Непоследовательность в расстановке дефисов и написании слов в оригинальном документе сохранена.

Очевидные опечатки были исправлены. Полный список см. в конце данного документа.

ИСТОРИЧЕСКИЙ МАТЕРИАЛИЗМ

ИСТОРИЧЕСКИЙ МАТЕРИАЛИЗМ И ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ КАРЛА МАРКСА. Автор: БЕНЕДЕТТО КРОЧЕ

ПЕРЕВОД К. М. МЕРЕДИТ

С введением А. Д. ЛИНДСЕЯ, члена и преподавателя Баллиол-колледжа, Оксфорд

ЛОНДОН: GEORGE ALLEN & UNWIN LTD. RUSKIN HOUSE, MUSEUM STREET, W.C. НЬЮ-ЙОРК : : : : : : : : : THE MACMILLAN CO.

Впервые опубликовано Howard Latimer Ltd. 1914. Передано George Allen & Unwin Ltd. 1915. [ВСЕ ПРАВА ЗАЩИЩЕНЫ]

1. Предмет эссе: книга Лабриолы подразумевает, что исторический материализм не является философией истории: различие между философией истории и философствованием об истории: причина, по которой эти понятия смешивались: материалистическая теория истории в изложении Лабриолы не является попыткой установить закон истории: это противопоставляется теориям монистов и телеологов: утверждение Энгельса о том, что это новый метод, ошибочно: новое содержание, а не новый метод.

CONTENTS

Introduction
ix

CHAPTER I

Concerning the Scientific Form of Historical Materialism
 

 
2. Исторический материализм — это совокупность новых данных, которые осознает историк: не утверждает, что история — это не что иное, как экономическая история, и не предоставляет теорию истории: это просто исследование влияния, которое экономические потребности оказывали на историю: этот взгляд не умаляет его важности.

2

 
3. Вопросы о взаимосвязи между историческим материализмом и социализмом: единственная возможная связь заключается в специальном историческом применении: отношение исторического материализма к интеллектуальной и моральной истине: проливает свет на влияние материальных условий на их развитие, но не доказывает их относительность: абсолютная мораль — необходимый постулат социализма.

12

 
1. Отношение между книгой профессора Штаммлера об историческом материализме и марксизмом: различие между чистой экономикой и общей исторической экономикой: социализм не зависит от абстрактной социологической теории: классификация социальных наук по Штаммлеру: его определение общества: социальной экономики: социальной телеологии: природа социальной науки Штаммлера не предоставляет абстрактной социологии: социальная экономика должна быть либо чистой экономикой, примененной к обществу, либо формой истории.

21

CHAPTER II

Concerning Historical Materialism Viewed as a Science of
 Social Economics

 
«Капитал» — абстрактное исследование: его общество — это не то или иное общество: рассматривает только капиталистическое общество: допущение эквивалентности между стоимостью и трудом: различные взгляды на значение этого закона: является ли он постулатом или стандартом сравнения: вопрос о ценности этого стандарта: не является моральным идеалом: рассматривает экономическое общество постольку, поскольку оно является работающим обществом: показывает особый способ, которым проблема решается в капиталистическом обществе: выводы Маркса из него.

25

CHAPTER III

Concerning the Interpretation and Criticism of Some
 Concepts of Marxism

I. OF THE SCIENTIFIC PROBLEM IN MARX'S 'DAS KAPITAL'

 
Марксистская экономическая теория не является общей экономической наукой, а трудовая стоимость — не общая концепция стоимости: отказ Энгельса от общего экономического закона: абстрактные концепции, используемые Марксом, являются концепциями чистой экономики: отношение экономической психологии к чистой экономике: чистая экономика не разрушает историю или прогресс.

48

II. MARX'S PROBLEM AND PURE ECONOMICS (GENERAL ECONOMIC
 SCIENCE)

 
Исторический материализм — канон исторической интерпретации: канон не подразумевает предвосхищения результатов: вопрос о том, как Маркс и Энгельс понимали его: трудность правильного установления и метод его осуществления: как его понимают марксисты: их метафизическая тенденция: примеры смешения концепций в их трудах: исторический материализм не имеет имманентной ему особой философии.

66

III. CONCERNING THE LIMITATION OF THE MATERIALISTIC THEORY
 OF HISTORY

 
Социализм и свободная торговля не являются научными дедукциями: устаревшая метафизика старой теории свободной торговли: основа современных теорий свободной торговли не является строго научной, хотя и является единственно возможной: желаемое — это не наука, как и не является таковым осуществимое: научный закон применим только при определенных условиях: элемент дерзости во всяком действии.

77

IV. OF SCIENTIFIC KNOWLEDGE IN FACE OF SOCIAL PROBLEMS

 
Значение фразы Маркса «бессилие морали» и его замечания о том, что мораль осуждает то, что уже осуждено историей: глубина философии Маркса несущественна: позиция Канта не превзойдена.

93

V. OF ETHICAL JUDGMENT IN FACE OF SOCIAL PROBLEMS

 
Рекапитуляция: 1. Оправдание марксистской экономической теории как сравнительной социологической экономики: 2. Исторический материализм — просто канон исторической интерпретации: 3. Марксистская социальная программа не является чистой наукой: 4. Марксизм не является ни внутренне моральным, ни антиморальным.

106

VI. CONCLUSION

 
Критика Лабриолой метода и выводов предыдущих эссе получила ответ: его критика носит исключительно деструктивный характер: тенденция других мыслителей приходить к сходным выводам.

115

CHAPTER IV

Recent Interpretations of the Marxian Theory of Value
 and Controversies Concerning Them

I

 
Значение фразы «кризис марксизма»: взгляд Сореля на эквивалентность стоимости и труда в основном согласуется с изложенным выше взглядом: попытка исследовать прибыль независимо от теории стоимости: это невозможно: прибавочный продукт то же самое, что прибавочная стоимость.

120

II

 
Представленная здесь интерпретация предполагает принятие основных принципов Маркса: необходимое снижение нормы прибыли при гипотезе технического прогресса: две последовательные стадии смешаны Марксом: точнее, снижение величины прибыли: Маркс предполагает, что произошло бы увеличение капитала: это был бы тот же капитал и увеличение нормы прибыли: снижение нормы прибыли обусловлено другими причинами.

131

CHAPTER V

A Criticism of the Marxian Law of the Fall in the Rate of
 Profits

 
Необходимость более полного определения экономического принципа: причины, по которым механистическая концепция ошибочна, экономический факт поддается оценке: не может быть шкалы ценностей для конкретного действия: экономический факт — это факт человеческой деятельности: различие и связь между удовольствием и выбором: экономический факт — это факт воли: знание — необходимое условие воли: различие между техническим и экономическим: аналогия логики и эстетики: полное определение экономического факта.

142

CHAPTER VI

On the Economic Principle

TWO LETTERS TO PROFESSOR V. PARETO

I

 
Разногласия (1) по поводу метода (2) постулатов: (1) в экономическом методе нет ничего произвольного, аналогия с классификационными науками ошибочна: (2) метафизический постулат о том, что факты человеческой деятельности тождественны физическим фактам, ошибочен: определение практической деятельности постольку, поскольку она допускает определение: моральная и экономическая деятельность и одобрение: экономическое и моральное раскаяние: экономическая шкала ценностей.

159

II

 
ВВЕДЕНИЕ. Содержание

174

Index of Names
187

Эссе, вошедшие в этот том, как станет очевидно, имели случайное происхождение. Они несут явные следы конкретных полемик и содержат много критики авторов, которые едва ли, если вообще, известны в этой стране. Их автор счел целесообразным собрать их в одном томе, и я уверен, что стоило перевести их на английский язык, поскольку, хотя они были написаны по разным поводам и в ходе разных споров, все они преследуют одну и ту же цель. Это попытка прояснить посредством философской критики истинное назначение и ценность труда Маркса.

Часто говорят, что дело философии — исследовать и критиковать предпосылки наук, и философия утверждает, что в этой работе она не является ненужным вмешательством, вторгающимся туда, где ее не ждут. Ибо раз за разом из-за отсутствия философской критики науки выходили за свои границы и порождали путаницу и противоречия. Разграничение между надлежащими сферами науки, истории и морального суждения — это не работа ни науки, ни истории, ни морального суждения, но может быть достигнуто только путем философской рефлексии, и философ оправдает свою работу, если сможет показать различным спорящим сторонам, что его разграничения распутают головоломки, в которые они попали, и помогут им понять друг друга.

Нынешнее состояние полемики о ценности трудов Карла Маркса, очевидно, требует подобной работы по распутыванию. Ни один честный исследователь не может отрицать, что его работа имела огромное историческое значение, и трудно поверить, что такая книга, как «Капитал», которая послужила вдохновением для великого движения, может быть лишь тканью ложных рассуждений, как утверждали некоторые ее критики. Доктрина экономического истолкования истории оживила и повлияла почти на все современные исторические исследования. В значительной части своего анализа природы и естественного развития капиталистического общества Маркс проявил себя как пророк необычайной проницательности. Более спорная доктрина классовой борьбы, по крайней мере, показала бесплодность ранней политической теории, которая мыслила только категориями индивида и его государства. Удивительная жизнеспособность марксистской теории трудовой стоимости, несмотря на все кажущиеся опровержения, которым она подверглась со стороны ортодоксальных политических экономистов, является неразрешимой загадкой, если в ней нет ничего, кроме очевидного заблуждения, которое эти опровержения разоблачают. Только великая книга могла стать «Библией рабочего класса».

Но процесс становления Библией — процесс роковой. Нельзя читать много современной марксистской литературы или обсуждать политику или экономику с теми, кто называет себя ортодоксальными марксистами, не придя к выводу, что дух церковного догматизма, ежедневно слабеющий в своем собственном доме, был пересажен в религию революционного социализма. Многим из тех, чьи глаза открылись на истину, как ее изложил Маркс, по-видимому, была дарована вера, которая есть способность верить в то, что мы иначе сочли бы неправдой, и для них экономическое истолкование истории превращается в метафизическую догму детерминистского материализма. Философ, естественно, находит камень преткновения в доктрине, которая провозглашается, но не аргументируется. Историк, однако, как бы он ни был благодарен за свет, который дало ему экономическое истолкование, восстает против теории, которая отрицает индивидуальность и уникальность истории и сводит ее к автоматическому повторению абстрактных формул. Политик, когда ему говорят об универсальном характере классовой борьбы, торжествующе указывает на тот факт, что это война, которую те, кто должен быть главными участниками, медлят признать, иначе мы не обнаружили бы рабочий класс более готовым голосовать за либерала или консерватора, чем за социалиста. Социалист при рассмотрении должен стать нетерпеливым к доктрине, которая своим фаталистическим детерминизмом делает все усилия ненужными. Если социализм должен прийти неизбежно в результате автоматического действия экономического закона, зачем все эти стремления к его осуществлению? Ответ, что политические усилия не могут ничего изменить, но могут приблизить революцию, является слишком прозрачно неадекватным решением трудности, чтобы долго кого-то обманывать. Наконец, экономист едва ли может терпеть теорию стоимости, которая, кажется, полностью игнорирует закон спроса и предложения, и с некоторым основанием заключает, что либо теория трудовой стоимости — это бессмыслица, либо Маркс говорил о чем-то совершенно отличном по своей природе от той стоимости, которую обсуждает экономика. Все эти возражения постоянно выдвигаются против марксизма и не встречают адекватного ответа. И точно так же, как скептически настроенный оратор на углу улицы утверждает, что религия, которая может заставить людей верить в историю об ослице Валаама, должна быть такой же бессмысленной, как и эта история, так и с не меньшей несправедливостью академический критик или антисоциалистический политик заключает, что социализм или, по крайней мере, марксизм — это ткань бессмысленных утверждений, если эти нелепые догмы являются его плодом.

Очевидно, необходим тот, кто распутает истинное и ложное в так называемом марксизме, и сенатор Кроче исключительно подходит для этой работы. Большая часть трудности Маркса проистекает из его отношения к Гегелю. Он находился под сильным влиянием философии Гегеля и в то же время отреагировал на нее, не прояснив для других или, возможно, для самого себя, какова была его окончательная позиция в отношении Гегеля. Сенатор Кроче — гегельянец, но критический. Его главная критика Гегеля состоит в том, что его философия имеет тенденцию затемнять индивидуальность и уникальность истории, и Кроче стремится избежать этой неясности, четко разграничивая методы истории, науки и философии. Он утверждает, что всякая наука имеет дело с абстракциями, с тем, что он в другом месте назвал псевдоконцепциями. Эти абстракции не имеют реального существования, и фатально путать систему абстракций, которую выстраивает наука, с конкретной живой реальностью. «Все научные законы — это абстрактные законы», — говорит он в одном из этих эссе (III, стр. 57), — «и нет моста, по которому можно перейти от конкретного к абстрактному; просто потому, что абстрактное — это не реальность, а форма мысли, один из наших, так сказать, сокращенных способов мышления. И хотя знание законов может пролить свет на наше восприятие реальности, оно не может стать самим этим восприятием».

Применение к доктрине исторического материализма очевидно. Она привлекает внимание к одному из факторов исторического процесса — экономическому. Этот фактор она совершенно справедливо рассматривает в абстракции и изоляции. Знание законов экономических сил, полученное таким образом, может «пролить свет на наше восприятие» реального исторического процесса, но только тьма и путаница могут возникнуть из принятия абстракции за реальность и из создания тех априорных историй стадий цивилизации или развития семьи, которые дискредитировали марксизм в глазах историков. В первом эссе и третьей части третьего эссе Кроче объясняет это различие между экономической наукой и историей и их надлежащее отношение друг к другу. Второе эссе подкрепляет это различие критикой другой попытки построить науку, которая заняла бы место истории. Историей в строгом смысле наука не является и никогда не может быть.

Как только это становится ясно понятым, можно оценить услуги, оказанные истории Марксом. Ибо Кроче считает, что экономика — это реальная наука. Экономические факторы в истории могут быть изолированы и рассмотрены сами по себе. Без такого изолированного рассмотрения их невозможно понять, а если они не поняты, наш взгляд на историю неизбежно будет неоправданно узким и односторонним. Об относительной важности экономических, политических и религиозных факторов в истории ему сказать нечего. Нет априорного ответа на вопрос, преуменьшила или преувеличила ли какая-либо школа писателей важность любого из этих факторов. Их важность варьировалась в разное время и может быть оценена в любое время только эмпирически. Остается услугой большой ценности то, что был выделен фактор такой важности, который ранее игнорировался.

Если, следовательно, экономический фактор в истории должен быть изолирован и рассмотрен отдельно, как его отличить? Ибо для взгляда Кроче на науку существенно, чтобы каждая наука имела свои собственные концепции, которые можно четко отличить от концепций других наук. Этот вопрос обсуждается в эссе III, п. 5, и более конкретно в эссе VI. Кроче особенно стремится разграничить сферы экономики и этики. Много путаницы было вызвано в политической экономии в прошлом допущением, что экономика принимает как должное, что люди ведут себя эгоистично, т.е. аморальным образом. В результате этого допущения людям приходилось выбирать между осуждением экономики или человечества. Верующий в человечество был полон осуждения этого чудовища — экономического человека, в то время как убежденный сторонник экономики предполагал, что успех экономического истолкования истории доказывает, что люди всегда эгоистичны. Единственным альтернативным взглядом казался довольно циничный компромисс, что, хотя люди иногда бескорыстны, их действия настолько преобладающе эгоистичны, что для политических целей бескорыстные действия можно игнорировать. Кроче настаивает, и, безусловно, справедливо, что экономические действия не являются моральными или аморальными, но постольку, поскольку они являются экономическими, они внеморальны. Моральная ценность действий не может быть определена их успехом или неудачей в удовлетворении людей. Ибо есть некоторые вещи, в которых люди находят удовлетворение, но которые они тем не менее судят как плохие. Поэтому мы должны отличать моральный вопрос о том, является ли такое-то действие хорошим или плохим, от экономического — является ли оно полезным или нет, является ли оно способом, с помощью которого люди получают то, что они, правильно или неправильно, хотят. В экономике, следовательно, мы просто обсуждаем эффективность или полезность действий. Мы можем спросить о любом действии, должно ли оно быть совершено вообще или нет. Это моральный вопрос. Мы можем также спросить, выполняется ли оно компетентно или эффективно: это экономический вопрос. Можно было бы утверждать, что аморально содержать питейное заведение, но также пришлось бы признать, что обсуждение наиболее эффективного способа содержания питейного заведения находится вне сферы морального исследования. Миссис Вейр из Хермистона путала экономику с этикой, когда отвечала на жалобы лорда Брэксфилда на плохо приготовленный обед, говоря, что кухарка — очень набожная женщина. Экономическое действие, согласно Кроче, является условием морального действия. Если действие не имеет экономической ценности, оно просто бесцельно, но оно может иметь экономическую ценность, не будучи моральным, и рассмотрение экономической ценности должно поэтому быть независимым от этики.

Маркс, считает Кроче, был экономистом, а не моралистом, и моральные суждения социалистов не являются и не могут быть выведены из какого-либо научного исследования экономических процессов.

Столько о критике Маркса, или, скорее, преувеличенных развитий марксизма, которые, хотя и справедливы и важны, сравнительно очевидны. Наиболее интересная часть критики синьора Кроче — это его интерпретация шибболета ортодоксальных марксистов и камня преткновения экономистов — марксистской теории трудовой стоимости с ее следствием — прибавочной стоимостью. Изложение Марксом доктрины в «Капитале» — это предел абстрактного мышления. Тем не менее, она содержится в книге, полной конкретных описаний пороков фабричной системы, морального осуждения и сатиры. Если теорию Маркса принять как отчет о том, что определяет фактическую стоимость конкретных вещей, она, очевидно, неверна. Само использование термина «прибавочная стоимость» достаточно, чтобы показать, что ее можно было и иногда принимают за стоимость, которую товары должны были бы иметь, но никто не может читать аргументы Маркса и думать, что он был озабочен стоимостью, которая должна была бы, но не существовала. Он явно занят научным, а не утопическим вопросом.

Кроче пытается найти решение, указывая на то, что общество, которое описывает Маркс, — это не то или иное реальное общество, а идеальное, в смысле гипотетического общества, капиталистическое общество как таковое. Маркс много говорит о развитии капитализма в Англии, но он не озабочен прежде всего тем, чтобы дать промышленную историю Англии или любого другого существующего общества. Он ученый и имеет дело с абстракциями или типами и рассматривает Англию только постольку, поскольку в ней проявляются характеристики абстрактного капиталистического общества. Капитализм, который он анализирует, не существует, потому что ни одно общество не является полностью капиталистическим. Далее, следует заметить, что в своем анализе стоимости Маркс имеет дело с объектами только постольку, поскольку они являются товарами, произведенными трудом. Это достаточно очевидно в его аргументации. Основа его утверждения, что всякая стоимость — это «застывшее рабочее время», заключается в том, что все вещи, имеющие экономическую ценность, имеют общим только тот факт, что на них был затрачен труд, и все же впоследствии он признает, что есть вещи, на которые не был затрачен труд, которые, тем не менее, имеют экономическую ценность. Он, кажется, рассматривает это как случайный, неважный факт. Тем не менее, очевидно, это противоречие, которое порочит весь его аргумент. Если все вещи, имеющие экономическую ценность, не имели затраченного на них труда, мы должны искать в другом месте их общую характеристику. Мы, вероятно, сказали бы, что все они имеют общим тот факт, что они желаемы и что их предложение не является неограниченным. Чистый экономист находит ключ к этому анализу стоимости в рассмотрении законов спроса и предложения, которые одни влияют на все вещи, имеющие экономическую ценность, и находит мало трудностей в опровержении теории Маркса на основе, которую предполагает его исследование.

Рассмотрение собственного аргумента Маркса вынуждает нас, следовательно, к выводу, что либо Маркс был неспособным неумехой, либо он считал факт, что некоторые вещи имеют экономическую ценность и все же не являются продуктом труда, не имеющим отношения к его аргументу, потому что он говорил об экономической ценности в двух смыслах: во-первых, в смысле цены, а во-вторых, в особом смысле, своем собственном. Это действительно подтверждается его различением стоимости и цены. Кроче, развивая этот намек, предполагает, что важность теории Маркса заключается в сравнении между капиталистическим обществом и другим абстрактным экономическим обществом, в котором нет товаров, на которые не затрачен труд, и нет монополии. Таким образом, у нас есть два абстрактных общества: капиталистическое общество, которое, хотя и абстрактно, в значительной степени актуализировано в современной цивилизации, и другое, совершенно воображаемое экономическое общество неограниченной конкуренции, которое постоянно предполагается классическим экономистом, но которое, как сказал Маркс, могло бы существовать только там, где нет частной собственности на капитал, т.е. в коллективистском государстве.

Теперь в обществе такого рода, в котором не было бы монополии и капитал был бы в распоряжении каждого в равной степени, стоимость товаров представляла бы стоимость труда, вложенного в них, и эта стоимость могла бы быть представлена в единицах общественно необходимого рабочего времени. Все равно пришлось бы признать, что час труда одного человека может быть гораздо большей ценности для общества, чем два часа другого человека, но это Маркс уже допустил. Единица общественно необходимого рабочего времени — это абстракция, и час одного человека может содержать две или любое количество таких абстрактных единиц рабочего времени. Что сделал Маркс, так это принял индивидуалистического экономиста на слово: он принял понятие экономического общества как множества конкурирующих индивидов. Только он настоял на том, чтобы они начинали на равных и, следовательно, чтобы им нечего было покупать или продавать, кроме своего труда. Расхождение между стоимостями, которые существовали бы в таком обществе, и фактическими ценами представляет собой нарушение, созданное тем фактом, что фактическое общество — это не общество равных конкурентов, а общество, в котором определенные конкуренты начинают с каким-то преимуществом или монополией.

Если это действительно ядро доктрины Маркса, оно имеет тесную связь с более простым и более знакомым утверждением, что в обществе, где господствует свободная экономическая конкуренция, каждый человек получает то, что заслуживает, ибо его доход представляет сумму, которую общество готово заплатить за его услуги, социальную ценность его работы. В этой форме предполагается, что отработанные часы единообразны, а различия в стоимости принимаются за представление различных объемов социальной услуги. В аргументе Маркса социальная необходимость принимается как единообразная, а разница в стоимости принимается за представление различий в часах работы. Хотя основное абстрактное утверждение остается прежним, большинство тех, кто утверждает, что в системе неограниченной экономической конкуренции большинство людей получают то, что заслуживают, довольно легко игнорируют существование монополии и предполагают, что этот аргумент оправдывает существующее распределение богатства. Главная цель аргумента Маркса — подчеркнуть разницу между такой экономической системой и капиталистическим обществом. Он здесь, как и так часто, обращает логику классических экономистов против них самих и утверждает, что условия, при которых могло бы иметь место чисто экономическое распределение богатства, могли бы существовать только в сообществе, где монополия была полностью упразднена, а весь капитал коллективизирован.

Кроче утверждает, что теория стоимости Маркса — экономическая, а не моральная. Тем не менее, трудно читать Маркса и, конечно, марксистов, не находя в них подтекста, что ценности, произведенные в таком экономическом обществе, были бы справедливыми. Если этот подтекст исследовать, мы наталкиваемся на важную трудность, все еще остающуюся в этой теории. Утверждение, что в системе неограниченной экономической конкуренции люди получают вознаграждение, которое заслуживают, предполагает, что справедливо, если один человек обладает большей способностью служить обществу, чем другой, он должен быть более высоко вознагражден за свою работу. Это индивидуалистический аргумент, с которым мы сравнивали Маркса, предполагает без вопросов. Но марксистская теория стоимости часто интерпретируется как подразумевающая, что количество работы — единственное основание для вознаграждения. Ибо различия в стоимости, как считается, создаются различиями в количестве труда. Но слово «количество» здесь может быть использовано в двух смыслах. Когда люди говорят, что количество работы, которую делает человек, должно определять вознаграждение человека, они обычно имеют в виду, что если один человек работает два часа, а другой один, первый должен получить вдвое больше вознаграждения, чем второй. «Количество» здесь означает фактическое время, затраченное на труд. Но в теории стоимости Маркса количество означает нечто совершенно иное, ибо час работы одного человека может, он признает, быть равен двум часам работы другого человека. Под количеством он подразумевает сумму абстрактных единиц рабочего времени. Научная теория стоимости Маркса вполне согласуется с тем, что разные способности получают разное вознаграждение; моральное утверждение, что люди должны получать больше вознаграждения, если они работают больше, и ни по какой другой причине, — нет. Уравнение работы, выполненной людьми разных способностей, путем выражения их в абстрактных единицах рабочего времени существенно для теории Маркса, но фатально для морального требования, иногда основываемого на ней.

Далее, большая трудность в допущении, что справедливо, чтобы люди разных способностей имели разное вознаграждение, проистекает из того факта, что различия в способностях имеют природу монополий. В чистом экономическом обществе высокие вознаграждения давались бы редким способностям, и хотя возможно уравнять работу редких способностей с работой обычных способностей, выразив обе как количества абстрактных единиц рабочего времени, безусловно, остается верным, что стоимость определяется не количеством абстрактного рабочего времени, застывшего в ней, а законом спроса и предложения. Там, где есть различия в способностях, есть какая-то монополия, а там, где есть монополия, вы не можете устранить влияние отношения спроса и предложения в определении стоимости. То, что вы воображаете, что устранили путем устранения капитала, который вы можете коллективизировать, упорно остается в индивидуальных различиях способностей, которые не могут быть коллективизированы.

Но здесь я вышел за пределы аргумента Кроче. Его критическую оценку работы Маркса должны судить другие, кто обладает большими знаниями о Марксе и экономике, чем я могу претендовать. Я уверен только в том, что все студенты Маркса, будь то ученики или критики, найдут в этих эссе просвещение в области, где много горьких споров привело к мало чему, кроме путаницы и неясности.

А. Д. Линдсей.

ГЛАВА I. О НАУЧНОЙ ФОРМЕ ИСТОРИЧЕСКОГО МАТЕРИАЛИЗМА. Содержание

Исторический материализм — это то, что называется модным предметом. Теория возникла пятьдесят лет назад и некоторое время оставалась неясной и ограниченной; но за последние шесть или семь лет она быстро приобрела большую известность, и вокруг нее выросла обширная литература, которая ежедневно увеличивается. В мои намерения не входит писать еще раз отчет, уже многократно данный, о происхождении этой доктрины; ни пересказывать и критиковать ставшие теперь хорошо известными отрывки, в которых Маркс и Энгельс утверждали теорию, ни различные взгляды ее противников, ее сторонников, ее толкователей, а также ее корректоров и коррупторов. Моя цель — лишь представить моим коллегам несколько замечаний относительно доктрины, взяв ее в той форме, в которой она появляется в недавней книге профессора Антонио Лабриолы из Римского университета [1].

По многим причинам в мою компетенцию не входит хвалить книгу Лабриолы. Но я не могу не сказать в качестве необходимого объяснения, что она представляется мне наиболее полным и адекватным рассмотрением вопроса. Книга свободна от педантизма и ученой болтовни, в то же время она показывает в каждой строке признаки полного знания автором всего, что было написано по этому предмету: книга, короче говоря, которая избавляет от досады полемики с ошибочными и преувеличенными мнениями, которые в ней предстают как устаревшие. У нее есть прекрасная возможность в Италии, где материалистическая теория истории известна почти исключительно в той ложной форме, которую ей придал изобретательный профессор экономики, который даже претендует на то, что является ее изобретателем [2].

1. Предмет эссе: книга Лабриолы подразумевает, что исторический материализм не является философией истории: различие между философией истории и философствованием об истории: причина, по которой эти понятия смешивались: материалистическая теория истории в изложении Лабриолы не является попыткой установить закон истории: это противопоставляется теориям монистов и телеологов: утверждение Энгельса о том, что это новый метод, ошибочно: новое содержание, а не новый метод.

I

Любой читатель книги Лабриолы, который попытается получить из нее точное понятие о новой теории истории, придет в первую очередь к выводу, который должен показаться ему очевидным и неоспоримым, и который я суммирую в следующем утверждении: «исторический материализм, так называемый, не является философией истории». Лабриола не заявляет об этом отрицании прямо; можно даже допустить, что на словах он иногда говорит прямо противоположное [3]. Но, если я не ошибаюсь, отрицание содержится неявно в ограничениях, которые он накладывает на значение теории.

Философская реакция реализма свергла системы, построенные телеологией и метафизическим догматизмом, которые ограничивали поле деятельности историка. Старая философия истории была разрушена. И, как бы в презрении и умалении, фраза «построить философию истории» стала использоваться со значением: «построить причудливую, искусственную и, возможно, предвзятую историю».

Правда, в последнее время начали появляться книги, имеющие в названии «философия истории». Это могло бы показаться возрождением, но это не так. На самом деле их предмет — совершенно иной. Эти недавние произведения не стремятся предложить новую философию истории, они просто предлагают некоторое философствование об истории. Различие заслуживает объяснения.

Возможность философии истории предполагает возможность сведения последовательности истории к общим концепциям. Теперь, хотя возможно свести к общим концепциям отдельные факторы реальности, которые появляются в истории — и, следовательно, построить философию морали или права, науки или искусства, и общую философию, — невозможно переработать в общие концепции единое сложное целое, образованное этими факторами, т.е. конкретный факт, из которого состоит историческая последовательность. Разделить его на факторы — значит разрушить его, уничтожить его. В своей сложной целостности историческое изменение не поддается сведению ни к чему, кроме одного понятия — понятия развития: понятия, пустого от всего, что составляет специфическое содержание истории. Старая философия истории рассматривала концептуальную проработку истории как возможную; либо потому, что, вводя идею Бога или Провидения, она читала в фактах цели божественного разума; либо потому, что она рассматривала формальное понятие развития как включающее в себя, логически, случайные определения. Случай позитивизма странен тем, что, не будучи столь смело воображаемым, чтобы поддаться концепциям телеологии и рациональной философии, ни столь строго реалистичным и интеллектуально дисциплинированным, чтобы атаковать ошибку в ее корнях, он остановился на полпути, т.е. на самом понятии развития и эволюции, и провозгласил философию эволюции как истинную философию истории: само развитие — как закон, который объясняет развитие! Если бы речь шла только об этой тавтологии, вреда было бы мало; но несчастье в том, что из-за слишком легкого смешения понятие эволюции часто выходит в руках позитивистов из формальной пустоты, которая принадлежит ему на самом деле, и приобретает значение, или, скорее, претендующее на значение, очень похожее на значения телеологии и метафизики. Почти религиозное помазание и благоговение, с которыми слышишь, как говорят о священной тайне эволюции, дают достаточное доказательство этого.

С таких реалистических позиций, теперь, как и всегда, любая и всякая философия истории подвергалась критике. Но сами оговорки и критика старых ошибочных конструкций требуют обсуждения концепций, то есть процесса философствования: хотя это может быть философствование, которое ведет должным образом к отрицанию философии истории. Добавляются споры о методе, возникающие из потребностей историка. Работы, опубликованные в последние годы, воплощают различные исследования такого рода, и в явно реалистическом смысле, под названием «философия истории». Среди них я упомяну в качестве примера немецкую брошюру Зиммеля, а среди нас — краткое введение самого Лабриолы. Существуют, несомненно, все еще философии истории, которые продолжают создаваться по-старому: голоса вопиющих в пустыне, которым можно даровать утешение верить в себя как в единственных апостолов непризнанной истины.

Теперь материалистическая теория истории, в той форме, в которой ее излагает Лабриола, предполагает полный отказ от любой попытки установить закон истории, обнаружить общую концепцию, под которую можно было бы подвести все сложные факты истории.

Я говорю «в той форме, в которой он ее излагает», потому что Лабриола осознает, что несколько секций материалистической школы истории склонны приближаться к этим устаревшим идеям.

Одна из этих секций, которую можно было бы назвать секцией монистов, или абстрактных материалистов, характеризуется введением метафизического материализма в концепцию истории.

Как знает читатель, Маркс, обсуждая отношение между своими взглядами и гегельянством, использовал меткую фразу, которую слишком часто понимали неверно. Он сказал, что у Гегеля история стоит на голове и что ее нужно перевернуть, чтобы поставить на ноги. Для Гегеля идея — это реальный мир, тогда как для него (Маркса) «идеальное — это не что иное, как материальный мир», отраженный и переведенный человеческим разумом. Отсюда утверждение, столь часто повторяемое, что материалистический взгляд на историю — это отрицание или антитеза идеалистического взгляда. Было бы, возможно, удобно изучить еще раз, точно и критически, эти утвержденные отношения между научным социализмом и гегельянством. Чтобы высказать мнение, которое я сформировал по этому вопросу: связь между двумя взглядами кажется мне, в основном, просто психологической. Гегельянство было ранним вдохновением молодого Маркса, и естественно, что каждый должен связывать новые идеи со старыми как развитие, поправку, антитезу. На самом деле, идеи Гегеля — и Маркс это прекрасно знал — это не человеческие идеи, и перевернуть философию истории Гегеля не может дать нам утверждение, что идеи возникают как отражения материальных условий. Перевернутая форма логически была бы такой: история — это не процесс Идеи, т.е. рациональной реальности, а система сил: рациональному взгляду противопоставлен динамический взгляд. Что касается гегелевской диалектики концепций, она кажется мне имеющей чисто внешнее и приблизительное сходство с историческим понятием экономических эпох и антитетических условий общества. Какова бы ни была ценность этого предположения, которое я выражаю с колебанием, признавая трудность проблем, связанных с интерпретацией и происхождением истории, — это очевидно, что метафизический материализм, к которому Маркс и Энгельс, начиная с крайне левого гегельянства, легко пришли, предоставил имя и некоторые компоненты их взгляда на историю. Но и имя, и эти компоненты действительно чужды истинному характеру их концепции. Она не может быть ни материалистической, ни спиритуалистической, ни дуалистической, ни монадистической: в ее ограниченном поле элементы вещей не представлены таким образом, чтобы допускать философскую дискуссию, сводимы ли они один к другому и объединены ли в одном конечном источнике. Что мы имеем перед собой, так это конкретные объекты: землю, природное производство, животных; мы имеем перед собой человека, в котором так называемые психические процессы кажутся дифференцированными от так называемых физиологических процессов. Говорить в этом случае о монизме и материализме — значит говорить бессмыслицу. Некоторые социалистические писатели выражали удивление, потому что Ланге в своей классической «Истории материализма» не обсуждает исторический материализм. Излишне замечать, что Ланге был знаком с марксистским социализмом. Он был, однако, слишком осторожен, чтобы путать метафизический материализм, с которым он имел дело, с историческим материализмом, который не имеет с ним существенной связи и является лишь способом выражения.

Но метафизический материализм авторов новой исторической доктрины и имя, данное последней, были не в малой степени вводящими в заблуждение. Я сошлюсь в качестве примера на недавнюю и плохую книжку, которая кажется мне симптоматичной, достаточно аккредитованного социалистического писателя Плеханова [4]. Автор, намереваясь изучить исторический материализм, считает нужным вернуться к Гольбаху и Гельвецию. И он возмущается метафизическим дуализмом и плюрализмом, заявляя, что «самые важные философские системы всегда были монистическими, то есть они интерпретировали материю и дух просто как два класса явлений, имеющих единую и неделимую причину». И в отношении тех, кто поддерживает различие между факторами в истории, он восклицает: «Мы видим здесь старую историю, всегда повторяющуюся, борьбы между эклектизмом и монизмом, историю разделительных стен; здесь природа, там дух и т.д.» Многие будут поражены этим неожиданным прыжком от материалистического изучения истории в объятия монизма, в котором они не знали, что должны иметь такое доверие.

Лабриола очень осторожен, чтобы избежать этой путаницы: «Общество — это данность», — говорит он, — «история — это не что иное, как история общества». И он спорит с равной энергией и успехом с натуралистами, которые хотят свести историю человека к истории природы, и с вербалистами, которые претендуют на то, чтобы вывести из имени «материализм» реальную природу нового взгляда на историю. Но должно казаться, даже ему, что имя могло быть выбрано более удачно и что путаница лежит, так сказать, присущей ему. Правда, старые слова можно приспособить к новым значениям, но в пределах и после должного рассмотрения.

Что касается тенденции реконструировать материалистическую философию истории, подставляя вездесущую Материю вместо вездесущей Идеи, достаточно вновь подтвердить невозможность любой такой конструкции, которая должна стать просто излишней и тавтологичной, если она не предастся догматизму. Но есть другая ошибка, которая отмечается среди последователей материалистической школы истории и которая связана с предыдущей, а именно: предвосхищать вред не только в интерпретации истории, но и в руководстве практической деятельностью. Я имею в виду телеологические тенденции (абстрактная телеология), которым также Лабриола противостоит резкой атакой. Сама идея прогресса, которая многим казалась единственным законом истории, достойным спасения из многих, придуманных философскими и нефилософскими мыслителями, им лишена достоинства закона и сведена к достаточно узкому значению. Идея ее, говорит Лабриола, «не только эмпирическая, но всегда случайная и, следовательно, ограниченная»: прогресс «не влияет на последовательность человеческих дел, как судьба или рок, ни как повеление закона». История учит нас, что человек способен к прогрессу; и мы можем смотреть на все различные серии событий с этой точки зрения: вот и все. Не менее случайной и эмпирической является идея исторической необходимости, которая должна быть освобождена от всех остатков рационализма и трансцендентализма, так что мы видим в ней простое признание очень малой доли, оставленной в последовательности событий индивидам и личной свободе воли.

Следует признать, что немного вины за телеологические и фаталистические недоразумения падает на самого Маркса. Маркс, как он однажды должен был объяснить, любил «кокетничать» с гегелевской терминологией: опасное оружие, с которым лучше было бы не шутить. Поэтому теперь считается необходимым дать некоторым его утверждениям несколько широкую интерпретацию в согласии с общим направлением его теорий [5]. Другое оправдание кроется в порывистой уверенности, которая, как и в случае с любой практической работой, сопровождает практическую деятельность социализма и порождает убеждения и ожидания, которые не всегда согласуются с осторожной критической и научной мыслью. Странно видеть, как позитивисты, недавно обращенные в социализм, превосходят всех остальных (см. эффект хорошей школы!) в своих телеологических убеждениях и своих легких предопределениях. Они снова проглатывают то, что есть худшего в гегельянстве, которому они когда-то так яростно противостояли, не узнавая его. Лабриола прекрасно сказал, что сами прогнозы социализма носят лишь морфологический характер; и, на самом деле, ни Маркс, ни Энгельс никогда не утверждали в абстрактном виде, что коммунизм должен наступить в силу неизбежной необходимости, в том виде, в котором они его предвидели. Если история всегда случайна, почему в этой нашей западной Европе не могло бы возникнуть новое варварство из-за эффекта неисчислимых обстоятельств? Почему приход коммунизма не мог бы быть либо сделан излишним, либо ускорен некоторыми из тех технических открытий, которые, как доказал сам Маркс, до сих пор производили величайшие революции в ходе истории?

Я думаю тогда, что лучшая дань уважения материалистическому взгляду на историю была бы отдана не называнием его окончательной и определенной философией истории, а скорее объявлением того, что, собственно говоря, он не является философией истории. Эта внутренняя природа, которая очевидна для тех, кто понимает ее правильно, объясняет трудность, которая существует в нахождении для нее удовлетворительного теоретического изложения; и почему Лабриоле она кажется только в своих началах и все же нуждающейся в большом развитии. Она объясняет также, почему Энгельс сказал (и Лабриола принимает это замечание), что это не что иное, как новый метод; что означает отрицание того, что это новая теория. Но является ли это действительно новым методом? Я должен признать, что это имя «метод» не кажется мне совершенно точным. Когда философские идеалисты пытались прийти к фактам истории путем вывода, это был действительно новый метод; и могут все еще существовать некоторые ископаемые тех благословенных времен, кто делает такие попытки в истории. Но историки материалистической школы используют то же интеллектуальное оружие и следуют теми же путями, что и, скажем, филологические историки. Они только вводят в свою работу некоторые новые данные, некоторые новые опыты. Содержание другое, а не природа метода.

2. Исторический материализм — это совокупность новых данных, которые осознает историк: не утверждает, что история — это не что иное, как экономическая история, и не предоставляет теорию истории: это просто исследование влияния, которое экономические потребности оказывали на историю: этот взгляд не умаляет его важности.

II

Я теперь дошел до точки, которая для меня является фундаментальной. Исторический материализм не является и не может быть новой философией истории или новым методом; но он является собственно этим: совокупностью новых данных, новых опытов, которые осознает историк.

Едва ли нужно упоминать о свержении некоторое время назад наивного мнения обычного человека относительно объективности истории; почти как будто события говорили, а историк был там, чтобы слышать и записывать их утверждения. Любой, кто берется писать историю, имеет перед собой документы и повествования, т.е. маленькие фрагменты и следы того, что действительно произошло. Чтобы попытаться реконструировать полный процесс, он должен прибегнуть к ряду предположений, которые на самом деле являются идеями и информацией, которыми он обладает относительно дел природы, человека, общества. Кусочки, необходимые для завершения целого, от которого у него перед глазами только фрагменты, он должен найти внутри себя. Его ценность и мастерство как историка проявляются в точности его адаптации. Откуда ясно следует, что обогащение этих взглядов и опытов существенно для прогресса в историческом повествовании.

Каковы эти точки зрения и опыты, которые предлагает материалистическая теория истории?

Та часть книги Лабриолы, которая обсуждает это, кажется мне превосходной и достаточной. Лабриола указывает, как историческое повествование в ходе своего развития могло бы прийти к теории исторических факторов; т.е. понятию, что последовательность истории является результатом ряда сил, известных как физические условия, социальные организации, политические институты, личные влияния. Исторический материализм идет дальше, чтобы исследовать взаимодействие этих факторов; или, скорее, он изучает их все вместе как части единого процесса. Согласно этой теории — как теперь хорошо известно, и как Маркс выразил это в классическом отрывке — фундаментом истории являются способы производства, т.е. экономические условия, которые порождают классовые различия, конституцию ранга и права, и те убеждения, которые составляют социальные и моральные обычаи и настроения, отражение которых находится в искусстве, науке и религии.

Понять эту точку зрения во всей ее точности непросто, и ее превратно истолковывают все те, кто, вместо того чтобы воспринимать ее конкретно, формулирует ее абсолютно, на манер абсолютной философской истины. Эту теорию невозможно поддерживать в абстрактном виде, не разрушая ее, то есть не превращая ее в теорию факторов, которая, на мой взгляд, является последним словом в абстрактном анализе. Некоторые полагали, что исторический материализм утверждает, будто история — это не что иное, как экономическая история, а все остальное — просто маска, видимость без реальности. И тогда они трудятся, чтобы обнаружить истинного бога истории, будь то орудие производства или земля, используя аргументы, напоминающие пресловутый спор о яйце и курице. Фридрих Энгельс подвергся нападкам со стороны того, кто обратился к нему с вопросом о том, как следует понимать влияние тех или иных исторических факторов по отношению к экономическому фактору. В многочисленных письмах, которые он написал в ответ и которые теперь, после его смерти, публикуются в журналах, он дал понять, что, когда вместе с Марксом, под влиянием фактов, он задумал этот новый взгляд на историю, он не намеревался формулировать точную теорию. В одном из этих писем он извиняется за любые преувеличения, которые он и Маркс могли допустить в полемических изложениях своих идей, и просит обращать внимание скорее на практическое применение этих идей, чем на использованные теоретические выражения. Было бы прекрасно, восклицает он, если бы можно было дать формулу для интерпретации всех фактов истории! Применяя эту формулу, было бы так же легко понять любой период истории, как решить простое уравнение.

Лабриола признает, что предполагаемое сведение истории к экономическому фактору — это нелепая идея, которая могла прийти в голову либо одному из слишком поспешных защитников теории, либо одному из ее не менее поспешных противников. Он признает сложность истории, то, как продукты первой степени сначала утверждаются, а затем обособляются и становятся независимыми; идеалы, которые затвердевают в традиции, устойчивые пережитки, эластичность психического механизма, делающая индивида несводимым к типу его класса или социального положения, бессознательность и невежество людей относительно их собственного положения, часто наблюдаемые у них, глупость и непостижимость верований и суеверий, возникающих из необычных случайностей и сложностей. И поскольку человек живет как естественной, так и социальной жизнью, он допускает влияние расы, темперамента и побуждений природы. И, наконец, он не упускает из виду влияние индивида, то есть деятельность тех, кого называют великими людьми, которые, если и не являются творцами истории, то, безусловно, являются ее соавторами.

Со всеми этими уступками он осознает, если я не ошибаюсь, что бесполезно искать теорию в строгом смысле этого слова в историческом материализме; и даже то, что это вообще нельзя назвать теорией в собственном смысле слова. Он подтверждает наш взгляд своим прекрасным описанием ее происхождения под влиянием Французской революции — этой великой школы социологии, как он ее называет. Материалистический взгляд на историю возник из потребности объяснить определенное социальное явление, а не из абстрактного исследования факторов исторической жизни. Он был создан в умах политиков и революционеров, а не холодных и расчетливых ученых из библиотек.

На этом этапе кто-то скажет: «Но если теория в строгом смысле неверна, в чем же тогда заключается открытие? В чем состоит новизна?» Говорить так — значит выдать убеждение, что интеллектуальный прогресс состоит исключительно в совершенствовании форм и абстрактных категорий мышления.

Разве приблизительные наблюдения не имеют ценности в дополнение к теориям? Знание того, что обычно происходило, — все, короче говоря, что называют жизненным опытом и что может быть выражено в общих, но не в строго точных терминах? Признавая это ограничение и всегда подразумевая «почти» и «около», можно сделать открытия, которые плодотворны для интерпретации жизни и истории. Таковы утверждения о зависимости всех частей жизни друг от друга и об их происхождении в экономическом базисе, так что можно сказать, что существует лишь одна история; открытие истинной природы государства (как оно проявляется в эмпирическом мире), рассматриваемого как институт для защиты правящего класса; доказанная зависимость идеалов от классовых интересов; совпадение великих эпох истории с великими экономическими эрами; и многие другие наблюдения, которыми обогащена школа исторического материализма. Всегда с вышеупомянутыми ограничениями можно сказать вместе с Энгельсом: «что люди сами делают свою историю, но в рамках заданных ограниченных условий, на основе фактически существовавших условий, среди которых экономические условия, хотя на них и могут влиять другие — политические и идеальные, — все же в конечном счете являются решающими и образуют красную нить, которая проходит через всю историю и ведет нас к ее пониманию».

С этой точки зрения я также полностью согласен с Лабриолой в том, что считаю несколько странными запросы относительно предполагаемых предшественников и отдаленных авторов исторического материализма, а выводы о том, что эти запросы умаляют важность и оригинальность теории, — совершенно ошибочными. Итальянский профессор экономики, о котором я упоминал в начале, будучи уличенным в плагиате, пытался защититься, говоря, что, в сущности, идея Маркса не была присуща только Марксу; следовательно, в худшем случае он обокрал вора. Он привел список предшественников, восходящий к Аристотелю. Совсем недавно другой итальянский профессор упрекнул коллегу с гораздо меньшим основанием за то, что тот забыл, что экономическая интерпретация была объяснена Лоренцо Штейном до Маркса. Я мог бы умножить такие примеры. Все это напоминает мне одно из изречений Жана Поля Рихтера: что мы копим свои мысли, как скряга копит деньги; и только медленно обмениваем деньги на имущество, а мысли — на опыт и чувства. Мысленные наблюдения приобретают реальное значение благодаря осознанию в мысли и пониманию полноты их возможностей. Это осознание и понимание были дарованы современному социалистическому движению и его интеллектуальным лидерам Марксу и Энгельсу. Мы можем прочитать даже у Томаса Мора, что государство — это заговор богатых, которые плетут интриги ради собственной выгоды: quaedam conspiratio divitum, de suis commodis reipublicae nomine tituloque tractantium, и называют свои интриги законами: machinamenta jam leges fiunt. И, оставляя сэра Томаса Мора — который, в конце концов, скажут, был коммунистом, — кто не знает наизусть строк Мандзони: Un' odiosa Forza il mondo possiede e fa nomarsi Dritto.... Но материалистическая и социалистическая интерпретация государства от этого не становится менее новой. Общая пословица, действительно, говорит нам, что интерес — самый мощный мотив для человеческих действий и скрывается под самыми разнообразными формами; но тем не менее верно, что исследователь истории, который предварительно изучил учения социалистической критики, подобен близорукому человеку, который снабдил себя хорошими очками: он видит совсем иначе, и многие таинственные тени обнаруживают свою точную форму.

Таким образом, в отношении исторического повествования материалистический взгляд на историю сводится к предостережению помнить о его наблюдениях как о новом подспорье для понимания истории. Мало какие проблемы сложнее той, которую должен решить историк. В одном отношении она напоминает проблему государственного деятеля и состоит в понимании условий данной нации в данное время в отношении их причин и функционирования; но с той разницей, что историк ограничивается изложением, а государственный деятель идет дальше — к модификации; первый не несет наказания за непонимание, тогда как второй подвергается суровой коррекции фактов. Столкнувшись с такой проблемой, большинство историков — я имею в виду, в частности, состояние исследований в Италии — оказываются в невыгодном положении, почти как ученые старой школы, которые конструировали филологию и исследовали этимологию. Помощь для более близкого и глубокого понимания приходила, наконец, с разных сторон и часто. Но та, что сейчас предлагается материалистическим взглядом на историю, велика и соответствует важности современного социалистического движения. Верно, что историк должен сделать точными и определенными в каждом конкретном случае ту координацию и субординацию факторов, которая указывается историческим материализмом в общем виде, для большинства случаев и приблизительно; в этом заключается его задача и его трудности, которые иногда могут быть непреодолимыми. Но теперь указан путь, по которому следует искать решение некоторых величайших проблем истории, помимо тех, что уже были прояснены.

Я ничего не скажу о недавних попытках исторического применения материалистической концепции, потому что это не та тема, которую можно быстро просмотреть, и я намерен заняться ею в другой раз. Я ограничусь тем, что повторю слова Лабриолы, который предостерегает от ошибки, общей для многих из этих попыток. Она состоит в переложении, как он говорит, на экономическую фразеологию старой исторической перспективы, которая в последнее время так часто переводилась на дарвинистскую фразеологию. Конечно, не стоило бы создавать новое движение в исторических исследованиях, чтобы достичь такого результата.

3. Вопросы о связи между историческим материализмом и социализмом: Единственная возможная связь заключается в специальном историческом применении: Влияние исторического материализма на интеллектуальную и моральную истину: Проливает свет на влияние материальных условий на их развитие, но не доказывает их относительность: Абсолютная мораль — необходимый постулат социализма.

III

Две вещи, как мне кажется, заслуживают некоторого дальнейшего объяснения. Какова связь между историческим материализмом и социализмом? Лабриола, если я не ошибаюсь, склонен тесно связывать и почти отождествлять эти две вещи. Весь социализм заключается в материалистической интерпретации истории, которая и есть сама истина социализма; принять одно и отвергнуть другое — значит не понимать ни того, ни другого. Я считаю это утверждение несколько преувеличенным или, по крайней мере, нуждающимся в объяснении. Если исторический материализм лишить всякого пережитка целеполагания и благости провидения, он не сможет служить оправданием ни для социализма, ни для какого-либо другого практического руководства к жизни. С другой стороны, в его специальном историческом применении, в утверждении, которое может быть сделано с его помощью, заключается его реальная и тесная связь с социализмом. Это утверждение таково: общество сейчас устроено так, что социализм — это единственное возможное решение, которое оно содержит в себе. Утверждение и прогноз такого рода, более того, должны быть наполнены содержанием, прежде чем они смогут стать основой для практического действия. Они должны быть дополнены мотивами интереса или этическими и сентиментальными мотивами, моральными суждениями и энтузиазмом веры. Само по себе утверждение холодно и бессильно. Его будет недостаточно, чтобы тронуть циника, скептика, пессимиста. Но его будет достаточно, чтобы насторожить все те классы общества, которые видят свою гибель в ходе истории, и обязать их к долгой борьбе, хотя конечный результат может быть бесполезным. Среди этих классов — пролетариат, который, собственно, стремится к уничтожению своего класса. Моральное убеждение и сила чувства должны быть добавлены, чтобы дать положительное руководство и обеспечить императивный идеал для тех, кто не чувствует слепого импульса классового интереса и не позволяет увлечь себя вихрем времени.

Последний пункт, который, как я думаю, требует объяснения, хотя и в этом случае различие между мной и Лабриолой не кажется серьезным, таков: к каким выводам приводит исторический материализм в отношении идеальных ценностей человека, то есть в отношении интеллектуальной истины и того, что называется моральной истиной?

История происхождения интеллектуальной истины, несомненно, становится яснее благодаря историческому материализму, который стремится показать влияние реальных материальных условий на открытие и само развитие человеческого интеллекта. Таким образом, историю мнений, как и историю науки, необходимо по большей части переписать с этой точки зрения. Но те, кто из-за таких соображений относительно исторических истоков возвращаются в триумфе к старой относительности и скептицизму, путают два совершенно разных класса проблем. Геометрия, несомненно, обязана своим происхождением данным условиям, которые стоит определить; но из этого не следует, что геометрическая истина — это нечто чисто историческое и относительное. Предостережение кажется излишним, но даже здесь недоразумения часты и примечательны. Разве я не читал у какого-то социалистического автора, что открытия самого Маркса имеют лишь историческое значение и должны быть обязательно отвергнуты? Я не знаю, какой смысл это может иметь, если только не самый тривиальный — признание ограниченности всей человеческой деятельности, или если это не сводится к не менее праздной ремарке, что мысль Маркса — порождение своего времени. Эта односторонняя история еще более опасна в отношении моральной истины. Наука о морали, очевидно, сейчас находится в стадии трансформации. Этический императив, классиками которого являются «Критика чистого разума» Канта и «Общая практическая философия» Гербарта, кажется уже неадекватным. В дополнение к нему появляются историческая и формальная наука о морали, которые рассматривают мораль как факт и изучают ее универсальную природу вне всяких предубеждений относительно верований и правил. Эта тенденция проявляется не только в социалистических кругах, но и в других местах, и мне будет достаточно сослаться на умные сочинения Зиммеля. Лабриола, таким образом, оправдан в своей защите новых методов рассмотрения морали. «Этика, — говорит он, — для нас сводится к историческому изучению субъективных и объективных условий, согласно которым мораль развивается или находит препятствия для своего развития». Но он осторожно добавляет: «только таким образом, то есть в этих пределах, имеет ценность утверждение, что мораль соответствует социальной ситуации, то есть, в конечном счете, экономическим условиям». Вопрос о внутренней и абсолютной ценности морального идеала, о его сводимости или несводимости к интеллектуальной истине остается нетронутым.

Возможно, было бы хорошо, если бы Лабриола остановился на этом пункте немного подробнее. В социалистической литературе наблюдается сильная тенденция к моральному релятивизму, не историческому, конечно, а субстанциальному, который рассматривает мораль как пустую фантазию. Эта тенденция в основном обусловлена необходимостью, в которой оказались Маркс и Энгельс перед лицом различных типов утопистов, утверждать, что так называемый социальный вопрос — это не моральный вопрос, — то есть, как это должно быть истолковано, он не может быть решен проповедями и так называемыми моральными методами, — а также их острой критикой классовых идеалов и лицемерия. Этому результату способствовал, как мне кажется, гегельянский источник взглядов Маркса и Энгельса; очевидно, что в гегельянской философии этика теряет ту жесткость, которую ей придал Кант и сохранил Гербарт. И, наконец, название «материализм», возможно, здесь не без влияния, поскольку оно сразу же напоминает о хорошо понятых интересах и расчетливом сравнении удовольствий. Однако очевидно, что идеализм или абсолютная мораль являются необходимым постулатом социализма. Разве интерес, который побуждает к формированию концепции прибавочной стоимости, не является моральным интересом, или социальным, если угодно? Можно ли говорить о прибавочной стоимости в чистой экономике? Разве рабочий не продает свою рабочую силу ровно за то, чего она стоит, учитывая его положение в существующем обществе? И без морального постулата как мы могли бы когда-либо объяснить политическую деятельность Маркса и ту ноту яростного негодования и горькой сатиры, которая чувствуется на каждой странице «Капитала»? Но довольно об этом, ибо я обнаруживаю, что делаю совершенно элементарные утверждения, которые могут быть упущены из виду только из-за двусмысленной или преувеличенной фразеологии.

И в заключение я повторяю свое сожаление, уже выраженное, по поводу этого названия «материализм», которое не оправдано в данном случае, порождает многочисленные недоразумения и является поводом для насмешек со стороны противников. Что касается истории, я бы с радостью придерживался названия «реалистический взгляд на историю», которое обозначает оппозицию всякой телеологии и метафизике в сфере истории и объединяет как вклад, внесенный социализмом в историческое знание, так и те вклады, которые впоследствии могут быть привнесены из других мест. Следовательно, мой друг Лабриола не должен придавать слишком большого значения в своих серьезных размышлениях прилагательным «окончательный» и «определенный», которые сорвались с его пера. Разве он сам не говорил мне однажды, что Энгельс все еще надеялся на другие открытия, которые могли бы помочь нам понять ту тайну, созданную нами самими, и которая есть История?

Май 1896 г.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] Del materialismo storico, dilucidazione preliminare, Рим, E. Loescher, 1896. См. более раннюю работу того же автора: In memoria del 'Manifesto dei communisti,' 2-е изд., Рим, E. Loescher, 1895.

[2] Я имею в виду работы профессора Акилле Лориа.

[3] Он называет ее однажды: «окончательной и определенной философией истории».

[4] Beiträge zur Geschichte des Materialismus, Штутгарт, 1896.

[5] См., например, комментарии к некоторым утверждениям Маркса в статье Progrès et développement в журнале Devenir Social за март 1896 г.

[6] По этой причине я не называю, подобно Лабриоле, теорию факторов «полутеорией»; мне также не нравится сравнение с древней доктриной, ныне оставленной в физике, физиологии и психологии, о физических силах, жизненных силах и ментальных способностях.

[7] См. письмо от 21 сентября 1890 г., опубликованное в берлинском журнале Der Socialistische Akademiker, № 19, 1 октября 1895 г. Другое, от 25 января 1894 г., напечатано в № 20, 16 октября, того же журнала.

[8] Он даже проводит различие между «экономической интерпретацией» и «материалистическим взглядом на историю». Под первым термином он понимает «те попытки анализа, которые, беря отдельно, с одной стороны, экономические формы и категории, а с другой, например, право, законодательство, политику, обычаи, приступают к изучению взаимных влияний различных сторон жизни, таким образом абстрактно и субъективно разграниченных». Под вторым, напротив, — «органический взгляд на историю», на «целостность и единство социальной жизни», где сама экономика «растворяется в потоке процесса, чтобы появиться впоследствии на стольких морфологических стадиях, на каждой из которых она образует базис относительно остального, что соответствует ей и согласуется с ней».

[9] Utopia, L. ii (Thomæ Mori angli Opera, Лувен 1566, f. 18.)

[10] «Ненавистная Сила правит миром и называет себя Справедливостью».

[11] С этой точки зрения стоит отметить антипатию, которая просачивается в социалистических сочинениях к Шиллеру, поэту кантовской морали, эстетически модифицированной, который стал любимым поэтом немецких средних классов.

ГЛАВА II. ОБ ИСТОРИЧЕСКОМ МАТЕРИАЛИЗМЕ, РАССМАТРИВАЕМОМ КАК НАУКА О СОЦИАЛЬНОЙ ЭКОНОМИКЕ

1. Связь между книгой профессора Штаммлера об историческом материализме и марксизмом: Различие между чистой экономикой и общей исторической экономикой: Социализм не зависит от абстрактной социологической теории: Классификация социальных наук по Штаммлеру: Его определение общества: Социальной экономики: Социальной телеологии: Природа социальной науки Штаммлера не предоставляет абстрактной социологии: Социальная экономика должна быть либо чистой экономикой, примененной к обществу, либо формой истории.

Внимательный читатель книги профессора Штаммлера осознает с самого начала, что она трактует материалистическую теорию истории не как плодотворное руководство к интерпретации исторического факта, а как науку или философию общества.

Был предпринят ряд попыток, основанных в первую очередь на утверждениях Маркса, построить на этих утверждениях общую теорию истории или общества. Именно на этих попытках, и не на самых смелых из них, Штаммлер основывает свою работу, делая их отправной точкой своей критики и реконструкции. Возможно, именно по этой причине он решает обсуждать исторический материализм в форме, приданной ему Энгельсом, — которую он называет наиболее полным, «аутентичным» (!) изложением принципов социального материализма. Он предпочитает эту форму форме Маркса, которую считает слишком разрозненной и которая, действительно, менее легко сводится к абстрактным обобщениям; тогда как Энгельс был одним из первых, кто придал историческому материализму значение, более важное, чем его первоначальное. Энгельсу также, как хорошо известно, обязано само название «материализм» применительно к этому взгляду на историю.

Мы не можем, действительно, отрицать, что материалистический взгляд на историю фактически развивался в двух направлениях, различных по существу, если не на практике, а именно: (1) движение, относящееся к написанию истории, и (2) наука и философия общества. Следовательно, нет оснований возражать против процедуры Штаммлера, когда он ограничивается этой второй проблемой и берет ее с той точки, до которой, по его мнению, ее довели последователи исторического материализма. Но следует четко указать, что он вовсе не занимается проблемами исторического метода. Он оставляет без внимания, то есть, то, что для некоторых людей — и для меня в их числе — является стороной этого движения мысли, представляющей живой и научный интерес.

Профессор Штаммлер отмечает, как в положениях, используемых сторонниками исторического материализма: «экономический фактор доминирует над другими факторами социальной жизни», «экономический фактор является фундаментальным, а остальные — зависимыми» и тому подобных, концепция «экономического» никогда не была определена. Он оправдан в этом замечании и в придании ему величайшего значения, если он рассматривает и интерпретирует эти положения как утверждения законов, как строгие положения социальной науки. Использовать в качестве существенного в утверждениях такого рода концепцию, которую нельзя ни определить, ни объяснить, и которая поэтому остается лишь словом, было бы действительно несколько странно. Но его замечание совершенно неуместно, когда эти положения понимаются как «резюме эмпирических наблюдений, с помощью которых могут быть объяснены конкретные социальные факты». Я не думаю, что кто-либо из здравомыслящих людей когда-либо ожидал найти в этих выражениях точное и философское определение концепций; однако все здравомыслящие люди легко понимают, к какому классу фактов они относятся. Слово «экономический» здесь, как и в обычном языке, соответствует не концепции, а группе довольно разнообразных представлений, некоторые из которых даже не являются качественными по содержанию, а количественными. Когда утверждается, что при интерпретации истории мы должны смотреть главным образом на экономические факторы, мы сразу думаем о технических условиях, о распределении богатства, о классах и подклассах, связанных определенными общими интересами, и так далее. Это правда, что эти различные представления нельзя свести к единой концепции, но неважно, речь об этом не идет: здесь мы находимся в совершенно иной сфере, чем та, в которой обсуждаются абстрактные вопросы.

Этот пункт не лишен интереса и может быть объяснен более подробно. Если «экономическое» понимать в строгом смысле, например, в том смысле, в котором оно используется в чистой экономике, то есть, если под ним подразумевается аксиома, согласно которой все люди стремятся к наибольшему удовлетворению с наименьшими возможными усилиями, ясно, что сказать, что этот «фактор» играет роль (существенную, доминирующую или равную роли других) в социальной жизни, не сказало бы нам ничего конкретного. Экономическая аксиома — это очень общий и чисто формальный принцип поведения. Непостижимо, чтобы кто-то действовал, не применяя, хорошо или плохо, сам принцип всякого действия, то есть экономический принцип. Хуже того, если «экономическое» взять в том смысле, который, как мы увидим, придает ему профессор Штаммлер. Он понимает под этим словом: «все конкретные социальные факты»; в этом смысле было бы сразу абсурдно утверждать, что экономический фактор, то есть все социальные факты в конкретном виде, доминировал над частью этих фактов! Таким образом, чтобы придать смысл слову «экономический» в этом положении, необходимо оставить абстрактное и формальное; назначить определенные цели человеческому действию; иметь в виду «исторического человека», или, скорее, среднего человека истории, или более длительного или короткого периода истории; думать, например, о потребности в хлебе, в одежде, в сексуальных отношениях, в так называемых моральных удовлетворениях, уважении, тщеславии, власти и так далее. Фраза «экономический фактор» теперь относится к группам конкретных фактов, которые выстраиваются в обычной речи и которые были лучше определены на основе фактического применения вышеупомянутых положений в историческом повествовании и в практических программах Маркса и его последователей.

В основном это признает и сам профессор Штаммлер, когда дает замечательное объяснение текущего значения выражений: «экономические факты» и «политические факты», революции «более политические, чем экономические» и наоборот. Такие различия, говорит он, могут быть поняты только конкретно, в отношении целей, преследуемых различными слоями общества, и специальных проблем социальной жизни. По его мнению, однако, работа Маркса не имеет дела с такими «пустяковыми делами»: как, например, то, что так называемая экономическая жизнь влияет на идеи, науку, искусство и так далее: старый хлам, не имеющий большого значения. Точно так же, как философский материализм не состоит в утверждении, что телесные факты влияют на духовные, а скорее в превращении последних в простую видимость, без реальности, первых: так и исторический материализм должен состоять в утверждении, что экономика — это истинная «реальность», а право — обманчивая «видимость».

Но, при всем уважении к профессору Штаммлеру, мы полагаем, что эти «пустяковые дела», к которым он презрительно отсылает, — это именно то, с чем имеют дело положения Маркса; и, более того, мы считаем их ни такими пустяковыми, ни имеющими такое малое значение. Следовательно, книга профессора Штаммлера не кажется нам критикой наиболее жизненно важной части исторического материализма, а именно движения или школы историков. Критика истории делается историей; а исторический материализм — это история, сделанная или «в процессе создания».

Она также не предоставляет отправной точки для критики социализма как программы определенного социального движения. Штаммлер обманывает себя, когда думает, что социализм основан на материалистической философии истории, как он ее излагает: на этой философии основаны, напротив, иллюзии и капризы некоторых или многих социалистов. Социализм не может зависеть от абстрактной социологической теории, поскольку базис был бы неадекватным именно потому, что он был абстрактным; он также не может зависеть от философии истории как ритмичной или малоустойчивой, потому что базис был бы преходящим. Напротив, это сложный факт, и он является результатом различных элементов; и, что касается истории, социализм не предполагает философии истории, но «историческую концепцию, определенную существующими условиями общества и тем, как это произошло». Если мы отложим в сторону доктрины, наслоенные впоследствии, и перечитаем страницы Маркса без предубеждения, мы увидим, что он, в сущности, не имел другого смысла, когда ссылался на историю как на один из факторов, оправдывающих социализм.

«Необходимость социализации средств производства не доказана научно». Штаммлер имеет в виду, что концепция «необходимости», как она используется многими марксистами, ошибочна; что отрицание телеологии абсурдно, и что, следовательно, утверждение о социализации средств производства как социальной программе логически не обосновано. Это не мешает данному утверждению быть, возможно, вполне верным. Либо потому, что в дополнение к «логическим демонстрациям» существуют счастливые интуиции, либо потому, что вывод может быть верным, хотя и выведен из ложной посылки: достаточно, очевидно, чтобы было две ошибки, которые аннулируют друг друга. И так было бы в нашем случае. Отрицание телеологии; молчаливое принятие этой же телеологии: вот метод, научно некорректный, с выводом, который может быть верным. Остается исследовать всю ткань опыта, дедукций, стремлений и прогнозов, из которых действительно состоит социализм; и мимо которых Штаммлер проходит равнодушно, довольствуясь тем, что выявил ошибку в философском изложении отдаленного постулата, ошибку, которую совершают некоторые, или, может быть, многие из сторонников и политиков социализма.

Все эти оговорки необходимы для того, чтобы определить рамки исследования Штаммлера; но было бы ошибкой делать из них вывод, что мы отвергаем отправную точку самого исследования. Исторический материализм, — говорит профессор Штаммлер, — оказался неспособен дать нам валидную «науку об обществе»: мы, однако, полагаем, что это не было его главной или первоначальной целью. Оба утверждения практически сводятся к одному и тому же: наука об обществе не содержится в литературе материалистической теории. Профессор Штаммлер добавляет, что, хотя исторический материализм не предлагает приемлемой социальной теории, он тем не менее дает «стимул величайшей интенсивности» к формированию такой теории. Это кажется нам вопросом чисто индивидуальной психологии: предложения и стимулы, как всем известно, различаются в зависимости от ума, который их получает. Литература исторического материализма всегда вызывала у нас желание изучать историю конкретно, то есть реконструировать реальный исторический процесс. У профессора Штаммлера, напротив, она вызывает желание отбросить эту скудную эмпирическую историю и работать с абстракциями, чтобы установить концепции и общие точки зрения. Проблемы, которые он ставит перед собой, могли быть достигнуты психологически многими другими путями.

В настоящее время существует тенденция чрезмерно расширять границы социальных исследований. Но Штаммлер справедливо требует определенного и специального предмета для того, что должно называться «социальной наукой»; то есть «определенных социальных данных». Социальная наука не должна включать ничего, что не имеет «социальности» в качестве своей определяющей причины. Как этика может быть социальной наукой, если она основана на случаях совести, которые ускользают от всех социальных правил? «Обычай» — это социальный факт, а не «мораль». Как «чистая экономика» или «технология» могут быть социальной наукой, если эти концепции в равной степени применимы к изолированному индивиду и к обществам? Таким образом, изучая «социальные данные», мы увидим, что, рассматриваемые в общем, они порождают две различные теории. Первая теория рассматривает концепцию «общества» с «причинной» точки зрения; вторая рассматривает ее с «телеологической» точки зрения. Причинность и телеология не могут быть заменены одна другой; но одна образует дополнение другой.

Если, затем, мы перейдем от общего и абстрактного к конкретному, мы получим общество, существующее в «истории». Изучение фактов, которые развиваются в конкретном обществе, Штаммлер передает науке, которую он называет «социальной» (или «политической», или «национальной») «экономикой». Из таких фактов все еще может быть абстрагирована сама форма, то есть совокупность правил, поставляемых историей, которыми они управляются; и это может изучаться независимо от материи. Таким образом, мы получаем «юриспруденцию», или техническую науку о праве; которая всегда неразрывно связана с данным фактическим историческим материалом, который она перерабатывает научным методом, стремясь придать ему единство и связность. Наконец, среди социальных исследований также включены те расследования, которые направлены на суждение и определение того, является ли данный социальный порядок таким, каким он должен быть; и оправданы ли объективно попытки сохранить или изменить его. Этот раздел можно назвать разделом практических социальных проблем. Такими определениями и делениями профессор Штаммлер исчерпывает каждую возможную форму социального исследования. Таким образом, у нас была бы следующая схема:

Мы полагаем, что эта таблица правильно представляет его взгляды, хотя и дана на наш собственный манер и словами, несколько отличающимися от тех, что использовал он. Новая трактовка социальных наук, работа серьезной и острой способности, какой, кажется, обладает Штаммлер, не может не получить серьезного внимания всех исследователей предмета, который все еще так расплывчат и спорен. Давайте же исследуем ее раздел за разделом.

Social Science.
 
General Study of Society.

 Study of Concrete Society.
 
Causal.

 Teleological.

 of the form (technical science of law).

 of the matter (social economics).

 of the possible, (practical problems).

Первое исследование, относящееся к обществу, то, что касается причинности, было бы направлено на решение проблемы «природы» общества. Многие определения были даны этому до настоящего времени: и ни одно из них нельзя назвать общепринятым или даже претендующим на широкую поддержку. Штаммлер, действительно, отвергает после критики определения Спенсера или Рюмелина, которые кажутся ему наиболее важными и репрезентативными для всех остальных. Общество — это не «организм» (Спенсер) и не просто нечто, противопоставленное «легализованному обществу» (Рюмелин): Общество, говорит Штаммлер, — это «жизнь, проживаемая людьми сообща, подчиненная правилам, которые являются внешне обязательными». Эти правила должны пониматься в очень широком смысле, как все те, которые связывают людей, живущих вместе, с чем-то, что удовлетворяется внешним исполнением. Они делятся, однако, на два больших класса: правила, собственно «правовые», и правила «конвенции». Второй класс включает предписания приличия и обычая, кодекс рыцарской чести и так далее. Отличительный критерий заключается в том, что последний класс является лишь «гипотетическим», тогда как первый навязывается без желания тех, кто им подчиняется. Всю совокупность правил, правовых и конвенциональных, Штаммлер называет социальной «формой». Под этими правилами, подчиняясь им, ограничивая их и даже нарушая их, люди действуют, чтобы удовлетворить свои желания; в этом, и только в этом, состоит человеческая жизнь. Совокупность конкретных фактов, которые люди производят, работая вместе в обществе, то есть при допущении социальных правил, Штаммлер называет «социальной материей» или «социальной экономикой». Правила и действия по правилам; это два элемента, из которых состоит каждый социальный факт. Если бы правила отсутствовали, мы были бы вне общества; мы были бы животными или богами, как говорит старая пословица: если бы отсутствовали действия, осталась бы только пустая форма, построенная гипотетически мыслью, и ни одна часть которой не была бы фактически реальной. Таким образом, социальная жизнь предстает как единый факт: разделить ее два составляющих фактора означает либо разрушить ее, либо свести к пустой форме. Закон, управляющий изменениями внутри общества, не может быть найден в чем-то, что является внесоциальным; ни в технике и открытии, ни в работе предполагаемых естественных законов, ни во влиянии великих людей, таинственного расового и национального духа; но он должен быть найден в самом центре социального факта. Следовательно, неправильно говорить о причинной связи между правом и экономикой или наоборот: отношение между правом и экономикой — это отношение между правилом и тем, что управляется, а не отношение причины и следствия. Определяющая причина социальных движений и изменений, таким образом, в конечном счете должна быть найдена в фактической разработке социальных правил, которые предшествуют таким изменениям. Эта конкретная разработка, эти действия, совершенные по правилам, могут производить (1) социальные мутации, которые являются полностью «количественными» (в количестве социальных фактов того или иного рода); (2) мутации, которые также являются «качественными», состоящими, то есть, в изменениях самих правил. Отсюда «круг социальной жизни»: правила, социальные факты, возникающие на их основе; идеи, мнения, желания, усилия, вытекающие из фактов; изменения в правилах. Когда и как возник этот круг, то есть когда и как возникла социальная жизнь на земле, — это вопрос для истории, который не касается теоретика. Между социальной жизнью и несоциальной жизнью нет градаций, теоретически существует пропасть. Но пока существует социальная жизнь, нет выхода из круга, описанного выше.

Таким образом, форма и содержание общественной жизни вступают в конфликт, и из этого конфликта рождаются изменения. Каким критерием можно определить исход этого конфликта? Апеллировать к фактам, изобретать причинную необходимость, которая могла бы согласовываться с некой идеальной необходимостью, абсурдно. Помимо изложенного закона социальной причинности, должен существовать закон целей и идеалов, т.е. социальная телеология. Согласно Штаммлеру, исторический материализм отождествляет — и это не единственная теория, пытающаяся совершить такое отождествление — причинность и телеологию; но и он не может избежать логических противоречий, содержащихся в подобных утверждениях. Много похвал было расточено в адрес того раздела книги профессора Штаммлера, в котором он показывает, как телеологические предпосылки постоянно подразумеваются историческим материализмом во всех его утверждениях практического характера. Но мы признаемся, что это открытие кажется нам чрезвычайно легким, не идущим ни в какое сравнение с открытием Колумба относительно яйца. Здесь мы снова должны указать, что стержень марксистского учения заключается в практической проблеме, а не в абстрактной теории. Отрицание целеполагания — это, в сущности, отрицание лишь субъективной и своеобразной целеполагаемости. И здесь также, хотя критика применительно к историческому материализму кажется нам едва ли точной, мы соглашаемся с выводом Штаммлера, т.е. с тем, что необходимо построить, или, вернее, реконструировать из свежего материала теорию социальной телеологии.

Опустим пока рассмотрение штаммлеровской конструкции телеологии, которая включает в себя несколько весьма удачных пассажей (например, критику анархистского учения), и спросим вместо этого: что представляет собой эта социальная наука Штаммлера, характерные и примечательные черты которой мы обозначили? Читателю будет нетрудно обнаружить, что второе исследование, касающееся социальной телеологии, есть не что иное, как модернизированная философия права. А первое? Является ли оно той давно желанной и доселе тщетно искомой общей социологией? Дает ли оно нам новое и приемлемое понятие общества? Нам представляется очевидным, что первое исследование — это не что иное, как формальная наука о праве. В нем профессор Штаммлер изучает право как факт, и поэтому он не может найти его иначе, как в обществе, подчиненном правилам, навязанным извне. Во втором он изучает право как идеал и конструирует философию (императив) права. Мы здесь ставим под вопрос не ценность исследования, а его природу. Автор настоящей работы убежден, что социальные данные не оставляют места для абстрактной независимой науки. Общество — это совместная жизнь; род явлений, возникающих в этой совместной жизни, является предметом описательной истории. Но вполне возможно изучать эту совместную жизнь с определенной точки зрения, например, с правовой точки зрения или, в целом, с точки зрения правовых и неправовых правил, которым она может быть подчинена; и это Штаммлер и сделал. И, делая это, он исследовал природу права, отделив конкретные индивидуальные законы от идеального типа права, который он затем изучил отдельно. Вот почему исследование Штаммлера кажется нам подлинно научным и очень хорошо выполненным, но не абстрактной и общей наукой об обществе. Такая наука для нас немыслима, тогда как формальная наука о праве, напротив, вполне мыслима.

Что касается второго исследования, касающегося телеологии, то возникли бы некоторые трудности с включением его в число наук, если признать, что идеалы не являются предметами науки. Но здесь сам профессор Штаммлер приходит нам на помощь, отводя обоснование социальной телеологии философии, которую он определяет как науку об Истинном и о Благом, науку об Абсолютном, и понимает ее в неформальном смысле.

Профессор Штаммлер охотно говорит о монизме общественной жизни, принимает как подходящее и точное название «материализм» применительно к марксовой концепции истории и связывает этот материализм с метафизическим материализмом, применяя к нему также утверждение Ланге, а именно, что «материализм может быть первой и низшей ступенью философии, но он также является самой существенной и твердой». Для него исторический материализм предлагает истину, но не всю истину, поскольку он считает реальным только содержание, а не форму общественной жизни; отсюда необходимость дополнить его, вернув форму на ее место и зафиксировав отношение между формой и содержанием, объединив их в единстве общественной жизни. Мы сомневаемся, что Энгельс и его последователи когда-либо понимали выражение «социальный материализм» в том смысле, который придает ему Штаммлер. Параллель, проведенная между ним и метафизическим материализмом, кажется нам несколько произвольной.

Мы переходим к группе конкретных наук, т.е. тех, предметом которых является общество, данное в истории. Никто, кому приходилось рассматривать проблему классификации наук, не будет склонен приписывать характер независимых и автономных наук исследованиям практических проблем того или иного общества, а также юриспруденции и техническому изучению права. Последнее есть лишь интерпретация или объяснение данной существующей правовой системы, сделанное либо по практическим соображениям, либо как простое историческое знание. Но то, что, по нашему мнению, заслуживает внимания больше, чем эти вопросы терминологии и классификации, — это концепция социальной экономики, выдвинутая Штаммлером; то есть вторая из перечисленных выше конкретных социальных наук. Трудности, возникающие из этой концепции, более серьезны и сосредоточены на следующих пунктах: является ли она новой и обоснованной концепцией, или ее следует свести к чему-то уже известному, или, наконец, не является ли она фактически ошибочной.

Штаммлер пространно рассуждает против экономики, рассматриваемой как наука сама по себе, которая имеет свои собственные законы и берет свое начало в первоначальном и нередуцируемом экономическом принципе. Ошибка, говорит он, выдвигать абстрактную экономическую науку и подразделять ее на экономическую науку, относящуюся к индивиду, и социальную экономическую науку. Нет основания для объединения этих двух наук, потому что экономика изолированного индивида предлагает нам только понятия, которыми занимаются естественные науки и технология, и является не чем иным, как собранием простых естественных наблюдений, объясняемых с помощью физиологии и индивидуальной психологии. Социальная экономика, с другой стороны, предлагает специфические и характерные условия внешне обязывающих правил, в рамках которых развивается деятельность. И чем может быть экономический принцип, если не гипотетической максимой: человек, желающий обеспечить тот или иной объект субъективного удовлетворения, должен использовать те или иные средства, «максимой, которая более или менее общепринята, а иногда и нарушается»? Дилемма заключается, таким образом, между естественным и технологическим рассмотрением и социальным: третьего не дано. «Ein Drittes ist nicht da!» Штаммлер часто повторяет это, и всегда одними и теми же словами. Но дилемма (неудачным вдохновением для которой он обязан Канту) не выдерживает критики, это случай трилеммы. Помимо конкретных социальных фактов и помимо технологического и естественного знания, существует третья вещь, а именно экономический принцип, или гедонистический постулат, как его предпочитают называть. Штаммлер утверждает, что эта третья вещь не равна по ценности двум первым, что она выступает как вторичное соображение, и мы признаемся, что не совсем понимаем, что это значит. То, что он должен был бы доказать, — это то, что данный принцип может быть сведен к двум предыдущим, а именно к техническим или социальным условиям. Этого он не сделал, и, по правде говоря, мы не знаем, как это можно было бы сделать. Что экономика, понятая таким образом, не является социальной наукой, мы тем более склонны согласиться, поскольку он сам говорит об этом, называя ее чистой экономикой, т.е. чем-то, построенным путем абстрагирования от частных фактов, а следовательно, и от социального факта. Но это не означает, что она не применима к обществу и не может привести к выводам в социальной экономике. Социальный фактор тогда принимается как среда, через которую экономический принцип проявляет свое влияние и производит определенные результаты. При наличии экономического принципа и, например, правового регулирования частной собственности на землю, существования земли, различающейся по качеству, и при наличии других условий, факт земельной ренты возникает с необходимостью. В этом и других подобных примерах, которые легко можно было бы привести, мы имеем законы социальной и политической экономики, т.е. дедукции из экономического принципа, действующего при данных правовых условиях. Верно, что при других правовых условиях последствия были бы иными; но ни одно из последствий не наступило бы, если бы не экономическая природа человека, которая является необходимым постулатом и не должна отождествляться с постулатом технического знания или с любым другим из социальных правил. Знать — не значит желать; а желать в соответствии с объективными правилами — не значит желать в соответствии с идеалами, которые являются лишь субъективными и индивидуальными (экономическими).

Штаммлер мог бы сказать, что если экономическая наука в такой интерпретации не является собственно общественной наукой, то он оставляет её в стороне, поскольку его цель — построить науку, которая могла бы по праву называться социальной экономикой. Но — позвольте и нам построить дилемму! — эта социальная экономика, к которой он стремится, будет либо просто экономической наукой, применённой к определённым социальным условиям в указанном выше смысле, либо формой исторического познания. Третьего не дано. Ein Drittes ist nicht da!

И действительно, для Штаммлера экономическое явление — это не любой отдельный социальный факт, а группа однородных фактов, которые несут на себе признаки необходимости. Количество экономических фактов, необходимых для формирования такой группы и возникновения экономического явления, не может быть определено в общем виде, но может быть выявлено в каждом конкретном случае. По его словам, благодаря формированию этих групп социальная экономика не вырождается в реестр данных о фактах и не становится чисто механической статистикой уже имеющегося материала, который остаётся лишь перечислить. Социальная экономика должна не просто исследовать изменения в фактическом протекании одного и того же социального порядка, но остаётся, как и прежде, средоточием всего знания о реальной социальной жизни. Она должна исходить из знания о данном социальном бытии, как в отношении его формы, так и в отношении его содержания, и расширять и углублять его вплоть до мельчайших особенностей его фактического протекания с точностью технической науки, условия и конкретные объекты которой чётко обозначены; и тем самым освобождать реальность социальной жизни от всякой неясности. Следовательно, она должна выработать для себя ряд понятий, которые послужат цели такого объяснения.

Теперь это описание концепции социальной экономики допускает две интерпретации. Первая заключается в том, что она призвана описать науку, объектом которой действительно являются (как и подобает наукам) необходимые связи в строгом смысле этого слова. Но как установить эту необходимость? Как сделать понятия пригодными для социальной экономики? Очевидно, позволив себе руководствоваться принципом, абстрагируясь от одной стороны конкретной реальности; и если это должно быть экономикой, то этот принцип не может быть ничем иным, кроме экономического принципа, и социальная экономика будет рассматривать только экономическую сторону данной социальной жизни. Прибыль, рента, процент, трудовая стоимость, ростовщичество, заработная плата, кризисы тогда предстанут как экономические явления, необходимые при данных условиях социального порядка, через которые экономический принцип оказывает своё влияние.

Другая интерпретация состоит в том, что социальная экономика Штаммлера вовсе не совершает растворяющую работу анализа, а рассматривает ту или иную социальную жизнь в её конкретности. В этом случае она не могла бы сделать ничего, кроме как описать данное общество. Описать — не значит описать внешне и поверхностно; но, точнее, освободить эту группу фактов от всякой неясности, показывая, чем она является на самом деле, и описывая её, насколько это возможно, в её обнажённой реальности. Но это, по сути, историческое знание, которое может принимать различные формы или, вернее, может по-разному определять свой собственный предмет. Оно может изучать общество во всех его аспектах в течение данного периода времени или в данный момент его существования, или же оно может взять один или несколько аспектов социальной жизни и изучать их в том виде, в каком они проявляются в разных обществах и в разное время, и так далее. Это всегда история, даже когда она использует сравнение в качестве инструмента исследования. И такое исследование не должно будет создавать понятия, а будет брать их по мере необходимости из тех наук, которые действительно разрабатывают понятия.

Таким образом, было бы весьма интересно увидеть разработку этой новой социальной экономики Штаммлера немного яснее, чтобы мы могли точно определить, к какому из двух вышеупомянутых классов её следует отнести. Является ли она просто политической экономией в обычном смысле, или же это конкретное изучение отдельных обществ и их групп. В последнем случае Штаммлер добавил ещё одно название, или, вернее, два названия: наука о материи социальной жизни и социальная экономика — к тем многочисленным фразам, которыми в последнее время маскировалась старая История (социальная история, история цивилизации, конкретная социология, сравнительная социология, психология народа и классов и т. д.). И выигрыш, если нам будет позволено так выразиться, будет невелик.

Сентябрь 1898 г.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[12] «Хозяйство и право с точки зрения материалистического понимания истории», социально-философское исследование, д-р Рудольф Штаммлер, профессор Галльского университета, Лейпциг, Veit U.C., 1896, стр. viii-668.

ГЛАВА III. ОБ ИНТЕРПРЕТАЦИИ И КРИТИКЕ НЕКОТОРЫХ ПОНЯТИЙ МАРКСИЗМА

О НАУЧНОЙ ПРОБЛЕМЕ В «КАПИТАЛЕ» КАРЛА МАРКСА

I

«Капитал» как абстрактное исследование: его общество — это не то или иное общество: рассматривает только капиталистическое общество: допущение эквивалентности между стоимостью и трудом: различные взгляды на значение этого закона: является ли он постулатом или критерием сравнения: вопрос о ценности этого критерия: не является моральным идеалом: рассматривает экономическое общество постольку, поскольку оно является работающим обществом: показывает особый способ решения проблемы в капиталистическом обществе; выводы Маркса из этого.

Несмотря на многочисленные изложения, критические статьи, резюме и даже сокращённые извлечения в небольших работах популярной пропаганды, которые были сделаны по труду Карла Маркса, понять точную природу исследования, проведённого Марксом, далеко не просто и требует немалых усилий философской и абстрактной мысли. Помимо внутренней сложности предмета, не похоже, чтобы сам автор всегда полностью осознавал своеобразный характер своего исследования, то есть его теоретическую обособленность от всех других исследований, которые могут быть проведены с его экономическим материалом; и он всегда презирал и игнорировал все те предварительные и точные разъяснения, которые могли бы сделать его задачу ясной. Кроме того, следует принять во внимание странную композицию книги, смесь общей теории, острой полемики и сатиры, а также исторических иллюстраций или отступлений, скомпонованную так, что только Лориа (счастливый человек!) может объявить «Капитал» самой прекрасной и симметричной из существующих книг; в действительности же она несимметрична, плохо организована и непропорциональна, грешит против всех законов хорошего вкуса; напоминая в некоторых деталях «Новую науку» Вико. Затем существует гегелевская фразеология, любимая Марксом, традиция которой теперь утрачена и которую даже в рамках этой традиции он адаптировал со свободой, порой кажущейся не лишённой элемента насмешки. Поэтому неудивительно, что «Капитал» в разное время рассматривался как экономический трактат, как философия истории, как сборник так называемых социологических законов, как морально-политический справочник и даже, некоторыми, как своего рода нарративная история.

Тем не менее исследователь, который задаётся вопросом, каков метод и каков охват исследования Маркса, и откладывает в сторону, конечно, все исторические, полемические и описательные части (которые, безусловно, составляют органическую часть книги, но не фундаментального исследования), может сразу отбросить большинство вышеупомянутых определений и чётко решить эти два пункта:

(1) Что касается метода, «Капитал» — это, без сомнения, абстрактное исследование; капиталистическое общество, изучаемое Марксом, — это не то или иное исторически существующее общество, ни во Франции, ни в Англии, ни современное общество наиболее цивилизованных наций, Западной Европы и Америки. Это идеальное и формальное общество, выведенное из определённых гипотез, которые, по сути, никогда не могли бы произойти как реальные факты в ходе истории. Верно, что эти гипотезы в значительной степени соответствуют историческим условиям современного цивилизованного мира; но это, хотя и может подтверждать важность и интерес исследования Маркса, поскольку последнее помогает нам понять работу социальных организмов, которые нас непосредственно касаются, не меняет его природы. Нигде в мире категории Маркса не встретятся как живые и реальные сущности, просто потому, что они являются абстрактными категориями, которые, чтобы жить, должны утратить некоторые свои качества и приобрести другие.

(2) Что касается охвата, исследование Маркса не охватывает всю область экономических фактов и даже не ту конечную и доминирующую часть, из которой все экономические факты берут своё начало, подобно рекам, вытекающим из горы. Напротив, оно ограничивается одной особой экономической системой, той, которая встречается в обществе с частной собственностью на капитал, или, как говорит Маркс, в свойственной ему фразе, капиталистической. Остались нетронутыми не только другие системы, которые существовали в истории и возможны в теории, такие как монополистическое общество или общество с коллективным капиталом, но и ряд экономических явлений, общих для различных обществ и для индивидуального хозяйства. Подводя итог: что касается метода, «Капитал» не является историческим описанием, а что касается охвата, он не является экономическим трактатом, и тем более энциклопедией.

Но даже когда эти два пункта урегулированы, реальная сущность исследования Маркса ещё не объяснена. Если бы «Капитал» был лишь тем, что мы определили до сих пор, он был бы просто экономической монографией о законах капиталистического общества [13]. Такую монографию Маркс мог бы создать только одним способом: определив эти законы и объяснив их с помощью общих законов или фундаментальных понятий экономики; короче говоря, сведя сложное к простому или перейдя путём дедуктивного рассуждения и с добавлением свежих гипотез от простого к сложному. Он таким образом показал бы точным изложением, как наиболее разнообразные на вид факты экономического мира в конечном счёте управляются одним и тем же законом; или, что то же самое, как этот закон по-разному преломляется, воздействуя через различные организации, не меняясь при этом сам, поскольку в противном случае отсутствовали бы средства и, собственно, критерий объяснения. Работа такого рода уже была проделана в значительной степени во времена Маркса, а с тех пор она была развита ещё дальше экономистами и достигла высокой степени совершенства, как это можно видеть, например, в экономических трактатах наших итальянских авторов, Панталеони и Парето. Но я сильно сомневаюсь, что Маркс стал бы экономистом, чтобы посвятить себя такого рода исследованиям, имеющим почти исключительно теоретический или даже схоластический интерес. Вся его личность как практика и революционера, нетерпеливого к абстрактным исследованиям, не имеющим тесной связи с интересами реальной жизни, отшатнулась бы от такого пути. Если бы «Капитал» должен был быть просто экономической монографией, можно было бы смело поспорить, что он никогда бы не появился на свет.

Что же тогда совершил Маркс и какому рассмотрению он подверг явления капиталистического общества, если не рассмотрению чистой экономической теории? Маркс принял, вне области чистой экономической теории, положение: знаменитую эквивалентность между стоимостью и трудом; т. е. положение о том, что стоимость товаров, произведённых трудом, равна количеству труда, общественно необходимого для их производства. Только с этого допущения начинается его специальное исследование.

Но какая связь у этого положения с законами капиталистического общества? Или какую роль оно играет в исследовании? Этого Маркс никогда прямо не заявляет; и именно по этому пункту возникли величайшие путаницы, и именно здесь интерпретаторы и критики оказались в наибольшем затруднении.

Некоторые из них объясняли закон трудовой стоимости как исторический закон, свойственный капиталистическому обществу, все проявления которого он определяет [14]; другие, справедливо видя, что проявления капиталистического общества отнюдь не определяются таким законом, а подчиняются общим экономическим мотивам, характерным для экономической природы человека, отвергли этот закон как абсурд, к которому Маркс пришёл, доведя до крайних последствий неудачную концепцию Рикардо.

Критика была таким образом сбита с толку между полным принятием, сочетающимся с явно ошибочной интерпретацией, и полным и суммарным отвержением подхода Маркса; пока в последние годы, и особенно после появления третьего, посмертного тома «Капитала», она не начала искать и следовать лучшим путём. По правде говоря, несмотря на своих ярых защитников, марксистская доктрина всегда оставалась неясной; и, несмотря на презрительное и суммарное осуждение, она всегда проявляла также упорную жизнеспособность, которой обычно не обладают бессмыслица и софистика. По этой причине в заслугу профессору Вернеру Зомбарту из университета Бреслау следует поставить то, что он заявил в одном из своих ясных сочинений, что практические выводы Маркса могут быть опровергнуты с политической точки зрения, но что научно прежде всего важно понять его идеи [15].

Зомбарт, таким образом, открыто порывая с интерпретацией закона стоимости Маркса как реального закона экономических явлений и давая более полное, и, я бы сказал, более смелое выражение робким мнениям, уже высказанным другим (К. Шмидтом), говорит, что закон стоимости Маркса — это не эмпирический, а концептуальный факт (Keine empirische, sondern eine gedankliche Thatsache); что стоимость Маркса — это логический факт (eine logische Thatsache), который помогает нашей мысли в понимании актуальных реальностей экономической жизни [16].

Эта интерпретация в её общем смысле была принята Энгельсом в статье, написанной за несколько месяцев до его смерти и опубликованной посмертно. Энгельсу показалось, что «её нельзя осудить как неточную, но, тем не менее, она была слишком расплывчатой и могла бы быть выражена с большей точностью» [17].

Острые и вежливые замечания о теории стоимости, опубликованные недавно в статье в Journal des Economistes способным французским марксистом Сорелем, указывают на движение в том же направлении. В этих замечаниях он признаёт, что нет способа перейти от теории Маркса к актуальным явлениям экономической жизни, и что, хотя она может предложить разъяснение в несколько ограниченном смысле, не похоже, чтобы она могла когда-либо объяснить их в научном значении этого слова [18].

И теперь также профессор Лабриола, беглым взглядом окидывая тот же предмет, ясно ссылаясь на Зомбарта и частично соглашаясь, а частично критикуя, пишет: «теория стоимости не обозначает эмпирический факт и не выражает просто логическое положение, как некоторые воображали; но это типическая предпосылка, без которой всё остальное было бы немыслимо» [19].

Фраза Лабриолы кажется мне, по правде говоря, несколько более точной, чем фраза Зомбарта; который, к тому же, показывает себя неудовлетворённым своим собственным термином, подобно тому, у кого ещё нет вполне определённой концепции перед глазами, и поэтому он не может найти удовлетворительную фразу. «Концептуальный факт», «логический факт» выражают слишком мало, поскольку очевидно, что все науки переплетены из логических фактов, то есть из понятий. Трудовая стоимость Маркса — это не только логическое обобщение, это также факт, задуманный и постулированный как типический, т. е. нечто большее, чем просто логическое понятие. Действительно, она обладает не инерцией абстрактного, а силой конкретного факта [20], который имеет в отношении капиталистического общества, в исследовании Маркса, функцию термина сравнения, критерия, типа [21].

Поскольку этот критерий или тип постулирован, исследование для Маркса принимает следующую форму. При условии, что стоимость равна общественно необходимому труду, требуется показать, с какими отклонениями от этого критерия устанавливаются цены на товары в капиталистическом обществе и как сама рабочая сила приобретает цену и становится товаром. Говоря прямо, Маркс изложил проблему на неподходящем языке; он представил эту типическую стоимость саму по себе, постулированную им как критерий, как закон, управляющий экономическими явлениями капиталистического общества. И это закон, если ему угодно, но в сфере его концепций, а не в экономической реальности. Мы можем представить отклонения от критерия как бунт реальности, когда она сталкивается с этим критерием, который мы наделили достоинством закона.

С формальной точки зрения в исследовании, предпринятом Марксом, нет ничего абсурдного. Обычный метод научного анализа — рассматривать явление не только так, как оно существует, но и так, каким оно было бы, если бы один из его факторов был изменён, и, сравнивая гипотетическое явление с реальным, мыслить первое как отклоняющееся от второго, постулированного как фундаментальное, или второе как отклоняющееся от первого, постулированного таким же образом. Если я выстрою путём дедуктивного рассуждения моральные правила, которые развиваются в двух социальных группах, находящихся в состоянии войны друг с другом, и если я покажу, как они отличаются от моральных правил, которые развиваются в состоянии мира, я сделаю нечто аналогичное сравнению, проработанному Марксом. И не было бы большого вреда (хотя выражение было бы ни удачным, ни точным) в том, чтобы сказать в переносном смысле, что закон моральных правил во время войны такой же, как закон правил во время мира, модифицированный для новых условий и изменённый способом, который кажется в конечном счёте противоречивым самому себе. Пока он ограничивается пределами своей гипотезы, Маркс действует вполне корректно. Ошибка могла бы возникнуть только тогда, когда он или другие путают гипотетическое с реальным, а способ мышления и суждения — со способом существования. Пока этой ошибки избегают, метод является безупречным.

Но формального оправдания недостаточно: нам нужно другое. При формально правильном методе могут быть получены результаты, которые бессмысленны и неважны, или могут быть выполнены простые ментальные трюки. Установить произвольный критерий сравнения, сравнивать и дедуцировать, и закончить установлением ряда отклонений от этого критерия; к чему это приведёт? Тогда именно сам критерий нуждается в оправдании: т. е. нам нужно решить, какое значение и важность он может иметь для нас.

Этот вопрос тоже, хотя и не сформулированный точно таким образом, приходил на ум критикам Маркса; и ответ на него был уже дан некоторое время назад и многими, говоря, что эквивалентность стоимости и труда — это идеал социальной этики, моральный идеал. Но ничего более ошибочного в себе и более далёкого от мысли Маркса нельзя было бы вообразить, чем эта интерпретация. Какой моральный вывод можно когда-либо сделать из предпосылки, что стоимость равна общественно необходимому труду? Если мы немного поразмыслим, абсолютно никакой. Установление этого факта ничего не говорит нам о потребностях общества, которые сделают необходимым ту или иную этико-правовую систему собственности и методов распределения. Стоимость, конечно, может равняться труду, тем не менее особые исторические условия сделают необходимым общество, организованное в касты или классы, разделённое на управляющих и управляемых, правителей и подданных; с вытекающим отсюда неравным распределением продуктов труда. Стоимость, конечно, может равняться труду; но даже предполагая, что новые исторические условия когда-нибудь сделают возможным исчезновение общества, организованного в классы, и приход коммунистического общества, и даже предполагая, что в этом обществе распределение могло бы происходить в соответствии с количеством труда, внесённым каждым человеком, это распределение всё равно не было бы дедукцией из установленной эквивалентности между стоимостью и трудом, а критерием, принятым по особым соображениям социального удобства [22]. Нельзя также сказать, что такая эквивалентность сама по себе даёт идею совершенной справедливости (даже если она нереализуема), поскольку критерий справедливости не имеет отношения к разнице, часто обусловленной чисто естественными причинами, в способности выполнять больше или меньше общественно полезного труда и производить большую или меньшую стоимость. Таким образом, ни правило абстрактной справедливости, ни правило удобства и социальной полезности не могут быть выведены из эквивалентности между стоимостью и трудом. Правила любого рода могут быть основаны только на соображениях совершенно иного порядка, чем простое экономическое уравнение.

Зомбарт, избегая этой вульгарной путаницы, поступил лучше, ища значение критерия, установленного Марксом, в самой природе общества, а не в наших моральных суждениях. Так, он говорит, что труд — это экономический факт наибольшей объективной важности, и что стоимость, по мнению Маркса, есть не что иное, «как экономическое выражение факта общественно производительной силы труда как основы экономического бытия».

Но это исследование кажется мне лишь начатым и ещё не доведённым до конца; и если бы я мог предложить, в чём оно нуждается в дополнении, я бы заметил, что необходимо попытаться придать ясность и точность этому слову «объективный», которое является либо двусмысленным, либо метафорическим. Что подразумевается под экономически объективным фактом? Не предполагают ли эти слова скорее простое предчувствие понятия, чем чёткое видение самого этого понятия?

Я добавлю, лишь предварительно, что слово «объективный» (коррелятивным термином которого является «субъективный») здесь, по-видимому, не к месту. Давайте вместо этого учитывать в обществе только то, что является собственно экономической жизнью, т. е. из всего общества — только экономическое общество. Давайте абстрагируемся от последнего от всех благ, которые не могут быть увеличены трудом. Давайте абстрагируемся далее от всех классовых различий, которые можно рассматривать как случайные по отношению к общему понятию экономического общества. Давайте оставим без внимания все способы распределения произведённого богатства, которые, как мы сказали, могут быть определены только на основании удобства или, возможно, справедливости, но в любом случае на основании соображений, относящихся к обществу в целом, и никогда — на основании соображений, относящихся исключительно к экономическому обществу. Что остаётся после того, как эти последовательные абстракции были сделаны? Ничего, кроме экономического общества постольку, поскольку оно является работающим обществом [23]. И в этом обществе без классовых различий, т. е. в экономическом обществе как таковом, чьими единственными товарами являются продукты труда, чем может быть стоимость? Очевидно, суммой усилий, т. е. количеством труда, которое требует производство различных видов товаров. И, поскольку мы здесь говорим об экономическом социальном организме, а не об отдельных лицах, живущих в нём, отсюда следует, что этот труд не может быть исчислен иначе, как средними величинами, и, следовательно, как труд общественно (я повторяю, мы здесь имеем дело с обществом) необходимый.

Таким образом, трудовая стоимость предстала бы как то определение стоимости, которое свойственно экономическому обществу как таковому, когда оно рассматривается только постольку, поскольку оно производит товары, способные быть увеличенными трудом.

Из этого определения можно сделать следующее следствие: определение трудовой стоимости будет иметь положительное соответствие с фактами до тех пор, пока существует общество, которое производит блага посредством труда. Очевидно, что в воображаемой стране Кокань это определение не имело бы соответствия с фактами, поскольку все блага существовали бы в количествах, превышающих спрос; точно так же очевидно, что то же самое определение не могло бы вступить в силу в обществе, в котором блага были неадекватны спросу, но не могли быть увеличены трудом.

Но до сих пор история показывала нам только общества, которые, помимо пользования благами, не увеличиваемыми трудом, удовлетворяли свои потребности трудом. Следовательно, эта эквивалентность между стоимостью и трудом до сих пор имела и будет продолжать иметь в течение неопределённого времени соответствие с фактами; но какого рода это соответствие? Исключив (1) то, что речь идёт о моральном идеале, и (2) то, что речь идёт о научном законе; и тем не менее придя к выводу, что эта эквивалентность — это факт (который Маркс использует как тип), мы вынуждены сказать, как единственную альтернативу, что это факт, но факт, который существует посреди других фактов; т. е. факт, который представляется нам эмпирически как противостоящий, ограниченный, искажённый другими фактами, почти как сила среди других сил, которая производит равнодействующую, отличную от той, которую она произвела бы, если бы другие силы перестали действовать. Это не полностью доминирующий факт, но и не несуществующий и просто воображаемый [24].

Необходимо также заметить, что в ходе истории этот факт претерпел различные изменения, т. е. был более или менее затемнён; и здесь уместно воздать должное замечанию Энгельса в отношении Зомбарта; что относительно того, как последний определяет закон стоимости, «он не выявляет всей важности, которую этот закон имеет на стадиях экономического развития, в которых он является верховным». Энгельс делает отступление в область экономической истории, чтобы показать, что закон стоимости Маркса, т. е. эквивалентность между стоимостью и общественно необходимым трудом, был верховным в течение нескольких тысяч лет [25]. «Верховным» — слишком сильный термин; но верно, что противостоящие влияния других фактов на этот закон были менее многочисленны и менее интенсивны при первобытном коммунизме и в средневековых и домашних экономических условиях, в то время как они достигли максимума в обществе, основанном на частном капитале и более или менее свободной всеобщей конкуренции, т. е. в обществе, которое производит почти исключительно товары [26].

Маркс, таким образом, постулируя как типическую эквивалентность между стоимостью и трудом и применяя её к капиталистическому обществу, как бы проводил сравнение между капиталистическим обществом и частью самого себя, изолированной и возведённой до независимого существования: т. е. сравнение между капиталистическим обществом и экономическим обществом как таковым (но только постольку, поскольку оно является работающим обществом). Другими словами, он изучал социальную проблему труда и показывал с помощью теста, неявно установленного им, особый способ, которым эта проблема решается в капиталистическом обществе. Это оправдание, уже не формальное, а реальное, его метода.

Именно в силу этого метода и благодаря свету, проливаемому типом, который он постулировал, Маркс смог обнаружить и определить социальное происхождение прибыли, т. е. прибавочной стоимости. Прибавочная стоимость в чистой экономике — это бессмысленное слово, как очевидно из самого термина; поскольку прибавочная стоимость — это добавочная стоимость, и, таким образом, она выпадает из сферы чистой экономики. Но она справедливо имеет значение и не является абсурдом как концепция различия при сравнении одного экономического общества с другим, одного факта с другим или двух гипотез друг с другом.

Также в силу той же предпосылки он смог прийти к положению: что продукты труда в капиталистическом обществе не продаются, если не считать исключений, по своей стоимости, а обычно дороже или дешевле, а иногда с большими отклонениями от своей стоимости; что означает, говоря коротко, стоимость не совпадает с ценой. Предположим, по гипотезе, организация производства была бы внезапно изменена с капиталистической на коммунистическую систему, мы увидели бы сразу не только то изменение в судьбах людей, которое так привлекает популярное воображение, но также более примечательное изменение: изменение в судьбах вещей. Шкала оценки товаров тогда сформировалась бы, по большей части, очень отличная от той, которая существует сейчас. Способ, которым Маркс доказывает это положение, путём анализа различных компонентов капитала, используемого в различных отраслях, т. е. пропорции основного капитала (машины и т. д.) и оборотного капитала (заработная плата), не нуждается в подробном объяснении здесь.

И таким же образом, т. е. доказывая, что основной капитал увеличивается постоянно по сравнению с оборотным капиталом, Маркс пытается установить другой закон капиталистического общества, закон тенденции нормы прибыли к понижению. Техническое улучшение, которое в абстрактном экономическом обществе проявилось бы в уменьшении труда, необходимого для производства того же богатства, проявляется в капиталистическом обществе в постепенном снижении нормы прибыли [27]. Но этот раздел третьего тома «Капитала» — один из наименее развитых в этой мало проработанной посмертной книге; и мне кажется, что он заслуживает специального критического эссе, которое я надеюсь написать в другой раз, не желая рассматривать этот предмет здесь попутно [28].

ПРОБЛЕМА МАРКСА И ЧИСТАЯ ЭКОНОМИКА (ОБЩАЯ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ НАУКА)

II

Марксистская экономика не является общей экономической наукой, а трудовая стоимость — не общее понятие стоимости: отказ Энгельса от общего экономического закона: абстрактные понятия, используемые Марксом, являются понятиями чистой экономики: отношение экономической психологии к чистой экономике: чистая экономика не разрушает историю или прогресс.

Марксистская экономика — это, таким образом, изучение абстрактного работающего общества, показывающее вариации, которые оно претерпевает в различных социально-экономических организациях. Это исследование Маркс провёл только в отношении одной из этих организаций, т. е. капиталистической; довольствуясь лишь намёками в отношении рабовладельческих и крепостнических организаций, первобытного коммунизма, домашнего хозяйства и диких условий [29].

В этом смысле он и Энгельс объявляли, что экономика (экономика, изучаемая ими) является исторической наукой [30]. Но и здесь их определение было менее удачным, чем само исследование; мы знаем, что исследования Маркса не являются историческими, а являются гипотетическими и абстрактными, т. е. теоретическими [31]. Их лучше было бы назвать исследованиями в области социологической экономики, если бы слово «социологический» не было тем, которое используется самым разнообразным и произвольным образом.

Если исследование Маркса ограничено таким образом, если закон стоимости, постулированный им, является специальным законом абстрактного работающего общества, который лишь частично вступает в силу в экономическом обществе, как оно дано в истории, и в других гипотетических или возможных экономических обществах, то следующие результаты, по-видимому, следуют очевидно и легко: (1) что марксистская экономика не является общей экономической наукой; (2) что трудовая стоимость не является общим понятием стоимости. Рядом, таким образом, с марксистским исследованием может, или, вернее, должен существовать и процветать общий экономический закон, который может определить понятие стоимости, выводя его из совершенно иных и более всеобъемлющих принципов, чем специальные принципы Маркса. И если чистые экономисты, ограниченные своей собственной специальной областью, были неправы, проявляя нещедрую интеллектуальную неприязнь к исследованиям Маркса, его последователи, в свою очередь, были неправы, неблагодарно относясь к отрасли исследования, которая была им чужда, называя её то бесполезной, то откровенно абсурдной.

Таково, в сущности, моё мнение, и я свободно признаю, что никогда не мог обнаружить другой антитезы или вражды между этими двумя отраслями исследования, кроме чисто случайной — взаимной антипатии и ментального невежества друг друга двух групп студентов. Некоторые прибегали к политическому объяснению; но, не желая отрицать, что политические предубеждения часто являются причинами теоретических ошибок, я не считаю адекватным и уместным объяснение, которое сводится к обвинению большого числа студентов в том, что они позволяют себе слепо и глупо поддаваться страстям, чуждым науке; или, что ещё хуже, сознательно фальсифицировать свою мысль и конструировать целую экономическую систему из мотивов практического оппортунизма.

Действительно, у самого Маркса не было времени или средств занять позицию, так сказать, по отношению к «пуристам», или «гедонистам», или «утилитаристам», или «дедуктивной», или «австрийской» школе, или как бы они себя ещё ни называли. Но он питал величайшее презрение к oeconomia vulgaris, под которым термином он имел обыкновение включать также исследования общей экономики, которые объясняют то, что не нуждается в объяснении и интуитивно очевидно, и оставляют необъяснённым то, что является более трудным и подлинно интересным. Не обсуждал этот предмет и Энгельс; но указание на его мнение можно найти в его атаке на Дюринга. Дюринг боролся за то, чтобы найти общий закон стоимости, который управлял бы всеми возможными типами экономической организации; и Энгельс опроверг его: «Тот, кто желает подвести под один и тот же закон политическую экономию Огненной Земли и современной Англии, не может произвести ничего, кроме самых вульгарных банальностей». Он презирает истину последней инстанции, вечные законы стоимости, тавтологические и пустые аксиомы, которые господин Дюринг произвёл бы своим методом [32]. Фиксированных и вечных законов не существует: тогда нет возможности построить общую науку экономики, действительную во все времена и во всех местах. Если бы Энгельс имел в виду тех, кто утверждает вечность и неизбежность законов, характерных для капиталистического общества, он был бы оправдан; и целил бы своими ударами в предрассудок, который одна история опровергает, показывая, как капитализм появлялся в разное время, заменяя другие типы экономической организации, и также исчезал, заменяемый другими типами. Но в случае Дюринга критика была совсем не к месту; поскольку Дюринг действительно не имел в виду устанавливать законы капиталистического общества как фиксированные и вечные; но определить общее понятие стоимости, что совсем другое дело: или, другими словами, показать, как с чисто экономической точки зрения капиталистическое общество объясняется теми же общими понятиями, что объясняют другие типы организации. Никакие усилия, даже усилия Энгельса, не будут достаточны, чтобы остановить такую проблему от того, чтобы быть поставленной и решённой; если только не было бы возможно уничтожить человеческий интеллект, который, помимо частных фактов, распознаёт универсальные понятия.

Было бы поучительно изучить ссылки, которые есть в «Капитале» Маркса на незавершённые анализы, посторонние его специальному методу; ибо в этой зависимости от анализа берут своё начало исследования чистой экономики. Что такое, например, абстрактный человеческий труд (abstrakt menschliche Arbeit), понятие, которое Маркс использует как постулат? Каким методом осуществляется то сведение сложного труда к простому, на которое он ссылается как на очевидное и обычное дело? И если, в гипотезе Маркса, товары предстают как «застывший труд» или «кристаллизованный труд», почему по другой гипотезе все экономические блага, а не только товары, не должны представать как «застывшие методы удовлетворения потребностей» или как «кристаллизованные потребности»? Я читаю в одном месте в «Капитале»: «Вещи, которые сами по себе не являются товарами, например, знания, честь и т. д., могут быть проданы их владельцами; и таким образом, посредством своей цены, приобретают форму товаров. Вещь может формально иметь цену, не имея стоимости. Выражение цены здесь становится воображаемым, как некоторые величины в математике» [33]. Здесь ещё одна трудность, указанная, но не преодолённая. Где эти формальные или воображаемые цены можно найти? И что они такое? Какими законами они управляются? Или они, возможно, как греческие слова в латинской просодии, которые, согласно школьному правилу, per Ausoniae fines sine lege vagantur? — Вопросы такого рода получают ответы в исследованиях чистой экономики.

Философ Ланге также, который отверг закон стоимости Маркса, который он рассматривал как «экстравагантное произведение», «дитя скорби», считая его неподходящим — и в этом он был оправдан, как общий закон стоимости, — пришёл к решениям, которые были даны с тех пор последнему, задолго до того, как исследования пуристов расцвели. «Несколько лет назад, — писал он в своей книге о трудовых проблемах, — я тоже работал над новой теорией стоимости, которая должна была быть такого характера, чтобы показать самые крайние случаи вариации в стоимости как частные случаи одной и той же формулы». И, добавляя, что он не завершил её, он намекнул, что путь, который он пытался пройти, был тем же, что бегло рассмотрен Джевонсом в его «Теории политической экономии», опубликованной в 1871 году [34].

Для любого из более осторожных и умеренных марксистов совершенно очевидно, что исследования гедонистов не должны просто отвергаться как ошибочные или необоснованные; и поэтому была предпринята попытка оправдать их в отношении марксистской доктрины как экономическую психологию, имеющую своё место рядом с истинной экономикой самой по себе. Но это определение содержит любопытную двусмысленность. Чистая экономика совершенно отделена от психологии. Действительно, для начала трудно зафиксировать значение слов «экономическая психология». Наука психология делится на формальную и описательную. В формальной психологии нет места ни для экономического факта, ни для любого другого факта, который может представлять собой конкретное содержание. В описательной психологии, это правда, включены представления, чувства и желания экономического содержания, но включены так, как они появляются в реальности, смешанные с другими психическими явлениями другого содержания и неотделимые от них. Таким образом, описательная экономическая психология может быть, самое большее, приблизительным ограничением, посредством которого мы берём в качестве предмета специального описания то, как люди (в данное время и в данном месте, или даже в массе, как до сих пор они появлялись в истории) думают, чувствуют и желают в отношении определённого класса благ, которые обычно называются материальными или экономическими, и которые, однако, нуждаются в спецификации и определении. Предмет, по правде говоря, лучше подходит для истории, чем для науки, которая рассматривает такие вопросы только как пустые и неважные обобщения. Это можно видеть в длинной дискуссии по этому вопросу того самого весомого из педантов, Вагнера, в его руководстве, которое, из всего, что было написано по этому вопросу, я считаю наиболее достойным внимания, и которое, однако, само по себе является вещью очень мало достойной внимания или убедительной [35]. Перечисление и описание различных тенденций, которые существуют в людях, как они появляются в обычной жизни: эгоистические и альтруистические тенденции, любовь к собственной выгоде и страх перед невыгодой, страх наказания и надежда на награду, чувство чести и страх перед позором и общественным презрением, любовь к деятельности и нелюбовь к праздности, чувство благоговения перед моральным кодексом и т. д., — это то, что Вагнер называет экономической психологией; и что лучше было бы назвать: различные наблюдения в описательной психологии, которые следует иметь в виду при изучении практических вопросов экономики [36].

Но что, помилуйте, имеет чистая экономика общего с психологией? Пуристы исходят из гедонистического постулата, т. е. из самой экономической природы человека, и дедуцируют из него понятия полезности (экономической полезности, которую Парето предложил называть специальным именем, офелимитет, от греческого ώφἑλιμοϛ), стоимости и, непосредственно, все другие специальные законы, в соответствии с которыми человек ведёт себя постольку, поскольку он является абстрактным homo oeconomicus. Они делают в точности то, что наука этики делает с моральной природой; и наука логики — с логической природой; и так далее. В таком случае была бы этика психологией этики, а логика — психологией логики? И, поскольку всё, что мы знаем, проходит через человеческий разум, онтология была бы психологией бытия, математика — психологией математики, и мы таким образом запутали бы самые разнообразные вещи, закончив беспорядком, цель которого была бы уже не понятна. Следовательно, мы заключаем, что при осторожности и упражнении небольшого размышления, будет обязательно согласовано, что чистая экономика — это не психология, а истинная и существенная общая наука экономических фактов.

Профессор Лабриола тоже проявляет некоторую недоброжелательность, которая не кажется мне полностью оправданной, по отношению к чистым экономистам, «которые, — говорит он, — переводят в психологический концептуализм влияние риска и другие аналогичные соображения обычной коммерческой практики! И они делают хорошо, — отвечаю я, — потому что разум желает дать отчёт даже о влияниях риска и коммерческой практики, и объяснить их механизм и характер. А затем, психологический концептуализм; не является ли это неудачной связью между тем, что ваш интеллект показывает вам, чем чистая экономика на самом деле является (наука, которая берёт в качестве своей отправной точки нередуцируемое понятие), и тем рискованным определением психологии, которое было подвергнуто критике выше? Не находятся ли существительное и прилагательное в оппозиции друг к другу? И далее, Лабриола презрительно говорит об «абстрактном атомизме» гедонистов, в котором «уже не знаешь, что такое история, и прогресс сводится к простому явлению» [37]. Здесь тоже мне не кажется, что его презрение оправдано; ибо Лабриола хорошо знает, что во всех абстрактных науках конкретные и индивидуальные вещи исчезают и что остаются только их элементы как объекты для рассмотрения: следовательно, это не может быть сделано основанием для специальной жалобы против экономической науки. Но история и прогресс, даже если они чужды изучению абстрактной экономики, поэтому не перестают существовать и формировать предмет других исследований человеческого разума; и это то, что имеет значение.

Со своей стороны я твёрдо придерживаюсь экономического понятия гедонистического руководства, полезности-офелимитета, предельной полезности и даже объяснения (экономического) процента на капитал как возникающего из различных степеней полезности, которыми обладают настоящие и будущие блага. Но это не удовлетворяет желание социологического, так сказать, разъяснения процента на капитал; и это разъяснение, вместе с другими того же рода, может быть получено только из сравнительных соображений, представленных нам Марксом [38].

ОГРАНИЧЕНИЕ МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ ИСТОРИИ

III

Исторический материализм как канон исторической интерпретации: канон не подразумевает предвосхищения результатов: вопрос о том, как Маркс и Энгельс понимали его: трудность правильного установления и метод его осуществления: как марксисты понимают его: их метафизическая тенденция: примеры путаницы понятий в их сочинениях: исторический материализм не имеет специальной философии, имманентной внутри него.

Исторический материализм, если он должен выражать нечто критически приемлемое, может, как я имел случай заявить в другом месте [39], быть ни новым априорным понятием философии истории, ни новым методом исторической мысли; он должен быть просто каноном исторической интерпретации. Этот канон рекомендует направлять внимание на так называемый экономический базис общества, чтобы формы и мутации последнего могли быть лучше поняты.

Понятие канона не должно вызывать трудности, особенно когда вспоминают, что оно не подразумевает предвосхищения результатов, а только помощь в поиске их; и имеет полностью эмпирическое происхождение. Когда критик текста «Комедии» Данте использует хорошо известный канон Витте, который гласит: «трудное чтение предпочтительнее лёгкого», он вполне осознаёт, что обладает лишь инструментом, который может быть полезен ему во многих случаях, бесполезен в других, и чьё правильное и выгодное применение зависит полностью от его осторожности. Подобным образом и с подобным значением должно быть сказано, что исторический материализм — это простой канон; хотя он и является, по правде говоря, каноном, наиболее богатым на внушения.

Но было ли это так, как Маркс и Энгельс понимали его? И так ли обычно понимают его последователи Маркса?

Давайте начнём с первого вопроса. Поистине трудный вопрос, предлагающий множество трудностей. Первая из них возникает, так сказать, из природы источников. Доктрина исторического материализма не воплощена в классической и определённой книге теми авторами, с которыми она как бы идентифицируется; так что обсуждать эту книгу и обсуждать доктрину могло бы показаться одним и тем же. Напротив, она разбросана по ряду сочинений, написанных в течение полувека, с большими интервалами, где о ней упоминается лишь вскользь, и где она иногда просто подразумевается или предполагается. Любой, кто пожелал бы примирить все формы, которыми Маркс и Энгельс наделили её, наткнулся бы на противоречивые выражения, которые сделали бы невозможным для внимательного и методичного интерпретатора решить, что в целом исторический материализм означал для них.

Другая трудность возникает в связи с тем, какое значение следует придавать их высказываниям. Я не думаю, что до сих пор проводилось исследование того, что можно было бы назвать forma mentis Маркса; нечто общее с ним было у Энгельса, отчасти благодаря сходству характеров, отчасти благодаря подражанию или влиянию. Маркс, как уже было замечено, испытывал своего рода отвращение к исследованиям чисто схоластического интереса. Стремясь к познанию вещей (я говорю о конкретных и индивидуальных вещах), он придавал мало значения дискуссиям о понятиях и формах понятий; иногда это вырождалось в преувеличение в его собственных понятиях. Таким образом, мы находим у него любопытное противоречие между утверждениями, которые при строгом толковании являются ошибочными, и все же кажутся нам, да и являются, наполненными и беременными истиной. Короче говоря, Маркс был приверженцем своего рода конкретной логики. Что же тогда лучше: толковать его выражения буквально, рискуя придать им смысл, отличный от того, который они на самом деле имели в сокровенных мыслях автора? Или лучше толковать их широко, рискуя противоположным — придать им смысл, теоретически, возможно, более приемлемый, но исторически менее верный?

Такая же трудность, безусловно, встречается в отношении трудов многих мыслителей, но она особенно велика в отношении трудов Маркса. И интерпретатор должен действовать с осторожностью: он должен выполнять свою работу по частям, книга за книгой, утверждение за утверждением, связывая, конечно, эти различные указания друг с другом, но принимая во внимание различия во времени, фактических обстоятельствах, мимолетных впечатлениях, умственных и литературных привычках; и он должен смириться с признанием двусмысленностей и неполноты там, где они существуют, сопротивляясь искушению подтверждать и дополнять их собственным суждением. Можно допустить, например, как мне кажется по разным причинам, что способ, которым исторический материализм изложен выше, совпадает с тем, как Маркс и Энгельс понимали его в своих сокровенных мыслях; или, по крайней мере, с тем, с чем они согласились бы как с правильным, если бы у них было больше времени для такой работы по научной разработке и если бы критика дошла до них менее запоздало. И все это важно до определенной точки для интерпретатора и историка идей, поскольку для истории науки Маркс и Энгельс — это не более и не менее, чем они предстают в своих книгах и трудах; реальные, а не гипотетические или возможные лица.

Но даже для самой науки, помимо ее истории, гипотетический или возможный Маркс и Энгельс имеют свою ценность. Что касается нас теоретически, так это понять различные возможные способы интерпретации проблем, предложенных и обдуманных Марксом и Энгельсом, и путем критики отобрать из последних те, которые представляются теоретически верными и приемлемыми. Какова была интеллектуальная позиция Маркса по отношению к гегелевской философии истории? В чем заключалась критика, которую он ей дал? Является ли смысл этой критики всегда одним и тем же, например, в статье, опубликованной в «Deutsch-französische Jahrbücher» за 1844 год, в «Святом семействе» 1845 года, в «Нищете философии» 1847 года, в приложении к «Коммунистическому манифесту» 1848 года, в предисловии к «К критике политической экономии» 1859 года и в предисловии ко 2-му изданию «Капитала» 1873 года? Является ли он таким же в работах Энгельса — в «Анти-Дюринге», в статье о Фейербахе и т. д.? Думал ли Маркс когда-нибудь всерьез о том, чтобы заменить, как некоторые полагали, Материю или материальный факт гегелевской Идеей? И какая связь была в его сознании между понятиями материальный и экономический? Далее, можно ли назвать объяснение, данное им своей позиции по отношению к Гегелю: «идеи определяются фактами, а не факты идеями», инверсией взгляда Гегеля, или это скорее инверсия взгляда идеологов и доктринеров? Это лишь некоторые из вопросов, относящихся к истории идей, на которые когда-нибудь будет дан ответ: возможно, в настоящее время еще не пришло время писать историю идей, которые все еще находятся в процессе развития.

Но, отложив в сторону это историческое любопытство, нам сейчас важно работать над этими идеями, чтобы продвинуться в теоретическом познании. Как исторический материализм может оправдать себя научно? Это вопрос, который я поставил перед собой и на который ответ дают критические исследования, упомянутые в начале этого параграфа. Не возвращаясь к ним, я приведу другие примеры, взятые из того же источника — марксистской литературы. Как мы должны научно понимать «неодиалектику» Маркса? Окончательное мнение, высказанное Энгельсом по этому поводу, по-видимому, таково: диалектика — это ритм развития вещей, т. е. внутренний закон вещей в их развитии. Этот ритм определяется не a priori и путем метафизической дедукции, а скорее наблюдается и собирается a posteriori, и только благодаря повторным наблюдениям и проверкам, которые делаются в различных областях реальности, можно предположить, что все факты развиваются через отрицания и отрицания отрицаний. Таким образом, диалектика была бы открытием великого естественного закона, менее пустого и формального, чем так называемый закон эволюции, и она не имела бы ничего общего со старой гегелевской диалектикой, кроме названия, которое сохранило бы для нас историческую запись того, как Маркс пришел к ней. Но существует ли этот естественный ритм развития? Это можно было бы утверждать только на основе наблюдения, к которому, собственно, и апеллировал Энгельс, чтобы подтвердить его существование. И что это за закон, который открывается нам наблюдением? Может ли это быть закон, который управляет вещами абсолютно, или это не один из тех, которые сейчас называют тенденциями, или, скорее, не является ли это просто ограниченным обобщением? И это признание ритма через отрицания отрицаний — не является ли это лохмотьями старой метафизики, от которых было бы неплохо освободиться? Это исследование необходимо для прогресса науки. Подобным образом следует критиковать и другие утверждения Маркса и Энгельса. Что, например, мы должны думать о споре Энгельса с Дюрингом относительно основы истории: является ли ею политическая сила или экономический факт? Не покажется ли нам, что этот спор может сохранить какую-то ценность перед лицом утверждения Дюринга о том, что политический факт — это то, что является существенным исторически, но само по себе не имеет того общего значения, которое предлагается ему приписать? Мы можем на мгновение задуматься о том, что тезис Энгельса: «сила защищает (schützt), но не вызывает (verursacht) узурпацию», может быть прямо инвертирован в другой: «сила вызывает узурпацию, но экономический интерес защищает ее», и это согласно хорошо известному принципу взаимозависимости и конкуренции социальных факторов.

А классовая борьба? В каком смысле верно общее утверждение, что история — это классовая борьба? Я склонен сказать, что история — это классовая борьба (1) когда существуют классы, (2) когда они имеют антагонистические интересы, (3) когда они осознают этот антагонизм, что дало бы нам, в основном, юмористический эквивалент того, что история — это классовая борьба только тогда, когда она является классовой борьбой. На самом деле, иногда классы не имели антагонистических интересов, и очень часто они не осознают их; о чем социалисты хорошо знают, когда пытаются, усилиями, не всегда увенчивающимися успехом (с крестьянством, например, они еще не преуспели), пробудить это сознание в современном пролетариате. Что касается возможности несуществования классов, социалисты, которые пророчат это несуществование для общества будущего, должны, по крайней мере, признать, что это не является вопросом, внутренне необходимым для исторического развития, поскольку в будущем, и без классов, история, можно надеяться, будет продолжаться. Короче говоря, даже частное утверждение, что «история — это классовая борьба», имеет ту ограниченную ценность канона и точки зрения, которую мы в целом допустили для материалистической концепции.

Второй из двух вопросов, предложенных в начале, таков: как марксисты понимают исторический материализм? Мне кажется неоспоримым, что в марксистской литературе, т. е. в трудах последователей и интерпретаторов Маркса, действительно существует метафизическая опасность, которой необходимо остерегаться. Даже в трудах профессора Лабриолы встречаются утверждения, которые недавно привели одного внимательного и точного критика к выводу, что Лабриола понимает исторический материализм в подлинном и первоначальном смысле метафизики, причем самого худшего рода — метафизики случайного. Но хотя я сам в другом случае указывал на те утверждения и формулы, которые кажутся мне сомнительными в трудах Лабриолы, я все еще думаю, как думал тогда, что это поверхностные наросты на системе мысли, по сути здравой; или, говоря в манере, согласующейся с соображениями, развитыми выше, что Лабриола, воспитав себя на марксизме, возможно, заимствовал из него также некоторый его чрезмерно абсолютный стиль и временами определенную небрежность в проработке понятий, что несколько удивительно для такого старого гербартианца, как он, но что он затем исправляет наблюдениями и ограничениями, всегда полезными, даже если слегка противоречивыми, потому что они возвращают нас на почву реальности.

Лабриола, кроме того, обладает особой заслугой, которая отличает его от обычных экспонентов и адаптаторов исторического материализма. Хотя его теоретические формулы могут кое-где подвергаться критике, когда он обращается к истории, т. е. к конкретным фактам, он меняет свое отношение, сбрасывает, так сказать, бремя теории и становится осторожным и осмотрительным: он обладает в высокой степени уважением к истории. Он непрестанно выказывает свою неприязнь к формулам любого рода, когда речь идет об установлении и изучении определенных процессов, и не забывает дать предупреждение, что не существует «никакой теории, какой бы хорошей и отличной она ни была сама по себе, которая помогла бы нам в суммарном знании каждой исторической детали».

В его последней книге мы можем отметить особенно полное исследование того, какова могла бы быть природа истории христианства. Лабриола критикует тех, кто выдвигает в качестве исторического предмета сущность христианства, о которой неизвестно, где и когда она существовала; поскольку история последних веков Римской империи показывает нам лишь происхождение и рост того, что составляло христианское общество, или церковь, — меняющуюся группу фактов среди разнообразных исторических условий. Это критическое мнение, высказанное Лабриолой, кажется мне совершенно верным; поскольку оно не призвано отрицать (чего я сам не отрицаю) оправданность того метода исторического изложения, который за неимением другой фразы я однажды назвал историями по понятиям, отличая его таким образом от исторического изложения жизни данной социальной группы в данном месте и в течение данного периода времени. Тот, кто пишет историю христианства, претендует, по правде говоря, на выполнение задачи, несколько похожей на задачи историков литературы, философии, искусства: т. е. изолировать совокупность фактов, которые входят в фиксированное понятие, и расположить их в хронологическом ряду, не отрицая, однако, и не игнорируя источник, который эти факты имеют в других фактах жизни, но отделяя их для удобства более детального рассмотрения. Хуже всего то, что в то время как литература, философия, искусство и так далее — это определенные или определяемые понятия, христианство — это почти исключительно связь, которая объединяет верования, часто внутренне очень разнообразные; и при написании истории христианства часто возникает опасность написать в действительности историю имени, пустого, без содержания.

Но что сказал бы Лабриола, если бы его осторожная критика была направлена против той истории происхождения семьи, частной собственности и классовых различий, которая является одним из наиболее обширных исторических применений, сделанных последователями Маркса: желаемая Марксом, намеченная Энгельсом на основе исследований Моргана, продолженная другими. Увы, в этом деле целью было не просто написать, как, возможно, можно было бы сделать, полезное руководство по историческим фактам, которые входят в эти три понятия, а фактически была создана дополнительная история: история, пользуясь фразой самого Лабриолы, сущности семьи, сущности класса и сущности частной собственности, с заранее определенной каденцией. «История семьи», если ограничиться одной из трех групп фактов, — может быть только перечислением и описанием конкретных форм, принимаемых семьей среди разных рас и с течением времени: серией частных историй, которые объединяются в общее понятие. Именно это предлагается теориями Моргана, изложенными Энгельсом, которые современная критика отсекла со всех сторон. Разве они не позволили себе предположить в качестве исторической стадии, через которую суждено пройти всем расам, тот химерический матриархат, в котором простой расчет происхождения по матери смешивается с преобладанием женщины в семье и женщины в обществе? Разве мы не видели упреков и даже насмешек, направленных некоторыми марксистами против тех осторожных историков, которые отрицают, что возможно утверждать, в нынешнем состоянии критики источников, существование первобытного коммунизма или матриархата среди эллинских рас? Действительно, я не думаю, что на протяжении этого исследования было доказано много критической дальновидности.

Я также хотел бы обратить внимание Лабриолы на другую путаницу, очень распространенную в марксистских трудах, между экономическими формами организации и экономическими эпохами. Под влиянием эволюционистского позитивизма те деления, которые Маркс выразил в общем виде: азиатская, античная, феодальная и буржуазная экономическая организация, стали четырьмя историческими эпохами: коммунизм, рабовладельческая организация, крепостная организация и наемная организация. Но современный историк, который, конечно, не является таким поверхностным человеком, как привыкли говорить обычные марксисты, избавляя себя таким образом от труда принимать участие в его кропотливой процедуре, хорошо знает, что существуют четыре формы экономической организации, которые сменяют и пересекают друг друга в реальной истории, часто образуя самые странные смеси и последовательности. Он признает египетский средневековый строй или феодализм, как он признает эллинский средневековый строй или феодализм; он знает также о немецком неосредневековье, которое последовало за процветающей буржуазной организацией немецких городов до Реформации и открытия Нового Света; и он охотно сравнивает общие экономические условия греко-римского мира в его зените с условиями Европы в XVI и XVII веках.

С этой произвольной концепцией исторических эпох связано другое исследование причины (заметьте внимательно: причины) перехода от одной формы к другой. Исследуется, например, причина отмены рабства, которая должна быть одной и той же, рассматриваем ли мы упадок греко-римского мира или современную Америку; и так же для крепостного права, и для первобытного коммунизма и капиталистической системы: среди нас знаменитый Лориа занимался этими абсурдными исследованиями, вечным откровением единственной причины, о которой он сам точно не знает, земля ли это, или население, или что-то еще — однако не должно потребоваться многого, чтобы убедить нас (для этого было бы достаточно прочитать с небольшим вниманием некоторые книги повествовательной истории), что переход от одной формы экономической, или, более широко, социальной организации к другой не является результатом единственной причины, и даже не группы причин, которые всегда одни и те же; но обусловлен причинами и обстоятельствами, которые требуют изучения для каждого случая, поскольку они обычно варьируются для каждого случая. Смерть есть смерть; но люди умирают от многих болезней.

Но довольно об этом; и позвольте мне закончить этот параграф ссылкой на вопрос, который Лабриола также выдвигает в своей недавней работе и который он связывает с критикой исторического материализма.

Лабриола проводит различие между историческим материализмом как интерпретацией истории и как общей концепцией жизни и вселенной (Lebens-und-Weltanschauung), и он спрашивает, какова природа философии, имманентной историческому материализму; и после некоторых замечаний он приходит к выводу, что эта философия есть тенденция к монизму и является формальной тенденцией.

Здесь я позволю себе отметить, что если в термин исторический материализм втиснуты две разные вещи, т. е.: (1) метод интерпретации; (2) определенная концепция жизни и вселенной; то естественно найти в нем философию, и притом с тенденцией к монизму, потому что она была включена в него с самого начала. Какая тесная связь существует между этими двумя порядками мысли? Возможно, логическая связь умственной связности? Со своей стороны, я признаюсь, что не в состоянии ее увидеть. Я считаю, напротив, что Лабриола в этот раз просто излагает à propos исторического материализма то, что он считает необходимым отношением современной мысли к проблемам онтологии; или то, что, по его мнению, должно быть точкой зрения социалистического мнения в отношении концепций оптимизма и пессимизма; и так далее. Я считаю, короче говоря, что он не проводит исследование, которое выявит философские концепции, лежащие в основе исторического материализма, а просто делает отступление, пусть даже отступление интересное и важное. И сколько еще других весьма примечательных мнений, впечатлений и чувств приветствуется социалистическим мнением! Но почему нужно крестить это собрание новых фактов именем исторического материализма, который до сих пор выражал четко определенное значение способа интерпретации истории? Разве не задача ученого различать и анализировать то, что в эмпирической реальности и в обычном знании кажется смешанным в одно?

О НАУЧНОМ ЗНАНИИ ПЕРЕД ЛИЦОМ СОЦИАЛЬНЫХ ПРОБЛЕМ

IV

Социализм и свободная торговля не являются научными дедукциями: Устаревшая метафизика старой теории свободной торговли: Основа современных теорий свободной торговли не строго научна, хотя и является единственно возможной: Желаемое не есть наука, как и осуществимое: Научный закон применим только при определенных условиях: Элемент дерзости во всяком действии.

Стало общим местом, что благодаря труду Маркса социализм перешел от утопии к науке, как гласит название популярной брошюры Энгельса; и научный социализм — это ходячий термин. Профессор Лабриола не скрывает своих сомнений относительно такого термина; и он прав.

С другой стороны, мы слышим, как последователи других лидеров, например, крайние сторонники свободной торговли (к которым я обращаюсь предпочтительно honoris causa, потому что они тоже входят в число идеалистов нашего времени), во имя самой науки осуждают социализм как антинаучный и объявляют, что свободная торговля — это единственное научное мнение.

Не было бы удобно, если бы обе стороны сделали шаг назад, немного усмирили свою гордыню и признали, что социализм и свободная торговля, безусловно, могут быть названы научными в метафорическом или гиперболическом смысле; но что ни то, ни другое не являются и никогда не могут быть научными дедукциями? И что таким образом проблема социализма, свободной торговли и любой другой практической социальной программы может быть перенесена в другую область, которая не является областью чистой науки, но которая, тем не менее, является единственной, подходящей для них?

Давайте на мгновение остановимся на свободной торговле. Она предстает перед нами с двух точек зрения, т. е. с двойным оправданием. В своем более старом аспекте она, несомненно, имеет метафизическую основу, состоящую в том убеждении в благости естественных законов и той концепции природы (естественный закон, естественное состояние и т. д.), которая, исходя из философии XVII века, преобладала в XVIII веке. «Не мешайте Природе в ее работе, и все будет к лучшему». Подобная нота звучит, лишь косвенно, в критике, подобной критике Маркса, который, анализируя понятие природы, показал, что оно является идеологическим дополнением исторического развития среднего класса, мощным оружием, которым этот класс пользовался против привилегий и угнетений, которые он намеревался свергнуть. Теперь эта концепция, возможно, действительно возникла как оружие, используемое исторически от случая к случаю, и тем не менее быть внутренне истинной. Естественный закон в этом случае эквивалентен рациональному закону; необходимо отрицать как рациональность, так и превосходство этого закона. Теперь, именно из-за своего метафизического происхождения эта концепция может быть отвергнута полностью, но не может быть опровергнута в деталях — она исчезает вместе с метафизикой, частью которой она была, и кажется, что в конце концов она действительно исчезла. Мир возвышенной благости естественных законов.

Но свободная торговля предстает перед нами, среди ее более недавних сторонников, в совершенно ином аспекте — сторонники свободной торговли, отказываясь от метафизических постулатов, выдвигают два тезиса практического значения: (а) об экономическом гедонистическом максимуме, который они предполагают идентичным максимуму социальной желательности; и (b) другой, что этот гедонистический максимум может быть полностью обеспечен только посредством полной экономической свободы. Эти два тезиса, безусловно, выводят нас за пределы метафизики и в область реальности; но не собственно в область науки. Действительно, первый из них содержит утверждение о целях социальной жизни, которое, возможно, может быть приемлемым, но не является дедукцией из какого-либо научного положения. Второй тезис не может быть доказан иначе, как ссылкой на опыт, т. е. на то, что мы знаем о человеческой психологии, и на то, что путем приблизительного расчета мы можем предположить, что психология будет представлять собой в будущем. Расчет, который может быть сделан и был сделан с большой проницательностью, с большой эрудицией и с большой осторожностью, и который, следовательно, может даже быть назван научным, но только в метафорическом и гиперболическом смысле, как мы уже заметили: следовательно, знание, которое он нам дает, никогда не может иметь ценности строго научного знания. Парето, который является одним из самых умных, а также одним из самых заслуживающих доверия и искренних недавних экспонентов и сторонников свободной торговли, не отрицает ограниченный и приблизительный характер ее выводов; что представляется ему тем более ясно, что он использует математические формулы, которые сразу показывают степень достоверности, на которую могут претендовать утверждения такого рода.

И, в сущности, коммунизм (который также имел свой метафизический период, а еще раньше — теологический) может с полным правом противопоставить двум тезисам свободной торговли два других, своих собственных, которые состоят: (а) в иной и не чисто экономической оценке максимума социальной желательности; (b) в утверждении, что этот максимум может быть достигнут не через крайнюю свободную торговлю, а скорее через организацию экономических сил; что является смыслом знаменитого высказывания о скачке из царства необходимости (=свободная конкуренция или анархия) в царство свободы (=господство человека над силами природы даже в сфере социальной естественной жизни). Но и эти два тезиса не могут быть доказаны; и по тем же причинам. Идеалы не могут быть доказаны; а эмпирические расчеты и практические убеждения — это не наука. Парето ясно признает это качество в современном социализме; и соглашается, что коммунистическая система, как система, вполне мыслима, т. е. теоретически она не предлагает внутренних противоречий (§ 446). По его словам, она сталкивается не с научными законами, а с огромными практическими трудностями (l.c.), такими как трудность принятия технических улучшений без испытания и отбора, обеспечиваемых свободной конкуренцией; отсутствие стимулов к работе; выбор чиновников, который в коммунистическом обществе руководствовался бы, все еще по его словам, не чисто техническими причинами, как в современной индустрии, а политическими и социальными соображениями (837). Он признает социалистическую критику расточительства из-за свободной конкуренции; но считает это неизбежным как практический способ обеспечения равновесия производства. Реальная проблема — говорит он — заключается в том: возможно ли без экспериментов свободной конкуренции прийти к знанию линии (линии, которую он называет mn) полной адаптации производства к спросу, и не будут ли расходы на создание единой (коммунистической) организации труда больше, чем те, которые необходимы для решения уравнений производства путем экспериментов (718, 867). Он также признал, что есть что-то паразитическое в капиталисте (марксов «рыцарь печального образа»); но в то же время он утверждает, что капиталист оказывает социальные услуги, которые мы не знаем, как иначе обеспечить. Если желательно кратко изложить контрасты в двух разных точках зрения, можно сказать, что человеческая психология рассматривается сторонниками свободной торговли как по большей части определенная, а социалистами — как по большей части изменчивая и адаптируемая. Теперь несомненно, что человеческая психология меняется и адаптируется; но степень и быстрота этих изменений не поддаются точному определению и оставлены на догадки и мнение. Могут ли они когда-нибудь стать предметом точного расчета?

Если теперь мы перейдем к соображениям другого рода, не о том, что желательно, то есть о целях и средствах, которыми мы восхищаемся и которые считаем хорошими; а о том, что при нынешних обстоятельствах обещает нам история; т. е. об объективных тенденциях современного общества, я действительно не знаю, с каким смыслом многие сторонники свободной торговли бросают социализму упрек в утопичности. По совсем другой причине социалисты могли бы бросить тот же упрек свободной торговле, если бы она рассматривалась такой, какая она есть сейчас, а не такой, какой она была пятьдесят лет назад, когда Маркс сочинил свою критику на нее. Свободная торговля и ее рекомендации вращаются вокруг сущности, которая сейчас, по крайней мере, не существует: т. е. национального или общего интереса общества; поскольку существующее общество разделено на антагонистические группы и признает интерес каждой из этих групп, но не, или лишь очень слабо, общий интерес. На кого рассчитывает свободная торговля? На землевладельцев или на промышленные классы, на рабочих или на обладателей государственных должностей? Социализм, напротив, начиная с Маркса, мало полагался на здравый смысл и добрые намерения людей и объявил, что социальная революция должна быть совершена главным образом усилиями непосредственно заинтересованного класса, т. е. пролетариата. И социализм сделал такие успехи, что история должна спросить, оправдывает ли опыт, который мы имеем из прошлого, предположение, что социальное движение, столь широко распространенное и интенсивное, может быть реабсорбировано или рассеяно, не испытав себя полностью в сфере фактов. Об этом деле я также с радостью ссылаюсь на Парето, который признает, что даже в той стране мечтаний сторонников свободной торговли, в Англии, система поддерживается не благодаря убеждению людей в ее внутренней превосходности, а потому, что это в интересах определенных предпринимателей. И он признает, с политической проницательностью, что поскольку социальное движение происходит так же, как и все другие движения, по линии наименьшего сопротивления, весьма вероятно, что может потребоваться пройти через социалистическое состояние — чтобы достичь состояния свободной конкуренции (§ 791).

Я сказал, что крайние сторонники свободной торговли, гораздо больше, чем социалисты, являются идеалистами, или, если угодно, идеологами. Отсюда в Италии мы являемся свидетелями этого странного феномена, своего рода братания и духовной симпатии между социалистами и сторонниками свободной торговли, поскольку и те, и другие являются язвительными и дотошными критиками одного и того же, что первые называют буржуазной тиранией, а вторые — буржуазным социализмом. Но в области практической деятельности социалисты (и здесь я уже не имею в виду особенно Италию) несомненно делают успехи, в то время как сторонники свободной торговли вынуждены ограничиваться бесплодностью злословия и стремлений, образуя небольшую группу благонамеренных людей избранного интеллекта, которые составляют аудиторию друг для друга. Этим я не имею в виду никакой упрек этим искренним и совершенно последовательным сторонникам свободной торговли: скорее я искренне восхищаюсь ими; их отсутствие успеха — не их вина. Я хочу лишь заметить, что если идеалы, как говорит философ, имеют короткие ноги, то идеалы сторонников свободной торговли действительно самые короткие.

Я мог бы продолжить эту иллюстрацию, выдвигая различные другие социальные программы, такие как программа государственного социализма, которая состоит в принятии социалистического идеала, но как конечной цели, возможно, никогда полностью не достижимой, и распространении его частичного достижения на долгий ход столетий; и в полагании на эффективную силу не в революционном классе, ни просто во взглядах правых мыслителей, а в государстве, понимаемом как творческая сила, независимая от индивидуальных воли и превосходящая их. Безусловно, неоспоримо, что функция государства, как и все социальные функции, благодаря осложнению обстоятельств, среди которых традиция, почтение, сознание чего-то, что превосходит индивидов, и другие впечатления и чувства, которые анализируются коллективной психологией, приобретает определенную независимость и развивает определенную своеобразную силу; но в оценке этой силы совершаются большие ошибки, как ясно показала социалистическая критика: и, в любом случае, большая она или маленькая, мы всегда сталкиваемся с расчетом; и к тому же в области мнения, которую наука может, отчасти, еще подчинить своей власти, но которая в значительной степени всегда будет ей непокорна.

О, злоупотребления, которые совершаются с этим словом наука! Когда-то эти злоупотребления были монополией метафизики, чьей деспотической природе они казались подходящими. И можно было бы привести самые странные примеры, даже от великих философов, от Гегеля, от Шопенгауэра, от Розмини, которые показали бы, как самые скромные практические выводы, сделанные страстями и интересами людей, часто метафизически превращались в выводы из Духа, из Божественного Существа, из Природы вещей, из финальности вселенной. Метафизика гипостазировала то, что она затем триумфально выводила. Юный Маркс остроумно обнаружил в гегельянстве Бруно Бауэра предустановленную гармонию критического анализа (Kritische Kritik) при немецкой цензуре. Те, у кого это слово чаще всего на устах, делают из ограниченной интеллектуальной функции своего рода Сивиллу или Пифию. Но желаемое не есть наука, как и осуществимое.

Является ли научное знание тогда на самом деле излишним в практических вопросах? Должны ли мы согласиться с этим абсурдом? Внимательный читатель хорошо поймет, что мы здесь обсуждаем не полезность науки, а возможность вывода, как некоторые претендуют делать, практических программ из научных положений; и именно эта возможность только и отрицается.

Наука, поскольку она состоит в знании законов, управляющих фактическими событиями, может быть законным средством упрощения проблем, делая возможным различать в них то, что может быть научно установлено, от того, что может быть известно лишь частично. Большое количество вещей, которые обычно оспариваются, могут быть прояснены и точно решены этим методом. Чтобы привести пример, когда Маркс в противовес Прудону и его английским предшественникам (Брею, Грею и т. д.) показал абсурдность создания трудовых бондов, т. е. трудовых денег; и когда Энгельс направлял подобную критику против Дюринга, а затем снова, возможно, с меньшим оправданием, против Родбертуса, или когда оба устанавливали тесную связь между методом производства и методом распределения, они работали в области, свойственной научной демонстрации, пытаясь доказать несоответствие между выводами и предпосылками, т. е. внутреннее противоречие в критикуемых понятиях. То же самое можно сказать о доказательстве, тщательно разработанном сторонниками свободной торговли, положения: что защита любого рода эквивалентна уничтожению богатства. И если бы можно было точно установить закон тенденции нормы прибыли к снижению, с помощью которого Маркс намеревался исправить и расширить рикардианский закон, выведенный из постоянных посягательств земельной ренты, можно было бы сказать, при определенных условиях, что конец буржуазной капиталистической организации был научной уверенностью, хотя оставалось бы сомнительным, что могло бы занять ее место.

Это ограничение «при определенных условиях» — это момент, который следует заметить. Все научные законы — это абстрактные законы; и нет моста, по которому можно перейти от конкретного к абстрактному; просто потому, что абстрактное — это не реальность, а форма мысли, один из наших, так сказать, сокращенных способов мышления. И, хотя знание законов может осветить наше восприятие реальности, оно не может стать этим восприятием самим по себе.

Здесь мы можем согласиться с тем, что справедливо чувствовал Лабриола, когда, показывая свое недовольство термином научный социализм, он предположил, хотя и без приведения каких-либо причин, что можно было бы заменить его термином критический коммунизм.

Если затем от абстрактных законов и понятий мы перейдем к наблюдениям исторических фактов, мы найдем, это правда, точки согласия между нашими идеалами и реальными вещами, но в то же время мы вступаем в те трудные расчеты и догадки, из которых всегда невозможно исключить, как было замечено выше, разнообразие мнений и склонностей.

Перед лицом будущего общества, перед лицом пути, который предстоит пройти, у нас есть повод сказать вместе с Фаустом — Кто может сказать, что я верю? Кто может сказать, что я не верю?

Не то чтобы мы хотели защищать или каким-либо образом оправдывать вульгарный скептицизм. Но в то же время нам нужно осознавать относительность наших убеждений и прийти к решимости на практике там, где неопределенность — это ошибка. Это суть; и в этом заключаются все беды людей мысли; и отсюда возникает их практическое бессилие, которое искусство изобразило в Гамлете. Мы также не захотим, по правде говоря, подражать тому судье, знаменитому на мили вокруг округа, где он отправлял правосудие, о котором рассказывает нам Рабле, что он использовал очень простой метод, когда собирался принять решение, — вознести молитву Богу и решить свое решение игрой в чет и нечет. Но мы должны стремиться достичь личного убеждения, а затем всегда помнить, что великие характеры в истории имели мужество дерзать. «Alea jacta est», сказал Цезарь; «Gott helfe mir, amen!», сказал Лютер. Смелые дела истории не были бы смелыми, если бы они сопровождались ясным предвидением последствий, как в случае с пророками и теми, кто вдохновлен Богом.

К счастью, логика — это не жизнь, и человек — это не только интеллект. И, в то время как те самые люди, чья критическая способность искажена, являются людьми воображения и страсти, в жизни общества интеллект играет очень малую роль, и с небольшим преувеличением можно даже сказать, что вещи идут своим чередом независимо от наших действий. Оставим их их романам, пусть они проповедуют, я не скажу на рыночных площадях, где им не поверят, но в университетских лекционных залах, или в залах конгрессов и конференций — доктрину о том, что наука (т. е. их наука) является правящей королевой жизни. А мы удовлетворимся тем, что повторим вместе с Лабриолой, что «История — истинная госпожа всех нас, людей, и мы как бы оживлены Историей».

ОБ ЭТИЧЕСКОМ СУЖДЕНИИ ПЕРЕД ЛИЦОМ СОЦИАЛЬНЫХ ПРОБЛЕМ

V

Значение фразы Маркса о «бессилии морали» и его замечания о том, что мораль осуждает то, что было осуждено историей: Глубина философии Маркса несущественна: Позиция Канта не превзойдена.

Лабриола, с его обычной пикантностью, бичует тех, кто сводит историю к делу совести или к ошибке в бухгалтерской книге.

Этим он напоминает нам о двояком соображении (1) что для Маркса социальный вопрос не был моральным вопросом, и (2) что анализ капитализма, сделанный Марксом, сводится к доказательству законов, которые управляют данным обществом, а вовсе не к доказательству кражи, как некоторые поняли это, как будто было бы достаточно вернуть рабочему сумму его неправомерно изъятого прибавочного труда, чтобы счета оказались в порядке, а социальный вопрос был удовлетворительно решен.

Оставив второе соображение, которое все же дает нам пример смехотворных пародий, которые могут быть сделаны из научной теории, давайте на мгновение остановимся на первой формуле, которая обычно вызывает наибольшее оскорбление у несоциалистов; настолько, что многие из них хотят добавить немного соли в бульон и дополнить социализм моралью.

На самом деле, оскорбление и моральное негодование никогда не были вызваны менее уместно.

Те замечания в трудах Маркса, которые отдают моральным безразличием, имеют очень ограниченное и тривиальное значение. Подумайте на мгновение, как, собственно, обдумывалось много раз, что никакой социальный порядок любого рода не может существовать без основы рабства, или крепостного права, или наемного труда; то есть, что рабство, или крепостное право, или наемный труд являются естественными условиями социального порядка, и что без них не может существовать вещь, которая настолько необходима человеку, что, по крайней мере, с тех пор, как он стал человеком, он никогда не обходился без нее, а именно — общество. Столкнувшись с таким фактом, какое значение имело бы наше моральное суждение, направленное против этих правящих человеческих существ, которые называют себя рабовладельцами, феодальными лордами и буржуазными капиталистами, и в пользу этих управляемых человеческих существ, которые называют себя рабами, крепостными, свободными рабочими; ни одни из которых не могли быть иными, чем они есть, ни могли иначе выполнять функцию, назначенную им самой природой вещей. Наше осуждение было бы осуждением неизбежного; леопардианским проклятием, направленным против «жестокой силы, которая правит в тайне к общему вреду». Но моральная похвала или порицание всегда имеют отношение к акту воли, хорошему или плохому; и такие суждения, напротив, были бы направлены против факта, который не был никем желаем, но который терпим каждым, потому что он не может быть иным. Вы, конечно, можете сетовать на него; но сетуя на него, вы не только не уничтожаете его, вы даже не касаетесь его, т. е. вы тратите свое время.

Это то, что Маркс называет бессилием морали, что равносильно тому, что бесполезно предлагать вопросы, на которые никакие усилия не могут ответить и которые поэтому абсурдны.

Но когда, с другой стороны, эти условия подчинения понимаются не как необходимые для социального порядка в целом, а только как необходимые для стадии в его истории; и когда появляются новые условия, которые делают возможным их уничтожение (как это было в случае с промышленным прогрессом по направлению к крепостному праву, и как социалисты рассчитывают, что произойдет в финальной фазе современной цивилизации в отношении наемных рабочих и капитализма); тогда моральное осуждение оправдано и, до определенной точки, также эффективно в ускорении процесса уничтожения и в сметании последних остатков прошлого.

Это смысл другого высказывания Маркса: что мораль осуждает то, что уже было осуждено историей.

Я не могу увидеть никакой трудности в том, чтобы согласиться с замечаниями такого рода, даже с точки зрения самых строгих этических теорий. Здесь нет вопроса о непонимании природы морали и о желании сделать ее чем-то случайным или относительным; но просто об определении условий человеческого прогресса, переключении внимания с неизбежных эффектов на фундаментальные причины и поиске средств в природе вещей, а не в наших капризах и благочестивых пожеланиях. Должно быть, следует думать, что оппозиция исходит не из интеллектуальной ошибки, а скорее из человеческой гордыни, или тщеславия, может быть, из-за которого многие желают сохранить для своих жалких слов немного добродетели божественного слова, которое создало свет своим указом.

То же чувство, возможно, должно присутствовать в основе ужаса, который обычно встречает другую практическую максиму социалистов; что рабочий воспитывает себя политической борьбой. Но Лабриола полностью оправдан в своем восхищении прогрессом немецкого социализма — «поистине новым и внушительным примером социальной педагогики; а именно, что среди такого огромного количества людей, особенно рабочих мелкой буржуазии, развивается новое сознание, внутри которого соревнуются в равной степени прямое чувство экономической ситуации, которое побуждает к борьбе, и социалистическая пропаганда, понимаемая как цель или точка прибытия». Какие средства есть в распоряжении проповедников моральных максим, чтобы обеспечить результат, равный этому? Кто эти рабочие, которые объединяются в ассоциации, которые читают свои газеты, обсуждают акты своих делегатов и принимают решения своих конгрессов, если не люди, которые воспитывают себя морально?

Но существует не только вопрос тщеславия и гордыни в том чувстве отвращения, которое воодушевляет многих в отношении практических максим социалистов, и в желании, которое люди также проявляют, взять на себя во имя морали или религии духовное руководство воспитанием рабочего человека; и мы не захотим быть настолько наивными и самодовольными, чтобы ограничиться таким частичным объяснением. Есть нечто большее, есть, я мог бы почти сказать, опасение и страх. Опасение, мало оправданное, что политическая организация пролетариата может привести к жестокому и необузданному взрыву масс и к не знаю какому роду социального краха; как если бы такие взрывы не были записаны историей именно в те периоды, в которые принято предполагать, что господство религии над совестью было наибольшим — как в жакериях четырнадцатого века во Франции, и снова в крестьянских войнах в Германии — и в которых не было организации и политической культуры среди простого народа. Страх, который, напротив, полностью оправдан и возникает из знания того, что инстинктивные и слепые пролетарские движения побеждаются силой; тогда как организация, соединенная с просвещенным сознанием, не побеждается или терпит лишь временные неудачи. Разве Моммзен не замечает, в связи с восстаниями рабов в Древнем Риме, что государства были бы очень счастливы, если бы они не находились в других опасностях, кроме тех, которые могли бы прийти к ним от восстаний пролетариата, которые не больше опасностей, возникающих от когтей голодных медведей или волков?

Эти утверждения относительно этики и социалистической педагогики будучи объясненными, кто-то мог бы еще спросить: — Но каково было философское мнение Маркса и Энгельса в отношении морали? Были ли они релятивистами, утилитаристами, гедонистами, или идеалистами, абсолютистами, или кем-то еще?

Я позволю себе отметить, что этот вопрос не имеет большого значения и даже несколько неуместен, поскольку ни Маркс, ни Энгельс не были философами этики и не уделяли много своих энергичных способностей таким вопросам. Действительно, важно определить, что их выводы в отношении функции морали в социальных движениях и метода воспитания пролетариата не содержат противоречия общим этическим принципам, даже если кое-где они сталкиваются с предрассудками текущей псевдоморали. Их личные мнения о принципах этики не приняли сложной научной формы в их книгах; и немного остроумия и немного сарказма не являются адекватными основаниями, на которых можно основывать дискуссию по этому предмету.

И я скажу еще больше; в этических вопросах я еще не преуспел в освобождении себя от тюрьмы кантовской Критики и еще не вижу позицию, занятую Кантом, превзойденной; напротив, я вижу ее усиленной некоторыми из самых современных тенденций, и для меня способ, которым Энгельс атакует Дюринга в отношении принципов морали в своей известной книге, по правде говоря, не кажется очень исчерпывающим. Здесь снова повторяется процедура, которую мы уже критиковали в связи с дискуссиями об общем понятии стоимости. Там, где Дюринг, из-за требований научной абстракции, берет для рассмотрения изолированного индивида и прямо заявляет, что он имеет дело с абстрактной иллюстрацией (Denkschema), Энгельс замечает, остроумно, но ошибочно, — что изолированный человек — это не что иное, как новое издание первого Адама в Эдемском саду. Это правда, что в той критике содержатся многие хорошо направленные удары; и ее можно было бы даже назвать справедливой, если она относится только к этическим концепциям в смысле совокупностей специальных правил и моральных суждений, относящихся к определенным социальным ситуациям, которые совокупности и конструкции не могут претендовать на абсолютную истину для всех времен и всех мест, именно потому, что они всегда сделаны для конкретных времен и конкретных мест. Но помимо этих специальных конструкций, анализ предлагает нам существенные и правящие принципы морали, которые дают возможность для вопросов, на которые можно, действительно, ответить по-разному, но которые, безусловно, не принимаются во внимание Марксом и Энгельсом. И, по правде говоря, даже если некоторые могут быть способны написать о теории познания согласно Марксу, написать о принципах этики согласно Марксу кажется мне несколько безнадежным предприятием.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

VI

Рекапитуляция: 1. Обоснование марксистской экономики как сравнительной социологической экономики; 2. Исторический материализм — лишь канон исторической интерпретации; 3. Марксистская социальная программа — не чистая наука; 4. Марксизм не является по своей сути ни моральным, ни антиморальным.

Предшествующие замечания являются отчасти попытками интерпретации, а отчасти критическими поправками к некоторым концепциям и мнениям, выраженным Марксом и в марксистской литературе. Но как много других положений заслуживают пересмотра! Начиная с той «концентрации частной собственности в немногих руках», которая грозит стать чем-то вроде дискредитированного «железного закона заработной платы», и заканчивая тем странным утверждением в истории философии, что «рабочее движение — наследник немецкой классической философии». И можно было бы уделить внимание другой группе вопросов, которые мы не обсуждали (например, концепции будущего общества), в отношении их детального разъяснения и их практического и исторического применения. [72] Если бы то «разложение марксизма», которое некоторые предсказывали [73], означало тщательный критический пересмотр, это было бы действительно приветствоваться.

Подводя итог, вкратце изложим основные результаты, предложенные в предыдущих замечаниях: они утверждают следующее.

1. В отношении экономической науки: обоснование марксистской экономики, понимаемой не как общая экономическая наука, а как сравнительная социологическая экономика, которая занимается проблемой, представляющей первостепенный интерес для исторической и социальной жизни.

2. В отношении философии истории: очищение исторического материализма от всех следов какой-либо априорной точки зрения (унаследованной ли от гегельянства или заимствованной у обычного эволюционизма) и понимание теории как простого, хотя и плодотворного, канона исторической интерпретации.

3. В отношении практических вопросов: невозможность вывода марксистской социальной программы (или, впрочем, любой другой социальной программы) из положений чистой науки, поскольку оценка социальных программ должна быть делом эмпирических наблюдений и практических убеждений; в связи с чем марксистская программа не может не казаться одной из самых благородных и смелых, а также одной из тех, которые получают наибольшую поддержку со стороны объективных условий существующего общества.

4. В отношении этики: отказ от легенды о внутренней безнравственности или внутреннем антиэтическом характере марксизма.

Я добавлю замечание ко второму пункту. Многие подумают, что если исторический материализм свести к тем пределам, которыми мы его ограничили, он не только перестанет быть легитимной и реальной научной теорией (что мы, впрочем, готовы признать), но и фактически утратит всякое значение, и против этого второго вывода мы еще раз, как уже делали это по другому поводу, решительно протестуем. Несомненно, ужас, выражаемый некоторыми перед чистой наукой и абстракциями, бессмыслен, поскольку эти интеллектуальные методы необходимы для самого познания конкретной реальности; но не менее бессмысленно полное и исключительное поклонение абстрактным положениям, определениям, теоремам, следствиям: как будто они составляют некую аристократию человеческой мысли. Что ж! экономические пуристы (не будем приводить примеры из других областей, хотя их можно найти в чистой математике) доказывают нам, по сути, что открытие научных теорем — строго, безупречно научных — зачастую не является ни слишком важным, ни слишком сложным делом. Чтобы убедиться в этом, нам достаточно заметить, сколько «эпонимов» новых теорем выходит из каждого угла немецких или английских школ. А конкретная реальность, то есть сам мир, в котором мы живем и движемся и который нам важно знать, ускользает, неуловимая, из широкоячеистой сети абстракций и гипотез. Маркс, как социолог, по правде говоря, не дал нам тщательно разработанных определений «социальных явлений», подобных тем, что можно найти в книгах столь многих современных социологов, немцев Зиммеля и Штаммлера или француза Дюркгейма; но он учит нас, пусть и утверждениями, приблизительными по содержанию и парадоксальными по форме, проникать в то, чем является общество в своей действительной истине. Более того, с этой точки зрения я удивлен, что никто не додумался назвать его «самым примечательным преемником итальянца Никколо Макиавелли»; Макиавелли рабочего движения.

И я также добавлю замечание к третьему пункту — если социальная программа марксизма не может быть полностью включена в марксистскую науку или в любую другую науку, то и повседневная практика социалистической политики, в свою очередь, не может быть полностью включена в общие принципы программы, которая, если мы ее проанализируем, определяет: (1) конечную цель (техническую организацию общества); (2) импульс, основанный на истории, к этой цели, найденный в объективных тенденциях современного общества (необходимость отмены капитализма и коммунистической организации как единственно возможной формы прогресса); (3) метод (ускорить завершающие фазы буржуазии и политически воспитать класс, призванный сменить их). Маркс, благодаря своей политической проницательности, в течение многих лет поразительным образом присоединялся к международному социалистическому движению и направлял его своими советами и своей работой; но он не мог дать предписания и догмы на каждый случай и осложнение, которые могла породить история. Ныне продолжение политической работы Маркса гораздо сложнее, чем продолжение его научной работы. И если при продолжении последней так называемые марксисты иногда впадали в научный догматизм, мало достойный восхищения, то некоторые недавние события напоминают нам об опасности того, что продолжение первой также может выродиться в догматизм с наихудшими последствиями, то есть в политический догматизм. Это дает пищу для размышлений всем более осторожным марксистам, среди которых Каутский и Бернштейн в Германии и Сорель во Франции; новая книга Лабриолы также содержит серьезные предостережения по этому поводу.

Ноябрь 1897 г.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[13] «Огромная монография» (в понимании экономики) — так называет ее профессор Антонио Лабриола, самый примечательный из итальянских марксистов, в своей недавней книге (Discorrendo di filosophia e socialismo, Рим, Loescher, 1898). Но в более ранней работе (In Memoria del 'Manifesto dei Comunisti', 2-е изд., Рим, 1895, стр. 36) он определил ее как «философию истории».

[14] Я оставляю в стороне тех, кто рассматривает закон трудовой стоимости как общий закон стоимости. Опровержение очевидно. Как он может быть «общим», если не учитывает целую категорию экономических благ, а именно блага, которые не могут быть увеличены трудом?

[15] Вернер Зомбарт: Zur Kritik des oekonomischen Systems von Karl Marx (в Archiv für soziale Gesetzgebung und Statistik, том VII, 1894, стр. 555-594). У меня нет под рукой критики (с гедонистической точки зрения) этой статьи Зомбарта — о третьем томе «Капитала» — сделанной в прошлом году Бём-Баверком в сборнике в честь Книса.

[16] Там же, стр. 571 и сл.

[17] В Neue Zeit, XIV, том 1, стр. 4-11, 37-44, я цитирую по итальянскому переводу: Dal terzo volume del 'Capitale', предисловие и примечания Ф. Энгельса, Рим, 1896, стр. 39.

[18] Sur la théorie Marxiste de la valeur (в Journal des Economistes, номер за март 1897 г., стр. 222-31, см. стр. 228).

[19] Discorrendo di socialismo e di filosophia, стр. 21.

[20] Следует тщательно заметить, что то, что я называю конкретным фактом, может все еще не быть фактом, который эмпирически реален, а фактом, созданным нами гипотетически и полностью воображаемым, или фактом частично эмпирическим, то есть существующим частично в эмпирической реальности. Позже мы увидим, что типичная посылка Маркса относится именно к этому второму классу.

[21] Я принимаю термин, использованный Лабриолой, тем более охотно, что он совпадает с тем, который использовал я год назад. См. «Эссе о Лориа» (Materialismo Storico, стр. 48-50).

[22] Делая гипотезу такого рода, Маркс ясно различал, что в таком случае «рабочее время служило бы двойной цели: с одной стороны, как мерило стоимости, с другой — как мерило индивидуальной доли, причитающейся каждому производителю в общем труде» (andrerseits dient die Arbeitzeit zugleich als Mass des individuellen Antheils des Producenten an der Gemeinarbeit, und daher auch an dem individuell verzehrbaren Theil des Gemein products): См. «Капитал», I, стр. 45.

[23] Это нечто иное, чем рабочие или наемные работники в нашем капиталистическом обществе, которые образуют класс, то есть часть экономического общества, а не экономическое общество в целом и в абстракции, производящее блага, которые могут быть увеличены трудом.

[24] Можно сомневаться, было ли это общее применение трудовой стоимости к каждому работающему экономическому обществу включено в идеи Маркса и Энгельса, если вспомнить многочисленные отрывки, в которых тот или другой многократно заявляли, что в будущем коммунистическом обществе критерий стоимости исчезнет и производство будет основано на общественной полезности, ср. Энгельс еще в «Umrisse» 1844 г. (итальянский перевод в Critica sociale, г. V, 1895), Маркс, «Нищета философии», 2-е изд., Париж, Giard et Brière, 1896, стр. 83; Энгельс, «Анти-Дюринг», стр. 335. Но это следует понимать в том смысле, что, не будучи гипотетическим коммунистическим обществом, основанным на обмене, функция стоимости (в обмене) утратила бы, по их мнению, свое практическое значение; но не в том смысле, что, по мнению коммунистического общества, стоимость благ больше не равнялась бы труду, который они стоят обществу. Потому что даже в такой системе экономической организации трудовая стоимость была бы экономическим законом, который полностью управлял бы оценкой отдельных товаров, произведенных трудом. Была бы та ясность оценки, которую Маркс описывает в своей «Робинзонаде», ср. «Капитал», стр. 43.

[25] Dal terzo volume del 'Capitale', стр. 42-55.

[26] Отсюда также Маркс в §4 гл. I: «Товарный фетишизм и его тайна» (I, стр. 37-50) дал краткий очерк других экономических систем средневекового общества и домашней системы: «Aller Mysticismus der Waarenwelt, all der Zauber und Spuk, welcher Arbeitsprodukte auf grundlage der Waarenproduktion umnebelt, verschwindet daher sofort, sobal wir zu anderen Producktions formen flüchten» (стр. 42). Отношение между стоимостью и трудом проявляется более ясно в менее сложных экономических системах, поскольку оно меньше противопоставляется и заслоняется другими фактами.

[27] «Капитал», книга III, секция III, главы XIII, XIV, XV, «Закон тенденции нормы прибыли к понижению» (том III, часть I, стр. 191-249).

[28] Задача последователей Маркса должна состоять в том, чтобы освободить его мысль от литературной формы, которую он принимает, вновь изучить вопросы, которые он выдвигает, и разработать их с помощью новых и более точных формулировок и свежих исторических иллюстраций. Только в этом может состоять научный прогресс. Сделанные до сих пор изложения системы Маркса являются лишь материалами; а некоторые (как у Эвелинга) состоят целиком из серии маленьких резюме, которые следуют за оригиналом глава за главой и оказываются еще более неясными. О законе падения нормы прибыли см. ниже, гл. V.

[29] «Чтобы полностью проследить эту критику буржуазной экономики, недостаточно одного знания капиталистической формы производства, обмена и распределения. Мы должны аналогичным образом изучить, по крайней мере в их существенных чертах и взятые в качестве терминов сравнения, другие формы, которые предшествовали ей во времени или существуют наряду с ней в менее развитых странах. Такое исследование и сравнение до сих пор кратко излагалось только Марксом; и мы почти целиком обязаны его исследованиям тем, что знаем о добуржуазной теоретической экономике». (Энгельс, «Анти-Дюринг», стр. 154). Это было написано Энгельсом двадцать лет назад; и с тех пор литература по экономической истории значительно выросла, но исторические исследования редко сопровождались теоретическими.

[30] «Политическая экономия — это по существу историческая наука». (Энгельс, там же, стр. 150).

[31] Странно то, что Энгельс (в отрывке, процитированном в предпоследнем примечании) сам совершенно справедливо говорит, что Маркс написал теоретическую экономику, тем не менее в предложении, процитированном в последнем примечании (которое появляется в той же книге и на той же странице), он определенно утверждает, что экономика в марксистском смысле — это не что иное, как историческая наука.

[32] «Анти-Дюринг», стр. 150, 155.

[33] «Капитал», I, стр. 67.

[34] Ф.А. Ланге, «Рабочий вопрос», 5-е изд., Винтертур, 1894 (последняя редакция автора была в 1874 г.), см. стр. 332; ср. стр. 248 и на стр. 124 цитату из книги Госсена, тогда еще очень мало известной.

[35] Адольф Вагнер, «Основы политической экономии», 3-е изд., Лейпциг, 1892, том I, часть I; книга I, гл. i, «Экономическая природа человека», стр. 70-137.

[36] Мне позволено заметить, что в подобных дискуссиях экономисты обычно совершают серьезную ошибку, отождествляя понятие «экономическое» с понятием «эгоистическое». Но экономическое — это независимая сфера человеческой деятельности, в дополнение ко всем остальным, таким как сферы этики, эстетики, логики и т. д. Моральные блага и удовлетворение высших моральных потребностей человека, именно потому, что они являются благами и потребностями, принимаются во внимание в экономике, но все же только как блага и потребности, а не как моральные или аморальные, эгоистические или альтруистические. Точно так же проявление (словами или любыми другими средствами выражения) принимается во внимание в эстетике; но только как проявление, а не как истинное, ложное, моральное, аморальное, полезное, вредное и т. д. Экономисты до сих пор находятся под впечатлением того факта, что Адам Смит написал одну книгу по теории и этике, а другую — по экономической теории; что можно интерпретировать как означающее, что одна имела дело с теорией альтруистических фактов, а другая — с теорией эгоистических фактов. Но если бы это было так, Адам Смит обсуждал бы в обоих своих главных трудах факты этического характера, достойные или предосудительные; и вообще не был бы экономистом; нелепый вывод, который является reductio ad absurdum отождествления экономической деятельности с эгоизмом.

[37] Discorrendo di socialismo e di filosophia, л. vi.

[38] Странно, как среди исследователей чистой экономики также дает о себе знать эта потребность в ином подходе, приводя их к противоречивым утверждениям и непреодолимым недоумениям. Панталеони, «Принципы чистой экономики», Флоренция, Barbara, 1889, стр. 3, гл. iii § 3 (стр. 299-302), противоречит Бём-Баверку, спрашивая, откуда заемщик капитала под проценты может найти средства для выплаты процентов. Парето, «Критическое введение к извлечениям из «Капитала» Маркса», итал. пер. Палермо, Sandron, 1894, стр. xxx, прим.: «Явление прибавочной стоимости противоречит теории Маркса, которая определяет стоимость исключительно трудом. Но, с другой стороны, существует экспроприация того рода, который осуждает Маркс. Совсем не доказано, что эта экспроприация помогает обеспечить гедонистический максимум. Но это сложная проблема, как избежать этой экспроприации». Ученая и точная итальянская работа, которая пытается примирить мнения гедонистической школы с мнениями последователей Рикардо и Маркса, — это меморандум проф. Дж. Рикка Салермо, «Теория стоимости в истории доктрин и экономических фактов», Рим, 1894 (извлечение из Memorie dei Lincei, с. v, том I, часть i).

[39] См. выше, гл. I.

[40] Чрезмерно поносимый Дюринг не ошибался, когда заметил, что в работах Маркса часто встречаются выражения, «которые кажутся универсальными, не будучи таковыми на самом деле» (Allgemein aussehen ohne es zu sein). Kritische Geschichte der Nationalökonomie und des Socialismus, Берлин, 1871, стр. 527.

[41] Джентиле, «Критика исторического материализма» в Studî storici Кривеллуччи, том VI, 1897, стр. 379-423, ставит под сомнение предложенную мной интерпретацию мнений Маркса и Энгельса и сам метод интерпретации. Я с радостью признаю, что в двух моих более ранних эссе я не указываю ясно, где именно заканчивается текстовая интерпретация и начинается собственно теоретическая часть; которое теоретическое изложение, только путем догадок и описанным выше образом, можно сказать, согласуется с сокровенными мыслями Маркса и Энгельса. В своей недавней книге «Философия Маркса», Пиза, Spoerri, 1899 (в которой перепечатано упомянутое эссе), Джентиле отмечает (стр. 104), что, хотя это очень удобная практика, а в некоторых случаях легитимная и необходимая, «интерпретировать доктрины, называя часть их утверждений бесполезной или случайной по форме и внешней и слабой, а часть — реальной субстанцией, существенной и жизненной, все же необходимо оправдать это каким-то образом». Он, конечно, имеет в виду «оправдать как историческую интерпретацию», поскольку ее оправдание как исправление теории не может быть сомнительным. Мне кажется, что даже исторически интерпретацию можно оправдать без труда, если вспомнить, что Маркс не настаивал (как говорит сам Джентиле) на своих метафизических понятиях; и определенно настаивал на своих исторических мнениях и на политическом курсе, который он защищал. Личность Маркса как социологического наблюдателя и учителя социального движения, безусловно, перевешивает Маркса как метафизика, которым он был почти исключительно в молодости. То, что стоит труда изучать Маркса со всех сторон, не отрицается, и Джентиле теперь превосходно изложил и раскритиковал его юношеские метафизические идеи.

[42] Признаюсь, что я никогда не мог понять — как бы я ни обдумывал этот вопрос — смысл этого отрывка (который, однако, должен быть очень очевидным, поскольку его так часто цитируют без каких-либо комментариев) в предисловии ко второму изданию «Капитала»: «Meine dialektische Methode ist der Grundlage nach von der Hegel'schen nicht nur verschieden, sondern ihr direktes Gegentheil. Für Hegel is der Denkprocess, den er sogar unter dem Namen Idee in ein selbständiger subjeckt verwandelt, der Demjurg des Wirklichen, das nur seine äussere Erscheinung bildet. Bei mir ist umgekehrt das Ideelle nichts Andres als das im Menschenkopf umgesetzte und ubersetzte Materielle.» («Капитал», I, стр. xvii.) Теперь мне кажется, что Ideelle из последней фразы не имеет отношения к Denkprocess и гегелевской Идее из предыдущей фразы, ср. выше стр. 17. Некоторые думали, что возражениями, изложенными там, я намеревался отрицать гегелевское вдохновение Маркса. Стоит повторить, что я лишь отрицаю утвержденную логическую связь между двумя философскими теориями. Отрицать гегелевское вдохновение Маркса означало бы противоречить очевидности.

[43] Ответы на некоторые из вопросов, предложенных выше, теперь даны в уже упомянутой книге Джентиле: «Философия Маркса».

[44] «Анти-Дюринг», часть I, гл. xlii, особенно стр. 138-145, который отрывок переведен на итальянский язык в приложении к книге Лабриолы, упомянутой выше: Discorrendo di socialismo e di filosophia, ср. «Капитал», I, стр. xvii, «Gelingt dies und spiegelt sich nun das Leben des stoffs ideell wieder, so mag es aussehen, als habe man es mit einer Konstruction a priori zu thun».

[45] Ланге, действительно, в отношении «Капитала» Маркса заметил, что гегелевская диалектика, «развитие через антитезис и синтез, могла бы почти называться антропологическим открытием. Только в истории, как и в жизни индивида, развитие через антитезис, конечно, не совершается так легко и радикально, ни с такой точностью и симметрией, как в спекулятивной мысли». («Рабочий вопрос», стр. 248-9.)

[46] Что касается абстрактных классов марксистской экономики и реальных или исторических классов, см. некоторые замечания Сореля в статье, упомянутой в Journal des Economistes, стр. 229.

[47] Дж. Джентиле, op. cit. в Studî storici, стр. 421. ср. 400-401.

[48] Лабриола действительно питает преувеличенную неприязнь к тому, что он называет схоластикой: но даже это преувеличение не покажется совершенно неуместным как реакция против метода изучения, который обычно преобладает среди простых литераторов, скупых ученых, пустых болтунов и жонглеров абстрактной мыслью, и всех тех, кто теряет чувство тесной связи между наукой и жизнью.

[49] Discorrendo di socialismo e di filosophia, л. ix.

[50] In torno alla storia della cultura (Kulturgeschichte в Atti dell Accad. Pont.; том xxv, 1895, стр. 8.)

[51] «Если под христианством понимается лишь сумма верований и ожиданий относительно человеческой судьбы, эти верования, — пишет Лабриола, — варьируются настолько, по правде говоря, как, например, в различии между свободой воли католиков после Тридентского собора и абсолютным предопределением Кальвина!» (Там же, ix.)

[52] Не ссылаясь на несколько неметодичную работу Вестермарка «История человеческого брака», см. особенно книгу Эрнста Гроссе «Die Formen der Familie und die Formen der Wirthschaft», Фрайбург, 1896.

[53] Эта связь кратко, но тщательно рассмотрена Ингрэмом, «История политической экономии», Эдинбург, A. & C. Black, 1888, стр. 62.

[54] См., среди многих отрывков, Маркс, «Нищета философии», стр. 167 и сл.; Энгельс, «Анти-Дюринг», стр. 1 и сл.

[55] О гедонистических максимумах, ср. Бертолини-Панталеони, «Cenni sul concetto di massimi edonistici individuali e collectivi» (в Giorn, degli Econ., с. II, том iv) и Колетти в том же Giornale, том v.

[56] В отношении этого метафизического использования слова «наука»; в Италии даже существует Rivista di polizia scientifica! И метафора может пройти и здесь.

[57] Cours d'économie politique, Лозанна, 1896-7.

[58] Ср. также его критику Маркса, уже упомянутую: стр. xviii.

[59] Sauf l'Angleterre, où règne le libre échange principalement parcequ'il est favourable aux intérêts de certains entrepreneurs, le reste des pays civilisés verse de plus en plus dans le protectionnisme (§. 964.)

[60] См. Giornale degli economisti, превосходный во всех своих критических разделах; и особенно «хроники» Парето в нем.

[61] Можно заметить, что в трудности различения чисто научного от практического кроется главная причина опасностей и бедности социальных и политических наук. И мы можем даже улыбнуться тем ученым или их изобретательным поклонникам, которые претендуют на спасение социальных и политических наук путем применения к ним методов, как они говорят, естественных наук. (Итальянский астроном, столь же наивный, сколь и умный, предложил создание социологических обсерваторий, которые за несколько лет сделали бы социологию чем-то вроде астрономии!) Увы! дело не так просто; все социологи действительно намерены применять точные методы; но как может это применение увенчаться успехом, когда продвигаешься per ignes или по движущейся почве; d'una e d'altra parte sì come l'onda che fugge e s'appressa? (С обеих сторон, как волна, которая отливает и приливает.)

[62] См. предисловие к немецкому переводу «Нищеты философии», 2-е изд., Штутгарт, 1892, а теперь также на французском языке в перепечатке оригинального текста той же работы (Париж, Giard et Brière, 1896).

[63] Слово «коммунизм» также более уместно, поскольку существует так много «социализмов» (демократический государственный, католический и т. д.). Об отношении между материалистической теорией истории и социализмом см. Джентиле, op. cit., passim.

[64] «Пантагрюэль», III, 39-43.

[65] Абсурдность этой интерпретации станет ясной, если просто вспомнить, что существует много случаев, когда капиталистический производитель платит за труд своего рабочего цену, превышающую ту, которую он затем реализует на рынке; случаи, правда, когда капиталист движется к краху и банкротству; но которых он не может по этой причине всегда избежать. «Marx part des recherches faites par cette école Anglaise, dont il avait fait une étude approfondie; et il veut expliquer le profit sans admettre aucun brigandage.» (Сорель, art. cit., стр. 227.)

[66] См. в «Анти-Дюринге», стр. 303, историческое обоснование классовых делений.

[67] Среди многих отрывков, которые поддерживают эту интерпретацию, ср. «Анти-Дюринг», стр. 152-3, 206 и особенно стр. 61-2, и предисловие к немецкому переводу «Нищеты философии», 2-е изд., Штутгарт, 1892, стр. ix-x, ср. также Лабриола, o.c. Lett. VIII.

[68] См. Лабриола, o.c. l. cit., замечания о трудности, с которой сталкивается теория исторического материализма из-за ментальных предрасположенностей, и среди тех, кто желает морализировать социализм.

Один пример, в некоторых отношениях аналогичный тому, который возникает из дискуссий об этике Маркса, — это традиционная критика этики Макиавелли: которая была опровергнута Де Санктисом (в замечательной главе, посвященной Макиавелли, в его «Истории литературы»), но которая постоянно повторяется и включена даже в книгу профессора Виллари, который находит этот недостаток у Макиавелли: что он не рассматривал «моральный вопрос».

Я всегда спрашивал себя, по какой причине, по какому обязательству, по какому соглашению Макиавелли был обязан обсуждать все виды вопросов, даже те, для которых у него не было ни подготовки, ни симпатии. Можно ли сказать, например, кому-то, кто занимается химией: — Ваше слабое и ошибочное место в том, что вы не вернулись от своих детальных исследований к общим метафизическим запросам о принципах реальности? — Макиавелли исходит из установления факта: состояния войны, в котором находилось общество; и дает правила, подходящие для этого положения дел. Почему он, который не был создан для морального философа, должен обсуждать этику войны? Он идет прямо к практическим выводам. Люди злы, — говорит он, — и со злыми нужно поступать по-злому. Вы обманете того, кто наверняка обманул бы вас. Вы примените насилие к тому, кто применил бы насилие к вам. Эти максимы не являются ни моральными, ни аморальными, ни полезными, ни вредными; они становятся одним из двух в зависимости от субъективных целей и объективных эффектов действия, то есть в зависимости от намерений и результатов. Очевидно, что мораль, которая желала бы ввести в войну максимы мира, была бы моралью для ягнят, пригодных для убоя, а не для людей, которые хотят отразить несправедливость и отстоять свои права. «И если бы люди были все хороши, это предписание не было бы хорошим и т. д., и т. д.», — говорит сам Макиавелли. («Государь», гл. xviii). Виллари также обеспокоен старой формулой относительно «цели, которая оправдывает средства», и «моральной цели», и «аморальных средств». Однако достаточно учесть, что средства, именно потому, что они являются средствами, не могут быть разделены на моральные и аморальные, а только на подходящие и неподходящие. «Аморальные средства», если не считать выражения в разговорной речи, — это противоречие в терминах. Квалификация «моральный» или «аморальный» может относиться только к цели. И в примерах, обычно приводимых, анализ, сделанный с небольшой точностью, сразу показывает, что речь никогда не идет об аморальных средствах, а об аморальных целях. Вершина путаницы достигается теми, кто вводит в вопрос абсурдное различие частной и общественной морали.

Мне можно простить это отступление; но, как я сказал, вопросы, которые действительно аналогичны, вновь появляются сейчас в связи с этическими максимами марксизма.

[69] И было бы уместно провести сравнение между крестьянскими восстаниями, пример которых дала нам современная Италия в последние годы, и политической борьбой немецких рабочих или экономической борьбой тред-юнионов в Англии.

[70] См. в частности P.I. гл. ix, «Moral und Recht, Ewige Wahrheiten».

[71] См., в частности, идеи Маркса: «Ueber Feuerbach», 1845 г., в приложении к книге Энгельса «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии», 2-е изд., Штутгарт, 1895, стр. 59-62; и ср. Андлер в Revue de metaphysique, 1897, Лабриола, o.c. passim и Джентиле, l.c., стр. 319. С этой точки зрения (т. е. ограничивая утверждение теорией познания) мы могли бы говорить, подобно Лабриоле, об историческом материализме как о философии практики, т. е. как об особом способе осмысления и решения, или, скорее, преодоления проблемы мысли и существования. Философия практики теперь была намеренно изучена Джентиле в упомянутом томе.

[72] Некоторые интерпретации были бы лишь словесными объяснениями. Некоторым покажется очень жестким утверждение, что социализм стремится к упразднению государства. Однако достаточно учесть, что государство у социалистов является синонимом различия классов и существования господствующих классов, чтобы понять, что, как в таком случае мы можем говорить о происхождении государства, так мы можем говорить и о его конце; что не означает конец организованного общества (ср. «Анти-Дюринг», стр. 302). Концепция того, каким образом капиталистическое общество придет к концу, требует немалой критической проработки; в этом пункте мысль Маркса и Энгельса не лишена неясностей и противоречий (ср. «Анти-Дюринг», стр. 287 и сл. и стр. 297).

[73] См. Ш. Андлер, «Les origines du socialisme d'état en Allemagne», Париж, Alcan, 1897. Андлер обещает книгу и сейчас читает курс лекций о «разложении марксизма».

ГЛАВА IV. НЕДАВНИЕ ИНТЕРПРЕТАЦИИ МАРКСИСТСКОЙ ТЕОРИИ СТОИМОСТИ И СПОРЫ ВОКРУГ НИХ

Ответ на критику Лабриолой метода и выводов предыдущих эссе: Его критика лишь разрушительна: Тенденция других мыслителей приходить к схожим выводам.

I

Я всегда откровенно обсуждал взгляды, выраженные в трудах моего выдающегося друга профессора Антонио Лабриолы. Поэтому я рад, что он воспользовался той же свободой по отношению ко мне и подверг энергичной критике (во французском издании своей книги «Socialismo e la filosofia») [74] мою интерпретацию марксистской теории стоимости [75]. Лабриола был побужден к этому также желанием предотвратить появление моих мнений «в глазах читателя» как дополнения, одобренного им, к его собственным личным мнениям. И хотя я не думаю, что «в глазах читателя» (я, однако, добавлю: интеллигентного читателя) это было бы возможно, поскольку я всегда тщательно указывал пункты, а их немало и они не маловажны, в которых мы расходимся: все же, будучи убежденным, что ясность никогда не бывает лишней, я приветствую его намерение сделать еще более понятным, что я — не он, и что он думает своим умом, в то время как я думаю своим.

Лабриола полностью отвергает принятый мной метод, который он описывает по-разному как схоластический, метафизический, метафорический, абстрактный, формально-логический. Когда я беру на себя труд указать различия между homo œconomicus и человеком, моральным или аморальным, между личным интересом и эгоизмом [76], он пожимает плечами, не отказывает в некотором снисхождении к этой «традиционной схоластике» и сравнивает меня с обывателем, который говорит о восходе или заходе солнца, или о «сияющем свете» и «теплом жаре». Когда я твердо настаиваю на теоретической необходимости общей экономики в дополнение к гетерогенным соображениям социологической экономики, он обвиняет меня в создании, «в дополнение ко всем видимым и осязаемым животным, животного как такового». И он обвиняет меня, более того, в желании атаковать историю, сравнительную филологию и физиологию, чтобы заменить все это простой «Логикой Пор-Рояля», так что вместо изучения примеров эпигенеза, которые действительно имели место, таких как переходы от беспозвоночных к позвоночным, от первобытного коммунизма к частной собственности на землю, от недифференцированных корней к систематической дифференциации существительных и глаголов в ариосемитской группе, было бы достаточно зарегистрировать эти факты в понятиях, переходя от более общего к более частному, в ряду A a1 a2 a3 и т. д.

Но я едва ли знаю, как серьезно защититься от таких обвинений, потому что это обязывает меня повторять то, что слишком очевидно, а именно: что создавать понятия не означает создавать сущности; что использовать метафоры (а язык — это сплошная метафора) не означает верить в мифологию; что конструировать опыты в мысли и научные абстракции не означает подменять ими конкретную реальность; что использовать, когда нужно, формальную логику не означает игнорировать факт, рост, историю. Когда Маркс излагает исторические факты, я не знаю иного способа подойти к нему, кроме как через историческую критику, а когда он определяет понятия и формулирует законы, я могу лишь приступить к распознаванию содержания его понятий и к проверке правильности его выводов и дедукций. Таким образом, я следовал этому второму методу при изучении его теории стоимости. Если Лабриола знает другой и лучший, пусть он его назовет. Но что это может быть за «другой»? Реальная логика? В таком случае давайте смело восстановим Гегеля, это будет меньшим злом, по крайней мере мы будем понимать друг друга. Или еще худшая альтернатива, что это за чудовищный эмпирико-диалектический или эволюционистский метод, который смешивает и злоупотребляет двумя различными процедурами и так легко поддается любителям пророчеств? Или это просто вопрос новой фразеологии, с помощью которой мы будем смиренно работать, более или менее хорошо, старыми методами, ненавидя при этом старые слова? Или, опять же, эта неприязнь к формальной логике — не что иное, как удобный предлог для того, чтобы обойтись без какого-либо оправдания используемых понятий?

Маркс изложил свое понятие стоимости; изложил процесс трансформации стоимости в цену; реконструировал природу прибыли как прибавочной стоимости. Для меня вся проблема марксистской критики ограничена этими пределами: — Является ли концепция Маркса существенно ошибочной (полностью, из-за ложных посылок, и частично, из-за ложных дедукций)? или же концепция Маркса существенно верна, но была ли она подведена под категорию, к которой не принадлежит, и искали ли в ней то, что она не может дать, в то время как то, что она действительно предлагает, игнорировалось? Придя к этому второму выводу, я спросил себя: при каких условиях и допущениях теория Маркса мыслима? И на этот вопрос я попытался ответить в своем эссе.

То, что Маркс хотел сделать или ошибочно считал, что делает, я думаю, представляет интерес для критики до определенного момента; хотя история науки показывает, что мыслители не всегда имели самое ясное и простое знание всей своей мысли; и что одно дело — открыть истину, а другое — определить и классифицировать открытие, когда оно сделано. Можно допустить, что тот, кто путает идеологическое исследование с историческим, лучше всего воспроизводит дух Маркса; но в этом случае работа будет художественной переработкой или психологическим воспроизведением, а не критикой; и соберет вместе со здоровой также и нездоровую часть мысли Маркса.

Переходя к деталям. Лабриола пытается доказать пустоту или расплывчатость некоторых моих определений и ложность некоторых моих рассуждений. Я, утверждая, что капиталистическая экономика — это частный случай общей экономики, Лабриола замечает «en passant», что это, тем не менее, единственный случай, который породил теорию и разделение школ; и я признаю, что не понимаю смысла этого замечания, хотя и сказано, что оно сделано «en passant». И Маркс, и Энгельс сетовали на то, что древние и средневековые экономические системы не изучались так же, как современные. Таким образом, мыслимы по крайней мере три экономические теории: древняя, средневековая и современная, и разве не законно построить общую экономику; то есть изучить в изоляции тот общий элемент, который заставляет эти три группы фактов обозначаться общим именем? Лабриола затем спрашивает, из чего может состоять эта общая и внеисторическая экономика и может ли она когда-либо быть полезной для конъектурной психологии первобытного человека: он шутит на манер Энгельса, который, по правде говоря, иногда слишком много шутил во время дискуссии о серьезных материях. Неужели невероятно, что и я могу шутить? Но я не думаю, что есть повод для этого! Он удивляется моей «ненасытности», потому что, приняв гедонистические теории, я хочу принять и теории Маркса: как будто все мое доказательство не было направлено на то, чтобы сделать ясным, что антитезис между этими теориями существует только в воображении; и что теория Маркса — это не экономическая система, полностью противоположная другим системам («quelque chose de tout-à-fait opposé» — это собственные слова Лабриолы), а специальное и частичное исследование; и как будто под гедонизмом я подразумевал все личные убеждения, философские, исторические и политические, тех, кто следует или говорит, что следует его руководству, а не только то, что следует законно из его аксиомы. Когда я называю объяснение природы прибыли, предложенное гедонистической школой, «экономическим объяснением», он саркастически спрашивает: «Могло ли оно быть неэкономическим?» Но мое утверждение не содержит плеоназма: прилагательное «экономическое» добавлено, чтобы отделить гедонистическое объяснение от объяснения Маркса, которое, по моему мнению, является не чисто экономическим, а историческим и сравнительным, или социологическим, если угодно. Он удивляется, что я говорю о «работающем обществе», и спрашивает: «В противоположность чему?» «Может быть, святым в раю?» Но я указал на оппозицию между гипотетическим «работающим обществом» — то есть таким, что все его блага производятся трудом, — и обществом, безусловно экономическим, но не исключительно работающим, потому что оно пользуется благами, данными природой, а также продуктами труда. Святые в раю — это другая неуместная шутка.

Я назвал марксово понятие прибавочной стоимости понятием различия; и Лабриола упрекает меня в том, что я не могу «точно сказать, что я понимаю под этими словами». И все же у меня нет привычки говорить или писать, когда я не знаю точно, что хочу сказать; и здесь, я полагаю, я ясно выразил мысль, которая была у меня в уме чрезвычайно отчетливо. Возьмем два типа общества: тип А, состоящий из 100 человек, которые при обобществленном капитале и равном труде производят товары, распределяемые в равных долях; тип Б, состоящий из 100 человек, 50 из которых владеют землей и средствами производства, т.е. являются капиталистами, а 50 отстранены от этой собственности, т.е. являются пролетариями и рабочими; при распределении первые получают, пропорционально используемому ими капиталу, долю продуктов труда последних. Очевидно, что в типе А нет места для прибавочной стоимости. Но и в типе Б вы не вправе давать название «прибавочная стоимость» той части продуктов, которую поглощают капиталисты, за исключением случаев, когда вы сравниваете тип Б с типом А и рассматриваете первый как противоположность второму. Если рассматривать тип Б сам по себе, что как раз и делают и должны делать представители чистой экономики, то продукт, который присваивают 50 капиталистов, т.е. их прибыль, является результатом взаимного соглашения, возникающего из различных сравнительных степеней полезности. Как ни крути, в чистой экономике вы ничего больше не найдете. Экспроприаторский характер прибыли можно утверждать только тогда, когда ко второму обществу мы применяем, почти как химический реактив, стандарт, который, с другой стороны, характерен для типа общества, основанного на человеческом равенстве, типа, «который достиг прочности народного убеждения» (Маркс). Прибыль — это «неоплаченный прибавочный труд», говорит Маркс, и, возможно, это так; но неоплаченный по отношению к чему? В существующем обществе он, безусловно, оплачен ценой, которую он фактически обеспечивает. Тогда вопрос заключается в том, чтобы определить, в каком обществе он имел бы ту цену, которая в существующем обществе ему отказана. И тогда, действительно, речь идет о сравнении.

Следующее утверждение Лабриолы не является оригинальным, но тем не менее совершенно необоснованно: «Чистая экономика настолько мало является внеисторической, что она заимствовала данные из реальной истории, из которых она делает два абсолютных постулата: свободу труда и свободу конкуренции, доведенные гипотетически до крайности». Если я открою известный трактат Панталеони, то в самом первом параграфе «Teoria del valore» я прочту фундаментальную теорию Феррары о том, что: «стоимость — это прежде всего феномен экономики индивида или изолированного лица». Настолько мало правовые условия общества входят в необходимые постулаты чистой экономики.

После чего Лабриола не должен ужасаться, если я написал: «что Маркс взял свою знаменитую эквивалентность между стоимостью и трудом вне поля чистой экономики». Он спросит меня: откуда же тогда он ее взял? И я отвечу: из особого и определенного типа общества, в котором правовая организация и предполагаемые фактические условия делают стоимость соответствующей количеству труда.

Лабриола не считает оправданным сравнение, которое я провел (метафора за метафору), между товарами, которые в марксистской экономике представлены как кристаллизации труда, и благами, которые в чистой экономике вполне можно было бы назвать количествами возможных удовлетворений для кристаллизованных потребностей. «До сих пор, — восклицает он, — только колдуны могли верить или заставить поверить, что одними лишь желаниями часть нас самих может быть «глютинизирована» в какие бы то ни было блага». Но что означает «глютинизировать»? Получение товара «а» стоит нам «х» труда определенного вида, это марксов «застывший труд». Чистая экономика, используя более общую формулу, утверждает, что это стоит нам той совокупности потребностей, которые мы должны оставить неудовлетворенными: это форма «застывания», которую могла бы предложить чистая экономика. В одном случае речь не идет об объективной реальности, как, по-видимому, думает Лабриола, или в другом — о воображаемом колдовстве; но в обоих случаях речь идет о литературном использовании образных выражений для обозначения ментальных установок и разработок. В этой связи Лабриола, как бы ограничивая их диапазон, говорит, что Маркс как автор принадлежал к XVII веку. Позвольте мне, как скромному исследователю литературы и автору нескольких работ о характере и происхождении стиля XVII века, выразить протест. Стиль XVII века заключается в остроумии, т.е. в облечении холодной интеллектуальности в эстетическую форму; отсюда натянутое сравнение, длинная метафора, игра слов и двусмысленности. Но Маркс, напротив, злоупотребляет поэтическими выражениями, которые передают содержание его мысли с безудержной силой. Мы находим у него как раз противоположность стилю XVII века: не отсутствие связи между формой и мыслью, а столь яростное объятие последней первой, что несчастная форма иногда рискует оказаться задушенной.

Читатель устанет от этих ответов на негативную критику; но негативная критика — это, тем не менее, все, что предлагает нам Лабриола. Какова его интерпретация мысли Маркса? Или какую из предложенных он принимает? Здесь Лабриола молчит. Правда, в другой раз я полагал, что усмотрел в его утверждении, что «трудовая стоимость является типичной предпосылкой у Маркса, без которой все остальное было бы немыслимо», согласие с моим тезисом. Но теперь я вижу, что, должно быть, заблуждался и что эти слова должны иметь другое значение; которое, однако, будучи предупрежденным уже сделанной неудачной попыткой, я не стану пытаться уточнять далее. Тем временем Зомбарт построил воздушные замки; Сорель сделал поспешные или преждевременные разработки; настоящий автор «не понял» (см. стр. 224). Сталкиваемся ли мы тогда с тайной? Наш друг Лабриола рассказывает (стр. 50) историю о Гегеле, который, как говорят, заявил, что «только один из его учеников понял его». (Анекдот, добавлю, Генрих Гейне пересказывает гораздо остроумнее). Должно ли повториться то же самое в отношении теории стоимости Маркса?

По правде говоря, хотя и не желая отрицать трудность мысли Маркса и формы, в которой он ее выражает, я думаю, что тайна может быть наконец прояснена. И я говорю это не только из-за моего внутреннего убеждения в истинности моей собственной интерпретации, но и из-за согласия, в котором я нахожусь с несколькими критиками, которые почти в тот же момент и независимыми методами пришли к результатам, почти схожим с моими.

Подобная тенденция проявляется в том, что было написано по этому вопросу Зомбартом в 1894 году, Энгельсом в 1895 году, мной в 1896 году, Сорелем в 1897 году, мной более подробно в 1897 году и снова Сорелем в июне прошлого года (1898). Конечно, истина и ложь не могут быть определены внешними признаками, интеллект является единственным судьей для них, и судьей, который оставляет простор для бесконечных апелляций. Но тем не менее естественно, что при обстоятельствах, указанных выше, должно возникнуть чувство надежды и уверенности в том, что дискуссия вот-вот завершится, что проблема наконец созрела для решения.

'Or, se im mostra la mia carta il vero,

Non è lontano a discoprirsi il porto....'[81]

Значение фразы «кризис в марксизме»: взгляд Сореля на эквивалентность стоимости и труда по большей части совпадает с изложенным выше взглядом: попытка исследовать прибыль независимо от теории стоимости: невозможна: прибавочный продукт — то же самое, что прибавочная стоимость.

II

Я считаю уместным, однако, вернуться к тем разработкам Сореля, которые Лабриола столь сурово судит, чтобы сделать по ним некоторые замечания, не в порядке опровержения, а в поддержку, и прояснить определенный момент, где может показаться, что между нами есть разногласия, которые, возможно, не имеют оснований для существования.

Но здесь позвольте мне сделать замечание. Лабриола также ведет войну с Сорелем: его книга «Discorrendo» и т.д., возникшая из серии дружеских писем к Сорелю, которые я взялся редактировать в Италии, опубликована на французском языке с приложением, направленным против меня, и предисловием, направленным против Сореля. Почва для ссоры связана прежде всего с так называемым «кризисом в марксизме».

Теперь, если под «кризисом в марксизме» понимать утверждение о необходимости пересмотра и исправления научных идей, исторических убеждений, материала наблюдаемых фактов, которые распространены в марксистской литературе, — что ж, хорошо: в такой кризис верю и я. Если это означает также изменение программ и практических методов, я не соглашаюсь и не возражаю, так как никогда не занимался этим предметом спора. Если действительно существует опасность, опасение которой, по-видимому, одерживает и беспокоит Лабриолу, что кризис в марксизме любого рода или его начало могут быть нейтрализованы теми, в чьих интересах сбить с толку и рассеять рабочее движение, тогда provideant consules. Но есть ли кризис или нет, чисто научный или также практический, являются ли опасения обоснованными или воображаемыми и преувеличенными, все эти вещи не имеют связи с вопросами, поднятыми мной, которые касаются ошибочности того или иного теоретического или исторического утверждения марксизма и того, как то или иное должно быть понято, чтобы считаться истинным. Это моя точка зрения, и только на этой почве я допускаю дискуссию. Я могу ошибаться, но это должно быть доказано мне. Но если, напротив, единственный ответ, удостоенный мне, заключается в том, что кризис в марксизме является результатом международной реакции, которой пользуются изобретательные критики, я останусь, правда, несколько озадаченным; но по этой причине я не буду убежден, что теория стоимости истинна, например, в бурлескном смысле, в котором она изложена Штерном в его известной пропагандистской брошюре.

Сорель сначала предполагает, довольно остроумно, что Маркс выстроил различные экономические сферы, первая из которых (сфера трудовой стоимости) является простейшей; вторая, включающая феномен средней нормы прибыли и создание издержек производства, является более сложной, а третья, в которой наблюдается эффект земельной ренты, — еще более сложной. Переходя от простой сферы к более сложной, мы должны были бы снова найти законы предыдущей, модифицированные введенными новыми данными, которые породили бы новые явления.

В своей второй статье он отказывается от этой интерпретации, будучи убежденным, что идеальная конструкция Маркса не направлена на предоставление полного объяснения экономических явлений посредством возрастающей сложности его комбинаций. И, на мой взгляд, он правильно сделал, что отказался от нее; не только по отличной причине, указанной им, что исследование Маркса не включает в себя всю систему экономики, но и потому, что предложенный им процесс не объясняет, почему Маркс, анализируя экономические явления второй или третьей сферы, когда-либо использовал понятия, место которым было только в первой. Это не объясняет то, что я назвал «эллиптическим сравнением», и в этом заключается трудность работы Маркса, или, скорее, литературного изложения его мысли. Если соответствие между трудом и стоимостью реализуется только в упрощенном обществе первой сферы, зачем настаивать на переводе явлений второй в термины первой? Зачем давать название «превращение прибавочной стоимости» тому, что предстает как естественный экономический результат капитала, который должен иметь (по самой своей природе как капитала) прибыль? Предлагает ли Маркс объяснение, связывающее основание и следствие, или он не проводит ли скорее параллель между двумя различными явлениями, благодаря которой различия, освещающие истоки общества, ставятся в рельеф?

Но Сорель теперь переходит именно к этому выводу, заимствуя удачную фразу из своей первой статьи: что работа Маркса не предназначена для объяснения посредством законов, аналогичных физическим законам, а лишь для того, чтобы пролить частичный и косвенный свет на экономическую реальность.

Метод, который Маркс использует в своем исследовании, говорит Сорель, является метафизическим инструментом; он создает метафизику экономики. Это выражение может быть удовлетворительным или нет, в зависимости от различных значений, придаваемых слову «метафизика»; но идея точна и верна. Маркс строит идеальную конструкцию, которая помогает ему объяснить условия труда в капиталистическом обществе.

Каковы пределы идеальной конструкции Маркса и в чем состоят его гипотезы? Я сказал, что понятие трудовой стоимости верно для идеального общества, единственными благами которого являются продукты труда и в котором нет классовых различий. Сорель не считает необходимым устранять, как это сделал я, классовые деления. Но, поскольку он пишет: «Маркс, подобно Рикардо, задумал механическое общество, совершенно автоматическое, в котором конкуренция всегда находится на пике своей эффективности, а обмены осуществляются посредством универсальной информации; и он предположил, что различные социологические условия измеримы по интенсивности и что полученные числа могут быть связаны математическими формулами; следовательно, в таком обществе полезность, спрос и торговля товарами являются результатами классовых делений; стоимость, следовательно, не будет функцией этого условия, хотя она действительно является функцией условий производства; полезность, спрос могут появляться только в формах функции, в параметрах, относящихся к социальным делениям». Поскольку он, повторяю, в своей гипотезе не делает трудовую стоимость зависимой от деления классов, мне кажется, что это практически означает исключение факта деления. И, возможно, яснее опустить его явно.

У нас тогда было бы: (1) рабочее экономическое общество без классовых различий, закон трудовой стоимости; (2) социальные деления классов, происхождение прибыли, которая, но только в сравнении с предыдущим типом и постольку, поскольку понятия первого переносятся во второй, может быть определена как прибавочная стоимость; (3) техническое различие между различными отраслями, требующими различных комбинаций капитала (различные пропорции основного и оборотного капитала). Происхождение средней нормы прибыли, которая по отношению к предыдущему типу может рассматриваться как изменение и выравнивание прибавочных стоимостей; (4) присвоение земли частью социального класса. Чистая рента; (5) качественные различия в земле. Дифференциальная рента. Эти ренты, чистая и дифференциальная, представляют себя, но только в сравнении с предыдущими типами, как отделенные от сумм прибавочной стоимости и прибыли. Сорель согласен со мной, что понятие трудовой стоимости, полученное описанным образом, не только не является законом в том же смысле, что и физический закон, но также не является законом в этическом смысле, т.е. таким, который можно было бы понимать как правило того, что должно существовать. Это закон, говорит он, «в совершенно марксистском смысле». Это я тоже пытался выразить, когда писал в своем эссе: «Это закон в концепции Маркса, но не в экономической реальности. Ясно, что мы можем мыслить расхождения по отношению к стандарту как бунт реальности против этого стандарта, которому мы придали достоинство закона».

Мне кажется, что юрист профессор Штаммлер в своей книге «Wirthschaft und Recht nach der materialistischen Geschichtsauffassung» также совершил ошибку, интерпретируя понятие Маркса как идеальный закон. Он абсолютно прав, когда, отвергая сравнение Каутского между понятием трудовой стоимости и законом гравитации — который полностью действует в вакууме, — в то время как сопротивление, оказываемое воздухом, приводит к особым результатам, он утверждает, что это не имеет ничего общего с физическим законом. Для него, с другой стороны, закон Маркса оправдан (по крайней мере формально) как попытка исследования того, что в суждении экономистов, при условии капиталистической организации общества, может быть объективно точным. Субъективные суждения могут различаться, но это не влияет на то, что должно быть объективным критерием для отделения истинного от ложного. Но можно ли когда-либо найти объективный критерий в сфере экономики? Любой, кто правильно понял принцип гедонистической экономики, должен ответить «нет». И если Штаммлер выдвигает такую идею, то это потому, что в своей работе он прямо намерен отрицать оригинальность экономического материала и независимость экономики как науки.

Сорель полагает, что метод Маркса оказал всю помощь, на которую он способен, и не может помочь в изучении, которое необходимо провести, современных экономических условий. Если я не ошибаюсь, он имеет в виду, что надежды марксистов в отношении плодотворности метода Маркса тщетны и что страницы, которые он написал в истории экономики, — это практически все, что может быть произведено им. Большая часть третьего тома, в котором Маркс показывает себя простым классическим экономистом, и жалкий и скудный выход марксистских экономических сочинений после Маркса позволяют предположить, что мнение Штаммлера оправдано фактами.

Но, хотя книга Сореля кажется мне желанной в стремлении понять и определить масштаб экономических исследований Маркса, я не могу составить такое же суждение о другой попытке реформировать основы системы Маркса путем отвержения его метода и части его результатов. Я имею в виду недавнюю книгу доктора Антонио Грациадеи, которая много обсуждалась в последние месяцы. Цель Грациадеи — исследовать прибыль независимо от теории стоимости: путь, уже указанный профессором Лориа, и ошибочность которого должна быть ясно видна с первого взгляда, без необходимости ждать доказательств от результатов этой попытки. Система экономики, из которой опущена стоимость, подобна логике без понятия, этике без долга, эстетике без выражения. Это экономика... отрезанная от своей надлежащей сферы. Но давайте на мгновение посмотрим, как Грациадеи справляется с разработкой своей идеи.

Во-первых, он пытается доказать, что в собственной работе Маркса теория прибыли сама по себе независима от теории стоимости. Прибыль, говорит он, состоит в прибавочной стоимости, т.е. в разнице между совокупным трудом и необходимым трудом. Следовательно, ее можно заставить происходить из прибавочной стоимости, не начиная с самой формы стоимости. Но он сам разрушает аргумент, когда далее (стр. 10) возражает, что если труд не является производительным трудом, он не порождает прибыль. Именно по этой причине — отвечаем мы — чтобы быть в состоянии говорить о труде, который является производительным, Маркс должен начинать со стоимости, и именно по этой причине в мысли Маркса теория прибыли и теория стоимости неразрывно связаны.

Что касается построения им самим теории прибыли, независимой от теории стоимости, Грациадеи достигает этого очень любопытным способом: а именно, тщательно избегая слов «стоимость» и «труд» и говоря вместо этого только о «продукте». Прибыль, по его словам, возникает не из прибавочного труда или прибавочной стоимости, а из прибавочного продукта; следовательно, мы можем и должны в теории исходить из понятия продукта и не беспокоиться о стоимости, которая является поверхностным наростом финальной стадии рынка.

Прибавочный продукт! Но прибавочный продукт, постольку, поскольку он является экономическим прибавочным продуктом, есть стоимость. Конечно, капиталист, который платит заработную плату натурой и, получая обратно товары, авансированные им, также присваивает другую часть продукта (прибавочный продукт), может, вместо того чтобы нести это на рынок, потребить это сам непосредственно (как в гипотезе Грациадеи). Но это вовсе не меняет дела, потому что тот факт, что продукт не несут на рынок, не означает, что он не имеет меновой стоимости: поскольку верно, что капиталист получил его посредством обмена между собой и рабочим; что означает, что он всегда оценивал его стоимость каким-либо образом.

И вот мы снова у теории стоимости, от которой тщетно пытались сбежать. Более того, поскольку Грациадеи по существу занимается экономикой труда, вот мы снова у точного понятия трудовой стоимости Маркса. Tamen usque recurrit!

Книга Грациадеи включает также некоторые исправления специальных теорий Маркса о прибыли и заработной плате. Но позвольте мне заметить, что исправления, чтобы называться таковыми, должны относиться к руководящим принципам. Новые факты не ослабляют теорию, твердо установленную на фундаментальных основах; и естественно, что с изменением фактических условий возникнет новая казуистика, которую Маркс не мог обсудить. Какие бы прогнозы он ни делал за свою долгую карьеру автора и политика, которые событие доказало ошибочными, — я не верю, что он когда-либо претендовал:

Апрель, 1899 г.

'Sguaiato Giosué ...

Fermare il sole.'[88]

СНОСКИ:

[74] Socialisme et philosophie, Антонио Лабриола. Париж, Giard et Brière, 1899, см. стр. 207-224. Послесловие к французскому изданию.

[75] См. гл. III.

[76] Как нераскаявшийся грешник, я вернусь к этому различению, которое существенно для прочного фундамента принципов экономики и пагубные эффекты пренебрежения которым очевидны в дискурсах экономистов.

[77] Я пишу «эквивалентность», потому что Маркс пишет так, и потому что для настоящего вопроса это другое совершенно нерелевантно: а именно, может ли отношение стоимости быть выражено в математической форме отношения эквивалентности. Но, со своей стороны, и я следую в этом гедонистам, я полностью отрицаю, что отношение стоимости является отношением эквивалентности. Доказательство этого уже было предоставлено другими, и нет повода повторять его.

[78] См. Кроче, Giambattista Basile e il 'Cunto de li Cunti', Неаполь, 1891; Ricerche ispano-italiane, серия I, последний параграф (Atti dell' Acc. Pontan; том xxviii, 1898); I predicatori italiani del seicento e il gusto spagnuolo, Неаполь, Pierro, 1899; I trattatisti italiani del 'concettismo' e Baltasar Gracian (Atti dell' Acc. Pontan; том xxix, 1899).

[79] Лабриола, который здесь и там очень хорошо воспроизводит стиль Маркса в своем собственном, пишет в своем эссе о «Das Kommunistische Manifest», 2-е изд., стр. 79: «Манифест... не проливает слез ни о чем. Слезы вещей уже поднялись на ноги сами по себе, как спонтанно мстительная сила». Слезы, которые «поднялись на ноги», могут заставить волосы встать дыбом у человека с умеренным вкусом; но выражение, хотя и яростно образное, не является стилем XVII века.

[80] «Als Hegel auf dem Todbette lag, sagte er:—Nur einer hat mich verstanden! Aber gleich darauf fügte er verdriesslich hinzu. Und der hat mich auch nicht verstanden!» (Гейне. Zur Geschichte der Religion und Philosophie in Deutschland. Кн. III).

[81] «Теперь, если моя карта показывает мне верно, мы недалеко от вида нашей гавани...» (Ариосто, «Неистовый Роланд»).

[82] Зомбарт, в Archiv für soziale Gesetzgebung und Statistik, том vii., 1894, стр. 555-594; Энгельс в Neue Zeit xiv., том i., 4-11, 37-44; Кроче, Le teorie storiche del prof. Loria; Сорель в Journal des économistes, номер за 15 мая 1897 г.; Кроче, Per la interpretazione e la critica di alcuni concetti del marxism, см. в этом томе гл. III.; Сорель, Nuovi contributi alla teoria marxistica del valore, в Giornale degli economisti, июнь 1898 г.

[83] В упомянутой статье в Journal des Economistes.

[84] См. стр. 266-8, 658-9.

[85] См. гл. II.

[86] La produzione capitalistica, Турин, Bocca, 1899.

[87] Грациадеи позволит мне указать ему, что это не первый раз, когда он делает открытия, которые оказываются двусмысленными. Несколько лет назад, ведя полемику в журнале Critica sociale о теории происхождения прибыли в системе Маркса, Грациадеи (том IV., № 22, 16 ноября 1894 г., стр. 348) писал: «Мы можем очень легко представить общество, в котором прибыль существует не благодаря прибавочному труду, а при отсутствии труда. Если, фактически, весь труд, выполняемый ныне человеком, был бы заменен работой машин, последние при относительно малом количестве товаров производили бы несоизмеримо большее количество. Теперь, при капиталистической организации общества, этот технический феномен дал бы основу для социального феномена, а именно: правящий класс, будучи в состоянии наслаждаться в одиночку разницей между продуктом и потреблением машины, имел бы в своем распоряжении избыток продуктов над потреблением рабочих, т.е. прибавочный продукт, гораздо больший, чем когда в производстве еще сотрудничала слабая мускульная сила человека». Но здесь Грациадеи забывает объяснить, как рабочие могли бы вообще существовать и прибыль от труда — в гипотетическом обществе, основанном на не-труде и в котором весь труд, фактически выполняемый человеком, выполнялся бы машинами. Что бы там делали рабочие? Работу Сизифа или Данаид? В его гипотезе пролетариат либо содержался бы на благотворительность правящего класса, либо закончил бы быстрым исчезновением, уничтоженный голодом. Ибо если он предполагал, что машины будут производить автоматически избыток товаров для всего этого общества, то он просто конструировал гипотетически страну Кокань.

[88] «Как последователь Иисуса Навина... чтобы остановить солнце».

ГЛАВА V. КРИТИКА МАРКСИСТСКОГО ЗАКОНА ПОНИЖЕНИЯ НОРМЫ ПРИБЫЛИ ToC

Приведенная здесь интерпретация предполагает принятие основных принципов Маркса: Необходимое снижение нормы прибыли при гипотезе технического улучшения: Две последовательные стадии, смешанные Марксом: Точнее, снижение величины прибыли: Маркс предполагает, что это было бы увеличение капитала: Это был бы тот же капитал и увеличение нормы прибыли: Снижение нормы прибыли по другим причинам.

Этот закон изложен в третьем разделе третьего (посмертного) тома «Капитала». Было сделано несколько критических замечаний по нему, которые варьируются от замечания Зомбарта, который говорит, что он разработан «наиболее поразительным образом» (in glänzendster Weise), до замечания Лориа, который определяет его как «метафизический пистолетный выстрел (sic) из-за Рейна» и думает, что опровергает его возражением, которое на самом деле совершенно неуместно. Другие считали закон безусловно верным, но что он объясняет лишь частично факт снижения нормы прибыли и требует объединения с другими законами, уже известными классической экономике. Но большинство тех, кто изучал экономические теории Маркса, вообще не исследовали его; его противники (как Бём-Баверк) отвергают его имплицитно, когда отвергают фундаментальные принципы Маркса; марксисты приветствуют его, по-немецки, смиренно и покорно, без обсуждения, с тем отсутствием свободы и интеллектуальной оригинальности, которое заметно во всех их сочинениях.

Исследование его, предпринятое здесь, покоится на той же основе, что и теории Маркса, т.е. оно сделано с точки зрения тех, кто принимает основы этих теорий, а следовательно, предпосылку трудовой стоимости, различие между основным и оборотным капиталом, взгляд на прибыль как возникающую из прибавочной стоимости, а на среднюю норму прибыли как возникающую из выравнивания, вследствие конкуренции, различных норм прибавочной стоимости. Правда, я принимаю все эти вещи «в определенном смысле», который не является смыслом обычного марксиста, поскольку они рассматриваются не как законы, фактически действующие в экономическом мире, а как результаты сравнительных исследований различных возможных форм экономического общества. Но такая оговорка, которая относится к вопросу, подробно обсужденному мной в другом месте, практически не влияет на настоящее исследование, результаты которого были бы почти такими же, даже если бы эти теории Маркса интерпретировались в смысле, который я считаю ошибочным. Цель здесь больше не в том, чтобы точно определить и очертить фундаментальные понятия Маркса, а в том, чтобы увидеть, возможно ли вообще из этих понятий, даже при интерпретации их общепринятым образом, каким-либо образом вывести закон понижения нормы прибыли. Эту задачу я считаю невозможной.

Закон был выведен Марксом из изучения эффектов технического улучшения. Маркс утверждает, что техническое улучшение увеличивает величину и изменяет форму совокупного капитала, увеличивая пропорцию основного капитала по сравнению с оборотным, так что этим средством норма прибыли снижается; последняя возникает, как хорошо известно, из прибавочной стоимости, продукта оборотного капитала, деленного на совокупный капитал. Он иллюстрирует это следующим образом. Происходит некоторое техническое улучшение; создаются новые машины, которых раньше не существовало. Капитал, занятый в производстве, до сих пор, предположим, составлял в сумме 1000, разделенных на 500 основного и 500 оборотного, и нанимал 100 рабочих: прибавочная стоимость = 500, т.е. норма ее составляет 100 процентов; и, следовательно, норма прибыли составляет 500/1000 = 50 процентов. Вследствие технического улучшения и создания новых машин 100 рабочих, которые содержатся переменным капиталом в 500, продолжают по-прежнему быть занятыми в производстве; но для того, чтобы это было возможно, необходимо использовать больший основной капитал, который, предположим, на 200 больше, чем прежде. Следовательно, в результате технического улучшения теперь будет совокупный капитал в 1200, т.е. 700 основного и 500 оборотного; и при норме прибавочной стоимости, остающейся неизменной на уровне 100 процентов, норма прибыли будет 500/1200 = около 41 процента, т.е. снизится с 50 процентов до 41 процента. Отсюда необходимое снижение нормы прибыли при гипотезе технического улучшения. Но эта гипотеза является фактическим повседневным фактом в современном капиталистическом обществе. Отсюда фактическое снижение средней нормы прибыли в современном капиталистическом обществе. Но этот закон более или менее нейтрализуется другими фактами, которые действуют в противоположном смысле более или менее транзиторно. Таким образом, падение является лишь тенденцией.

Для того чтобы наше исследование было ясным, прежде всего необходимо различить две группы фактов, или две стадии в одном и том же капиталистическом обществе, которые Маркс смешал и охватил в одном несколько неясном взгляде.

Первая стадия отмечена фактом, чистым и простым, технического улучшения. Теперь техническое улучшение среди своих логических, или, что то же самое, необходимых эффектов, никоим образом не включает в себя увеличение величины совокупного капитала, занятого в производстве, ни оставление количества совокупного капитала неизменным. Оно имеет скорее прямо противоположное в качестве своего необходимого и непосредственного эффекта: т.е. ограничение занятого капитала. Нет необходимости предупреждать читателя, что мы здесь имеем дело с экономической наукой и что увеличение и уменьшение всегда относятся к экономическим стоимостям. В своей простейшей форме, предполагая, что количество произведенных объектов постоянно (требуется 200 пар обуви, и нет причин увеличивать производство), технический прогресс будет состоять, чисто и просто, в экономии социальных издержек: то же производство при меньших издержках. И поскольку все издержки в гипотезе Маркса сводятся к общественному труду, будет то же производство при меньшем общественном труде. Если бы это было не так, не стоило бы вводить это техническое новшество; экономически не было бы никакого улучшения, а либо status quo ante, либо регресс. Мы не должны принимать во внимание другие эффекты, которые возникли бы для увеличения производства, большее потребление, увеличение населения и т.д.: дополнительные и посторонние факты, которые здесь не рассматриваются, поскольку мы заняты единственным фактом технического улучшения, при всех остальных условиях, остающихся неизменными. И в таком случае мы не можем представить техническое улучшение с возрастающим рядом совокупного капитала, который использует Маркс, а именно 150, 200, 300, 400, 500 и т.д., а с этим убывающим рядом: 150, 140, 130, 120, 110 и т.д. И чтобы придерживаться иллюстрации, использованной выше, если мы предположим, что данное техническое улучшение вызвало уменьшение на 1/10 совокупного общественного труда, требуемого в производстве, мы будем иметь вместо первоначального капитала в 1000 капитал в 900, уже не состоящий из 500 основного и 500 оборотного, а из 450 основного и 450 оборотного. Уменьшение должно пропорционально затронуть каждую часть капитала, поскольку весь он, в конечном анализе, является продуктом труда. Из 100 первоначальных рабочих 1/10, т.е. 10 из них, останутся безработными: часть первоначального капитала останется незанятой; количество (или полезность) произведенных товаров останется прежним.

Когда описание фактов таким образом исправлено, нет сомнения, что меньший совокупный капитал, занятый в производстве, предполагая, с одной стороны, что норма прибавочной стоимости остается неизменной, а с другой — что 10 из первоначальных рабочих больше не работают, поглотил бы величину прибавочной стоимости в 450. Но норма прибыли по этой причине не изменилась бы; или, скорее, именно по этой причине норма прибыли не могла бы быть изменена и выражалась бы как 450/900 (как сначала 500/1000), т.е. она была бы, как сначала, 50 процентов.

Этот простейший случай не дает нам тогда закона Маркса, но этот другой закон: «Техническое улучшение, предполагая, что все другие условия остаются неизменными, вызывает уменьшение величины (не нормы) прибавочной стоимости и прибыли». Этот закон предполагает, что 1/10 рабочих, оставшихся безработными, становятся совершенно лишними. Эти десять рабочих отныне должны быть мертвым грузом, поддерживаемым благотворительностью других, или умереть от голода, или эмигрировать — в новый мир. Пусть они будут предоставлены своей судьбе. Общественное производство останется на прежнем уровне, благодаря техническому улучшению, но осуществленному без их помощи. Это гипотеза; но при данной гипотезе, какое значение имеет закон? Чтобы увидеть это ясно, будет достаточно продвинуть гипотезу еще дальше, как мы имеем право сделать, и предположить, что технические улучшения продолжаются, занятость постепенно становится излишней, не только 1/10, но 1/4, 1/3, 1/2 рабочих, т.е. что занятость рабочих стремится стать = 0. В этом случае капиталистическое общество как таковое пришло бы полностью к концу, поскольку полезность труда, на которой оно основано, пришла бы к концу. Где ничего нет, Король теряет свои права; и где труд не имеет полезности, капиталист теряет свои. Экс-капиталисты не имели бы больше рабочих, которых можно было бы обеднять, но превратились бы в владельцев автоматических фонтанов богатства; подобно тем счастливым смертным в басне, обогащенным зачарованными ножами, чудесными лампами, садами, производящими с мгновенной и спонтанной энергией все дары Бога. Другими словами, закон здесь сводится к трюизму.

Но Маркс не думал об этом трюизме. Он хотел определить точно органический закон вариаций в норме прибыли. Фактически — как видно из приведенной иллюстрации — он вовсе не предполагает, что энергия труда может стать излишней; но скорее, что рабочие найдут свежую занятость при увеличении первоначального основного капитала. Данное техническое улучшение, и производство также будет увеличено; это вторая стадия, которую он рассматривает. 100 рабочих все еще работают, основной капитал, с которым они работают, должен быть увеличен с 500 до 700, и совокупность, следовательно, стала 1200. Закон, который он выводит, «о понижении нормы прибыли» (в иллюстрации, с 50 процентов до 41 процента), не является трюизмом; напротив, он предстает со всей важностью и оригинальностью научного открытия. Все зависит от того, видим ли мы в научном открытии действительно — истину.

Суть доказательства Маркса заключается в утверждении: что рабочие, которые должны были бы остаться безработными, находят, напротив, занятость, но с капиталом, «увеличенным настолько» (= 200) по сравнению с первоначальным. Верно ли это утверждение? На чем Маркс основывает его?

К этому фундаментальному положению относится моя критика, сама по себе столь же фундаментальная. Если она признана, это равносильно самому полному отрицанию истинности марксистского закона. Тем не менее я излагаю свою идею в форме критики и сомнительно, потому что, имея дело с мыслителем ранга Маркса, необходимо действовать осторожно и помнить (чего я не забываю), что несколько раз ошибки, приписываемые ему, объяснялись как ошибки его противников.

По какой причине, спрашиваю я себя, десяти незанятым рабочим, чтобы быть занятыми заново, требуется постоянный капитал, больший, чем первоначальный?

Техническое улучшение не уменьшило естественную полезность производства (также в нашей гипотезе оно не увеличило ее, но оставило неизменной); но оно лишь уменьшило его стоимость. Будут тогда, при улучшенной технической организации, сырье, инструменты, одежда, продукты питания и т.д. той же совокупной естественной полезности, что и сначала. Экономическая стоимость всех этих продуктов уменьшена, потому что в них (используя метафору, выбранную Марксом) «застыло» меньшее количество труда, т.е. меньше на работу десяти рабочих. Но с точки зрения способности удовлетворять потребности, сырье, инструменты, одежда, средства к существованию и т.д. остаются, в силу технического улучшения, того же ранга, что и сначала. Если тогда капиталисты и рабочие остались такими же умеренными, как прежде, и их уровень жизни не поднялся (а это в гипотезе), производство предложит, как сначала, средства занятости и средства существования для десяти рабочих, оставшихся незанятыми. Вновь нанимая их, т.е. поддерживая их первоначальными средствами существования и заставляя их работать на первоначальном сырье или их новых продуктах, капиталисты увеличат свое производство, или — что то же самое — улучшат его качество. Но поскольку мы знаем, что экономически стоимость этого капитала уменьшилась, получится, что экономически меньший капитал поглотит ту же энергию труда, что и прежде, т.е. ту же величину прибыли; а равная величина прибыли при меньшем совокупном капитале означает увеличенную норму прибыли. Прямо противоположное тому, что Маркс считал возможным доказать.

Переходя к нашей иллюстрации, десять рабочих найдут занятость с капиталом, который, подобно полезности, остался тем же, но экономически уменьшился до 900. Это означает, что норма прибыли увеличилась с 500/1000 до 500/900, т.е. с 50 процентов до около 55 процентов. Что касается нормы прибавочной стоимости, поскольку вся стоимость совокупного капитала уменьшена, она больше не должна рассчитываться, как до технического улучшения, как 500/500, ни как на первой стадии, которую мы рассматривали (в которой техническое улучшение сделало часть труда совершенно излишней), как 450/450, но как 500/450, т.е. она больше не будет 100 процентов, но поднимется до около 111 процентов.

На эту мою критику я не нашел ответа, ни явного, ни неявного, в работе Маркса. Только в одном месте, где он говорит о противодействующих причинах и, в частности, о избыточном населении (гл. XIV, § iv.), он намекает на случай, когда рабочая сила может быть вновь нанята с минимальным капиталом. Можно сказать, что здесь Маркс прошел близко к трудности, не натолкнувшись на нее, т.е. не осознав ее важности. И если бы он натолкнулся на нее, я сомневаюсь, преодолел бы он ее и пошел бы дальше; я думаю скорее, что его теория развалилась бы.

Я предвижу, что могут сказать: вы предположили, что вследствие технического улучшения не только некоторое число рабочих осталось бы безработными, но также часть первоначального совокупного капитала, т.е. средств производства и средств существования; и когда рабочие вновь наняты, верно, что в течение нового цикла производства другие части незанятого капитала не соединятся с первоначальными частями, но именно по этой причине количество производства, которое получится, будет увеличено, и в следующем цикле производства еще большая часть незанятого капитала добавит себя, если только десять рабочих не продолжат быть вновь нанятыми, в каком случае незанятая часть будет меньше, но увеличение станет постоянным. Теперь все эти средства производства и существования не будут потреблены (или будут частично потреблены и частично сбережены) классом капиталистов, и, следовательно, будет происходить возрастающее накопление. Количества товаров, сбереженные вследствие импульса экономического интереса, не останутся неиспользованными на складах или в сейфах, но будут выброшены на рынок как капитал, ищущий занятости. Это увеличит норму заработной платы и, следовательно, окажет депрессивный эффект на норму прибыли. Очень хорошо, но в таком случае мы находимся вне марксистского закона. Фактор, здесь рассматриваемый, — это больше не техническое улучшение, взятое само по себе, а сбережение, которое может быть, как сказано, поощрено техническим прогрессом, но не может быть выведено из него. Ибо верно, что если мы предположим случай экстравагантных капиталистов, сбережение, несмотря на техническое улучшение, не произойдет. И как техническое улучшение поощряет сбережение, так последнее, в свою очередь, увеличивая заработную плату, поощряет увеличение населения и, следовательно, снижение заработной платы, и снова рост нормы прибыли. Но когда сбережение и увеличение населения выходят на сцену, мы уже находимся в сфере закона спроса и предложения, т.е. обычной, аккредитованной экономики, которую Маркс презирал как вульгарную и из неприязни к которой он разработал свой закон понижения нормы прибыли, даваемый вышеуказанной комбинацией капитала вследствие эффекта технического улучшения. Я, действительно, верю, что только обычный закон спроса и предложения может объяснить вариации в норме прибыли: но вернуться к нему — это отнюдь не защитить тезис Маркса, а скорее ратифицировать его осуждение.

Как бы ни рассматривался этот тезис, он кажется мне несостоятельным; и он становится еще более несостоятельным, если, отложив на мгновение логические цепочки рассуждений и арифметические вычисления, мы взглянем на него с ясной интуицией здравого смысла. Посмотрите сюда — следуя строгой гипотезе, выдвинутой Марксом, — с одной стороны, класс капиталистов, а с другой — класс пролетариев. Какой эффект оказывает технический прогресс? Он увеличивает богатство в руках класса капиталистов. Разве не интуитивно очевидно, что в результате технического прогресса капиталисты могут, предвосхищая товары, стоимость которых постоянно снижается, получать те же услуги, которые они изначально получали от пролетариата? И что, следовательно, отношение между стоимостью услуг и стоимостью капитала изменится в пользу первых, то есть норма прибыли возрастет? Когда предвосхищаются товары (капитал), которые раньше воспроизводились за пять часов труда, а теперь воспроизводятся за четыре, рабочий будет продолжать работать десять часов. Раньше за пять было десять; теперь за четыре — точно так же десять. Губка стоит меньше, но количество воды, которым она пропитана, то же самое. Как мог Маркс предположить, что после технического прогресса расходы капиталистов будут постоянно расти, так что пропорционально прибыль будет находиться в состоянии постоянного снижения и в конечном итоге будет выглядеть крайне жалко по сравнению с общими издержками?

Ошибка Маркса заключалась в том, что он непреднамеренно приписал большую стоимость основному капиталу, который после технического прогресса обслуживается теми же рабочими, что и раньше. Конечно, любой, кто рассматривает общество на двух последовательных этапах технического развития, обнаружит на втором этапе большее количество машин и инструментов всякого рода. Это вопрос статистики, а не экономики. Капитал (и Маркс, по-видимому, упустил этот момент на данный момент) оценивается не по его физическому объему, а по его экономической стоимости. И экономически этот капитал (при условии, что все остальные условия остаются неизменными) должен стоить меньше; иначе никакого технического прогресса не произошло бы.

Внешним обстоятельством, которое могло бы послужить объяснением ошибки Маркса, является тот факт, что третий том «Капитала» — это посмертное произведение, некоторые части которого едва намечены, и среди них — закон нормы прибыли, который, к тому же, не относится к установлению принципов, а, будучи следствием и применением таковых, возможно, не был проработан в той же степени, что и фундаментальная или центральная часть теории. [91] Вероятно, что автор, если бы он мог еще раз просмотреть свой черновик, существенно изменил бы его или полностью отбросил. Но, возможно, можно было бы найти и внутреннюю причину этой странной ошибки в том, что Маркс всегда злоупотреблял сравнительным методом, не обнаруживая при этом никакого отчетливого понимания своей процедуры. И могло случиться так, что, как и в своих более ранних исследованиях, он постоянно переносил трудовую стоимость из гипотетического общества в реальное капиталистическое общество, так и в этой новой проблеме он был склонен оценивать стоимость технического капитала в более развитом обществе по норме стоимости такового в менее развитом обществе. В этой невозможной попытке его метод здесь сломался у него в руках.

Поскольку мы оспорили фактическую основу марксистского закона, кажется действительно излишним прослеживать его дальнейшее развитие, которое представлено в форме, проработанной с большой небрежностью. Достаточно заметить, что в этих разработках, как и в целом во всем «Капитале», присутствует постоянная смесь теоретических дедукций и исторических описаний, логических и материальных связей. Однако этот недостаток в данном случае становится преимуществом, потому что многие наблюдения, сделанные Марксом, если понимать их как исторические описания того, что обычно происходит в современном обществе, окажутся верными и могут быть спасены от крушения, касающегося теории закона, с которой они случайно слабо связаны. И было бы даже возможно провести такое исследование в отношении той самой части, которую мы оспорили, то есть выяснить, какие факты, фактически наблюдавшиеся им, могли побудить Маркса сконструировать свой закон, то есть дать этим фактам объяснение, которое теоретически неоправданно.

Маркс придавал величайшее значение открытию закона падения нормы прибыли. В этом для него заключалась «тайна, над которой бились все экономисты, начиная с Адама Смита»; и в различных попытках решить эту проблему он видел объяснение расхождений между различными школами экономистов. Недоумение Рикардо перед лицом явления прогрессивного снижения нормы прибыли казалось ему новым доказательством серьезности ума этого автора, который осознавал жизненную важность проблемы для капиталистического общества. То, что решение не было найдено до его, Маркса, времени, казалось ему легко объяснимым, если вспомнить, что до тех пор политическая экономия на ощупь искала различие между основным и оборотным капиталом, не сумев сформулировать его, и не была способна объяснить прибавочную стоимость в отличие от прибыли, ни саму прибыль в ее чистоте, независимо от отдельных ее долей в конкуренции между собой; и что, в конце концов, она была не в состоянии полностью проанализировать различие в органическом строении капитала, и тем более — формирование общей нормы прибыли.

Поскольку его объяснение теперь отвергнуто, возникает двойная проблема. Первый вопрос касается факта. Необходимо спросить: существует ли на самом деле тот факт, о котором идет речь, и как он существует? Было ли установлено постепенное снижение нормы прибыли? И в каких странах, и при каких обстоятельствах? Второй вопрос касается причины: поскольку, хотя мы видели, что для этого явления может быть только одна экономическая причина (закон спроса и предложения), исторических причин может быть несколько, и они могут варьироваться в разных случаях. Снижение нормы прибыли может происходить из-за номинального роста заработной платы вследствие увеличения земельной ренты, или оно может происходить из-за реального роста заработной платы вследствие более сильной организации рабочих, или оно может происходить из-за увеличения, также реального, заработной платы, являющегося результатом сбережений и растущих накоплений, которые увеличивают капитал в поисках применения. Это исследование должно проводиться без предрассудков, будь то оптимистических или пессимистических, апологетических или полемических; и экономисты слишком часто грешили во всех этих отношениях. Слушатели ухватились за результаты ограниченных и квалифицированных исследований, то для того, чтобы воспеть гимн стихийной силе прогресса, которая постепенно приведет к исчезновению капиталистов или снизит процент до 1/2 процента; то для того, чтобы запугать свою аудиторию зрелищем, не менее фантастическим, землевладельцев как единственных собственников всех благ общества! [92]

Май 1899 г.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[89] См. главы III и IV.

[90] Мы здесь предполагаем ряд производственных периодов, которые уже быстро прошли и которых может быть достаточно для замены всего совокупного капитала новыми техническими процессами. Однако очевидно, что, поскольку основной капитал заменяется последовательными частями, на первом этапе товары используются как капитал, чья стоимость воспроизводства больше не соответствует их первоначальной стоимости производства, то есть чья фактическая общественная стоимость больше не соответствует первоначальной. Но рассмотрение отдельных этапов здесь вызвало бы бесполезное усложнение.

[91] Объяснение того, как возникает средняя норма прибыли, относится к фундаментальной части третьего тома «Капитала», и Маркс, должно быть, продумал его вместе с фундаментальными главами в первом томе.

[92] Это случай, рассматриваемый Рикардо в знаменитом § 44 главы VI «О прибыли»: Маркс, по-видимому, придает мало значения этому случаю, имея полную веру в продолжающийся технический прогресс сельского хозяйства, не говоря уже о других противодействующих причинах. Необходимо добавить, что Маркс в соответствии со своим законом утверждает, что земельная рента также имеет тенденцию к падению, хотя она может увеличивать свою общую сумму или свою долю по отношению к промышленной прибыли: см. том III, 223-4.

ГЛАВА VI. ОБ ЭКОНОМИЧЕСКОМ ПРИНЦИПЕ

ДВА ПИСЬМА ПРОФЕССОРУ В. ПАРЕТО

Необходимость более всеобъемлющего определения экономического принципа: Причины, по которым механистическая концепция ошибочна, экономический факт поддается оценке: Не может быть шкалы ценностей для конкретного действия: Экономический факт — это факт человеческой деятельности: Различие и связь между удовольствием и выбором: Экономический факт — это факт воли: Знание — необходимая предпосылка воли: Различие между техническим и экономическим: Аналогия логики и эстетики: Полное определение экономического факта.

I

Уважаемый друг,

Прочитав небольшую статью, которую вы были любезны прислать мне, о том, как поставить проблему чистой экономики, [93] я сразу почувствовал желание обсудить эту тему с вами. Другие занятия вынудили меня отложить удовлетворение этого желания до сих пор; и это оказалось к лучшему. Отрывки из вашего нового и еще не опубликованного трактата по чистой экономике, которые вышли в мартовском номере этого журнала, [94] заставили меня частично отказаться от той схемы мышления, которую я имел в виду; ибо я увидел из них, что вы изменили некоторые из тех пунктов в вашем тезисе, которые казались мне наиболее спорными.

Я неоднократно слышал нечто вроде чувства неприязни, выражаемого по поводу бесконечных дискуссий о стоимости и экономическом принципе, которые поглощают энергию экономической науки. Говорят, что если бы это расщепление волоса по поводу схоластической точности ее принципа было оставлено, наука могла бы пролить свет на исторические и практические вопросы, которые касаются благосостояния человеческого общества. По-видимому, вы не позволили себе испугаться угрожающей неприязни читателей; да и я тоже. Можем ли мы заглушить сомнения, которые беспокоят нас? Могли бы мы иметь уверенность, заглушая эти сомнения, что мы не подвергаем опасности именно те практические вопросы, которые большинство принимает близко к сердцу? Вопросы, которые мы сами принимаем близко к сердцу, поскольку мы, конечно, не способны, подобно монахам прошлого, освободиться от интереса к делам века. Не может ли наука быть, как говорил Лейбниц, quo magis speculativa, magis practica? Мы должны тогда идти своим путем и стремиться удовлетворить наши сомнения со всей осторожностью и самокритикой, на которые мы способны; поскольку они не могут быть подавлены. С другой стороны, мы должны стремиться также не предлагать наши решения публике, кроме как тогда, когда наши знания — широкие, если можно так выразиться (хотя и неизбежно несовершенные), — о литературе по данному предмету дают нам некоторую уверенность в том, что мы не повторяем вещи, уже изложенные. Если только другие соображения не заставляют нас думать, что уместно повторить и подчеркнуть вещи, которые были изложены, но без достаточного акцента.

Новая школа экономической мысли, достойным представителем которой вы являетесь, имеет немаловажную заслугу. Она выступила против антинаучных тенденций исторической и эмпирической школ и восстановила концепцию науки чистой экономики. Это, по сути, означает не что иное, как науку, которая является наукой; слово «чистая», если оно не является тавтологичным, есть объяснение, добавленное для тех, кто невежественен или не помнит, что такое наука. Экономика — это ни история, ни обсуждение практических вопросов: это наука, обладающая собственным принципом, который, собственно, и называется экономическим принципом.

Но, как я уже имел случай заметить в другой раз, [95] я не считаю, что этот принцип, фундаментальный характер которого утверждается, был до сих пор понят в своей индивидуальности или удобно определен в отношении других групп фактов, то есть принципов других наук. Из тех концепций его, которые кажутся мне ошибочными, главные можно свести к четырем, которые я назову механистической, гедонистической, технологической и эгоистической.

Вы теперь отвергли первые две, потому что считаете, что механистические и гедонистические соображения относятся к метафизике и психологии. Но я признаю, что я не удовлетворен вашим методом прихода к этому похвальному отказу.

Вы больше не говорите, действительно, как в вашем предыдущем эссе: «L'économie pure n'est pas seulement semblable à la méchanique: c'est, à proprement parler, un genre de méchanique». Но вы все еще говорите, что «Чистая экономика использует те же методы, что и рациональная механика, и имеет много точек соприкосновения с этой наукой». Хотя вы не останавливаетесь на механистических соображениях, это происходит не из ясного убеждения, что данные в экономике как таковые совершенно отличаются от данных в механике; а просто потому, что вам кажется удобным опустить такие соображения, возможность которых вы не отрицаете, а скорее признаете.

Теперь я, напротив, решительно говорю, что данные экономики — это не данные механики, или что нет перехода от механистического аспекта факта к экономическому аспекту; и что сама возможность механистической точки зрения исключена не как вещь, от которой можно или нельзя абстрагироваться, а как противоречие в терминах, которого необходимо избегать.

Желаете ли вы самого простого и ясного доказательства немеханистической природы экономического принципа? Заметьте тогда, что в данных экономики появляется качество, которое, напротив, противоречит качеству механики. К экономическому факту можно применить слова, выражающие одобрение или неодобрение. Человек ведет себя экономически хорошо или плохо, с выгодой или потерей, подходяще или неподходяще: он ведет себя, короче говоря, экономически или неэкономически. Факт в экономике, следовательно, способен к оценке (положительной или отрицательной); в то время как факт в механике — это просто факт, к которому похвала или порицание могут быть приложены только метафорически.

Мне кажется, что по этому пункту мы должны легко прийти к согласию. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к внутреннему наблюдению. Оно показывает нам фундаментальное различие между механическим и телеологическим, между простым фактом и ценностью. Если я не ошибаюсь, вы относите к метафизике проблему сведения телеологического к механическому, ценности к простому факту. Но заметьте, что метафизика не может избавиться от этого различия; и будет лишь трудиться, с большей или меньшей удачей, над своим старым делом примирения противоположностей или выведения двух контрариев из одного единства.

Я предвижу, что может быть выдвинуто против этого утверждения о немеханистической природе экономического принципа. Могут сказать: что не механистично, то неизмеримо; а экономические ценности, напротив, измеряются. Хотя до сих пор единица измерения не была найдена, все же фактом является то, что мы очень легко различаем большие и меньшие, величайшие и наименьшие ценности и строим шкалы ценностей. Этого достаточно, чтобы установить измеримость и, следовательно, существенно механистическую природу экономической ценности. Посмотрите на экономического человека (homo oeconomicus), у которого перед глазами ряд возможных действий a, b, c, d, e, f, ...; которые имеют для него убывающую ценность, обозначенную числами 10, 9, 8, 7, 6 ... именно потому, что он измеряет ценность, он решает совершить действие a=10, а не c=8 или f=6.

И нет никакой ошибки в дедукции, если допустить существование шкалы ценностей, которую мы только что проиллюстрировали примером. Допустим существование: но, если предположить, что это иллюзия с нашей стороны? Если человек в примере, вместо того чтобы быть homo oeconomicus, был бы homo utopicus или heterocosmicus, которого нельзя найти даже в воображаемых конструкциях?

Это именно мое мнение. Предполагаемая шкала ценностей — это абсурд. Когда homo oeconomicus в данном примере выбирает a, все остальные действия (b, c, d, e, f, ...) не являются для него ценностями меньшими, чем a; они являются просто не-a; они являются тем, что он отвергает; они являются не-ценностями.

Если бы тогда homo oeconomicus не мог иметь a, он действовал бы в других условиях: в условиях без a. Измените условия, и экономическое действие — как хорошо известно — также изменится. И давайте предположим, что условия таковы, что для действующего индивида b представляет собой действие, выбранное им; а c, d, e, f, ... те, которые он опускает, и которые все являются не-b, то есть не имеют ценности.

Если условия изменятся снова и предполагается, что индивид решает совершить c, а затем d, а затем e, и так далее. Эти различные экономические действия, каждое из которых возникает в конкретных условиях, несоизмеримы между собой. Они различны; но каждое идеально приспособлено к данным условиям и может быть оценено только в отношении к этим условиям.

Но тогда что это за числа, 10, 9, 8, 7, 6 ...? Это символы, символы чего? Какова реальность под числовым символом? Реальность — это изменение в фактических условиях; и эти числа показывают последовательность изменений: ни больше, ни меньше, чем обозначено алфавитным рядом, для которого они подставлены.

Абсурд, заключенный в понятии больших или меньших ценностей, — это, короче говоря, предположение, что индивид может находиться в один и тот же момент в разных условиях. Homo oeconomicus не находится в один и тот же момент в a, b, c, d, e, f..., но когда он находится в b, он больше не находится в a; когда он находится в c, он больше не находится в b. У него перед глазами только одно действие, одобренное им; это действие исключает все остальные, которые бесконечны и которые для него являются лишь действиями, не предпочтенными (не-ценностями).

Конечно, физические объекты являются частью данных экономики; и они, именно потому, что они физические, измеримы. Но экономика рассматривает не физические вещи и объекты, а действия. Физический объект — это лишь грубая материя экономического акта: измеряя его, мы остаемся в физическом мире, мы не переходим в мир экономики, или же, будучи измеренным, экономический факт становится летучим. Вы говорите, что «политическая экономия касается только выборов, которые падают на вещи, переменные по количеству и способные к измерению»; но простите меня, дорогой друг, вы были бы очень озадачены, если бы вам пришлось оправдать это совершенно произвольное ограничение; и если бы вам пришлось показать, что атрибут измеримости каким-либо образом влияет на атрибут принадлежности к экономике.

Я думаю, что я объяснил, коротко, но адекватно для такого мудрого человека, как вы, причины, по которым механистическая концепция экономического принципа несостоятельна. Если вычисления и измерения входят в проблемы, которые называются экономическими, они делают это лишь постольку, поскольку это не проблемы чистой экономики.

Этот немеханистический факт, который является экономическим фактом, вы называете выбором. И это правильно. Но выбирать означает выбирать сознательно. Выбор, сделанный бессознательно, либо не является выбором, либо не является бессознательным. Вы говорите о бессознательных действиях человека; но это не могут быть действия человека постольку, поскольку он человек, но движения человека постольку, поскольку он также животное. Это инстинктивные движения; и инстинкт не является выбором, кроме как метафорически. Следовательно, примеры, которые вы приводите с собаками, кошками, воробьями, крысами и ослами из Буридана, не являются фактами выбора; и, следовательно, не являются экономическими фактами. Вы рассматриваете экономику животных как бесплодную науку, которая исчерпывает себя описаниями. Посмотрите внимательнее, и вы увидите, что этой науки не существует. Экономика животных, понимаемая в смысле натуралистов, не была написана не потому, что это не стоит того, а потому, что ее невозможно написать. Откуда ее можно было бы получить, если не из книг, таких как «Роман о Лисе» и «Говорящие животные»?

Этот анализ должен привести нас к пониманию экономического факта как акта человека; то есть как факта человеческой деятельности.

И из этого признания, в свою очередь, выводится истинная критика гедонистической концепции экономического принципа. Вы говорите, что «уравнения чистой экономики выражают лишь факт выбора и могут быть составлены независимо от идей удовольствия и боли», но вы признаете в то же время, что факт выбора «может быть выражен столь же хорошо как факт удовольствия».

Это правда, что каждый случай экономического выбора является в то же время случаем чувства: приятного чувства, если экономический выбор сделан правильно, неприятного чувства, если он сделан плохо. Деятельность человека развивается в человеческом разуме, а не под пневматическим колоколом, и деятельность, которая развивается правильно, приносит как свой рефлекс чувство удовольствия, та, которая развивается плохо, — чувство неудовольствия. То, что экономически полезно, является в то же время приятным.

Но это суждение нельзя обратить. Приятное не всегда экономически полезно. Ошибка в гедонистической теории состоит в совершении этого обращения. Удовольствие может появляться без сопровождения деятельности человека или может сопровождаться человеческой деятельностью, которая не является экономической. В этом заключается фундаментальное различие между удовольствием и выбором. Выбор в конкретном случае неотделим от чувства удовольствия и неудовольствия; но это чувство отделимо от выбора и может, по сути, существовать независимо от него.

Если психология понимается (как она обычно понимается) как наука о психическом механизме, экономика не является психологической наукой; этого не может уловить г-н фон Эренфельс. Я не знаю, читали ли вы два тома, опубликованные до сих пор, «System der Werttheorie». [96] Посвятив несколько сотен страниц психологическим рассуждениям — которые я не намерен обсуждать здесь, — он хочет, наконец, доказать, что его определения ценности остаются верными, из какой бы теории психологии вы ни исходили. Он делает это, как он утверждает (§ 87), не потому, что сомневается в себе, а чтобы обезопасить свои экономические выводы, которые так важны для практических проблем жизни, от неоправданных нападок, основанных на позициях школ психологии, отличных от его собственной, — метод адвоката, который составляет кажущийся вывод и выдвигает несколько требований, которые связаны с ним подчиненно. Это правда, что экономистам нет нужды тратить свое время на детали теоретической психологии; настолько правда, что профессор Эренфельс мог бы избавить нас от своих: но разве не правда, что экономика остается той же самой, какая бы психологическая теория ни была принята. Единство науки означает, что модификация в одной точке никогда не обходится без некоторой реакции в других; и реакция наиболее велика, когда речь идет о способе понимания двух фактов, различных, но неотделимых, как экономический и психический факт.

Экономический факт — это тогда не гедонистический факт, ни, в общем, механистический факт. Но как факт деятельности человека остается еще определить, является ли он фактом знания или воли: является ли он теоретическим или практическим.

Вы, кто понимает его как выбор, не можете сомневаться, что это факт практической деятельности, то есть воли. Это также мой собственный вывод. Выбрать что-то может означать только желать этого.

Но вы несколько затемняете указанный вывод, когда говорите о логических и нелогических действиях и помещаете действия, собственно экономические, среди первых. Логическое и нелогическое возвращают нас к теоретической деятельности. Логическое или нелогическое действие — это обычный способ выражения; но это не способ выражения точный или аккуратный. Логическая работа мысли совершенно отлична от действия воли. Рассуждать — не значит желать.

Равно как и желать — не значит рассуждать; но воля предполагает мысль и, следовательно, логику. Тот, кто не мыслит, не может даже желать. Я подразумеваю под желанием то, что известно нам по свидетельству нашего сознания; а не метафизическую волю Шопенгауэра.

В знании, постольку, поскольку оно является необходимой предпосылкой экономического действия, находится, если не оправдание, то объяснение ваших фраз о логических и нелогических действиях. Экономические действия всегда (мы так говорим, во всяком случае) являются логическими действиями, то есть предваряемыми логическими актами. Но необходимо тщательно различать две стадии: феномен и его предпосылку, поскольку из отсутствия различия между двумя стадиями возникла ошибочная концепция экономического принципа как технологического факта. Я подробно критиковал в других эссе это смешение технического и экономического, и мне может быть позволено сослаться как на то, что я написал в своем обзоре книги Штаммлера «Wirthschaft und Recht», так и на более точные анализы в моем недавнем меморандуме об «Estetica». Штаммлер утверждает именно то, что экономический принцип не может быть ничем иным, как техническим понятием. Я бы посоветовал любому, кто хочет увидеть с первого взгляда разницу между техническим и экономическим, тщательно рассмотреть, в чем состоят техническая ошибка и экономическая ошибка соответственно. Техническая ошибка — это незнание законов материала, с которым мы хотим работать: например, вера в то, что можно положить очень тяжелые железные балки на хрупкую стену, не доводя последнюю до руин. Экономическая ошибка — это не нацеленность прямо на свой собственный объект; желать того и этого, то есть не желать на самом деле ни того, ни другого. Техническая ошибка — это ошибка знания: экономическая ошибка — это ошибка воли. Того, кто совершает техническую ошибку, назовут, если ошибка глупая, невеждой; тот, кто совершает экономическую ошибку, — это человек, который не знает, как вести себя в жизни: слабый и нерешительный человек. И, как хорошо известно и пословично, люди могут быть учеными, не будучи людьми (практическими или полноценными).

Таким образом, экономический факт — это факт практической деятельности. Достигли ли мы нашей цели в этом определении? Еще нет. Определение все еще неполное, и чтобы завершить его, мы должны не только пересечь еще одно море, но и избежать еще одной скалы: а именно, концепции экономических данных как эгоистических данных.

Эта ошибка возникает следующим образом: если экономический факт — это практическая деятельность, все еще необходимо сказать, как эта деятельность отличается от моральной деятельности. Но моральная деятельность определяется как альтруистическая; тогда, делается вывод, экономические данные будут эгоистическими. В эту ошибку впал, среди прочих, наш способный профессор Панталеони в своих «Principî d'economia pura» и в других трудах.

Эгоистическое — это не нечто просто отличное от морального факта; это его антитеза; это аморальное. Таким образом, делая экономический принцип эквивалентным эгоистическому факту, вместо того чтобы отличать экономику от морали, мы подчинили бы первую второй, или, скорее, должны были бы отказать ей в каком-либо праве на существование, признав ее чем-то чисто негативным, отклонением от моральной деятельности.

Данное в экономике совсем иное. Оно не образует антитезы моральному данному; но находится в мирном отношении условия к обусловленному. Это общее условие, которое делает возможным возникновение этической деятельности. Конкретно, каждое действие (волеизъявление) человека является либо моральным, либо аморальным, поскольку нет действий, морально безразличных. Но и моральные, и аморальные действия являются экономическими действиями; что означает, что экономическое действие, взятое само по себе, не является ни моральным, ни аморальным. Сила характера, например, нужна как честному человеку, так и мошеннику.

Мне кажется, что вы нащупываете эту концепцию экономического принципа как относящегося к практическим действиям, которые, взятые в абстракции, не являются ни моральными, ни аморальными; когда в одном месте вашего последнего эссе вы исключаете из экономического рассмотрения выборы, имеющие альтруистический мотив; а далее исключаете также те, которые являются аморальными. Теперь, поскольку выборы обязательно являются либо альтруистическими, либо эгоистическими, либо моральными, либо аморальными, у вас нет иного способа избежать трудности, кроме того, который предлагаю я: рассматривать экономику как имеющую дело с практической деятельностью постольку, поскольку она (абстрактно) лишена всякого содержания, морального или аморального.

Я мог бы подробнее остановиться на этом различии и показать, как оно имеет аналогию в сфере теоретической деятельности, где отношение экономики к этике повторяется в отношении эстетики к логике. И я мог бы указать причину, по которой научные и эстетические произведения не могут быть предметами экономической науки, т.е. не являются экономическими продуктами. Причина, приведенная в этой связи профессором Эренфельсом, мягко говоря, любопытна: он отмечает, что «отношения ценности, на которых покоятся данные логики и эстетики, настолько просты, что не требуют специальной экономической теории». Нетрудно заметить, что логические и эстетические ценности — это теоретические, а не практические ценности, тогда как экономическая ценность — это практическая ценность, и что невозможно объединить экономику теоретического как такового. Когда несколько лет назад покойный Маццола прислал мне введение, в котором он обсуждал экономику и искусство, у меня был случай написать ему, а впоследствии сказать лично, что между этими двумя группами явлений можно обнаружить гораздо более фундаментальные отношения; и он настоятельно просил меня изложить мои наблюдения и исследования. Это я сделал в эссе об эстетике, упомянутом выше. Мне жаль, что я вынужден так много раз ссылаться в письмах к вам и к публике. Но здесь меня ограничивает потребность в краткости и ясности.

Это, таким образом, краткое изложение того, как я прихожу к определению данных экономики, которые я хотел бы видеть в начале каждого экономического трактата. Данные экономики — это практические действия людей постольку, поскольку они рассматриваются как таковые, независимо от какого-либо морального или аморального определения.

При условии этого определения будет также видно, что понятие полезности, или ценности, или офелимитета есть не что иное, как само экономическое действие, постольку, поскольку оно правильно управляется, т.е. постольку, поскольку оно действительно экономично. Точно так же, как истинное — это сама мыслящая деятельность, а благое — это сама моральная деятельность.

А говорить о вещах (физических объектах) как имеющих или не имеющих ценности будет казаться просто метафорическим употреблением для выражения тех причин, которые мы считаем эффективными для производства желаемых нами эффектов, и которые поэтому являются нашими целями. А стоит b, ценность а есть b, не означает (экономисты новой школы хорошо это знали) a=b; и даже не как говорится a>b; но что а имеет ценность для нас, а b — нет. И ценность — как вы знаете — существует только в момент обмена, т.е. выбора.

Связать с этими общими положениями различные проблемы, которые, как говорят, принадлежат экономической науке, — задача автора специального трактата по экономике. Это ваша задача, уважаемый друг, если после изучения этих общих положений они покажутся вам приемлемыми. Мне кажется, что только они способны защитить независимость экономики не только как отличной от истории и практики, но и как отличной от механики, психологии, теории познания и этики.

Неаполь, 15 мая 1900 г. [97]

Разногласие (1) по поводу метода (2) постулатов: (1) Ничего произвольного в экономическом методе, аналогия с классификационными науками ошибочна: (2) Метафизический постулат о том, что факты человеческой деятельности суть те же факты, что и физические, ошибочен: Определение практической деятельности постольку, поскольку она допускает определение: Моральная и экономическая деятельность и одобрение: Экономическое и моральное раскаяние: Экономическая шкала ценностей.

II

Уважаемый друг,

Наше разногласие относительно природы экономических данных имеет два главных источника: разногласие по вопросу метода и разногласие по вопросу постулатов. Я признаю, что одной из целей моего первого письма было получить от вас такие объяснения, которые могли бы четко выявить наше разногласие по двум указанным пунктам. Свести споры к их простейшим терминам, обнажить предельные оппозиции — это, согласитесь, приближение к истине. Я кратко объясню два спорных пункта. Что касается метода, хотя я согласен с вами в отстаивании требований процедуры, которая является логической, абстрактной и научной, по сравнению с той, которая является исторической (или синтетической, как вы говорите), я не могу, кроме того, допустить, что первая процедура включает в себя нечто от характера произвольного выбора или что она может быть разработана одинаково хорошо одним из двух способов. Вы говорите об отрезании ломтика от конкретного явления и изучении его самого по себе; но я спрашиваю, как вам удается отрезать этот ломтик? ибо здесь речь идет не о куске хлеба или сыра, в который мы можем действительно вонзить нож, а о ряде представлений, которые мы имеем в нашем сознании и в которые мы не можем вставить ничего, кроме света нашего ментального анализа. Чтобы отрезать ваш ломтик, вам пришлось бы, таким образом, провести логический анализ; т.е. сделать в самом начале то, что вы предлагаете сделать впоследствии. Ваше отрезание ломтика — это действительно ответ на проблему того, в чем состоит экономический факт. Вы предполагаете существование критерия, чтобы отличить то, что вы берете за предмет вашего изложения, от того, что вы оставляете в стороне. Но критерий или руководящее понятие должны быть предоставлены самой природой теории и должны соответствовать ей.

Было бы, например, в соответствии с природой вещей отрезать, как вы хотите сделать, только ту группу экономических фактов, которая относится к объектам, поддающимся измерению? Какая внутренняя связь существует между этим чисто случайным атрибутом, измеримостью, объектов, которые входят в экономическое действие, и самим экономическим действием? Ведет ли измеримость к модификации экономического факта путем изменения его природы, т.е. путем возникновения другого факта? Если так, вы должны это доказать. Я, со своей стороны, не вижу, чтобы экономическое действие меняло свою природу, относится ли оно к мешку картофеля или состоит в обмене заверениями в привязанности!

В своем ответе вы ссылаетесь на необходимость избегать траты времени на вопросы, которые слишком просты, для которых «не стоит приводить в движение великую машину математических рассуждений». Но эта необходимость относится к педагогике кафедры или книги, а не к науке самой по себе, которую одну мы сейчас обсуждаем. Совершенно очевидно, что любой, кто говорит или пишет, делает больший акцент на тех частях, которые, по его мнению, труднее усвоить его слушателям и читателям или которые полезнее сообщить. Но тот, кто мыслит, т.е. говорит с самим собой, уделяет внимание всем частям без предпочтений и без пропусков. Мы сейчас заняты мышлением, то есть ростом науки; а не манерой ее сообщения. И в мышлении мы не можем допускать произвольных суждений.

Нам также не нужно отвлекаться на аналогию с классами фактов, сделанную зоологией и другими естественными науками. Классификации зоологии и ботаники — это не научные операции, а лишь виды в перспективе; и, рассматриваемые в отношении действительно научного знания, они произвольны. Тот, кто исследует природу экономических данных, однако, не стремится собрать вместе, в перспективе и грубо, группы экономических случаев, как это делают зоолог или ботаник, уродуя и манипулируя неисчерпаемыми, бесконечными разновидностями живых существ.

На смешении науки и изложения науки основывается также вера в то, что мы можем следовать разными путями, чтобы прийти к демонстрации одной и той же истины. Если только в вашем случае, поскольку вы математик, это не возникло из ложной аналогии с расчетом. Теперь, расчет — это не наука, потому что он не дает нам причин вещей; и поэтому математическая логика — это логика в некотором роде, разновидность формальной логики, и не имеет ничего общего с научной или изобретательской логикой.

Когда мы переходим к вопросу о постулатах, вы, конечно, будете удивлены, если я скажу вам, что разногласие между нами состоит в вашем желании ввести метафизический постулат в экономическую науку; тогда как я хочу здесь исключить всякий метафизический постулат и ограничиться исключительно анализом данных фактов. Обвинение в метафизичности покажется вам последним, которое когда-либо могло быть предъявлено вам. Ваш подразумеваемый метафизический постулат, однако, таков: что факты человеческой деятельности имеют ту же природу, что и физические факты; что в одном случае, как и в другом, мы можем только наблюдать регулярность и выводить из нее следствия, никогда не проникая во внутреннюю природу фактов; что эти факты все одинаково являются феноменами (подразумевая, что они предполагали бы ноумены, которые ускользают от нас и проявлениями которых они являются). Отсюда, тогда как я назвал свое эссе «Об экономическом принципе», ваше озаглавлено «Об экономическом феномене».

Как вы могли бы защитить этот ваш постулат, кроме как метафизическим монизмом; например, Спенсера? Но, в то время как Спенсер был антиметафизичным и позитивистом на словах, я настаиваю на необходимости быть таковым на деле; и поэтому я не могу принять ни его метафизику, ни его монизм, и я придерживаюсь опыта. Это свидетельствует мне о фундаментальном различии между внешним и внутренним, между физическим и ментальным, между механикой и телеологией, между пассивностью и активностью, и вторичных различиях, вовлеченных в это фундаментальное. То, что метафизика объединяет, философия различает (и соединяет); абстрактное созерцание единства есть смерть философии. Давайте ограничимся различием между физическим и ментальным. В то время как внешние факты природы, признаваемые эмпирической физической наукой, всегда являются феноменами, поскольку их источник по определению находится вне их самих, внутренние факты или деятельности человека не могут быть названы феноменами, поскольку они являются своим собственным источником.

Этим обращением к опыту и этим отказом от всякого метафизического вторжения я ставлю себя в положение, позволяющее встретить возражение, которое вы выдвигаете против моей концепции экономических данных. Вы думаете, что двусмысленность термина «ценность» происходит от того, что он обозначает очень сложный факт, совокупность фактов, включенных под одним словом. Для меня, напротив, трудность в нем возникает из того, что он обозначает очень простой факт, summum genus, т.е. факт самой деятельности человека. Деятельность — это ценность. Для нас ничто не является ценным, кроме того, что является усилием воображения, мысли, воли, нашей деятельности в любой из ее форм. Как Кант говорил, что во вселенной нет ничего, что можно было бы назвать добрым, кроме доброй воли; так, если мы обобщим, можно сказать, что во вселенной нет ничего ценного, кроме ценности человеческой деятельности. О ценности, как и о деятельности, вы не можете требовать так называемого генетического определения. Простое и первоначальное генетически неопределимо. Ценность наблюдается непосредственно в нас самих, в нашем сознании. [98]

Это наблюдение показывает нам также, что summum genus «ценность» или «ментальная деятельность» уступает место нередуцируемым формам, которыми в первую очередь являются формы теоретической деятельности и практической деятельности, теоретических ценностей и практических ценностей. Но что означает «практический»? — спрашиваете вы меня теперь. Я полагаю, что уже ответил, объяснив, что теоретическое — это все, что является работой созерцания, а практическое — все, что является работой воли. Является ли воля неясным термином? Мы скорее можем назвать неясными термины «свет», «тепло» и так далее; но не термин «воля». Что такое воля, я знаю хорошо. Я нахожусь лицом к лицу с ней на протяжении всей своей жизни как человека. Даже сегодня, записывая это письмо в комнате гостиницы и стряхивая с себя лень деревенской жизни, я проявил волю; и если я задержал ответ на два месяца, то это потому, что я был настолько слаб, что не знал, как проявить волю.

Вы видите из этого, что вопрос, поднятый мной, имели ли вы в виду под выбором сознательный или бессознательный выбор, не является праздным вопросом. Он эквивалентен другому: является ли экономический факт фактом воли или нет. «Это не меняет факта выбора», — говорите вы. Но ведь это действительно меняет его! Если мы говорим о сознательном выборе, перед нами ментальный факт, если о бессознательном выборе — естественный факт; и законы первого — не законы второго. Я приветствую ваше открытие, что экономический факт — это факт выбора; но я вынужден понимать под выбором добровольный выбор. Иначе мы закончили бы тем, что говорили бы не только о выборе человека, который спит (когда он ворочается с боку на бок), но и о выборе животных, а почему бы и нет? растений, а почему бы и нет снова? минералов; быстро двигаясь по крутому склону, по которому мой друг профессор К. Триверо скатился в своей недавно опубликованной Teoria dei bisogni, за что да будет он прощен! [99]

Когда я определил экономические данные как «практические действия человека постольку, поскольку они рассматриваются как таковые, независимо от какого-либо морального или аморального определения», я не делал произвольного суждения, которое могло бы уполномочить других делать то же самое в науке, которая не терпит произвольных суждений; но я лишь различил далее внутри вида «практическая деятельность» два подвида или градации: чистая практическая деятельность (экономическая) и моральная практическая деятельность (этическая); воля, которая является лишь экономической, и моральная воля. В вашем упреке есть двусмысленность, когда вы говорите, что, когда я говорю об одобрении или неодобрении как вызванных экономической деятельностью, я рассматриваю дело с синтетической, а не аналитической точки зрения, и что одобрение или неодобрение являются посторонними факторами. Я, однако, не говорил (и я полагал, что объяснился ясно) о моральном, интеллектуальном или эстетическом одобрении или неодобрении. Нет, я сказал и повторяю, что суждение одобрения или порицания было обязательно связано с экономической деятельностью: но лишь ЭКОНОМИЧЕСКОЕ суждение одобрения или порицания. «Говоря, что рейнское вино полезно для меня, имеет ценность для меня, является офелимо для меня, я имею в виду только то, что оно мне нравится; и я не вижу, как это простейшее из отношений может быть хорошо или плохо управляемо». Вы простите меня, если в этом вашем предложении я выделил курсивом слова «говоря». Вот в чем дело. Конечно, простое «говорение» не порождает внутреннего суждения экономического одобрения или неодобрения. Оно породит грамматическое или лингвистическое, т.е. эстетическое, одобрение или неодобрение, в зависимости от того, ясно или путано, хорошо или плохо выражено сказанное. Но речь идет не о «говорении»: речь идет о «делании», т.е. о действии, которое желаемо и осуществляется движением, которое желаемо, о выборе движения. И вы думаете, что приобретение и потребление бутылки рейнского вина не предполагает никакого суждения одобрения или неодобрения? Если я очень богат, если моя цель в жизни — получать мгновенные чувственные удовольствия, и я знаю, что рейнское вино обеспечит мне одно из них, я покупаю и пью рейнское вино и одобряю свой поступок. Я доволен собой. Но если я не желаю предаваться чревоугодию, и если все мои деньги посвящены другим целям, которые я желаю как предпочтительные, и если, несмотря на это, поддавшись искушению момента, я покупаю и пью рейнское вино, я вошел в противоречие с самим собой, и за чувственным удовольствием последует суждение неодобрения, законное и подобающее ЭКОНОМИЧЕСКОЕ РАСКАЯНИЕ.

Чтобы доказать вам, как во всем этом я опускаю всякое моральное соображение, я приведу вам другой пример: пример мошенника, который считает офелимо для себя убить человека, чтобы ограбить его на сумму денег. В момент убийства, хотя и оставаясь мошенником в душе, он поддается эмоции страха или патологическому чувству сострадания и не убивает человека. Внимательно заметьте условия гипотезы. Мошенник назовет себя ослом и имбецилом и будет чувствовать раскаяние за свое противоречивое и безрезультатное поведение; но отнюдь не моральное раскаяние (на это он, по гипотезе, неспособен), а именно раскаяние, которое является чисто экономическим.

Мне кажется, что есть еще одна путаница, которую легко развеять, в вашей контркритике на мою критику шкалы ценностей (экономической): вы говорите, что «нет необходимости, чтобы один человек находился в один и тот же момент в разных условиях; достаточно, чтобы он мог представить себе эти разные условия». Можете ли вы в самом деле представить себя находящимся в один и тот же момент в разных условиях? У фантазии есть свои законы; и она не позволяет воображать то, что невообразимо. Вы можете легко сказать, что представляете себе это: слова послушны; но представить это в реальности — это, простите, совсем другое дело. У вас это не получится, как и у меня. Попросите меня представить льва с головой осла, и я немедленно соглашусь; но попросите меня представить льва, стоящего в один и тот же момент в двух разных местах, и у меня не получится. Я представлю себе, если хотите, двух похожих львов, двух точно одинаковых, но не одного и того же в двух разных положениях. Фантазия реконструирует реальность, но возможную реальность, а не невозможную или противоречивую. Таким образом, моя демонстрация абсурдности шкалы ценностей применяется как к актуальной, так и к возможной реальности. Более того, при обсуждении науки в абстракции она была построена именно на простом рассмотрении возможного.

Я не знаю, ответил ли я на все ваши возражения, но я постарался ответить на все те, которые кажутся мне фундаментальными. Спор, в котором на кону стоят вопросы метода и принципа, не должен переноситься педантично в мелкие детали; мы должны в некоторой степени полагаться на помощь читателей, которые, мысленно ставя себя в положение двух спорщиков, сами вырабатывают окончательное применение. Я хочу лишь добавить, что мое твердое убеждение состоит в том, что реакция против метафизики (дальновидная реакция, поскольку она освободила научную процедуру от примеси произвольных суждений чувства и веры) была продвинута многими настолько далеко, что разрушила саму науку. Математики, обладающие живым чувством научной процедуры, сделали много для экономической науки, возродив в ней достоинство абстрактного анализа, затемненное и подавленное массой анекдотов исторической школы. Но, как это случается, они также внесли в нее предрассудки своей профессии, и, будучи сами исследователями общих условий физического мира, частный предрассудок, что математика может занять по отношению к экономике — которая есть наука о человеке, о форме сознательной деятельности человека — ту же позицию, которую она справедливо занимает по отношению к эмпирическим естественным наукам.

Из того, что я сейчас изложил, вы легко обнаружите, насколько мы согласны в установлении принципов экономики и насколько мы расходимся. Если мои новые наблюдения помогут еще больше уменьшить степень разногласия, я буду действительно рад.

СНОСКИ:

Perugia, 20th October, 1900.[100]

[93] Comment se pose le problème de l'economie pure. Доклад, прочитанный в декабре 1898 года в Societé Stella.

[94] Giornale degli economisti, март 1900 г., стр. 216-235.

[95] Rivista di sociologia, III. № vi., стр. 746-8, см. Materialismo Storico, стр. 193-208.

[96] Д-р Кристиан фон Эренфельс (профессор Пражского университета): System der Werttheorie, том I, Allgemeine Werttheorie, Psychologie des Begehrens, Лейпциг, Reisland, 1897; том II, Grundzüge einer Ethik, там же, 1898.

[97] Парето ответил на это письмо в том же журнале, Giornale degli economisti, август 1900 г., стр. 139-162.

[98] У меня перед глазами статья профессора А. Грациадеи Intorno alla teoria edonistica del valore. (В Riforma Sociale, 15 сентября 1900 г.); в которой А. не видит, как пуристская теория ценности стыкуется с доктринами психофизики и психологии. Охотно верю! Психофизика и психология — это естественные науки и не могут пролить свет на экономический факт, который является ментальным и ценностным. Позволю себе заметить, что еще три года назад я предостерегал от смешения экономики с психологией. (См. в этом томе стр. 72-75.) Тот, кто апеллирует к психологии (натуралистической), чтобы понять экономический факт, всегда встретит заблуждение, своевременно разоблаченное Грациадеи. Я изложил причины, по которым экономика не может пребывать там, где говорят психологи и гедонисты; теперь Грациадеи опросил привратников (Фехнера, Вундта и т.д.) и узнал, что она там не пребывает. Ну и хорошо!

[99] Камилло Триверо, La teoria dei bisogni, Турин, Bocca, 1900, стр. 198. Триверо понимает под «потребностью» «состояние существа, сознательного или бессознательного (человека, животного, растения, вещи), в котором оно не может оставаться»: так что можно сказать, «что все потребности в конечном счете конденсируются в высшую потребность или цель бытия или становления». Потребность для него есть, следовательно, сама актуальная реальность. Но поскольку, с другой стороны, он заявляет, что не хочет решать и даже рассматривать философскую проблему, трудно понять, чем может быть теория потребностей (т.е. реальности) и по какой причине он возвращается к таким общностям.

Правда, Триверо полагает, что, возвращаясь к общему понятию потребности, он может установить родительскую теорию, на которой покоятся частные доктрины потребностей; и среди них экономика, которая занимается экономическими потребностями. Если есть виды — говорит он — мы должны определить, видами какого рода они являются. Но он позволит мне заметить, что род, который следует искать, есть, как учит логика, ближайший род. Прыжок на такое большое расстояние, как к реальности или к факту, привел бы только к благородному открытию: что экономические потребности являются частью реальности, являются группой фактов.

И что он делает, так это совершает столь же ценное открытие: что истинная теория истории — это теория потребностей, что, при его определении потребностей, равносильно тому, чтобы сказать, что история есть история реальности, а теория ее — теория.

У меня нет возражений против значения, которое Триверо хочет придать слову «потребность»; но я должен утверждать, что, придав ему это значение, он впоследствии не построил теорию чего-либо и не пролил свет ни на какую особую группу фактов.

Для реальной экономической теории его книга совершенно бесполезна. Экономисты не признают потребности вещей, растений и животных, а только человеческие потребности, или потребности человека постольку, поскольку он является homo oeconomicus и, следовательно, сознательным существом. Я тоже считаю, что правильно философски проработать принцип экономики; но чтобы сделать это, Триверо должен был изучить экономическую науку. Он заявляет, что «не хочет держаться ни за чьи юбки». Это утверждение излишне, если оно означает, что каждый индивид должен основывать свои собственные научные убеждения на разуме, а не на авторитете. Оно опасно, если оно означает, напротив, намерение избавить себя от труда изучать чужие книги и реконструировать все с самого начала своими личными усилиями и с помощью одной лишь общей культуры. Полученный результат — будучи далеко не удовлетворительным — должен удержать автора (который не будет ворчать на мою прямоту) от возвращения к этому бесплодному методу в будущем.

[100] Парето отвечает на это второе письмо в Giornale degli economisti, февраль 1901 г., стр. 131-138.

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН* ToC

*Имя Маркса опущено. Звездочки указывают на примечания.

Авелинг, Э., 66*

Aristotle, 18

Бём-Баверк, 54, 76,* 142

Bauer, B., 102

Bernstein, E., 119

Bertolini, A., 96

Колетти, Ф., 115*

Bray, 103

Кроче, Б., 129,* 131*

Энгельс, Ф., 7, 11, 14, 18, 19, 25, 26, 28, 41, 55, 63, 67, 69, 78-81, 83, 84, 89, 95,* 103, 114-116, 124, 131*

Dühring, E. 69, 79,* 84, 103, 114

Durckheim, E., 118

Ehrenfels, Christian Von, 168, 172

Джентиле, Дж., 80,* 83,* 86,* 104,* 115*

Fechner, 180

Ferrara, F., 127

Грациадеи, А., 138-140, 179*

Gray, A., 103

Гроссе, Э., 90*

Ингрэм, 95*

Hegel, G.F., 6, 11, 81-82, 102, 122, 130

Heine, H., 130

Helvetius, 8

Herbart, 24, 25

Holbach, 8

Kant, E., 24, 25, 43, 113-114, 179

Kautsky, K., 119, 137

Лабриола, Антонио, 1, 5, 9, 10-15, 18, 21-26, 51,* 55, 76, 84,* 86-93, 106, 109,* 110, 111, 114, 119, 120-132

Jevons, 72

Ланге, А.Ф., 8, 41, 71, 72*

Макиавелли, Н., 110,* 118

Leibniz, 160

Loria, A., 49, 91, 138, 142

Мор, Томас, 19*

Manzoni, A., 19

Mommsen, T., 122

Morgan, 89

Парето, В., 74, 76,* 96-101, 159-186

Pantaleoni, M., 76,* 96, 127, 171

Рикардо, Д., 53, 135, 156, 157*

Plechanow, G., 8

Proudhon, P.G., 103

Rabelais, 105

Ричча, Салермо Г., 77*

Родбертус, К., 103*

Richter, G.P., 18

Санктис (де), Ф., 110*

Rosmini, 102

Rümalin, 36

Шиллер, 25*

Смит, А., 74*

Schmidt, C., 54

Schopenhauer, A., 102

Simmel, G., 5, 24, 118

Зомбарт, В., 54,* 55, 60, 63, 131,* 142

Сорель, Ж., 55, 86,* 119, 131-138

Триверо, К., 181,* 182

Spencer, H., 36, 178

Stammler, R., 27-47, 118, 137,* 138, 170

Stein, L., 18

Stern, G., 133

Виллари, П., 110*

Вагнер, А., 73*

Вестермарк, Э., 90*

Вундт, 180*

Witte, 78

ЭДИНБУРГ; Дж. К. ТОМСОН В MERCAT PRESS

Типографские ошибки, исправленные в тексте:

Обратите внимание, что на странице 166 слово 'measurabilility', вероятно, является опечаткой либо для 'measurability', либо для 'measurably'.

Page     ix:  philosopy replaced with philosophy

Page xxiii:  knowlege replaced with knowledge

Page   53:  manifestions replaced with manifestations

Page   55:  acknowleges replaced with acknowledges

Page   60:  necesary replaced with necessary

Page   61:  corrollary replaced with corollary

Page   85:  schutzt replaced with schützt

Page   86:  contigent replaced with contingent

Page   86:  idealogical replaced with ideological

Page 104:  abreviated replaced with abbreviated

Page 122:  empirical-dialetic replaced with empirical-dialectic

Page 124:  sytems replaced with systems

Page 149:  Mark's replaced with Marx's

Page 187:  Duhring replaced with Dühring

Page 187:  Colatti replaced with Coletti

Page 187:  Kantsky replaced with Kautsky

Page 187:  Leibnitz replaced with Leibniz

Page 188:  Parrto replaced with Pareto

Page 188:  Plechanov replaced with Plechanow

Page 188:  Rümalin replaced with Rümelin

Footnote 15:  oekonomischer replaced with oekonomischen

Footnote 15:  Bohm replaced with Böhm

Footnote 15:  fur replaced with für

Footnote 22:  verzehbaren replaced with verzehrbaren

Footnote 42:  aüssere replaced with äussere

Footnote 59:  entrepeneurs replaced with entrepreneurs

Footnote 74:  Briere replaced with Brière

Footnote 80:  fugte replaced with fügte

Footnote 82:  fur replaced with für

Footnote 92:  ittle replaced with little

Footnote 95:  "Materialismio Storico" replaced with "Materialismo Storico"

ПОЛНАЯ ЛИЦЕНЗИЯ PROJECT GUTENBERG™

 Historical Materialism, by Benedetto Croce. A Project Gutenberg eBook.