по городу, чтобы встретиться с друзьями. Когда он стоял на улице, из магазина вышла женщина с резкими чертами лица, а за ней — маленький ребенок. Это было маленькое черноволосое существо с огромными карими глазами, в которых читался взгляд какого-то затравленного дикого зверя. Бедное, худое маленькое существо в поношенном платье и рваных ботинках. Проходя мимо, ребенок взглянул на фермера и увидел в его лице что-то, что придало ей уверенности, ибо она улыбнулась ему и протянула свою маленькую ручку. Женщина резко обернулась, и испуганный ребенок споткнулся о маленький камень.

«Ты, неловкая маленькая дрянь, — взвизгнула женщина, — получи!» — и своей тяжелой рукой она ударила по худому маленькому лицу. Тогда что-то похожее на любовь львицы к своему детенышу внезапно зародилось в сердце этого фермера. Много глупых шуток было сказано о «любви с первого взгляда», но на самом деле это не что иное, как божественное послание, когда две жизни внезапно соединяются навсегда. В возбуждении глухие редко бывают величественны, но они странно и принудительно выразительны. Женщина съежилась перед ревом этого фермера, а маленькая девочка подбежала к нему и взялась за его руку для защиты. Собралась толпа, и адвокат Браун прибежал из своего офиса.

«Мне нужен этот ребенок, — сказал фермер. — Вы знаете меня; достаньте ее для меня».

Это было не очень трудно сделать. Женщина вышла замуж за человека, у которого была эта маленькая девочка. Мужчина сбежал и бросил ее (я его не очень виню), и эта «дрянь» осталась у нее на руках.

«Забирай ее, пожалуйста, — сказала женщина с резкими чертами лица. — С глаз долой — из сердца вон».

Адвокат Браун уладил все юридически, и глухой человек ушел туда, где стояла его повозка, а маленькая девочка крепко держалась за его большой палец.

Когда женщина пришла со своей ношей из пакетов, она обнаружила мужа, сидящего на сиденье повозки, а маленькую девочку — у него на коленях. Она обнаружила, что не может заставить его услышать, поэтому просто сидела там, глядя ему в лицо, и они оба все поняли. Но добрая женщина не поняла.

«Что ты имеешь в виду, подбирая ребенка, как будто это бездомный котенок? Положи ее и оставь здесь».

Но это было все, чего она добилась. Муж посмотрел на нее свирепым взглядом, и в его горле раздался звук, который ей не понравился. Могу сказать вам, что когда эти добродушные и многострадальные люди наконец проявляют себя, в этом есть великая неуклюжая сила, которой невозможно сопротивляться. А когда они вернулись домой и маленький ребенок сел за стол между ними, что-то материнское шевельнулось в сердце женщины. Она действительно попыталась поцеловать малышку, но ребенок задрожал и побежал к фермеру, взобравшись к нему на колени. Женщина прервала свою работу, чтобы наблюдать за ними, когда они сидели перед огнем, и что-то похожее на начало ревнивой ярости возникло в ее сердце, ибо до нее дошло, что этот малыш сразу увидел в жизни и душе ее мужа то, чего она не смогла понять.

Было что-то более чем прекрасное в странной близости, возникшей между глухим фермером и маленькой девочкой. Каким-то образом она давала понять, что ей нужно, и следовала за ним день за днем на его работе или на его одинокой прогулке в воскресенье после обеда. Вы могли бы увидеть ее едущей на повозке рядом с ним, стоящей рядом, пока он доил, или держащейся за его палец, когда он шел по тропинке на закате. В солнечный воскресный день вы могли бы наткнуться на них, сидящих на вершине высокого холма со старой собакой рядом, глядящих через приятную сельскую местность. А когда тени становились длиннее, они возвращались домой, фермер нес малышку, а старая собака шла впереди. Я не могу передать вам тот мир и обновленную надежду, которые маленькая сирота принесла в сердце того фермера через нежную, но могучую силу любви. И жена фермера выглядывала из окна и видела, как они возвращаются. Она не могла гулять с мужем по одиноким местам и заставить его понять, потому что никогда не училась этому. И все же малышка сближала пожилых людей и показывала им больше величайшей тайны и величайшего смысла жизни. Но наступило воскресенье, когда малышка не смогла гулять по холмам. День был ярким и ясным, фермер печально смотрел на прохладные тени синих сосен, а старая собака склонила голову набок и с любопытством смотрела на хозяина. Они оба могли слышать голос холмов, зовущий их прочь. И голоса доносились до малышки, горячей и утомленной от лихорадки, мечущейся на своей маленькой кровати наверху. Доктор покачал головой, когда его позвали. Ребенок закончил с земными делами — несомненно, призванная в Невидимую Страну как раз тогда, когда любовь и дом пришли к ней. Фермер поднялся в комнату больной, где его жена сидела рядом с маленькой страдалицей. Этот человек никогда не считал свою жену красивой женщиной, но он был поражен ее лицом, когда она склонилась над ребенком. Ибо наконец, перед лицом смерти и жертвы, любовь действительно пришла в одинокое сердце этой женщины, и радость от нее осветила ее лицо, как лампа внутри.

Фермер остался наедине с ребенком. Она узнала его, поманила подойти ближе и пошевелила губами, чтобы заговорить. Мужчина лег на кровать рядом с ней и приложил ухо к маленькому рту, но как он ни старался, он не мог услышать ее послание. Полагаю, не может быть более печальной картины в книге времени, чем этот отказ судьбы в праве услышать последнее послание любви от того, кто отправляется в долгое путешествие, из которого нет вестей. Безнадежный и горький от разочарования, мужчина нашел карандаш, бумагу и большую книгу и дал их ребенку. Сидя в постели с последним болезненным усилием, малышка мучительно написала или напечатала одно предложение и отдала его ему, ее маленькое лицо пылало любовью. Он спрятал записку в карман, когда вошли жена и доктор — ибо послание из невидимого мира казалось ему слишком священным для других человеческих глаз.

Женщина внимательно наблюдала за мужем и удивлялась, почему он чувствует себя таким веселым с течением дней. Малышки больше не было с ним, но он занимался своей работой с радостью и часто с улыбкой. Она не могла понять, но время от времени видела, как он достает из кармана конверт, открывает его и читает то, что казалось письмом. Иногда он сидел перед огнем по вечерам, молчаливый и задумчивый. Занимаясь своей работой, она видела, как он достает это таинственное письмо и перечитывает его снова и снова, как читают послание от друга, очень дорогого из старых и счастливых дней. И она задавалась вопросом, что это могло быть, что вызывало счастливую, прекрасную улыбку на его лице, и вот наступило время, когда однажды вечером в июне солнце, казалось, зашло за западный холм с королевским великолепием. Казалось, никогда не было таких великолепных красок, как те, что западное небо приняло в ту ночь, и практичная жена посмотрела из своей задней двери и увидела мужа, стоящего у ворот скотного двора, как в славном видении. Коровы стояли на тропинке, пустое ведро для молока висело на столбе, но фермер стоял, глядя на запад, не обращая внимания на призыв к работе. И пока женщина ждала, она увидела, как ее мечтательный муж достал то таинственное письмо из кармана и прочитал его еще раз. Она видела выражение радости, которое разлилось по его лицу, когда он читал его. И эта простая, практичная женщина, движимая внезапным порывом, подошла к воротам и нежно положила руку на плечо мужа. Он очнулся от своего сна и виновато посмотрел на пустое ведро для молока, но она только улыбнулась и указала на бумагу, которую он держал в руке. Он застенчиво помедлил мгновение, а затем передал ее ей. Это был просто каракули, которые маленький ребенок написал после своей неудачи заставить его услышать. Это было последнее послание от того, кто стоял на пороге невидимой страны и кому было позволено заглянуть внутрь. И вот что прочитала женщина, написанное неровными детскими буквами:

«Я скажу Богу, какой ты хороший».

И застенчивые, неотзывчивые мужчина и женщина, лишенные любви и сочувствия все эти годы, стоя в одинокой тишине того золотого заката, знали, что Божье благословение снизошло на них из невидимой страны через влияние этого маленького ребенка.

ДНЕВНАЯ РАБОТА

«Ну, парни, я завязываю и на сегодня хватит!» Как только человек с фермы «Надежда» произнес это, он поднялся с колен на клубничной грядке и принялся выпрямлять спину. Было половина пятого в субботу, 4 сентября. Наша недельная работа была закончена — все, кроме домашних дел. Наши люди собрали, упаковали и отправили четыре больших грузовика продукции, с излишком почти в 100 бушелей яблок и 60 корзин помидоров на следующую неделю. Это в дополнение к обычной фермерской работе — и одному выходному дню на рыбалке для мальчиков. Кажется невозможным, что наступил сентябрь! Я не знаю, как он вообще добрался сюда — но большая стрелка на календаре часов указывает на эту дату. Когда глупый палец «летнего времени» появляется на часах, мы можем не принимать его в расчет, но отметку на календаре не проигнорируешь. Это как перст судьбы. И все же это кажется неактуальным. Мы еще не закончили сбор яблок сорта Гравенштейн. В прошлые годы ко Дню труда мы уже заканчивали с Макинтошем. В этом году мы к ним даже не притронулись! В прошлом году сладкая кукуруза Мамонт была почти убрана в августе. Сейчас мы только начинаем собирать. Сезон и календарь в этом году воюют. Теперь, если они оба объединятся и задержат заморозки на пару недель дольше обычного, мы простим этот сезон.

Сегодня утром я взял эту работу с клубникой по собственному выбору — конечно, никто другой ее не хотел. Томас еще не вернулся со своей ночи на рынке. Филипп закончил с делами, пока остальные пошли собирать яблоки и помидоры. Моя дочь идет через лужайку, а за ней — 100 или более цыплят. Это черные Джерси Джайнтс и Род-Айленд Ред, идущие на завтрак. На прохладном заднем крыльце Мама играет роль семейного «Реда». То есть она консервирует помидоры. Это крыльцо застеклено, и там есть керосиновая плита, чтобы нагреть консервное оборудование. Леди чистит корзину больших красных фруктов; ее руки и предплечья хорошо испачканы кровью — не мучеников, а помидоров! Эта моя работа привела бы одного из тех образцовых садовников в такое отвращение, что он не нашел бы слов. Мы высадили клубничные растения в апреле, рядами в трех футах друг от друга, растения в двух футах в ряду. Почва сильная, и мы хотели подтолкнуть ее. Поэтому в части участка мы посадили ранний горох между рядами, а в остальной — ранний картофель. Теория этого плана достаточно здравая. Вы получаете большой урожай гороха и картофеля и убираете их вовремя, чтобы ягодные растения могли разрастись и покрыть участок. На практике это не всегда работает. Пока лозы гороха и картофеля стояли прямо, мы держали участок чистым. Затем наступило время, когда эти лозы упали и отказались подниматься. Затем пошли постоянные дожди, и крабовая трава, и сорняки полезли отовсюду, чтобы найти укрытие под этими лозами. Прежде чем мы смогли вмешаться, участок превратился в массу этой дряни, и долгие дожди заставляли ее расти. Богатство почвы задержало созревание картофеля, и к тому времени, как мы его выкопали, клубничные растения казались потерянными в этой путанице. Вот я и расчищаю этот беспорядок. Большую часть работы нужно делать пальцами — мотыга повредила бы слишком много побегов. Нужно встать на колени и тянуть. Когда я ползаю по участку, я оставляю за собой кучу сорняков, как валок. Я поднимаю свои пальцы, и удивительно, что они не стерлись по крайней мере на полдюйма. Если бы я держал этот горох и картофель подальше отсюда, ягоды были бы намного лучше, и у меня не было бы этой ползающей работы. В конце концов, я здесь не один. Тот большой черный цыпленок оставляет свою толпу на лужайке и приходит сюда, чтобы поскрести рядом со мной. Джерси Джайнтс очень ручные и предприимчивые. Этот остается прямо у моего локтя часами — единственный член моей семьи, который взял эту работу по собственному выбору. Ему достанутся все черви, которых я смогу выкопать!

На подъездной дорожке слышится грохот и фырканье, и грузовик с шумом въезжает на скотный двор. В то же время Том и Брокер, большие серые лошади, спускаются с холма с грузом яблок. Том чует бензин и прядает ушами с фырканьем. Вы можете видеть, как он поворачивает голову, словно разговаривая с трезвым старым Брокером:

«Этот парень думает, что он умный, но какое же у него ужасное дыхание! Годами мы ходили по дороге как честные лошади и делали всю маркетинговую работу на ферме. Почему этот человек держит такую большую неловкую штуку? Может, она и быстрая, но готов поспорить, она съедает его из дома и хозяйства!»

«Ну, теперь, — сказал старый Брокер, — каждой лошади своя работа. Работать прямо на этой ферме для меня достаточно хорошо. Пусть этот грузовик делает дорожную работу, говорю я. Нет места лучше дома для честной лошади, как я».

«Не особо. Мне нравится немного жизни время от времени. Я хочу выбраться на дорогу среди лошадей и посмотреть, что происходит. Эта большая, ленивая, вонючая штука привязала нас к ферме, где никто нас не видит и не знает, что мы делаем. И посмотри на бензин, который эта штука съедает, и ее содержание — мои звезды!»

«Ну, у тебя и самого неплохой аппетит. Галлон овса тоже чего-то стоит. Готов поспорить, этот человек не может кормить, подковывать и запрягать тебя меньше чем за 200 долларов в год! Давай будем рады, что эта штука снимает часть работы с наших плеч!»

«Но я видел счет этого человека на ремонт» — но тут дернули за вожжи и «Но!», и Том вложил свои могучие плечи в хомут и потянул груз к сараю, в то время как грузовик с фырканьем, которое звучало как насмешка, двинулся в амбар — как будто счет на ремонт в 273 доллара был очень маленьким делом.

Томас был уставшим — как и следовало ожидать после ночи на рынке. Груз был продан за 106,95 долларов. Это была смесь кукурузы, яблок и помидоров. На первый взгляд это кажется правильным, но год назад соответствующий груз примерно того же класса товаров принес 143 доллара. Примерно так они и шли в этом сезоне. Наши цены, безусловно, ниже, а каждая статья расходов — выше. В этом не может быть сомнений, однако наши друзья, которые покупают еду, платят столько же, сколько и всегда. Но если бы не грузовик, мы были бы в худшем положении, чем сейчас. Мы никогда не смогли бы справиться с нашим урожаем с помощью лошадей. Все более необходимо доставлять товары на рынок быстро и без остановок. Хотя грузовик стал необходимостью, пусть никто не думает, что он работает бесплатно. Старый Том прав, говоря, что у меня есть счет на 273 доллара за переоборудование грузовика в этом году и приведение его в форму для сезона. Один только этот пункт добавит немало центов к стоимости перевозки каждой упаковки. Некоторые из мелких фермеров на оживленных дорогах продают на придорожных рынках. Это тяжелая жизнь, включающая воскресную работу, и я понимаю, что по какой-то причине люди не покупают такие товары, как раньше. Розничная торговля редко бывает удовлетворительной, когда производишь довольно большой урожай. Думаю, план на будущее будет означать объединение фермеров, чтобы открыть магазин в рыночном городе и продавать в розницу и доставлять свои собственные товары кооперативно.

Моя спина чувствует себя так, будто в ней три твердых узла. Я должен распрямить их сменой деятельности. Я собираюсь подняться на холм, чтобы некоторое время посмотреть на сбор яблок. Маленькая Роуз, босая и с непокрытой головой, одетая в комбинезон, семенит рядом со мной. Она съедает два помидора по пути наверх, а потом я нахожу ей пару спелых Макинтошей. Грязь с помидоров перешла на ее маленькое лицо, и я думаю, что часть ее следует за яблоком в ее рот. О, ну, эти ученые, вероятно, найдут витамины в грязи, прежде чем закончат. Мы собираем Гравенштейны сегодня — большие розовые ребята — некоторые деревья дают 15 бушелей или больше. Я посадил блок этих деревьев в качестве эксперимента. Теперь я жалею, что у меня их не больше. Последняя партия принесла 5,25 доллара за баррель. Я не очень люблю их для еды, но как печеные яблоки они хорошо продаются. В этом году любое большое яблоко приносит справедливую цену. Например, тот презираемый Вулф Ривер был нашим лучшим продавцом. Мальчики владеют несколькими деревьями сорта Двадцать Унций, которые приносят около 20 долларов с дерева в этом году. Черри-топ собирается в Патерсон сегодня днем, чтобы вложить часть своих яблочных денег в велосипед. Я рассказывал в прошлые годы, как дал своим мальчикам несколько плодоносящих яблонь и как они купили другие. Эти деревья дали удивительные результаты. Старший мальчик только начинает учиться в колледже, и его деревья помогут оплатить расходы. Возражение против дарения таких деревьев или продажи по низкой цене заключается в том, что мальчик находит доход очень «легкими деньгами». Было бы лучше для него посадить молодое дерево и оставаться с ним, пока оно не начнет плодоносить. Единственный химикат, который я знаю для извлечения характера из денег, — это теплый пот. Я хотел бы провести день на холмах — здесь, на солнце, с яблоками, краснеющими на деревьях, и виноградом, фиолетовеющим на стенах, и облаками, дрейфующими над нами. Но это никогда не расчистило бы ту клубнику, поэтому маленькая Роуз и я спускаемся на грузе яблок — большой Том и Брокер ползут вниз по крутому склону холма, как будто они осознают, что здесь была работа, которую грузовик не смог бы скопировать.

Я снова взялся за эти сорняки. Филипп отнес несколько бушелей гусям, и эти мудрые птицы делают из них многое. Большая свинья тоже стоит, жуя большой красный корень, как мальчик жевал бы конфету. Рядом на травянистом углу привязали маленькую Мисси. Она очень гордая маленькая корова, ибо прямо внутри амбара ее желтая дочь лежит в соломе — притворяясь, что жует свою маленькую жвачку. Нам придется назвать эту юную леди Сиппи, чтобы дополнить имя ее матери. Мисси уже дала нам попробовать настоящих сливок. Но вот рывок за мое плечо, и маленькая Роуз, с умытым лицом и причесанными волосами, приходит, чтобы отвести меня к обеду. Нас сегодня будет 14. Хотел бы я, чтобы вы могли сделать это 15. Еда уже на столе, так что мы можем видеть, с чего начать. Возьмите немного этого мягкого хаша. Это означает хаш, запеченный в глубокой посуде, с изрядным количеством жидкости в нем. Вы можете подумать, что мы живем на хаше, но занятая суббота — хорошее время для того, чтобы использовать остатки. Затем вы можете взять вареный картофель, вареную свеклу, сладкую кукурузу, помидоры, хлеб и масло, печеные яблоки и столько молока, сколько хотите. Мы все любители поесть, и я подсчитал, что если бы я повел свою семью в ресторан в городе, где я иногда обедаю, счет был бы примерно таким:

Hash
$4.20

Potatoes
1.40

Beets
1.40

Sweet corn
3.60

Tomatoes
1.40

Milk
.90

Bread and butter
1.40

Baked apples
2.30

$16.60

Это очень низкая оценка того, сколько стоил бы нам этот обед. А что получил бы фермер оптом за то, что мы съели? Не совсем 1,30 доллара на полном пределе. На прошлой неделе я заказал печеное яблоко, и с меня взяли 30 центов за него! Но неважно, сколько стоил бы этот обед в другом месте, здесь он бесплатный, и я надеюсь, вы возьмете еще одно печеное яблоко. Попробуйте еще один стакан молока. У наших людей есть привычка наливать немного тех густых сливок, когда они его пьют.

Этот обед дал силы и содержание всем нам. Я вернулся к тем ягодам, и Филипп пришел мне помочь. Наши люди закончили сбор яблок на сегодня и будут резать стебли сладкой кукурузы — там, где початки были сорваны. Это должно будет стать нашим «сеном» этой зимой. Женщины и пара мальчиков отправились в город, чтобы сделать немного покупок. У Филиппа и меня здесь куча сорняков размером с курятник, и клубничные растения, когда они выходят из путаницы, выглядят лучше, чем я ожидал. Машина только что въехала с семьей за яблоками. Один ухоженный молодой человек оценивающе смотрит на меня поверх своих очков. Он разговаривает с мягкой, пушистой молодой женщиной рядом с ним. «Это человек с фермы Надежда? Довольно сурового вида гражданин! Почему он делает эту очень обычную работу? Ему следовало бы нанять кого-то для этой работы и подняться из этой грязи!»

Этот молодой человек никогда не узнает, что это будет значить следующей весной, когда лозы будут полны больших красных ягод, знать, что он спас их и своим собственным трудом превратил их из неудачи в успех. Он, вероятно, никогда не узнает такого чувства — и это его несчастье. Это выдергивание сорняков становится механическим. Оно не требует много раздумий, и у меня есть шанс обдумать многие вещи, пока мы работаем. На небольшом расстоянии находится тот участок однолетнего сладкого клевера. Растение, которое мы измеряли, сейчас 60 дюймов в высоту и все еще растет. Растения дают семена в разные даты — некоторые из них раньше других. Каким чудом этот клевер будет для тех из нас, у кого есть видение, чтобы использовать его.

Но моя дневная работа закончена — я собираюсь сделать перерыв. Я вполне уверен, что мог бы собрать 50 бушелей яблок Гравенштейн с тех низких деревьев вместо того, чтобы работать здесь, но это казалось моей работой на день. Что теперь? Я собираюсь применить горячую воду и смыть эту почву с моих рук и предплечий, побриться, надеть чистую одежду и взять свою книгу на переднее крыльцо, пока девочки не вернутся домой. Какую книгу? Ну, я нашел в старом книжном магазине экземпляр книги Джеймса Г. Блейна «Двадцать лет Конгресса». Поскольку я только что прочитал книгу Чампа Кларка, я хотел прочитать Блейна. Я хорошо помню, когда около 40 процентов людей этой страны считали Джеймса Г. Блейна героем. Проблема была в том, что около 60 процентов думали иначе. Его книга — это здравое и серьезное обсуждение законодательства, которое охватывало Гражданскую войну и 20 лет после. Пока я работал здесь сегодня, я думал о том, что Блейн говорит о сенаторе Мэтте Карпентере. Этот человек был блестящим студентом, но внезапно ослеп. Три года он сидел в темноте. И все же это страдание оказалось великим благословением, ибо он заставил себя пересматривать, анализировать и доказывать то, что читал, так что когда зрение вернулось к нему, его способности к рассуждению были замечательными. Эта книга содержит лучшее изложение, которое я когда-либо читал, причин попытки импичмента президента Эндрю Джонсона, и как и почему эта попытка провалилась. Какое отношение это имеет к фермерству? Ну, я думаю, политические события, которые сгруппировались вокруг этого инцидента, подошли так же близко к разрушению Конституции и крушению Правительства, как и все, что произошло до сих пор. Но вот идет Черри-топ на своем новом колесе. Он действительно добрался домой раньше машины. Я должен поторопиться, иначе наши люди не найдут этот литературный приемный комитет, ожидающий их. Лучше пойдем со мной. У меня есть другие книги, которые заставят вас думать, и я гарантирую, что мышление принесет вам больше пользы прямо сейчас, чем дневная работа.

АКАДЕМИЯ ПРОФЕССОРА ГАНДЕРА

Наш индейка на День благодарения в этом году будет гусем — или, вернее, парой гусей. К тому времени, как вы будете читать эти строки, они уже будут подрумяниваться и шкварчать в духовке, начиненные достаточным количеством шалфея с луком, чтобы придать им желаемый вкус. Они появятся на столе в окружении полудюжины овощей и нескольких больших тыквенных пирогов. Я сложу с себя обязанности резчика, вспомнив свой давний опыт с жареной уткой и священником. Утка выскользнула из-под моего ножа, проехалась по всему столу и в итоге опрокинула соус прямо перед тарелкой священника. После обычных возражений матушка возьмет нож для разделки гусей, втайне гордясь своим мастерством анатома. Она может сделать с жареным гусем все, кроме одного — обеспечить белое мясо. Поскольку природа решила не закладывать этот деликатес в гусиную грудку, человеку это не под силу. Поэтому даме придется довольствоваться темным мясом. Готов поспорить, что большинство слепых, попробовав белую грудку индейки, а затем темную грудку гуся, попросили бы добавки именно последнего. Это чем-то напоминает довольно глупое предпочтение яиц с белой скорлупой. Как и в случае с «полковничьей дамой и Джуди О’Грейди», они сестры под скорлупой! Как бы то ни было, гусь, хорошо начиненный и зажаренный, — это благодарственная жертва, вполне подходящая для стола на ферме «Надежда».

Несомненно, пока мы будем поливать густым коричневым соусом щедрые ломтики матушки, мистер Гандер поведет свою семью через лужайку, и им будет за что поблагодарить судьбу. Этим летом я научился глубоко уважать Гандера и его жену, серую гусыню. Возможно, природа и обделила гуся белым мясом, чтобы создать более изысканный деликатес, зато она вложила в гусиный мозг дополнительное количество серого вещества. Мне кажется, что мистер Гандер и его способная помощница — едва ли не самые успешные учителя молодежи из всех, кого я знал. Многим ученым педагогам я бы сказал: «Иди к гусю, о мудрец, и учись, как готовить юных к успешной жизни». Возьмите эту молодую птицу, чье мясо быстро исчезает с алтаря Дня благодарения. Матушка почти дочиста обглодала кости. То немногое, что осталось, пойдет на суп. Эта птица прожила, как я могу сказать, в высшей степени успешную жизнь. Она завершает свой путь на самом высоком месте, которое только можно вообразить в философии гуся. С самого начала она была обучена и воспитана, и, глядя на Гандера и гусыню на лужайке, я не могу припомнить ни одного учителя-человека, который добился бы большего успеха в воспитании своих подопечных, чтобы они стали именно такими, какими должны быть мужчина или женщина.

Весной серая гусыня выбрала место в старом амбаре и снесла 21 яйцо. Мы ожидали большего, но гусыня была распорядителем церемонии. Она каждый день возвращалась на одно и то же место, и в конце концов мы обнаружили ее там шипящей, словно пар, вырывающийся из прорванной трубы. Это был сигнал, что она готова приступить к обязанностям инкубатора. Мы подложили под нее 13 яиц, а еще восемь — под большую рыжую курицу. Эта большая курица была никудышной несушкой, но как нянька и инкубатор она оказалась просто чудом. Она успешно вырастила три выводка цыплят. Конечно, она должна быть лучшим наставником и учителем для молодежи, чем молодая гусыня со своим первым выводком! Если бы вы выбирали учителей для своих детей, разве не выбрали бы тех, у кого есть опыт? В положенное время, в один и тот же день, гусыня вышла на прогулку с 10 гусятами, в то время как рыжая курица сидела на своем гнезде и заставила пятерых остаться под ней. Два выводка держались порознь. Курица была явно разочарована тем, как гусыня обращается с детьми, и наказывала свой выводок всякий раз, когда они пытались смешаться со своими братьями и сестрами. Все они выжили, но примерно через восемь недель я заметил странную вещь. Выводок курицы, хотя и питался тем же кормом, в среднем был как минимум на 30 процентов легче, чем гусята, бегавшие с гусыней. В этом не было никаких сомнений — подопечные курицы уступали в размере, весе и «здравом смысле», или искусстве заботиться о себе.

Поскольку спорить было не о чем, я пришел к выводу, что дело в значительной степени в воспитании, и мы начали изучать методы обучения, применяемые мистером и миссис Гандер и миссис Рыжей Курицей. Первое, что мы заметили, — это влияние мужской половины семейства. Роджер Рыжий, большой петух, не обращал никакого внимания на семью своей жены. Все, что он делал, — это взлетал на забор и кукарекал или уходил гулять в поисках червей или семян. Если один из гусят попадался ему на пути, он отпихивал его в сторону и не давал ни единого совета своей занятой жене. Он был похож на тех мужчин, которые даже не станут везти детскую коляску, а заставят жену нести ребенка. С другой стороны, мистер Гандер был настоящим главой семьи. Он держался рядом с гусыней, по ночам обогревал часть выводка, отгонял крыс и даже ласку, и был готов сразиться с ястребом или кошкой. В случае опасности петух бежал искать укрытие, а гусак выходил прямо перед своим выводком, вытянув крыло, словно руку боксера, и открыв свой огромный клюв, чтобы вырвать кусок плоти у врага. Он учил своих детей пастись на сорняках и траве. Когда кто-то забывал их покормить, гусак не тратил время на жалобы. Он вел свою семью прямо в сад, где они забирали свою долю. Он водил гусят через мокрую траву и в ручей, где они вычищали весь кресс-салат и сорняки. Курица же, напротив, околачивалась у амбара и кричала, если завтрак не подавали вовремя. Она не позволяла своим детям бродить по мокрой траве или лезть в воду и не знала, что молодой гусь может есть траву, как теленок. Курица доводила себя до безумия, когда ее семейство следовало естественным инстинктам гусей и направлялось к ручью.

Что ж, миссис Курица — не первый учитель, который не смог понять главный закон образования: чтобы правильно воспитать ребенка, нужно понимать его естественные инстинкты и наклонности и опираться на них. На протяжении многих поколений курица боялась воды, и ее учили, что всех пернатых малышей нужно держать от нее подальше. Я не сомневаюсь, что можно было бы вывести породу плавающих кур, если бы удалось избавить курицу от страха перед водой. Ведь курица должна сначала поплыть в своих мыслях, прежде чем сможет поплыть ногами! Я видел много закостенелых учителей, которые так же боялись правды, как эта большая рыжая курица боялась воды. Как бы то ни было, мы поняли, почему один выводок гусят был намного лучше другого. У одних был пример и влияние отца. Их учитель по долгому опыту знал, что именно должен знать молодой гусь. Учитель знал это, потому что сам был гусем и мог вспомнить свою молодость. Выводок курицы ничего не знал о примере своего отца — не больше, чем некоторые маленькие люди, которые, кажется, знают лишь то, что в мире есть мужчина, который называет себя отстраненным главой семьи. Гусята курицы воспитывались в одной из таких «обезглавленных» семей. Их учитель считался успешным педагогом, но, поскольку она сама никогда не была молодым гусем, она не могла научить своих детей тому, что им следовало знать. Это было похоже на попытку сделать кузнеца из поэта или продавца галантереи из прирожденного фермера. Этих пернатых детей кормили, грели и защищали, но они не могли стать полноценными гусями, потому что их не учили выполнять гусиную работу.

Результат был очевиден. Молодые гуси под присмотром курицы были недоразвитыми и переняли куриный характер. После столетий одомашнивания или рабства обычная курица теряет независимость дикой птицы. Время от времени более благородная особь почувствует, как в ней трепещет дремлющая клетка мозга, вспомнит свободу вековой давности и взлетит на деревья, но по большей части современная курица — эгоистичное, подобострастное, хитрое существо. Она прогоняет свою семью, как только дети становятся утомительными, и среди кур почти нет настоящей общественной жизни. Когда привычной еды нет, все, кроме нескольких предприимчивых душ, стоят, сутулясь, в ожидании помощи. Так гусят учили заискивать перед человеком ради еды и отвергать своих братьев и сестер из другого выводка. Это была неестественная жизнь для гуся, и эти малыши не могли процветать при таком обучении. С другой стороны, учеников мистера Гандера обучал эксперт по гусиной выучке. Их учили плавать, купаться в мокрой траве, есть траву или сено, выходить и находить себе завтрак, если человек не выполнял свой долг. В результате они выросли с сильной независимостью характера. В то время как другие могли заискивать и выпрашивать еду, класс гусака учили презирать такое подобострастное поведение. И их учили семейной жизни и сотрудничеству. Пока куры разделяются и ведут свою эгоистичную, обособленную жизнь, гуси живут группой. Вот они идут сейчас плотной стаей через лужайку. Бросьте палку в стаю кур или позвольте собаке побежать на них, и они разлетятся во все стороны. Попробуйте сделать то же самое со стаей молодых гусей, и они выстроятся в плотный строй «все за одного, и один за всех». Я не знаю ничего лучше в воспитании гусей или детей, чем эта глубокая идея сотрудничества. В будущем те группы, которых учат, как гусей, будут править нацией. Те же, кого учат бояться странных вещей или жить эгоистичной жизнью курицы, всегда будут прислуживать. Другими словами, будущее этой страны зависит от ее учителей и их мудрости? Вы правы!

Но настоящий, окончательный экзамен гусиного образования проводится с помощью разделочного ножа. Судя по пустым тарелкам, думаю, этот пройдет его успешно. Если я не ошибаюсь, это был один из гусят курицы. Когда мы увидели, что их учитель не справился, мы перевели их в класс мистера Гандера. Он осмотрел их и несколько раз сбил с ног крылом. Затем он склонил свою мудрую голову набок, как бы говоря:

«Я сделаю с ними все, что смогу. Они избалованы, и сначала я должен выбить из них часть спеси. Если закон, запрещающий телесные наказания, действует в Нью-Джерси, я сложу с себя эту задачу, потому что ни один гусь не сможет прожить успешную жизнь, если из него не выбить эти глупые куриные идеи. И еще одно: я не потерплю, чтобы эта рыжая курица крутилась рядом. Влияние глупой матери — худшее, с чем приходится сталкиваться учителю. Я попытаюсь сделать из них гусей, но держите эту курицу подальше!»

Рыжая курица некоторое время поднимала страшный крик. Она выбегала и звала своих «дорогих деток» оставить этих низких компаньонов. Гусыня брала этих «дорогих деток» прямо за хвостовые перья и оттаскивала назад. Гусак подошел к курице и сделал один щипок, который отправил ее с кудахтаньем к амбару, где большой петух бросал вызов всему миру.

«Меня оскорбили! — визжала она. — И моих дорогих детей украли у меня. Если у тебя есть храбрость мыши, ты защитишь свою жену!»

«Где он?» — взревел петух и бросился бежать к фруктовому саду. Там была гусыня со всеми своими детьми на уроке, а прямо перед ней стоял гусак с открытым огромным клювом и правым крылом, готовым для удара. Петух подошел примерно на шесть футов и остановился. Ему не понравился вид этого острого клюва.

«Доброе утро, мистер Гандер! Я видел вас на соседнем поле и пришел спросить, как там дела с червями!»

Возвращаясь назад, петух, по обыкновению мужей, попытался успокоить свою жену.

«В конце концов, твои дети в хорошей школе, и теперь у тебя будет больше времени для своих запущенных домашних обязанностей. Няньчить этих детей было для тебя тяжелым испытанием. А теперь немного отдыха!»

По собственному опыту могу подтвердить, что профессор Гандер прав. Никто не может правильно воспитать ребенка, если мать по природе глупа и стремится вмешиваться в образование ребенка. Тем, кто берется «взять ребенка» в свою семью, стоит прислушаться к профессору Гандеру. Было бы гораздо лучше, если бы такой ребенок никогда больше не видел свою мать. Она может легко разрушить жизнь, которую сама же принесла в этот мир.

Но как бы то ни было, эта птица на столе была хорошо обучена жить идеальной гусиной жизнью. Возьмите еще кусочек! Я знаю, вы можете съесть еще порцию этой начинки. Передавайте тарелку. Конечно, я знаю, что матушка хотела бы приберечь того другого гуся для более поздней трапезы, но это не настоящий дух Дня благодарения. Передавайте тарелку за еще одним кусочком, и я использую свое влияние на экономку, чтобы разделать второго гуся. Его обучение завершено.

ПОЛКОВНИК О’БРАЙЕН И СЕРЖАНТ ХИЛЛ

Я полагаю, что большинство из нас рано или поздно рассчитывает поджечь мир. Поэтому мы разводим то, что считаем приятным маленьким пламенем, и отступаем, чтобы посмотреть, как оно распространяется. Ведь мы думаем, что мир сух, как стог сена в засуху — ему нужно лишь наше маленькое вспыхивающее пламя, чтобы завестись. Мы же обнаруживаем, что мир больше похож на сырое болото. Он не вспыхивает — наше маленькое пламя попадает на влажные участки, и, не имея достаточно жара, чтобы высушить воду, оно гаснет. Миссионеры, бывавшие среди диких племен Африки, говорят, что самое удивительное для обычного дикаря — это простой акт зажигания спички. Эти люди и их предки веками добывали огонь только после долгого и терпеливого трения двух палок друг о друга. Часто требовались многие часы этого изнурительного трения, прежде чем они могли получить хотя бы тление на конце палки, а затем раздуть его в пламя. Здесь же, от одного чирканья, эта «волшебная палочка» производила эффект часов тяжелого труда! Один дикарь украл коробок спичек и попытался «покрасоваться» перед друзьями. Он мог хорошо разжечь маленькое пламя спички, но пытался развести огонь из больших бревен или сырых палок прямо от спички. Конечно, маленькое пламя спички могло распространиться только на вещи своего размера. Вы не можете перебросить пламя с искорки на гигантское бревно, если последнее не пропитано маслом или порохом.

Две вещи недавно напомнили мне об этом. Мой молодой друг, Генри Баркман, пришел на днях с речью, которую он должен был произнести перед каким-то политическим обществом. Когда человек вполне доволен своим литературным произведением, он ходит, излучая доказательства своего восхищения. Когда вы станете такими же старыми, как я, вы узнаете эти признаки. Я знал, что Генри чувствует, что создал нечто грандиозное — один из тех великих всплесков ментального пламени, которые время от времени поджигают мир. И все же ни один честный человек, за исключением, возможно, его матери, сестры или возлюбленной, не мог бы вообразить, что общество споткнется или хотя бы на мгновение остановится при ее произнесении. Генри произнесет ее громким голосом и с множеством жестов, а затем будет ждать, пока мир вспыхнет. Когда пожара не будет, он почувствует, что метал бисер перед свиньями, хотя на самом деле он бросил свою спичку в сырую кучу больших палок, где она на мгновение зашипела и погасла. Молодежь не может понять, сколько долгих лет изнурительного труда требуется, чтобы расколоть и расщепить эти большие палки и высушить их огнем веры, прежде чем спичка сможет разжечь пламя, а затем, спустя годы, человек, который бросает спичку, получает кредит, принадлежащий терпеливым работникам, которые молча кололи и сушили дрова. Я пытался сказать Генри, что когда Линкольн произнес свою речь в Геттисберге, мало кто осознавал, что она станет классикой. Потребовалось новое поколение, способное оглянуться назад сквозь смягчающую дымку лет, чтобы дать ей достойное место в американском сознании. Генри не мог этого увидеть. Когда молодежь знала взгляд, обращенный в прошлое? Это мудро, что молодежь всегда должна смотреть вперед.

Все эти мысли были у меня в голове, когда мы приближались к последнему этапу нашего пути в Старквилл, штат Миссисипи. Этот приятный город лежит к западу от железной дороги Mobile & Ohio — на своей собственной боковой дороге. Когда я был там 37 лет назад, путь вился через то, что казалось глушью, с редкими хижинами негров. Теперь это казалось одной непрерывной полосой фермерских деревень или пастбищ с мятликом. В прежние годы улицы Старквилла были просто лентами грязи или пыли, в зависимости от времени года. Я знал человека, который приехал в город в ноябре и купил пустую повозку. Он не мог довезти ее домой до следующего апреля, такой глубокой была грязь. Теперь главная улица была такой же гладкой и твердой, как Бродвей, а прочные каменные дороги расходились по всей округе. Улицы были плотно заставлены автомобилями. Здесь, как и в Кентукки, я видел людей, едущих на настоящих верховых лошадях, которые быстро семенили, как кресло-качалка на четырех живых ногах. Это было похоже на кинофильм, снятый по какой-то старой сказке, и неудивительно, что годы отступили, и я вернулся в памяти к тем старым дням.

Именно в 1883 году я окончил сельскохозяйственный колледж и отправился «реформировать и поднимать Юг». С тех пор я слышал, как мотив или дух такого авантюрного предприятия называют по-разному: «наглость», «дерзость», «нервы», «самоуверенность» или «глупость», с добавлением различных сильных прилагательных к последнему! И все же, оглядываясь назад, я чувствую, что, хотя, возможно, все эти термины были уместны, они не охватывают сути. У меня были поверхностные знания той науки, которую можно было преподать в те дни. У меня была великая, непреходящая вера в силу образования, способную поднять людей и сделать их свободными. Несколькими годами ранее я отказался от мысли когда-либо стать кем-то, кроме обычного рабочего, потому что у меня не было подготовки, которая позволила бы мне делать что-то хорошо. Мне казалось, что сельскохозяйственный колледж дал мне почти чудесную помощь, которая пришла к человеку с помраченным разумом. Кто мог бы винить юность за чувство, что великая радость и сила образования могут действительно сдвинуть горы депрессии и проблем? Мне говорили, что главными активами Миссисипи являются «почва, климат, характер и решимость гордой и хорошо воспитанной расы приучить свои руки к труду!» Это определенно соответствовало моему запасу материальных активов, и поэтому я приехал, чтобы зажечь Юг амбициями и видением.

Хорошо помню тот день, когда я вошел в небольшое кирпичное здание, где печатался «Южный журнал животноводства». Полковник О’Брайен и сержант Хилл осмотрели меня. Полковник О’Брайен был высоким и прямым — солдат до мозга костей. Сержант Хилл был невысоким и толстым. Вы бы не подумали, но он был с Форрестом, когда они захватили форт Пиллоу. Замечание сержанта Хилла было таким:

«Еще один из этих литературных чудаков, готов поспорить».

Полковник О’Брайен был более практичен.

«Иди, подавай бумагу в пресс, а потом складывай эти газеты».

И почти прежде, чем я осознал это, моя работа по подъему Юга началась. Полагаю, вы могли бы назвать меня «полезным гражданином». Я подавал бумагу в пресс, набирал текст, подметал офис, занимался рассылкой, работал боевым редактором, пытался петь в церковном хоре, преподавал «ораторское искусство», был питчером в городской бейсбольной команде и заполнял колонки газеты душераздирающими передовицами. По крайней мере, они волновали меня, если не оказывали никакого эффекта на других читателей. Это были дни, когда жизнь была в радость. В некоторые дни случался небольшой приток подписок, и, возможно, приходила крупная реклама. Время от времени в город приезжал какой-нибудь бейсбольный клуб, и наши ребята отправляли их домой в поражении и позоре. Эти случаи были яркими пятнами в календаре, но в ярком лексиконе юности они были ничем по сравнению с великими передовицами, которые я строчил за тем побитым и шатким столом в углу. Среди прочего, я в одиночку и без посторонней помощи сорвал забастовку рабочих в этом городе. Об этом говорил весь город, но мне это казалось очень незначительным делом по сравнению с великой передовицей о «Будущем Юга», которую я написал в тот штормовой день на рождественской неделе.

Это возвращается ко мне сейчас, когда я пишу это. В те дни все «завязывали» на рождественской неделе, и мы не печатали газету. И все же мы все, казалось, приходили в мастерскую на несколько часов каждый день как часть нашего «праздника». Было холодно и сыро, грязь почти до бедер. Полковник О’Брайен развел огонь в камине, и они с сержантом Хиллом стояли перед ним, покуривая трубки и рассказывая военные истории. Полковник О’Брайен рассказывал, как он слышал, как солдаты у своих костров по ночам говорили, что это «война богатых и драка бедных». Сержант Хилл рассказывал об индейце, который отправился за патокой и клеем, чтобы сделать из них валики для печати, и как в результате янки захватили печатное оборудование. Я должен буду рассказать вам эту историю как-нибудь. И пока эти два старых ветерана мысленно оставались на земле, я был на высотах, развивая славное будущее для «Солнечного Юга». И при последнем росчерке пера я прочистил горло и прочитал это этим старым солдатам. И, честно говоря, я не уловил юмора в этом. Эти два человека отдали все, что у них было — молодость, амбиции, деньги и надежду — своему краю. Им предстояло тихо ходить все оставшиеся дни среди руин и меланхолии поражения. А тут был я, без малейшего представления о том, что жизнь должна была значить для южан, с энтузиазмом мальчика, изливающий мечты о будущем, которое казалось даже за пределами видения Исаии. Велика юность и славны ее пророческие видения. Как бы то ни было, старые солдаты позволили своим трубкам погаснуть, пока они слушали.

«Прекрасно, — сказал сержант Хилл. — Великолепно. Полагаю, через 40 лет ты отправишь нас всех на небеса?»

«Прекрасно, — сказал полковник О’Брайен. — Прекрасно. Надеюсь, я буду здесь, чтобы увидеть это; но сегодня я видел в городе того сборщика счетов за бумагу из Нового Орлеана. Мы не можем оплатить его счет. Ему придется уехать ночным поездом. Лучше закрыть офис». И они вышли в грязь, и я знал, что, пробираясь по улице, они смотрели друг на друга, как люди, которые чувствуют жалость к какому-то слабоумному безумцу, вышедшему перед толпой с мыслью или поступком, который называют неортодоксальным. А я запер дверь и сидел перед огнем, полируя ту передовицу. Коллекторы могли колотить в дверь, бумага и чернила могли закончиться — что были эти жалкие материальные вещи для того, чьи окрыленные мысли должны были спасти страну? Конечно, я все спланировал в ту ночь и пошел домой, поднимаясь далеко над туманом и дождем и ударяясь головой о звезды! Разве я не знаю, как Генри Баркман чувствовал себя по поводу своей великой речи? Дай ему небо философию, чтобы с терпением перенести день, который в конце концов настал для меня, когда мне пришлось осознать, что я вовсе не «подниматель»! И все же проклят тот, кто с насмешкой отказал бы юности в той славной глупости, с которой он

“Longs to clutch the golden keys;

To mold the mighty state’s decrees

And shape the whisper of the throne!”

И теперь, 37 лет спустя, от всех этих мечтаний ничего не осталось. Полковник О’Брайен и сержант Хилл ответили на последний призыв.

“They know at last whose cause was right

In God the Father’s sight!”

Старина Сол, чернокожий человек, который крутил пресс, ушел вместе с ними. Много лет назад «Южный журнал животноводства» был поглощен более сильным изданием. Сомнительно, чтобы во всем городе или округе можно было найти старый экземпляр газеты. Те великие передовицы, которые я забирался в облака, чтобы написать, были, очевидно, слишком тонкими и легкими для этого мира. Они все уплыли далеко от человеческого разума. Маленькое здание, где мы зажгли свечу, которая должна была сжечь все предрассудки и депрессию на Юге, кажется, занято под негритянский отель или пансион. Маленькая мастерская, где (с Солом на рукоятке пресса, а я подавал бумагу) мы производили то, что считали ментальным пиром, теперь является кухней, где коровий горох, бекон, зелень и кукурузный хлеб составляют более существенную пищу, чем та, которую мы когда-либо подавали в типографской краске. Это больше не был формирователь общественного мнения.

«К каким низким применениям мы можем вернуться, Горацио».

И все же небо было голубым, день был прекрасным — видение сбылось. Я хотел бы, чтобы полковник О’Брайен и сержант Хилл могли стоять перед старым зданием и оглядываться вокруг. Больше не море грязи, а гладкие, твердые тротуары. Тротуары были заставлены автомобилями. Красивые деревья затеняли улицы, так что город казался деревней Новой Англии с шестью поколениями за плечами. Снаружи, простираясь во все стороны, был густой, красивый ковер из мятлика и клевера. Кое-где был молодой человек в форме Американского Союза. В хранилищах банков лежали большие пачки облигаций Свободы. И седовласый человек на углу улицы сказал мне следующее:

«Вы обнаружите, что именно те штаты, которые шестьдесят лет назад пытались расколоть Союз, в будущем окажутся теми самыми, которые должны будут удерживать его вместе».

И все же позвольте мне сказать Генри Баркману и миллионам тех, кто чувствовал то же самое по поводу своей речи, что никто во всем городе не помнил моих прежних передовиц или великой работы «Журнала». Моя литературная работа была развеяна так же полностью, как облака, среди которых она была сочинена. В конце великого торжественного вручения дипломов колледжа на сцену вышел человек с большим букетом цветов и поклонился в мою сторону. Я не привык к тому, чтобы в меня стреляли словесными букетами, но признаюсь, что подумал: «Вот где моя вдохновляющая редакционная работа оценена по достоинству. Все приходит к тому, кто умеет ждать».

Но этот оратор, как и все остальные, никогда не подозревал, что я когда-либо пытался «поднять Юг». Он сказал, что я вошел в молодую жизнь города и меня вспоминают с любовью, потому что я играл в бейсбол с мастерством и научил это сообщество подавать крученый мяч!

И позвольте мне сказать Генри Баркманам, которые читают это, что урок всего этого — самая правдивая вещь, которую я знаю. Многие люди уходили в жизнь, как рыцари в крестовый поход, вооруженные тем, что они считают славным оружием. Спустя годы люди не могут вспомнить, каким было его оружие, но он проникал в их сердца чем-то простым, обыденным, что казалось глупым по сравнению с его великими делами. Никто не помнил моих «детищ разума», хотя они были забальзамированы в чернилах и колыбель в печатном станке. Но я придал кручение бейсбольному мячу, преодолел силу тяжести и заставил мяч увернуться за угол, и моя память остается свежей 40 лет! Ни один из моих старых подписчиков не говорил о газете, но семеро из старого бейсбольного клуба, седые или лысые, близорукие или страдающие ревматизмом, но все еще с прежним пламенем юности, собрались вместе.

Думаю, вы, люди постарше, поймете мою мысль. Для пользы Генри Баркмана и его друзей, пожалуй, я не могу сделать ничего лучше, чем процитировать следующее:

«Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых; и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное».

КАК ЖИВЕТ ДРУГАЯ ПОЛОВИНА

«Тогда я начал думать, что это очень верно, как обычно говорят, что одна половина мира не знает, как живет другая половина».

Это было написано Франсуа Рабле более 500 лет назад. Это настолько верно, что вошло в язык как пословица или «старая поговорка». Мы слышим это снова и снова во всех слоях общества. Это правда, что подавляющее большинство из нас не имеет представления о жизни или жизненных амбициях великого мира за пределами нашей собственной маленькой долины мыслей. Я полагаю, что эта неспособность понять «другую половину» — одна из вещей, которые больше всего разобщают людей и препятствуют какому-либо честному сотрудничеству. Это основа большей части той горькой нетерпимости, которую «правящие классы» всегда использовали, чтобы держать огромную массу людей в подчинении. Много лет назад какой-нибудь старый лорд или барон строил сильный замок на холме и заставлял фермеров на многие мили вокруг верить, что он их «защищает». Поэтому они строили его замок бесплатно, отдавали своих сыновей в его солдаты и трудились на земле, чтобы он мог жить в праздности. И от чего он их «защищал»? Да от другой группы фермеров в нескольких милях оттуда, которые точно так же содержали другую банду бездельников-головорезов в другом сильном замке. Этим двум группам фермеров не нужно было «защищаться» друг от друга. У них были те же потребности, те же обиды и те же желания. Если бы их оставили в покое, чтобы они поняли друг друга и работали вместе, у них не было бы проблем, и они вели бы более счастливую и гораздо более процветающую жизнь. А так они не понимали, «как живет другая половина», и поэтому воевали, когда должны были брататься.

Я нахожу много такого же чувства между городскими жителями и фермерами — потребителями и производителями. Они не понимают, как «живет другая половина», и находят недостатки там, где должны были бы, с точки зрения любой экономии, работать вместе. Ваш горожанин думает, что у фермера легкая работа и что при нынешних высоких ценах он загребает деньги лопатой. Либо это, либо он медленно соображающий работяга — своего рода низшее существо, которое не знает ничего лучше, чем нести груз, который другие взваливают ему на спину. Он «хребет страны», конечно, во время политической кампании — но хребет — это просто механическое приспособление, если отделить его от мозга. А средний фермер считает городского рабочего или пригородного жителя хапугой — получающим гораздо больше, чем он зарабатывает, и работающим короткие, легкие дни. Это далеко не всегда хапужничество и легкость. Многие из этих городских рабочих должны преодолевать мили до своей работы, и некоторые из них работают дольше, чем средний фермер. Многие из них почти ничего не откладывают, и волк всегда рыщет у двери. Между этими двумя классами дело в том, что они не знают, «как живет другая половина», и эта неспособность понять создала форму нетерпимости, которая разделяет два класса примерно так же, как старые бароны разделяли группы фермеров много лет назад.

И нечто подобное нехватки терпимого понимания разделило классы фермеров. Зерновые фермеры, животноводы, молочники, садоводы и фруктоводы — все они временами думают, что у них самая тяжелая доля. Вопрос рабочей силы, рынки или погода, кажется, все оборачиваются против них. Например, молочники обычно думают, что их доля тяжелее, чем у других. Они должны работать изо дня в день в любую погоду и в тяжелых условиях. Я знаю об этом, потому что работал на молочной ферме, где условия были очень тяжелыми. И все же я также знаю, что в это время года у среднего молочника хорошая работа по сравнению с жизнью рыночного садовника или фруктовода. На нашей собственной ферме дождь шел каждый день и ночь в течение многих дней. Зайдите на поле сахарной кукурузы или помидоров и собирайте урожай под проливным дождем, или собирайте ранние яблоки, пока листва похожа на большую губку. Затем отсортируйте и упакуйте, погрузите грузовик и поезжайте под дождем на рынок, стойте под дождем и продавайте груз разносчикам и дилерам, а затем спешите домой для еще одного раунда той же работы. Фрукты и овощи почти так же скоропортящиеся, как молоко, и должны быть немедленно отправлены. Молочник заранее знает, что принесет его молоко. Цена может быть не той, которую он считает правильной, но он знает за недели или месяцы вперед, на что он может наверняка рассчитывать. Мы никогда не знаем, когда начинаем, что принесет наш товар. Мы должны брать то, что можем получить за скоропортящиеся фрукты. Мы знаем, что мы уже потратили и что должен принести каждый груз, чтобы вернуть наши деньги. На данный момент кукуруза примерно равна по цене прошлогодней, помидоры ниже, яблоки как минимум на 30 процентов ниже и так далее. У молочника есть свои проблемы, но пусть он займется этой работой на месяц, и он поймет, что «есть и другие». Почти так же я могу показать, что у картофелеводов, фермеров, выращивающих сено и зерно, овцеводов и всех остальных есть свои проблемы — и притом тяжелые. Если бы фермеры могли лучше понимать эти вещи и осознавать, что в каждой так называемой «легкой работе» есть свои шипы и кнопки, в мире было бы больше терпимости, а это единственное, что может когда-либо привести к истинному сотрудничеству и справедливому обращению.

Почти то же самое верно и для бизнеса. На днях мы столкнулись со странным случаем. Город Патерсон, штат Нью-Джерси, — хороший рыночный город. Работа хорошо оплачивается, и рабочие — люди, которые легко тратят деньги. Это город многих пород и рас людей. На рынке вы, вероятно, услышите больше языков и диалектов, чем использовалось в Вавилонской башне. Большая часть фермерской продукции распространяется разносчиками — большинство из них иностранного происхождения. Они проницательные и неутомимые работники. Я никогда не могу понять, когда они спят. Ночь за ночью они приходят на рынок, чтобы купить продукцию, и день за днем — в жару и холод, в дождь или солнце — вы видите, как они гоняют своих лошадей по улицам и переулкам — всегда добродушные, всегда с улыбкой. Что ж, мы продали Спот, нашу черную корову, одному из этих людей — итальянцу. Томас вел с ним дела уже несколько лет. Мы продали ему много товаров — он всегда за них платил. Он частично оплатил корову, выдав, пожалуй, самый примечательный на вид чек, который я когда-либо видел. Он был на первоклассный банк, выписан неразборчивым почерком и подписан двумя именами. Мы уже проводили несколько подобных через наш банк, поэтому я внес его, как обычно. Через несколько дней он вернулся неоплаченным.

Томас и я поехали в Патерсон той ночью, чтобы узнать, в чем дело. Я хотел бы, чтобы некоторые из вас, чья жизнь прошла полностью в деревне, могли увидеть, как «живет эта другая половина». Этот человек жил на боковой улице. Нижняя часть его дома была оборудована под маленький магазинчик. В маленьком заднем дворе было несколько молочных коз, небольшая стая цыплят и сарай, в котором стояли две лошади. Под небольшим, грубым навесом из досок стояла старая Спот, пережевывая зеленые стебли кукурузы. Мужчина был крупным, приятным на вид итальянцем. Вы бы по его внешности сочли его честным человеком. Там был выводок детей — восемь или девять, я бы сказал — и приятная маленькая жена, которая носила последнего ребенка с собой во время работы. Когда ему предъявили опротестованный чек, этот человек просто улыбнулся и замахал руками. Он не умел его читать! Двое маленьких мальчиков — старшему, возможно, 12 лет — казались единственными членами семьи, которые могли читать и писать по-английски. Они прочитали отцу документ о протесте и дали ему понять. Он только улыбнулся и развел руками, как люди, которые говорят плечами. Эти двое маленьких мальчиков выписали чек и подписали его за своих родителей. Они либо не рассчитали свой банковский баланс, либо рассчитали его неправильно. Не было никакой попытки мошенничества, и чек в конечном итоге будет оплачен. Казалось, это все, что было. Эти маленькие мальчики, через государственную школу, представляли все, что эти пожилые люди знают о великой деловой жизни Америки.

Я знаю немало американцев, чьи родословные восходят к Плимутской скале. Если бы кто-то из них позволил чеку пройти таким образом, я бы загрузил старую Спот прямо в грузовик и отвез ее домой. Томас знал этого человека, его репутацию и его способ ведения бизнеса. Он заплатит, и через несколько дней развозки он пополнит свой банковский счет, и тогда чек пройдет. Поэтому мы пожали ему руку и поехали домой. Но именно так «живет другая половина». Этот мужчина и женщина приехали в чужую страну слишком поздно, чтобы получить бизнес-образование. Они могут работать и планировать, но должны зависеть от тех маленьких мальчиков, чтобы вести дела, требующие бухгалтерии или банковского дела. Все, что мальчики знают об американском бизнесе, — это то, что они узнают в государственных школах. Я хотел бы, чтобы вы видели, как был выписан тот чек — и все же любой старый клочок бумаги может стоить больше, чем позолоченный сертификат, если за ним стоит подлинный характер. Мне говорят, что в большинстве фабричных городов банки ведут немало счетов, подобных этому; на самом деле, значительная часть бизнеса ведется примерно таким образом. Говорят, что некоторые из мелких производителей не ведут никакой бухгалтерии, которая позволила бы им рассчитать подоходный налог! Есть люди, которые не могли бы купить у нас корову или кошку в кредит, в то время как другие могли бы получить любой кредит, который им нужен, прямо по их лицу и репутации.

Есть еще одна вещь в этой сделке, которая заинтересует молочников. Мы обнаружили, что старая Спот дает около 18 кварт молока в день на корме из зеленых стеблей кукурузы и небольшого количества зерна. Это молоко будет продаваться как минимум за 18 центов. Корова может жить в том маленьком сарае до середины декабря, или около 120 дней. За это время она даст 1500 кварт или больше, что при 18 центах означает 270 долларов, а затем ее можно будет продать как минимум за 90 долларов на говядину! Это составляет 360 долларов валового дохода за одну корову за четыре месяца. Ее корм будет в основном состоять из отходов ботвы и стеблей овощей и небольшого количества зерна. За ней будут хорошо ухаживать, каждый день чистить и расчесывать, и сделают ее комфортной. Таким образом, не половина коров знает, «как живет другая половина». Кто-то возьмет эти цифры, умножит их на 25 и покажет, какие огромные доходы получают наши молочники. Дело в том, что этот человек может держать только одну корову с прибылью. Если бы он держал две, дополнительные расходы на корм съели бы его прибыль. Поэтому мы вихрем помчались домой через сумерки, думая, что мельком увидели немного жизни другой половины, и это заставило меня почувствовать нечто большее, чем милосердие к моим ближним. Когда вы задумываетесь о том, что американская государственная школа значит для этой семьи, вы осознаете огромную ответственность, которая идет вместе с образованием. Мы едва ли можем быть слишком осторожными в том, чему учат наши школы и как они этому учат. Интересно, сколько из нас, если бы нас пересадили в какую-то чужую страну, были бы готовы передать свой бизнес нашим детям и позволить им вести его так, как они научились делать это в школах! Думаю, мы все были бы более терпимыми и разумными, если бы позволили нашим детям принести нам больше духа юности и больше надежды на будущее. Дождь прекратился, небо прояснилось, ветер высушил траву, и на лужайке перед домом наша огромная армия детей танцевала и играла, как будто не было такой вещи, как гниль помидоров, мокрая кукуруза и низкие цены. Думаю, что эти препятствия казались бы намного легче, если бы мы могли выйти и потанцевать с детьми. Интересно, где, по дороге, мы перестали это делать.

ИНДЕЙЦЫ ПОБЕДИЛИ

День благодарения — это время для физического пиршества и ментального поста. Под последним я имею в виду попытку обдумать некоторые жизненные проблемы, которые приходят как своего рода тень, когда мы вспоминаем все наши милости. Куча этих проблем всплыла у меня через облако воспоминаний, когда я сидел, положив ноги на бетон и подняв воротник.

Это был серый, сырой, жалкий день — как оказалось, хорошая индейская погода. Казалось, солнце закрыло лицо одеялом в одном из тех приступов депрессии, когда возникает импульс скрыть лицо от человеческих глаз. Около 12 000 человек сгруппировались — нагромоздились ярус за ярусом — вокруг большого поля, размеченного длинными белыми полосами. Это была холодная толпа, ибо все держали ноги на бетонном полу. С одной стороны, преданная маленькая группа студентов колледжа кричала и пела свои песни, но по большей части эта огромная толпа сидела с холодными глазами и беспристрастно. С одной стороны поля был всплеск яркого цвета, где сидела группа невозмутимых индейцев, завернутых в большие красные одеяла. Прямо напротив них была другая группа людей в зеленых одеялах. Между ними, в центре поля, была запутанная масса из 22 крепких парней в красном или зеленом, все сражались за владение футбольным мячом.

Ах, футбольный матч! Что делает этот так называемый фермер, тратя часть цены бочки яблок, когда он должен быть на работе? Конечно, это мое право сказать: «Это мое дело, если я хочу», но я отвечу, сказав, что я обновлял свою юность и изучал человеческую природу. Вы не можете улучшить ни одну из этих операций для человека моего возраста. Где-то на 250 миль ближе к канадской границе мальчик был одним из 1000 кричащих молодых маньяков, которые отправили этих одетых в зеленое парней навстречу индейцам. Он не смог приехать, но написал мне: «Обязательно посмотри игру; это будет персик». Как производитель персиков, я интересуюсь всеми новыми сортами, и этот, безусловно, оказался одним из них. Надо сказать, что эти одетые в зеленое парни спустились со своих холмов с высокомерным духом, нося гордость так же заметно, как они будут носить свои первые высокие шляпы. Они не проиграли ни одной игры, но растоптали два величайших колледжа в стране. Они представляли ту часть, где можно найти самых чистокровных белых американцев. Еще одна победа, и никто не смог бы отрицать их хвастовство, что они могут поставить любую другую футбольную команду на голову. Поэтому они вышли маршем на поле, очень воздушные, очень уверенные и полностью убежденные в великом превосходстве белого человека!

Я очень мало знаю о футболе. Когда я играл, это было больше похоже на игру в салки, чем на человеческий таран. Здесь, однако, был раунд великой человеческой игры, который заставил бы любого задуматься. Здесь были представители двух рас, готовые схватиться. Подавляющее большинство белых тысяч, которые наблюдали за ними, были равнодушны — ибо нью-йоркская аудитория состоит из стольких рас и языков, что в ней мало чувств. Вокруг меня, однако, казалось, стояли сотни смуглых, темных людей, чьи глаза блестели, когда они наблюдали за игрой. Вы не могли осознать, сколько их было с индейской и негритянской кровью, пока не был представлен такой тест белой и красной рас. Тогда вы начали осознавать, что на самом деле означает расовый вопрос, когда так называемая низшая раса получает шанс проверить свою настоящую мужественность на условиях равенства.

Это стало бы темой для великого историка, когда эти молодые люди выстроились для игры. Белые выбежали уверенные и гордые. Почему бы и нет? «Ставки» были в их пользу, их послужной список был лучше, как и их раса, которая считалась таковой. Индейцы лениво побрели на свои места и прошаркали через свои движения, молча и без большого проявления уверенности. Мне пришло в голову, что совсем не исключено, что несколько веков назад предки этих парней сталкивались друг с другом при совсем других обстоятельствах. Фрэнсис Паркман, историк, рассказывает о знаменитой битве в верхней долине Коннектикута. Белые поселенцы построили частокол в качестве защиты от бродячих банд французов и индейцев. Однажды этот форт был атакован такой бандой, которая спустилась по долине, захватывая пленных и добычу. Это была дикая борьба, но белые люди держались, и наконец француз вышел вперед с белым флагом для переговоров. Он фактически предложил купить запас кукурузы, так как у них закончилась еда, а затем отступить. В том сером тумане, с моими ногами на бетоне, я мог закрыть глаза и увидеть предков этих футболистов. Суровые белые люди с ружьем в руке, выглядывающие из-за частокола, и молчаливые красные люди, бесшумно выползающие из леса, чтобы сложить свою добычу на виду — как цену за кукурузу. Иней на листьях говорил им, что приближается зима со всем своим холодом и опасностью. Здесь были предметы первой необходимости — огромная сделка. И все же в тени леса были пленники — мужчины, женщины и дети — и белые поселенцы держались за них. Ибо в то время, если не сейчас, Новая Англия знала ценность человека для нации. Он был намного выше доллара, даже если женщины и дети были бы заботой и опасностью.

В некотором смысле, частица духа тех суровых старых бойцов жила в сердцах этих облаченных в зеленое парней, спустившихся с этих исторических старых холмов. В тот миг, по крайней мере, они тоже знали цену человеку. Это выражалось в их маленькой группе певцов и запевал, ведомых извивающимися «чирлидерами» — славой и гордостью старого доброго колледжа на холме. Вы не смогли бы купить ни одного из этих парней и за 1 000 000 долларов.

С другой стороны, эти неуклюжие и ширококостные индейцы, казалось, имели в своих сердцах нечто подобное. Молчаливые и бесстрастные, они на мгновение словно отбросили свое университетское обучение и вернулись к свободной, дикой жизни, сохранив лишь дисциплину, которую им дали авторитет и университетская подготовка. Интересно, думал ли кто-нибудь из этих краснокожих, выстраиваясь на поле, что именно отсутствие этой суровой дисциплины стоило им страны и едва не уничтожило их расу? Люди, способные играть в эту игру в футбол, никогда не отдали бы остров Манхэттен и не позволили бы горстке белых людей изгнать их с побережья. Более 1000 человек, каждый с горячей каплей индейской или негритянской крови в жилах, надеялись и молились, чтобы в этой современной битве краснокожие смирили гордыню Манхэттена, подобно тому как их предки потеряли остров. Из серого тумана, казалось, вышагивали призраки крепких голландцев, худощавых янки и безмолвных, бесшумных индейцев, чтобы наблюдать за этим более честным состязанием.

По сигналу мяч был выбит далеко на поле белым человеком, чьи предки, возможно, прибыли еще с Хендриком Гудзоном. Его поймал краснокожий, чьи предки могли быть королями или вождями, в то время как предки белого человека были европейскими крестьянами. Он побежал назад с мячом, чтобы стать основанием кучи из 10 борющихся бойцов, и игра началась. Вам придется найти кого-то другого, чтобы описать игру. Я не понимаю ее достаточно хорошо. Две группы игроков выстроились друг против друга, и одна сторона пыталась смять другую или прорваться с мячом. Снова и снова повторялся этот яростный удар, и происходило нечто странное и неожиданное. У индейцев не было группы певцов или чирлидеров, их не подбадривали хорошенькие девушки, у них не было гордости превосходящей доминирующей расы, но молча и решительно они оттесняли белых. Это было тяжело. Эти парни в зеленом умирали достойно. Был один худощавый человек, который взял мяч и пробежал сквозь индейцев, как его предки могли бежать сквозь строй, но они повалили его. Дюйм за дюймом белых оттесняли за линию. Воздух, казалось, был полон красных одеял, ибо те запасные на боковой линии словно вернулись в века, возвращаясь домой после сезона на тропе войны. И все же зеленые певцы продолжали кричать и выкрикивать свой вызов. Затем белые совершили великий рывок и заставили индейцев отступить, сурово сражаясь за другую линию. К концу первой половины счет был 10:7 в пользу белых. «Все кончено», — сказал человек, сидевший рядом со мной. «Они вернутся и растопчут индейцев, ведь у белых всегда больше выносливости». Человек неподалеку с бронзовым оттенком кожи посмотрел на нас взглядом, который было не очень приятно видеть. Игроки вернулись, и все началось снова. Было великое топтание, но неожиданного рода. Эти сутулые и неуклюжие индейцы внезапно превратились в человеческих тигров, и чистая правда в том, что они и перехитрили, и просто прошлись по облаченным в зеленое белым. Остановить их было невозможно. Все крики, пение, чувства и «расовое превосходство» пошли прахом. Ибо здесь гордость и высокомерный дух столкнулись с разрушением, и велико было падение их. И все же я гордился тем, как эти белые парни встретили свою судьбу. Они были слишком самоуверенны и упустили то, что называют «психологическим преимуществом» над врагом. Индейцы держали их у столба с горящим огнем, ибо никто не знает, что означала бы победа прямо там для старого доброго колледжа, затерянного среди холмов. И все же, лицом к лицу с судьбой, жестокой, безмолвной и неумолимой, те парни никогда не дрогнули, а продолжали сражаться. Они нравились мне больше в поражении, чем в своей легкомысленной самоуверенности перед игрой. Когда все закончилось, они поднялись из грязи поражения и издали свой университетский боевой клич. Возможно, в нем было несколько треснувших и скомканных нот, но это был прекрасный дух и достойное принятие поражения. Рядом индейцы размахивали одеялами и издали еще один университетский клич. И 1000 или более человек с той горящей каплей крови в жилах отправились домой с сияющими лицами и блестящими глазами, с лучшими мечтами о будущем своей расы. Ибо они сделали бремя белого человека о превосходстве тяжелой ношей.

Мои футбольные дни позади. Нет смысла рассказывать, какие великие дела я совершил 30 лет назад. Этот век требует доказательств, а я не могу их предоставить. Если бы моя воля, я бы внедрил футбол, бейсбол, баскетбол, пушбол и все другие честные и организованные игры в каждом сельском городке. Я бы организовал лиги и соревнования и заставил бы сельских детей играть. Вы когда-нибудь задумывались о том, что работа, долгая и непрерывная, ради нас самих и наших детей, не научила нас организовывать или использовать наши силы вместе так, как мы должны? Это правда. Организованная игра сделает больше для объединения наших детей ради совместной работы, чем что-либо, что я могу придумать. Она даст дисциплину, которая нам нужна. Двое из этих парней в зеленом поставили индейца на голову и закрутили его, как волчок. Это была часть игры. Он добродушно поднялся и занял свое место в строю. Представьте, что сделал бы его дед! Один белый парень бежал с мячом, и двое индейцев боднули его, а другой схватил за ноги. Парень просто держался за мяч. Это была дисциплина и тренировка самообладания. Наступите на ногу горожанину в переполненном вагоне, и он захочет подраться. Нашим сельским жителям нужна такая дисциплина и дух, прежде чем они смогут конкурировать с организованным бизнесом. Если бы я мог распоряжаться, я бы приучил наших сельских детей к такой же преданности родному городу или району, какую проявили эти университетские парни на поле. Скажите мне, если можете, как этого можно добиться сейчас иначе, как через организованную и честную игру для наших детей. Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Работа — это основа жизни, и она должна стать фундаментом характера. Организованная и честная игра — это еще одна необходимость, как я вижу это сейчас, и я думаю, что ее развитие и твердое руководство станут одной из величайших сил в созидании жизни в сельской местности.

ОТЕЛЬ АЙКА СОЙЕРА

Это было в прошлом году, как я помню, примерно в это время, один из детей задал мне странный вопрос:

«Какой день был самым благодарным из всех, что ты видел?»

Что ж, я видел, как приходят и уходят около 20 000 дней, и каждый из них приносил дюжину поводов для благодарности. Иногда, когда стрелки часов ползут по кругу на ферме «Надежда», я думаю, что день, который они фиксируют прямо сейчас, — едва ли не лучший из всех. Я проводил День благодарения в грязи, в снегу, на болоте, на горе, в переполненном городе, на уединенной ферме — практически при любых условиях, которые можно назвать. Я от всего сердца благодарил за печеные бобы, соленую свинину, хлеб и сыр, индейку и все остальное, но сегодня вечером перед камином все они как-то меркнут по сравнению с тем опытом в отеле Айка Сойера.

Они застряли в грязи — со сломанной осью — на болоте в Северном Мичигане. В те дни никто и не мечтал об автомобиле. Вы переправлялись через болото и ручей примитивным старым способом. Это был богатый мужчина средних лет, лесопромышленник, и его молодая жена. Как этот крепкий, твердый, как сосновый сучок, человек выбрал эту изнеженную и эгоистичную девушку, я не могу понять. Она поехала с ним в лес в одну из его деловых поездок, и тишина днем и шепот сосен ночью наполнили ее ужасом. Грубый, крепкий мужчина внезапно увидел, что, в отличие от его первой жены, эта девушка — не помощница и партнер, а игрушка, оранжерейный цветок, который не может жить его жизнью или помогать в его битвах. У него была крупная сделка, требовавшая всех его сил, но эта девушка не могла понять или помочь ему. Она умоляла и плакала, чтобы вернуться к «цивилизации», и они были на пути домой. И в этом уединенном месте ось экипажа сломалась, оставив их в грязи.

Это был один из тех серых, меланхоличных дней, которые, кажется, лучше всего подходят к представлению о Дне благодарения в Новой Англии. Теперь наступали сумерки, и на болоте сгущались темные тени. Женщина выбралась из грязи и встала на бревно у обочины. Она плакала от разочарования, ибо рассчитывала добраться до железной дороги в тот вечер и провести День благодарения в далеком городе — вдали от этой пустынной глуши. Ее муж договаривался со старым фермером, который в конце концов согласился оттащить сломанный экипаж обратно в кузницу для ремонта.

«У меня есть приют для скотины, — сказал он, — но не для человека, так что я не могу вас принять. В четверти мили вниз по дороге Айк Сойер держит нечто вроде отеля».

Он вытащил экипаж из грязи и двинулся обратно по дороге. Нам ничего не оставалось, как искать отель. Возможно, вы видели, как сильный, способный человек доходит до кризиса в своей жизни, когда его внезапно осеняет, что женщина, которую он выбрал, в конце концов сделана из обычной глины, в ней мало того духа или мужества, которые, как мы почему-то думаем, должны быть присущи породистому человеку. Это была очень печальная, несчастная маленькая женщина и грустный, молчаливый крупный мужчина, которые шли через грязь вверх по песчаному холму в поисках отеля. Им не за что было благодарить, и все же, если бы они только знали, им предстояло найти самую ценную вещь в жизни в этой пустынной глуши.

За поворотом дороги мы увидели длинное, беспорядочно построенное здание, обветшалое и требующее ремонта. Над дверью висела выцветшая вывеска: «Отдых фермеров». На маленьком крыльце прямо под этой вывеской сидела беловолосая женщина в инвалидном кресле. Перед домом маленький человек с лысой головой и парой огромных очков, примостившихся на кончике носа, гонялся по двору за большим петухом породы плимутрок. Старики не заметили нас, и мы остановились на дороге, чтобы понаблюдать за ними. Старик наконец загнал петуха в угол у садового забора и понес его, хлопающего крыльями и кудахчущего, к старушке. Она внимательно осмотрела его и, очевидно, одобрила выбор, ибо старик, все еще держа петуха, вкатил инвалидное кресло в дом, а затем, взяв топор, направился к колоде для рубки дров как раз в тот момент, когда мы свернули с дороги. Мы так напугали его, что он уронил петуха. Серая птица не стала приветствовать нас, а метнулась в тени. Он взлетел на насест в курятнике, откуда старик легко достал его чуть позже.

Вы, возможно, видели старые картинки, где владельцы сельских отелей кланяются и расшаркиваются перед прибывающими гостями. Айк Сойер не мог играть эту роль. Он просто посмотрел на нас поверх очков и потер руки.

«Проходите, — сказал он. — Мы с Энни можем вас устроить». Затем он повел нас в старый дом. Было уже темно, и старик зажег лампу, чтобы мы могли осмотреться. Старушка не встала со своего кресла, но улыбнулась в знак приветствия.

«Не хожу уже 10 лет, — объяснил ее муж. — Я играю роль ног, а она — рук, и вместе мы отлично справляемся».

Старик засуетился и развел огонь в большом камине. Молодая женщина вошла в бедное старое здание с сердитой гримасой недовольства на лице. Все это было так убого и отвратительно — быть вынужденной остаться в этом уединенном, ужасном месте. Когда огонь вспыхнул и наполнил комнату теплым светом, я заметил, что гримаса исчезла, и она сидела, глядя на старушку с изумленными глазами. Она ушла в свою комнату на мгновение, но вскоре вернулась, чтобы сесть у огня и наблюдать, как миловидная старушка «играет роль рук». По другую сторону камина, молчаливый и сильный, ее муж сидел, наблюдая за женой глазами, полуприкрытыми густыми, кустистыми бровями.

Я видел, как повар в закусочной стоит в своей маленькой будке и быстро готовит еду, и я видел шеф-повара, зарабатывающего почти столько же, сколько президент, изящно работающего на своей огромной кухне, но ничто никогда не сравнится с тем, как готовился тот обед, когда Энни играла роль рук, а Айк — ног. Айк пододвинул маленький столик перед женой и по ее зову принес муку, молоко и все, что ей было нужно для приготовления бисквитов. Он стоял рядом с ее креслом, пока тонкие пальцы делали свою работу. Время от времени он клал руку ей на плечо, а однажды коснулся ее прекрасной головы. Словно забыв о гостях, Энни улыбалась ему в ответ — прекрасная улыбка, которая вызвала странное выражение на лице молодой женщины, сидевшей и наблюдавшей за ними. Сначала это было похоже на насмешливую ухмылку. Затем появилось озадаченное, любопытное выражение — первый слабый проблеск мысли о том, что этот старик и старушка, пройдя через свои беды, через свое одиночество, нашли и сохранили то самое драгоценное из всех земных благословений — любовь!

Когда парень съел более 60 000 обедов, как я в свое время, это должно быть очень выдающееся представление, чтобы запомниться, как выступ или колышек. За все свои дни я никогда не смогу забыть тот ужин в освещенной огнем комнате, где Айк играл роль ног, а Энни — рук и мозга. Айк развел ревущий огонь в кухонной плите. Затем он принес корзину картофеля, и Энни отобрала лучшие для запекания. Он пришел с ароматной коричневой ветчиной и нарезал ломтики под ее присмотром, она измеряла тонким пальцем, чтобы убедиться, что они не слишком толстые. Она сама нарезала хлеб, выбрала яйца для жарки, смешала подливку и, казалось, знала по шипению на сковороде, когда ветчина была готова. Айк пододвинул ее кресло к столу, чтобы она могла расстелить скатерть и расставить приборы. Затем по слову он подкатил ее кресло к окну, где цвели полдюжины растений. Она срезала два маленьких букетика и положила их рядом с тарелками гостей. Айк принес ветчину с яйцами, большой, рассыпчатый печеный картофель, коричневые бисквиты и яблочный пирог. В ее городском доме слуга подошел бы к даме и нежно объявил:

«Обед подан!»

Айк Сойер, когда Энни кивнула в знак одобрения, просто пригласил:

«Садитесь и ешьте!»

Все было так просто и по-человечески, что казалось совершенно естественным, когда недовольная и капризная молодая женщина взяла маленький букетик у тарелки мужа и приколола его к его пиджаку. Она даже похлопала его по плечу, точно так же, как Айк делал с Энни. Мы все были готовы начать, когда Айк, стоя у кресла Энни, снял свои огромные очки и поднял руку.

«Я не знаю, кто вы и являетесь ли вы церковными людьми, но мы с Энни всегда делаем каждый день временем для благодарения».

Затем в глубокой тишине, под аккомпанемент лишь треска огня и приглушенных ночных звуков, старик склонил голову и вознес свою молитву. Он молился, чтобы «странник в наших воротах» обрел мир и силу и продолжил свой путь, благодарный за все благословения жизни. Под теми густыми кустистыми бровями глаза сильного, богатого человека светились странным светом. Молодая жена взглянула на него, и насмешка исчезла с ее лица. Затем Айк снова стал хозяином, засуетился, предлагая нам съесть еще немного того или другого, и при каждом слове похвалы возвращался к своему стандартному объяснению:

«Это она — Энни играет роль рук, а я — ног. Все знают, что у рук больше мастерства, чем у ног».

После ужина крупный мужчина и его жена стояли у окна, глядя в сырую, мрачную ночь. После небольшого колебания он нежно обнял ее. Она не отстранилась, как делала, когда он пытался утешить ее на болоте, а, наоборот, прижалась ближе. После того как Айк убрал посуду, поймал и ощипал серого петуха, мы все сидели перед огнем и разговаривали. Несколькими проницательными вопросами лесопромышленник вытянул из Айка его историю. Много лет назад они с Энни владели хорошей фермой в Нью-Йорке. Там они услышали о чудесном новом городе, который должен был быть построен в Северном Мичигане. Там должен был возникнуть город, приближалась железная дорога, и удача должна была парить на золотых крыльях над этим благословенным местом. Странно, как люди вроде Айка и Энни не могут понять, насколько им нужны дом, старые друзья и старые места, чтобы сделать жизнь полноценной. Они не из того теста, из которого делают первопроходцев, но они не могут этого осознать и слушают правдоподобные мечты, гоняясь за невозможным. Так Айк и Энни продали ферму и приехали основывать великий город. Он так и не был основан. Железная дорога прошла в 20 милях к западу. Среди кустарниковых дубов можно было найти несколько гниющих колышков с надписями «Бродвей», «Клэй-стрит» или «Лейк-авеню». Болото и лес отказались быть цивилизованными. Айк построил свой отель в ожидании людской волны, которая принесет ему процветание. Она так и не пришла, и лишь грубый, беспорядочно построенный дом остался как обветшалое надгробие Города Опилок. Из всех первопроходцев остались только Айк и Энни — последние из всех — празднующие свой счастливый День благодарения!

«Почему бы вам не продать все и не переехать в какой-нибудь город?» — спросил практичный лесопромышленник.

«Ну, сэр, это было бы слишком далеко от дома! Мы с Энни знаем это место — каждый его уголок. Каждый скрип дерева по ночам навевает воспоминания. Мы просто часть этого места. А маленькая девочка похоронена там, у ручья. Мы не могли бы уйти от этого, правда?»

«Но разве здесь не ужасно одиноко?»

Это спросила молодая женщина, и именно Энни мягко ответила ей.

«Нет, потому что у нас отличная компания. У меня есть Айк, а у него — я. Все эти долгие годы испытали нас. Мы знаем друг друга и довольны. Каждый День благодарения мы встречаем счастливее, чем прежде, потому что знаем, что наши последние годы будут нашими лучшими годами».

Богатый человек посмотрел на Айка и Энни с выражением безнадежной зависти на лице. Его жена мягко кивнула и сидела, глядя в огонь, пока Айк не дал нам ясно понять, что 10 часов вечера — время отхода ко сну в «Отдыхе фермеров».

Мы остались на наш обед в честь Дня благодарения, и серый петух, фаршированный каштанами и хлебными крошками, вполне мог бы встать на блюде, чтобы прокукарекать в ответ на расточаемые ему похвалы. До полудня было мрачно и пасмурно, но как раз когда мы подошли к столу, солнце пробилось сквозь облака. Длинный луч солнца проскользнул в окно, упав на белоснежные волосы Энни. Айк поспешил убрать ее кресло из-под солнца, но богатый человек попросил Айка оставить ее там, ибо я думаю, что что-то в этой солнечной картине вернуло его в детство — куда большинство людей отправляются в День благодарения.

И вскоре после обеда фермер подъехал к дороге на экипаже. Ось была починена, а лошади отдохнули. Мы все пожали руки Айку и Энни. Мне предстояло идти своей дорогой, а другим гостям — покинуть наш маленький мир.

Энни на мгновение задержала руку молодой девушки.

«Дорогая, я надеюсь, что ты скоро вернешься в город к своим друзьям, где тебе не будет так одиноко. Должно быть, тебе здесь тяжело».

Девушка на мгновение заколебалась, а затем положила руку на плечо мужа.

«Джон, значило бы для тебя очень много, если бы мы вернулись прямо в лагерь, чтобы ты мог закончить свои дела?»

«Да, значило бы, но я боюсь...»

«Тогда мы не поедем домой сейчас, но мы вернемся, пока ты не закончишь. У меня был прекрасный День благодарения. Я бы предпочла остаться в лесу».

И они повернули назад и поехали через болото. Вечером накануне она говорила, что всегда будет ненавидеть место, где несчастный случай сделал отель Айка Сойера необходимостью. Теперь, проезжая мимо него, она улыбнулась и ущипнула мужа — трюк, которому она, должно быть, научилась у Энни. И так они продолжили путь сквозь солнечный день «самого благодарного дня в их жизни». Они думали о рабочей силе в «Отдыхе фермеров» — о ногах и руках!

И мысль в их умах снова и снова складывалась в слова:

«Из своей бедности, из своих бед и одиночества этот мужчина и эта женщина нашли друг друга и тем самым обрели самую прекрасную и драгоценную вещь в жизни — любовь!»

ПОЛИТИКА СТАРОГО ВРЕМЕНИ

«Что не так с этой политической кампанией?»

Старик, который помнит общественные события задолго до Гражданской войны и даже раньше, задал этот вопрос на днях. Он сказал, что эта кампания больше напоминает ему съезд воскресной школы. Никто не дерется, и очень редко используются такие эпитеты, как «лжец», «вор» или «негодяй». В наши дни, кажется, никого не волнует, кто будет избран. Мы все слишком заняты попытками оплатить наши счета. Старик сетовал на потерю силы и интереса у этого поколения. Он думал, что это тихое безразличие означает, что как нация мы потеряли свою политическую энергию. Побывав в некоторых из тех битв старого времени, я не могу полностью с ним согласиться. Правда, кажется, что мало людей проявляют интерес, но они проголосуют в этом году, и я думаю, что спокойное и вдумчивое изучение, которое большинство из них проводит, окажется столь же эффективным, как большой шум и волнение, которые у нас были раньше. Мы просто делаем вещи иначе сейчас. Сделало ли нас лучше как граждан то огромное волнение тех старых политических дней — вопрос, который давно озадачивает меня. Я знаю, что в те нервные и напряженные дни мы совершали много глупостей как часть «политики». С другой стороны, мне иногда хочется, чтобы наши люди могли так же сильно взволноваться из-за дани, которую мы платим спекулянтам, как мы делали в те старые дни из-за тарифов и вопроса рабства.

Я хорошо помню, как участвовал в кампании между Гарфилдом и Хэнкоком. Демократы чувствовали, что их обокрали на президентских выборах 76-го года, но поскольку они не выдвинули Тилдена повторно, республиканцы называли их трусами. Я на время бросил колледж, чтобы поработать наемным работником у фермера в западном штате, и мы, безусловно, отлично провели время. Этот фермер был старым солдатом; он был хорошим рассказчиком и высокого мнения о своих подвигах. Когда вы находили такое сочетание 40 лет назад, вы натыкались на ярого партийца. Жена этого человека была демократом, потому что ее отец был им. Она была одной из тех маленьких черноглазых женщин, которые приобретают привычку доминировать в школьном классе, а затем концентрируют эту привычку, когда берут класс из одного ученика дома. Ее брат жил на соседней ферме. Он стал республиканцем, потому что хотел быть избранным клерком округа. Стоило заплатить за вход, чтобы посидеть у огня в какой-нибудь штормовой вечер и услышать, как эта женщина поджаривает этих двух республиканцев на огне своего языка. Они были крупными мужчинами, вполне способными постоять за себя в любом обычном споре, но эта маленькая женщина подавляла их, как раньше своих учеников азбуки. Достаточно было заставить любого молодого человека задуматься о женитьбе на успешной учительнице, увидев, как эта маленькая женщина указывает пальцем на своего крупного мужа и говорит:

«А теперь, Джон Крэндалл, не смей говорить, что это неправда!»

И Джон не смел, хотя с точки зрения его политической религии это могло быть гнусной фальсификацией. Однажды, после особенно жесткого выпада, мы с Джоном копали картошку, и он немного выговорился:

«Скажу тебе одно: любой, кто женится на хорошей учительнице, рискует жизнью — своей политической жизнью, во всяком случае!» — и он вонзил вилы в землю, как будто пронзал демократа! «И все же, — добавил он, выбрасывая отличный куст картофеля, — иногда мне кажется, что это стоит риска».

Мое огромное сожаление в том, что эта леди не дожила до празднования Девятнадцатой поправки! С бюллетенем в руке она внесла бы волнение даже в эту скучную кампанию!

Мы работали весь день и ходили спорить большую часть ночи во время той жаркой кампании. Имена, которыми мы называли демократов, здесь не стоит повторять. Другая сторона ходила с кусками мела, рисуя цифры «321» на каждом заборе, здании или камне. Это представляло сумму денег, которую, как говорили, украл генерал Гарфилд. Республиканцы маршировали в процессиях, неся пару комбинезонов, привязанных к шесту, олицетворяющих одного из кандидатов от демократов. О, это была «кампания просвещения», без сомнения! А потом проголосовал Мэн! Джон и его шурин разыгрывали Мэн как свой козырь.

«Подожди, пока не услышишь новости из старого штата Соснового дерева. Как голосует Мэн, так голосует и Союз!»

Джон был так уверен в этом, что даже его жена немного опасалась. На следующий день после выборов в Мэне мы с Джоном сеяли пшеницу на холме вдали от дороги. В те дни не было телефонов, и новости доходили медленно — мы были в восьми милях от города. Поздно вечером мы услышали шум с дальней дороги. Это Пелег Леонард гнал свою старую белую лошадь по дороге на полной скорости и во все горло распевал старую предвыборную песню:

“Wait for the wagon! Wait for the wagon!

Democratic wagon, and we’ll all take a ride!”

Требование запрета в те дни ограничивалось несколькими «дикими фанатиками», и Пелег не был одним из них, особенно в те редкие случаи, когда демократы получали шанс покричать. Мы видели, как он остановился перед домом и замахал руками, рассказывая новости Саре.

«Дело плохо. Неужели Мэн отвернулся от нас?» — сказал Джон, глядя, как празднующий едет дальше.

Обычно в такие дни у нас был холодный ужин, но теперь мы увидели дым, валящий из кухонной трубы, и рог протрубил на полчаса раньше обычного. Мы с Джоном поставили лошадей, умылись у насоса и вошли на кухню, как могут идти только два подавленных республиканца. Видите ли, для демократов все было не так плохо. Они привыкли к поражениям и не делали громких заявлений. Я был молод тогда, а молодость интенсивно партийна. С того дня я голосовал за четыре разных партийных списка и горжусь тем, что я не «зашоренный».

Сара была в своем лучшем черном шелковом платье и белом фартуке с кружевными краями. Она приготовила горячие бисквиты, подала свое знаменитое сливовое варенье и даже сняла сливки с целой крынки молока, чтобы подать густые сливки.

«Мэн стал демократическим! — крикнула она. — Ура Хэнкоку! Хлеб и вода достаточно хороши для республиканцев в этот час триумфа, но я знаю, что жирные яства покажутся вам обоим желчью. Садитесь и пируйте, потому что страна в безопасности!»

Физически этот ужин был идеален. Никогда не было более изысканных горячих бисквитов, лучшего сливового варенья или более вкусной холодной курицы! Духовно это был самый грустный и удручающий обед в истории. Мы съели все. Я могу вернуться в те годы и увидеть, как тот крупный фермер грызет половину курицы под командованием своей жены. Вы помните «Короля Роберта Сицилийского» в поэме Лонгфелло:

“The world he loved so much

Had turned to dust and ashes at his touch.”

Так было и с бедным Джоном. Та прекрасная курица на вкус была точно как ворона, пока Сара сидела рядом и «втирала» нам это. О, политика, где те чары, которые мы раньше видели в твоем лице?

Мы с Джоном, конечно, медлили с делами в тот вечер. У нас не было большого желания идти и слушать новости. Наконец Сара подошла к двери и позвала нас.

«Слушай, — сказал Джон мне, когда мы направились к дому, — ты учишься в колледже. Ты когда-нибудь изучал логику или то, что называют психологией?»

«Хотя я не эксперт ни в том, ни в другом предмете, я знаю, что они означают».

«Ну, теперь, предположим, твоя жена набросилась бы на тебя так, как бы ты использовал эти знания, чтобы заставить ее замолчать? В чем польза образования, если оно не помогает тебе сохранить мир в семье?»

Поэтому я неразумно сказал Джону, что он должен сказать своей жене, что женщина по закону получает гражданство от своего мужа. Это гражданство — суть политики; следовательно, жена должна по закону принадлежать к партии своего мужа. Я теперь старше годами и знаю, что не стоит давать мужчине аргументы в споре с женой. Выборы в Мэне, однако, довели нас до отчаяния. Поэтому Джон вошел с очень уверенным шагом и развил мои аргументы. Он был весьма впечатляющим, когда уверял ее, что закон гласит, что женщина приобретает свои политические принципы от мужа. Однако это не сработало.

«Не рассказывай мне! Я не выходила замуж за принципы, когда выходила за тебя. Как мужчина может дать какие-то принципы своей жене, если у него самого их никогда не было? Мой отец был демократом, и я переняла политику от него. Он был лучшим человеком, который когда-либо жил, и ты это знаешь. Я наследую свою политику, я — я не вышла за нее замуж!»

Правда в том, что отец Сары был старым военным демократом, которого соседи чуть не вываляли в дегте и перьях, но одна из спасительных черт современной цивилизации — тот факт, что отец женщины всегда бессмертен — никогда не нуждается в защите — его добродетели самоочевидны, в то время как ее муж — смертный, который едва ли может надеяться стать хорошим гражданином, кроме как через долгие годы терпеливого служения! Его единственная надежда — в будущем, когда у него появится собственная дочь.

А Генри Уилкинс, брат Сары, баллотировался на пост клерка округа. Мы провели собрание в кузнице, где мы с Джоном и двумя фермерами были избраны делегатами на съезд округа. Мы все отправились в административный центр округа в субботу днем, чтобы выдвинуть список кандидатов. Последнее, что мы услышали от Сары, было:

«Теперь, Генри, если тебя выдвинут по этому списку отступников, я знаю одного человека, который не проголосует за тебя, и это Джон Крэндалл. Я не позволю ему голосовать, даже если ему придется пролежать в постели весь день!»

Вопреки тому, что говорят некоторые «анти», женщина всегда осуществляла политическую власть.

Когда мы добрались до города, мы обнаружили, что «аптечная клика» контролирует ситуацию. Это была небольшая группа политиков во главе с Джейкобом Сполдингом. Это был «Таммани-холл» округа Оук. Эта клика решила выдвинуть гробовщика с западной стороны округа на пост клерка. Большинство фермеров были готовы сдаться, как только Джейк Сполдинг скажет слово, ибо он обычно раздавал мелкие политические должности. Я был молод и неопытен в политике и готов к борьбе. Мне было больно видеть, как та огромная толпа фермеров готова отказаться от борьбы, когда такой большой, толстый скот, как Джейк Сполдинг, и несколько его приспешников качали головами. Поэтому я собрал наших делегатов и предложил пойти прямо туда, где был Джейк, и «поговорить начистоту» с ним. Странно, но Джон Крэндалл был единственным моим открытым сторонником. Дома Джоном помыкали, пока он не стал как ягненок, но выведите его к людям, и подавленные чувства в ягненке превратили это невинное животное в льва. Так что мы настояли на своем, и около 25 из нас промаршировали по улице к зданию суда, где в кабинете шерифа окружной комитет составлял список кандидатов.

Можно было подумать, что на кону судьбы нации, когда мы входили в ту комнату. Половина наших делегатов была готова сдаться, когда Джейк Сполдинг посмотрел на нас поверх очков.

«Что вам нужно?»

Доктор Уокер был нашим представителем, а у Джейка Сполдинга была ипотека на его дом. Можно было видеть, как эта ипотека выглядывает из-за каждого предложения речи доктора. По сути, он спросил тех политиков, не будут ли они так любезны выдвинуть Генри Уилкинса на пост клерка округа. Джейку не потребовалось много времени, чтобы поставить нас на место.

«Нет; делегаты на этом съезде выдвинут Хирама Грина. Здесь ничего не выйдет. Просто вставайте в строй и работайте на великую старую Республиканскую партию! А теперь, парни, доброго дня; мы заняты».

Несколько наших делегатов направились к двери. Они были хорошо дисциплинированными солдатами. Я — нет, и я сделал то, что большинство из них сочло очень глупым поступком. Прежде чем я осознал, я уже был впереди и произносил речь Джейку Сполдингу. В то время никто никогда не слышал о 35-центовом долларе. Слова «спекулянт» не было в языке; но я думаю, что дал понять, что эти фермеры здесь, чтобы выдвинуть Генри Уилкинса или «развалить» съезд. Оглядываясь назад, я думаю, что это был самый смелый и очевидный «блеф», когда-либо предпринятый на сельском съезде. И Джон Крэндалл стоял рядом со мной и хлопал своими большими руками, пока остальные делегаты не забыли свой страх и не присоединились. Когда я закончил, нам ничего не оставалось, как выйти из здания суда.

Затем они набросились на меня с печалью и гневом. Каждый теперь станет отмеченным человеком. Они никогда не смогут получить никакой должности от Джейка Сполдинга. Даже Генри, кандидат, чувствовал, что я повредил его шансам, ибо если бы он молчал, возможно, он мог бы договориться стать заместителем клерка. Но Джон Крэндалл поддержал меня.

«Хорошо, — сказал он; — я боец. Выходи прямо на съезд и задай им еще. Я буду голосовать за Генри, пока последний человек не выйдет».

Но эти робкие сердца не знали, что происходило внутри кабинета шерифа. Когда наша делегация вышла, окружной комитет сидел и смотрел друг на друга.

«Парни, — сказал Джейк Сполдинг, — похоже, они настроены серьезно. Мы не можем позволить этому распространиться. Думаю, нам придется принять Генри!»

В здании суда была большая толпа, и съезд прошел как хорошо смазанная машина. Они выдвинули шерифа и судью по делам о наследстве, а затем председатель спросил:

«Есть ли номинации на пост клерка округа?»

Я прочистил горло и встал с: «Мистер председатель», — но никто не обратил на меня особого внимания. Председатель повернулся к трибуне и сказал:

«Я предоставляю слово судье Сполдингу», — и вот большой, толстый босс уже на ногах.

«Мистер председатель, — сказал он, — сегодня наша славная страна живет или умирает! Великая старая Республиканская партия на испытании. Каждый патриот нужен в этот великий кризис. Го! Израиль, каждый к своим шатрам! Поэтому я с большим удовольствием выдвигаю этого великолепного фермера, этого несравненного патриота, этого популярного гражданина, Генри Уилкинса из городка Адамс. Я прошу вас во имя нашего славного гражданства провести его с триумфом!»

Я стоял там всю речь, слишком ошеломленный, чтобы сесть, пока Джон Крэндалл не дернул меня вниз. Тогда я понял, что блеф сработал. А после съезда я встретил Джейка Сполдинга перед зданием суда. «Молодой человек, — сказал он, — если решишь обосноваться в этом округе, дай знать. У меня будет для тебя небольшая работа».

Мы все поехали домой в повозке кандидата. Сара ждала нас у ворот.

«Ну, как все прошло?»

«Выдвинут аккламацией, — сказал Генри. — Джон и этот молодой человек сделали это. Они заставили Джейка Сполдинга пойти на попятную!»

«Джон?»

Если бы какая-нибудь актриса могла вложить в одно слово презрение и удивление, которые Сара вложила в имя своего мужа, ее состояние было бы сделано. И мы с Джоном стояли там, как пара прогульщиков, ожидающих вердикта.

«Это то, что я сказал. Джон был великолепен. Если бы не он, я бы проиграл». И Генри поехал дальше.

«А теперь вы двое, ленивые республиканцы, выходите и доите коров».

Мы пошли, но когда вернулись, кухонная плита ревела, и Сара как раз вынимала противень с бисквитами. На плите были ветчина и яйца.

«А теперь садитесь и ешьте. Если я должна быть сестрой клерка округа, я хочу знать все об этом. Теперь, Джон, расскажи мне, как это случилось».

Ах, но это были счастливые дни политики. Удивляетесь ли вы, что мы, старики, считаем нынешнюю кампанию чем-то вроде помоев — во многих отношениях?