Примечание переписчика

Незначительные ошибки пунктуации были исправлены без дополнительных уведомлений. Типографские ошибки были исправлены; они отмечены всплывающими подсказками при наведении указателя мыши и перечислены в конце этой книги. Все остальные несоответствия приведены в том виде, в каком они были в оригинале.

ПРОИЗВЕДЕНИЯ ХИЛАЕРА БЕЛЛОКА.

Париж Мария-Антуанетта Эммануэль Берден, купец Холмы и море О ни о чем Обо всем О чем-то Первые и последние То и се, и прочее Избранное общество

ХИЛАЕР БЕЛЛОК

ЧЕЛОВЕК И ЕГО ТВОРЧЕСТВО

АВТОРЫ:

К. КРЕЙТОН МАНДЕЛЛ

и

ЭДВАРД ШАНКС

С ПРЕДИСЛОВИЕМ

Г. К. ЧЕСТЕРТОНА

МЕТУЭН И КО. ЛТД.

УЛИЦА ЭССЕКС, 36, W.C.

ЛОНДОН

Впервые опубликовано в 1916 году

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Х. Л. ХАТТОНУ

ИЗ ШКОЛЫ МЕРЧАНТ ТЕЙЛОРС

ПРЕДИСЛОВИЕ
Г. К. ЧЕСТЕРТОНА

Когда я впервые встретился с Беллоком, он заметил нашему общему другу, который нас познакомил, что у него дурное расположение духа. Это его дурное расположение духа было — и остается — куда более шумным и оживляющим, чем чье-либо хорошее. Он проговорил до поздней ночи, оставив за собой в темноте светящийся след из прекрасных мыслей. Сказав это, я имею в виду именно прекрасные вещи, а вовсе не банальные острые умозаключения (bons mots), и тем самым высказываю всё самое серьезное, что можно сказать о человеке, который вел величайшую борьбу за добрые и правильные начала среди всех людей моего времени.

Мы встретились между небольшим газетным киоском и маленьким ресторанчиком в Сохо; его руки и карманы были набиты французскими националистическими и французскими атеистическими газетами. На нем была соломенная шляпа, прикрывавшая глаза, похожие на глаза моряка, и подчеркивавшая его наполеоновский подбородок. Он рассуждал о короле Джоне, который, как он с уверенностью уверял меня, вовсе не был (как часто утверждали) лучшим королем из всех, когда-либо правивших в Англии. И все же к нему следовало относиться снисходительно — я имею в виду короля Джона, а не Беллока. «Он был регентом, — сдержанно произнес Беллок, — а во всем Средневековье нет ни одного примера успешного регента». Я, со своей стороны, не захватил с собой никаких успешных регентов, чтобы возразить на это обобщение, а вдумавшись, понял, что это чистая правда. Я замечал ту же особенность и за многими другими категоричными суждениями из того же источника.

Маленький ресторанчик, куда мы направились, уже стал излюбленным приютом для трех или четырех из нас, разделявших твердые, но немодные взгляды на англо-бурскую войну, которая тогда переживала самый разгар своего первоначального авторитета. Большинство из нас писали для журнала Speaker, который издавал мистер Дж. Л. Хаммонд с такой независимостью идеализма, которой, как я всегда буду считать, мы обязаны значительной долей более честной политической критики наших дней; и сам Беллок публиковал в нем очерки, наполненные ошеломляющей иронией. Чтобы понять, как его латинское мастерство, особенно в исторических и зарубежных вопросах, сделало его лидером, необходимо оценить специфическое положение той изолированной группы «пробуров». Мы были меньшинством внутри меньшинства. Тех, кто искренне не одобрял транссваальскую авантюру, в Англии насчитывались единицы; но даже среди этих немногих значительная часть, вероятно большинство, выступала против нее по соображениям не только иным, но почти противоположным нашим. Многие были пацифистами, большинство — кобденитами; самые мудрые оставались здравомыслящими, но туманными либералами, справедливо полагавшими, что традиция Гладстона надежнее оппортунизма либерал-империалистов. Но нас можно было, в самом точном смысле, называть пробурами. Иными словами, мы настаивали не столько на том, что англичане неправы, воюя, сколько на том, что буры правы, защищаясь. Мы не любили космополитический мир почти так же сильно, как космополитическую войну, и трудно было сказать, кого мы презирали больше: тех, кто восхвалял войну ради наживы, или тех, кто осуждал ее из-за финансовых потерь. Немало молодых тогда людей уже были предрасположены к такому настрою; мистер Ф. Й. Экклз, знаток Франции и критик, чей авторитет был, пожалуй, слишком утончен для широкой славы, владел всей классической аргументацией против подобного пиратского прусского милитаризма; сам мистер Хаммонд с осмотрительным великодушием всегда нападал на империализм как на ложную религии, а не просто как на сознательный обман; а у меня самого был свой собственный конек — романтика малых вещей, включая малые государства. Но во всё это Беллок вошел как вооруженный человек, под звон железа. Он принес с собой вести с фронтов истории: что французские искусства снова могут быть спасены французским оружием; что с циничным империализмом не только следует бороться, но что с ним можно бороться и борются; что уличные бои, бывшие для меня сказкой будущего, для него были фактом прошлого. Было много других проявлений его гения, но я говорю об этом первом его воздействии на наши инстинктивные и порой блуждающие идеалы. Он привнес в нашу мечту римский аппетит к реальности и к разуму в действии, и когда он переступил порог, вместе с ним в комнату вошел запах опасности.

В нем присутствовал еще один важный элемент, прояснившийся в ходе этого кризиса. Немалую долю иронии в этом человеке составляло то, что в нем боролись друг с другом самые разные начала — и не просто в общечеловеческом смысле добра со злом, а одного благого начала с другим. Уникальная позиция этой маленькой группы ярче всего воплотилась в нем в том, что он по-человечески, от всего сердца любил Англию — не из чувства долга, а ради удовольствия и чуть ли не как баловство, — но при том так же истово ненавидел то, во что Англия, казалось, пыталась превратиться. Из этого в его поэзии родилось нечто вроде свирепого сомнения или раздвоенности, которые немыслимы для туманных и однородных англичан; нечто, порой доходившее до смеси любви и отвращения. Это заметно, например, в прекрасном переломе посреди веселой песни товарищества под названием «Бейлиолским выпускникам, остающимся в Южной Африке».

"I have said it before, and I say it again,

There was treason done and a false word spoken,

And England under the dregs of men,

And bribes about and a treaty broken."

Чрезвычайно характерно для той эпохи, что солидный и уважаемый еженедельник всерьез предлагал опубликовать стихотворение при условии исключения этой центральной строфы. Этот конфликт эмоций нашел еще более высокое воплощение в том грандиозном и таинственном стихотворении под названием «Лидер», в котором тень более благородного милитаризма проходит мимо, чтобы пристыдить низменный...

"And where had been the rout obscene

Was an army straight with pride,

A hundred thousand marching men,

Of squadrons twenty score,

And after them all the guns, the guns,

But She went on before."

Без преувеличения можно сказать, что со времен того нашего маленького бунта он совершил три революции: первую — во всем, что олицетворял Eyewitness, ныне New Witness, а именно в отказе от обеих парламентских партий из-за их повсеместной и детальной коррупции; вторую — тревожный набат против грозного и безмолвного наступления Государства рабов, использующего как социалистов, так и антисоциалистов в качестве своих орудий; и третью — его недавнюю кампанию по просвещению общественности в военных вопросах. Во всех этих делах он играл ту же роль, что и в нашей небольшой партии патриотичных пробуров. Он был человеком действия в сфере абстрактных материй. Его дерзость подкреплялась величайшей рассудительностью. Именно в этой рассудительности, и пожалуй, только в ней, он истинный француз; он принадлежит к народу, наиболее осмотрительному в частностях и безрассудному в целом. В нем, безусловно, есть романтическая и, в буквальном смысле, бродячая жилка, но это английская его часть. Однако французы берегут сущие гроши, чтобы фунты могли не заботиться о себе сами. И Беллок почти материалистичен в деталях ради достижения той цели, которую большинство англичан назвало бы мистической, если не чудовищной. В этом он вполне продолжает традицию единственной страны по-настоящему успешных революций. Именно потому, что Франция желает совершать безумные поступки, эти поступки не должны быть слишком безумными. Безумный англичанин вроде Блейка или Шелли довольствуется тем, что лишь мечтает о них. Насколько латинским является это сочетание интеллектуальной экономии и энергии, можно увидеть, сравнив Беллока с его великим предшественником Коббеттом, который вел войну против того же вигского богатства и скрытности в защиту того же человеческого достоинства и домашнего очага. Но Коббетт, будучи чистокровным англичанином, был излишне вычурен в выражениях даже в серьезных общественных делах и дико романтичен, даже когда был просто прав. У Беллока же стиль зачастую сдержан; бурна сама суть. Он написал немало обличительных абзацев, которые можно было бы назвать скучными, если бы не динамит заложенного в них смысла.

Вероятно, я слишком засиделся на этом аспекте его натуры, поскольку именно в нем он предстает передо мной в ином, а потому драматическом свете. Я не упомянул те славные и фантастические путеводители, которые служат своего рода учебниками целой науки о странствиях (Erratics). В них он уносится за пределы этого мира вместе с теми поэтами, о которых Китс писал как о пирующих в небесном «Меркурии». Но «Русалка» была английской, как и Китс. И хотя у Хилаера Беллока французское имя, я думаю, что Питер Уандервайд — англичанин.

Я ничего не сказал о самом сокровенном в Беллоке — о его религии, поскольку она выше нашей задачи, и ничего не сказал о его недавних нападках со стороны главного газетного треста, поскольку они намного ниже ее. Разумеется, есть и множество других причин обойти эти темы молчанием, включая ограничения по объему; но у меня есть и своя собственная маленькая причина, которая, пусть и не является тайной, служит вполне естественным поводом для молчания. Она заключается в моем глубоком убеждении, что очень скоро человечество будет спрашивать: «А кто такой был этот N, с которым, судя по всему, дискутировал Беллок?»

Г. К. ЧЕСТЕРТОН

CONTENTS

CHAP.
 
PAGE

I  
Mr. Belloc and the Public
1

II  
Mr. Belloc the Man
9

III  
Personality in Style
16

IV  
The Poet
27

V  
The Student of Military Affairs
35

VI  
Mr. Belloc and the War
50

VII  
Mr. Belloc the Publicist
59

VIII  
Mr. Belloc and Europe
71

IX  
The Historical Writer
89

X  
Mr. Belloc and England
99

XI  
The Reformer
110

XII  
The Humourist
116

XIII  
The Traveller
126

XIV  
Mr. Belloc and the Future
138

Мы выражаем благодарность следующим издательствам за разрешение цитировать книги мистера Беллока, выпущенные ими: — Messrs. Constable & Co., Ltd., The Old Road и On Anything; Messrs. J.M. Dent & Sons, Ltd., The Historic Thames; Messrs. Duckworth & Co., Esto Perpetua, Avril, Verses и The Bad Child's Book of Beasts; Mr. T. N. Foulis, The Servile State; Mr. Eveleigh Nash, The Eyewitness и Cautionary Tales for Children; Messrs. Thomas Nelson & Sons, Danton, The Path to Rome, The Four Men и A General Sketch of the European War; Messrs. C. Arthur Pearson, Ltd., The Two Maps of Europe; Messrs. Williams & Norgate, Ltd., The French Revolution. Фронтиспис воспроизведен из еженедельника T.P.'s Weekly с любезного разрешения редактора, мистера Холбрука Джексона.

ХИЛАЕР БЕЛЛОК

ЧЕЛОВЕК И ЕГО ТВОРЧЕСТВО

ГЛАВА I

МИСТЕР БЕЛЛОК И ОБЩЕСТВЕННОСТЬ

ОБОСНОВАНИЕ ДЛЯ СПЕЦИАЛЬНОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА AD HOC

Мы стоим на пороге великолепного приключения. Копаться в рухляди ушедшей эпохи: сдувать пыль с давно заброшенных анналов: наводить глянец на старые факты и выдумки: сшивать воедино историю жизни какого-нибудь горячо любимого и давно ушедшего героя: всё это благоговейный труд мысли, который надлежит совершать в мире и уединении. Но смело броситься в изучение живой личности: попытаться измерить величие человека, только что вступающего в пору расцвета своих сил: попытаться постичь саму природу этого величия: значит ступить на дорогу подлинного приключения, дорогу трудную, дорогу без конца.

Конечно, в этом небольшом исследовании мы едва ли сможем избежать тех бесчисленных подводных камней, на которые вечно спотыкается современная критика. Сегодня невозможно взглянуть на мистера Беллока и его творчество в той должной перспективе, которую так обожает дон. Внезапно мы можем с головой погрузиться в самые вопиющие ошибки суждения, преувеличивая одну черту и преуменьшая другую так, что это приведёт в ужас критика какого-нибудь десятка-другого лет спустя. Сам мистер Беллок может повернуться и разнести нас: отвергнуть наши посылки, рассеять наши силлогизмы, в пух и прах разбить наши теории.

Это лишь делает нашу свободу ещё больше. Поскольку научный анализ недостижим, нас не связывают никакие правила. Исследовав творчество мистера Беллока и его личность, мы вольны выдвигать любые теории на свой выбор (при условии, что мы не боимся их опровержения). Ничто не может быть заманчивее.

Читатель книги о мистере Беллoке, возможно, ожидал познакомиться с ним уже на первой странице. Но с мистером Беллоком трудно встретиться. Даже если у вас назначена с ним точная встреча (как в этой книге), вы не можете быть уверены, что вам не придётся ждать. Каждый день жизни мистера Беллока до отказа забит делами, и на некоторые из них он неизбежно опаздывает. Но его вежливость не знает границ: он часто задерживается ещё немного, чтобы позвонить вам, извиниться за опоздание и заверить, что будет у вас через четверть часа.

Представим же себе, как он спешит к нам на одном из тех таксомоторов, щедрым покровителем которых он является, и в промежутке, пока мы ещё не встретились с ним лично, постараемся припомнить всё, что нам уже известно о нём.

В настоящее время для широчайшего круга читателей мистер Хилаер Беллок предстаёт просто-напросто военным экспертом. Для тех тысяч людей, которые познакомились с мистером Беллоком со страниц Лэнд энд уотер, Иллюстрейтед санди геральд и других журналов и периодических изданий либо пополнили ряды слушателей его лекций в Лондоне и различных провинциальных центрах, его имя сулит избавление от растерянности, порождаемой раздражённой прессой, и приближение — по меньшей мере — к чёткому пониманию хода войны. Те, кто осознает, как где-то отмечает сам мистер Беллок, что еще не было столь великого общественного события, в отношении которого людям было бы столь необходимо иметь здравое суждение, сколь необходимо оно в отношении этой войны, с радостью обращаются к нему за руководством. Его Общий очерк европейской войны читают образованные люди, которые обнаруживают, что их невежество в военной науке мешает им составить мнение о развитии событий, в то время как широкие массы общественного питания — менее информированные и менее способные отличать существенное от несущественного — находят в серии статей, переизданных в виде книги под названием Две карты, несокрушимую основу общих принципов, на которой они могут укрыться от обрушивающихся волн сенсационности, невежества, искажений и глупости, беспрерывно стремящихся поглотить их.

Поистине, столь интенсивна и широка популярность мистера Беллока как писателя о войне в наши дни, что невольно забываешь о его ранних трудах и о той репутации, которую он снискал себе во многих областях литературы и мысли прежде, чем в глазах всего мира это новое поприще стало его собственным. Колоссальный памятник всеобщего бесхитростного одобрения, запечатлевший его труды после начала великой войны, словно затмевает собой менее грандиозные храмы — столь же прочные по своему основанию и порой более драгоценные по замыслу, в которых были некогда воплощены его прежние достижения в искусстве и мысли.

То, что до войны существовала обширная и растущая аудитория, которая постепенно приходила к осознанию значимости мистера Беллока, не вызывает никаких сомнений.

Столь же несомненно и то, что лишь весьма малый процент его читателей был способен хотя бы попытаться оценить всю полноту значения мистера Беллока.

Главным образом это объяснялось разноплановостью сочинений мистера Беллока.

Например, многие мыслящие люди, не виходившие причин изгонять здравый смысл, столь сослуживший им службу в коммерческих делах, из сферы политических размышлений, ощущали солидарность с его анализом и осуждением пороков нашего парламентского механизма, всецело наслаждаясь энергичной ясностью Партийной системы и аплодируя четким историческим доводам Государства рабов.

Другие люди, оттолкнутые, возможно, подобной логической систематизацией холодных фактов, но привлеченные сатирическими прелестями Эммануэля Бердена или мистера Клаттербака, Понго и Быка или Перемены в кабинете министров, приходили к схожим выводам и начинали считать себя приверженцами политических взглядов мистера Беллока.

Взять другой пример. Бескровные студенты-историки, поглощающие прошлое ради самого прошлого, а не ради настоящего и мало что знавшие об отношении мистера Беллока к злободневной политике — и решительно осуждавшие то немногое, что им было известно, — тем не менее интересовались его историческим методом, примененным в Дантоне, Робеспьере или Марии-Антуанетте, и были умеренно взбудоражены Французской революцией до дискуссии о том (к ужасу мистера Беллока), что они почитали за его мировоззрение.

Это лишь один или два примера того, как люди разного склада приходили к частичному пониманию мистера Беллока и его творчества через сочувствие выражаемым им взглядам. Но далеко позади и выше того отклика, который мистер Беллок время от времени вызывал у читателей своим политическим и историческим чувством, стоит отклик, неизменно находимый им в их литературном чувстве — в Пути в Рим, в Четырех людях, в Авриле, в Книге зверей для дурных детей, в Esto Perpetua, — в его романах, эссе, стихах. Если многие были привлечены его взглядами, то сколь многие другие оказались очарованы тем, как он их выражает!

«Желающий оказать влияние на своих ближних, — говорит мистер Беллок во Французской революции, — имеет в своем распоряжении два взаимосвязанных инструмента... Эти два инструмента — его идея и его стиль. Какими бы мощными, самобытными, созвучными настроению слушателей или убедительно доказуемыми через отсылки к новым вещам ни были идеи человека, он не сможет убедить в них своих ближних, если у него нет слов для их выражения. И он будет убеждать их всё сильнее и сильнее по мере того, как его слова будут лучше подобраны и выстроены в правильном порядке, причем такой порядок определяется гением языка, из которого они почерпнуты».

Эти слова как нельзя лучше подчеркивают значение стиля; и когда проводится различие — как это сделано выше — между обращением мистера Беллока к политическому и историческому чувству его читателей и обращением к их литературному чувству, разумеется, вовсе не подразумевается, будто в политических и исторических трудах мистера Беллока полностью отсутствует апелляция к литературному восприятию. Обращение к нашему литературному чувству звучит в Государстве рабов или в Дантоне столь же мощно, как в Четырех людях или мистере Клаттербаке. Но в одном случае — в случае с двумя последними книгами — мистер Беллок взывает главным образом к нашему литературному чувству; в другом же случае, в отношении двух первых книг, к воззванию к литературному чувству добавляется обращение к нашему политическому и историческому восприятию.

Природа стиля самого мистера Беллока рассматривается в последующей главе; здесь же утверждается лишь то, что до войны стиль мистера Беллока, во всяком случае, пользовался гораздо более широким признанием, нежели его идеи. Многие из тех, кто критиковал его содержание, превозносили его форму. Множество талантливых людей и некоторые гении, такие как покойный Руперт Брук, считали его величайшим мастером английской прозы. Литературные дилетанты завидовали рефренам его баллад. Его эссе, многие из которых состояли из формы без содержания, пользовались бешеной популярностью. То, что он говорил, могло быть чепухой, но то, как он это говорил, было неотразимо.

С началом войны у мистера Беллока нашлось то, что жаждал услышать каждый. Он сумел сказать то, что каждый хотел услышать, наилучшим из возможных способов. Он оказался способен выразить идеи, с которыми каждый желал ознакомиться, и сумел преподнести их так, чтобы они легко усваивались. И он прославился.

Для тех, кто до войны был знаком лишь с частью его творчества, внезапный взлёт мистера Беллока на вершину славы как самого заметного военного обозревателя Англии должен был стать своего рода потрясением. Для тех, чьё знакомство с сочинениями мистера Беллока ограничивалось Путем в Рим или Назидательными рассказами, кто видел в нем лишь эссеиста или поэта, это должно было показаться поистине странной метаморфозой. Даже те, кто был хорошо знаком с его исследованием военных аспектов Революции и замечал то внимание, которое мистер Беллок уделял военным вопросам в различных книгах, едва ли были готовы к такой лавине высокоспециализированных знаний. Ибо все мы склонны совершать ошибку, отождествляя человека с его книгами.

В отношении некоторых писателей эта ошибка не обязательно приводит к дурным последствиям. Есть авторы, которые выражают себя в любой части своего творчества с одинаковой полнотой. Возьмем в качестве примера мистера Г. Дж. Уэллса. Его сочинения, по правде говоря, разнообразны по характеру — от фантастики до философии, от социологии до науки. Но сквозь все его произведения проходит тонкая нить, связывающая их воедино. Эта нить — находящая своё выражение личность мистера Уэллса. В подобном случае личное знакомство с человеком лишь дополняет то представление о нем, которое мы успели составить по его книгам.

Однако с мистером Беллоком дело обстоит иначе. Можно ли составить целостное представление о мистере Беллoке как о человеке, читая его книги? Едва ли. Если бы вы обратились к читателю фантастических романов мистера Уэллса и к читателю его социологических сочинений с вопросом о тех идеях писателя, которые они вынесли для себя, то обнаружили бы, что созданные ими ментальные образы имеют много общего. Если бы вы проделали тот же эксперимент с читателем политических трудов мистера Беллока и, скажем, подписчиком Морнинг пост, знавшим его лишь по эссе, эти образы оказались бы совершенно не похожи друг на друга.

И если признать это фактом, возникает вопрос: почему так происходит? Если в случае с мистером Уэллсом писатель смутно проступает сквозь пелену своих произведений, то почему мистер Беллок остается скрытым? Это не следует понимать так, будто личность мистера Беллока вовсе не находит выражения в его творениях. Выдвигать подобное объяснение было бы просто абсурдом. Это значит лишь то, что его личность не выражена полностью — пусть даже и неясно — ни в одной из книг, как это происходит у мистера Уэллса. Утверждать в качестве причины, что один автор субъективен, а другой объективен, — бессмыслица. Любой писатель неизменно сочетает в себе и то, и другое.

На этот вопрос есть два ответа: один отчасти истинный, другой — всецело. Попытка отыскать ответ, верный на все сто процентов, — одна из причин написания этой книги.

Впрочем, пока что удовлетворимся ответом, который верен лишь отчасти. Прислушаемся к обвинению, выдвинутому современником и другом мистера Беллока, который уже давно играет заметную роль в литературном мире:

"Mr. Hilaire Belloc

Is a case for legislation ad hoc:

He seems to think nobody minds

His books being all of different kinds."

Таково обвинение. Признание вины и в то же время оправдание, основанное на уважении к истине, можно обнаружить в словах самого мистера Беллока (которыми завершается одно из его эссе): «Какая чудесная планета и как много на ней всякой всячины!»

Так мы могли бы подкреплять отчасти верный ответ до тех пор, пока он не покажется нам истинным во всем. Мы могли бы сделать из многогранности мистера Беллока его маскировку. Мы могли бы одурачить публику.

Но это опасная игра. Публика имеет обыкновение докапываться до сути. Сам мистер Беллок всегда начеку, чтобы разоблачать самозванцев (особенно парламентского толка), и он живописал уготованную им участь самым наглядным образом:

"For every time She shouted 'Fire!'

The people answered 'Little Liar!'"

Поэтому давайте взглянем на дело прямо.

Цель этого небольшого исследования — если столь амбициозное определение вообще применимо к чистому проявлению эгоистичного досуга — состоит в том, чтобы представить публике как можно более целостный образ мистера Беллока и его творчества. До сих пор отношения между мистером Беллоком и широкой публикой были, мягко говоря, своеобразными. Если рассматривать публику как некую массу, подвергающуюся нападению, а автора — как нападающего, то можно сказать, что в то время как большинство современных авторов атаковали лишь в одном пункте и использовали постепенно возрастающую силу для прямого прорыва в самое сердце массы, мистер Беллок нападал с разных сторон. Очевидно, однако, что эти разнообразные разрозненные атаки, если они хотят достичь своей цели — покорения массы, — должны быть тщательно скоординированы и опираться на крупные резервные силы.

Некоторые общие контуры различных атак на публику, предпринятых мистером Беллоком, уже были обозначены. Сегодня мы поражены безоговорочным успехом наступления, осуществленного его трудами о войне. Но если мы хотим составить хотя бы приблизительное представление о мистере Беллоке во всей полноте, необходимо рассмотреть эти разноплановые атаки не только по отдельности и в деталях, но и в их взаимосвязи, как единый скоординированный план. И прежде чем мы сможем надеяться оценить мощь этого плана, нам следует изучить разум, который распоряжается его координацией, и силы, делающие возможным его исполнение — иными словами, личность мистера Беллока.

Следовательно, любое жесткое разграничение между политическими, историческими и прочими сочинениями мистера Беллока в конечном счете произвольно. На страницах этой книги читатель увидит, насколько по сути переплетены и взаимозависимы различные грани творчества мистера Беллока и как они развивались не одна из другой, а бок о бок, в тесной связи между собой. Однако ради ясности необходимо принять некую классификационную основу, и деление по предмету, хотя и грубое и несовершенное, пожалуй, будет воспринято легче всего.

Такси с резким скрипом останавливается на улице. Мы слышим звук быстрых шагов в вымощенном камнем коридоре, с грохотом поворачивается ручка двери, она распахивается настежь, и мистер Беллок оказывается посреди комнаты.

ГЛАВА II

МИСТЕР БЕЛЛОК — ЧЕЛОВЕК

Невысокого роста, он тем не менее подавляет присутствующих в комнате силой своего внутреннего естества. Его жизненная энергия столь бьет ключом, что менее сильные натуры получают от него прилив сил. Эта бодрость проявляется в его облике через массивную ширину плеч и плотную шею. За исключением этой заметной широкости, телосложением он пропорционален, хотя и несколько плотен. Формой его голова скорее напоминает римскую, а лицо с широким спокойным лбом, пронзительными глазами, орлиным носом, прямым ртом и квадратным подбородком выражает способность к глубоким раздумьям в сочетании с живейшим интересом к злободневным вещам, но прежде всего — колоссальную решимость. Держится он прямо, с развернутыми плечами; однако впечатление некоторой сутулости его фигуре придаєт привычка, выработанная непрерывным письмом и публичными выступлениями, двигаться с выдвинутой вперед головой.

В движениях он столь же стремителен и решителен, сколь четок и краток в отдаваемых распоряжениях. В дебатах или спорах он часто говорит громко, сопровождая речь энергичными и резкими жестами; в беседе же манера его сдержанна, голос тих и ясен, с мощной убедительной силой, которая усиливается легким французским картавлением. Порой он бывает резок в словах и жестах, но никогда не суетлив и не расплыват. Во всем, что он говорит и делает, царит порядок. Эта упорядоченность речи и поступков проистекает из столь же полного, сколь и редкого внутреннего порядка ума, который наделяет мистера Беллока способностью отвлекать внимание от одного предмета и переключать его — не частично, а всецело — на другой. В результате, чем бы он ни занимался, сколь бы малым или великим ни было текущее дело, вся его энергия на данный момент сосредоточена именно на нем.

Эта почти безграничная, но в то же время полностью контролируемая и целенаправленная энергия — самая яркая черта мистера Беллока. Он вечно занят, и при этом у него всегда больше дел, чем он физически способен выполнить. У него нет ни секунды напрасного времени. В результате он часто производит впечатление резкого и властного человека. Его манера общения с незнакомцами неприветлива. Объясняется это тем, что для столь занятого человека встреча с чужаками всегда является лишь помехой, означающей потерю драгоценного времени. Он стремится быстрее подвести вас к сути дела и высказать собственное мнение как можно короче и проще. Нервные по своему складу люди, сталкивающиеся с ним лишь случайно, находят его суровым и считают деспотом.

Ничего подобного. Он обладает тонким восприятием и чуткой душой; с теми, кого хорошо знает, он неизменно внимателен к особенностям чужого характера. Когда вы узнаете его ближе, когда увидите его в редкие минуты досуга и покоя, вы поймете, сколь щедро он одарен теми качествами, которые образуют то, что называют глубиной характера. Его юмор и дружелюбие привлекают к нему людей, а способность к пониманию и сопереживанию привязывает их к нему. Он — полная противоположность эгоцентрику. Его первый вопрос при встрече касается вас и ваших дел; он никогда не говорит о себе. Чужая деятельность всегда интересует его больше собственных занятий. Он поглощен своей работой, но относится к ней как к чему-то внешнему по отношению к нему самому, а не как к жизненно важной части своего «я». Именно эта черта заставляет рассматривать все его творчество на сегодняшний день как выражение лишь малой части этой личности. Сколь бы ни были велики и ценны его труды — о нем говорили, что он оказал на свое поколение большее влияние, чем любой другой человек, — индивидуальность мистера Беллока внушает уверенность в том, что он способен на еще более грандиозные свершения.

Это убеждение подкрепляется неоспоримым фактом: мистер Беллок — идеалист. У него есть идеалы как для отдельной личности, так и для общественной жизни. Но идеалы для него — вовсе не пища для воображения и не средство утешения в необходимости жить в том мире, который есть, как это свойственно многим. Они служат для него руководством к поведению и вдохновением к действию, той целью, которая достигается в самой борьбе.

Большинство из нас шествует по этому свету, воображая себя не такими, какие мы есть на самом деле, а такими, какими бы нам хотелось быть. Ни один человек, обладающий хотя бы капелькой воображения, не может избежать этой формы самосознания. И уж конечно, от нее не уйти никому, в ком есть хоть что-то от художника, а тем более человеку столь глубоко артистичному, как мистер Беллок. Не раз и не два отмечалось, что мистер Беллок вышел бы чрезвычайно искусным революционным лидером, и любопытно обнаружить в его трудах описание одного из величайших революционных вождей, которое во многих отношениях могло бы послужить портретом самого мистера Беллока. Мы имеем в виду описание внешности и характера Дантона, принадлежащее перу мистера Беллока. Хотя было бы абсурдом утверждать, будто мистер Беллок сознательно смоделировал свою жизнь по подобию Дантона, сходство между личностью самого мистера Беллока и характером Дантона (в обрисовке мистера Беллока) столь поразительно, что мы не можем не процитировать этот отрывок довольно подробно. Любопытно также вспомнить, что эта монография, очевидно основанная на тщательнейшем и глубоком исследовании, была написана мистером Беллоком вскоре после окончания Оксфорда и стала его первой крупной публикацией. Мистер Беллок описывает Дантона следующим образом:

Он был высок и плотен, с осанкой оратора подающейся вперед, полон жестикуляции и ожидания. Он носил округлую французскую голову на мощной шее неутомимой энергии. Лицо его было простодушным, некрасивым и решительным. При широких глазах и спокойном челе у него всё же был тот быстрый взгляд, который выдает привычку апеллировать к толпе... В одежде его присутствовала доля той небрежности, что свойственна крайней живости и постоянному интересу к вещам вне собственной персоны; однако она неизменно соответствовала его положению. В самом деле, Дантон всегда преклонялся перед мелкими условностями, ибо был человеком и обладал незаурядным здравым смыслом. Лучше, чем большинство людей того времени, он понимал, что нельзя срубить дерево, обрубая листья, или разрушить общество, выбросив парик. Приличное самоуважение, сопутствующее осознанной силе, никогда не покидало его костюма, хотя оно нередко оставляло его речь в моменты кризиса или даже раздражения. Я не стану слишком настаивать на его великом качестве — энергии, поскольку его так чрезмерно превозносили, что это создало о нем ложное представление. Его действия отличались удивительной выверенностью, а политические аргументы были столь же прямыми, сколь непрерывными были его физические усилия, однако банальный образ неистовства, рисуемый столь многими авторами, неверен. Ибо неистовство пусто, тогда как Дантон был полон, и его энергия сначала служила силой, воздействующей на огромную массу умов, а затем ее импульсом. Если не считать случаев, когда у него была прямая цель убедить толпу, в его речи не было ни исступления, ни даже метафор; в суде он проявлял себя строгим логиком, умевшим подать свои аргументы талантливо и красноречиво, а не громогласно. Но за что бы он ни брался, энергия присутствовала в деле подобно щепотке соли в блюде. Он не мог до конца скрыть эту энергию: его убеждения, его решимость, его видение — все концентрировалось на том единственном предмете, который находился у него в руках. Он обладал поразительно широким взглядом на Европу, в которой находилась Франция. В этом он был похож на Мирабо и разительно отличался от людей, с которыми его сталкивало революционное правительство. Он читал и говорил по-английски, был знаком с итальянским. Он знал, что короли были дилетантами, что теория аристократий носила либеральный характер. Он не был чужд симпатии к философии, выработанной неторопливой олигархией в Англии; одна из трагедий Революции заключается в том, что он до самого конца желал союза или по крайней мере мира с этой страной. Если Робеспьер в внешней политике был маньяком, то Дантон — больше чем здравомыслящим, он был справедливым и даже дипломатичным человеком. Он любил много читать, и читал философов: его чтение простиралось от Рабле до физиократов на родном языке, от Адама Смита до Трактата о государственном правлении на чужом; из «Энциклопедии» у него имелись все тома, неуклонно собиравшиеся им. Если принять во внимание эпоху, его состояние и очевидный личный интерес к столь скромному и индивидуальному собранию, вряд ли найдется много книжных полок интереснее тех, что Дантон с удовольствием заполнял. В политике он больше всего жаждал реальных, практических и очевидных реформ — изменений к лучшему, выраженных в материальных результатах. Он отличался от многих своих соотечественников того времени и от большинства своих политических соотечественников ныне тем, что принимал осязаемое. Это являлось частью чего-то в его характере, что тесно соприкасалось с укладом его народа, — нечто заставлявшее его копить и вкладывать средства в землю, подобно французскому крестьянину, и любить, как любит французский крестьянин, хорошее управление, порядок, безопасность и благополучие. Во всех сохранившихся у нас осколках его разговоров до разразившейся бури, и еще отчетливее в его требовании сосредотодоточения, когда вторжение и мятеж угрожали Республике, обнаруживается твердое убеждение: должно быть порождено само революционное дело, а не революционная идея; им двигала не вдохновляющая вера, а цель, которую предстояло достичь. Подобно всякому деятельному уму, его миссия заключалась скорее в претворении в жизнь, чем в планировании, и его энергия была нацелена на то, чтобы узреть результаты теорий, которые он бессознательно принимал, но которые анализировать было для него слишком мучительно. Его голос звучал громко даже тогда, когда выражения были сдержанны. Он никого не заглушал криком, но рядом с ним многие оппоненты казались слабыми и пищащими. Это был голос того рода, что заполняет огромные залы и чьи глубокие ноты наводят на мысль о жестких формулировках. При всем этом он небрежно относился к тому, какой смысл могут придать его словам при частичном цитировании другими; эта беспечность заставляла еще более беспечных историков придавать его характеру ложный отпечаток богемности. Богемой он не был; он был преуспевающим и аккуратным человеком; но у него была энергия, и если находятся писатели, не способные постичь энергию без хаоса, то вероятно лишь потому, что в кабинетном досуге великих талантов они никогда не ощущали первую в самих себе и не были вынуждены обуздывать вторую в своем окружении... Своих друзей он тоже любил, и превыше всего, из глубины души, он любил Францию. Его недостатки — а их было немало — и его пороки (их обнаружил бы и строгий критик) проистекали из двух источников: во-первых, он был слишком мало идеалистом, слишком поглощен сиюминутным делом; во-вторых, он страдал от всех тех губительных последствий, к которым способна привести изобильная энергия: привычки к сквернословию, риторики внезапных диатриб, бурных и перенапряженных действий с их последующей жаждой покоя.

Сейчас не время и не место вдаваться в подробности жизни мистера Беллока. Тем не менее, прослеживая эволюцию его творчества, необходимо помнить о нескольких вехах его биографии. Первый важный момент, который следует иметь в виду, заключается в том, что мистер Беллок для человека, добившегося столь многого, все еще сравнительно молод. Он родился в Ла-Сен-Клу под Парижем в 1870 году в семье Луи Свонтона Беллока, французского адвоката. Его мать была англичанкой, дочерью Джозефа Паркса — весьма значительной фигуры своего времени, политика эпохи Акта о реформе и историка канцелярии Верховного суда. Его книга по этой теме до сих пор считается лучшим авторитетным источником.

Мистер Беллок получил образование в школе ораторианцев в Эджбастоне. Окончив школу, он служил водителем в 8-м артиллерийском полку французской армии. В 1892 году он оставил службу ради поступления в Бейлиол-колледж, в следующем году стал стипендиатом Бракенбери по истории этого колледжа и получил высшую степень отличия на выпускных экзаменах по историческим дисциплинам в 1895 году. В том же году он опубликовал «Стихи и сонеты», за которыми в 1896 году последовала «Книга зверей для дурных детей». В следующем году вышла «Книга еще более страшных зверей для еще более дурных детей». В 1898 году появился «Современный путешественник», а в 1899 году он опубликовал свое первое выдающееся по значимости произведение — исследование о Дантоне. Книга о Робеспьере вышла в 1901 году, а Путь в Рим — в 1902-м; Эммануэль Берден был опубликован в 1904 году, а Esto Perpetua — в 1906-м. К этому времени литературная репутация мистера Беллока укрепилась настолько прочно, что ему предложили и он принял пост ведущего рецензента в штате Морнинг пост. Сотрудничая с этой газетой, он не только привлекал к ней внимание собственными эссе, но и несомненно сослужил ей добрую службу, введя на ее несколько консервативные страницы новую группу литераторов. Именно в 1906 году мистер Беллок был избран «либеральным депутатом» от Южного Салфорда. Его независимый ум шел вразрез с «тоном Палаты общин», и он отличился тем, что потребовал аудита Секретных фондов партии, которые он считал главным источником политической коррупции. На следующих выборах 1910 года партийные фонды не поддержали его кандидатуру, однако он выступил как независимый кандидат и прошел вопреки партийной номенклатуре. Во время вторых выборов 1910 года он отказался баллотироваться вновь, заявив в своей последней речи в Парламенте, что заседание там при существующем механизме не имеет никакого смысла. В 1910 году он оставил службу в Морнинг пост, а в 1911 году возглавил кафедру английской литературы в лондонском колледже Ист-Лондон — пост, которого он лишился (по политическим причинам) в 1913 году.

ГЛАВА III

ЛИЧНОСТЬ В СТИЛЕ

В предыдущих главах мы познакомились с некоторыми вехами жизненного пути мистера Беллока и бросили беглый взгляд на него самого — таким, каков он есть сегодня. Но, как и любой другой выдающийся писатель, мистер Беллок выражает свою личность в сочинениях. И чем легче предмет, о котором он рассуждает, чем больше он пишет, так сказать, из глубины самого себя, тем яснее предстает перед нами его облик. Обратившись же к его эссе, собранным отовсюду, обо всем и ни о чем, мы сможем увидеть мистера Беллока, отраженного в чистом потоке его собственного письма: и в зависимости от того, насколько ярко или размыто это отражение, мы можем оценить его как стилиста и мастера английской прозы.

Стиль в прозе или стихах никогда не существовал и не может существовать сам по себе. Стиль — это вовсе не искусство писать благозвучные слова или хитроумное умение обходить расщепленный инфинитив. Это способность так подбирать формы выражения, чтобы полностью передать читателю все изгибы, повороты и очертания характера.

Он даже не обязательно ограничивается обращением со словами: нет ничего более характерного в стиле мистера Г. Дж. Уэллса, чем использование трех точек..., недавно изобретенных в журналистике. Стиль — то есть выражение темперамента — может крыться в расположении тире или точки с запятой: бог весть, современный немецкий поэт садится в исповедальню, когда использует восклицательные знаки.

Стиль, повторимся, есть точное и верное отображение человеческого духа в поэзии или прозе. Конкретная ценность этого духа в данный момент не имеет значения. Джеймс Босвелл, доктор Джонсон и Портеус, епископ Честерский, исследовали этот вопрос с некоторой проницательностью и пользой в одной из своих устрашающих бесед:

Мне хотелось узнать [говорит Босвелл], существует ли в самом деле особый стиль у каждого человека вообще, подобно тому как несомненно существует особый почерк, особое выражение лица — не слишком различающееся у многих, но всегда достаточное, чтобы быть отличительным:

"—facies non omnibus una

nec diversa tamen"—

Епископ посчитал, что нет; и заметил, будто предполагает, что многие произведения в поэтическом сборнике Додсли, хотя и весьма милые, не имеют ничего своеобразного в своем стиле и в этом отношении вовсе неразличимы. Джонсон. «Полноте, сэр, я полагаю, что у каждого человека без исключения есть особый стиль, который можно разглядеть при тонком исследовании и сравнении с другими; но человеку нужно очень много писать, чтобы его стиль стал очевидно различим. Как говорят логики, эта стилевая принадлежность бесконечна in potestate и ограничена in actu».

На первый взгляд, чтобы опровергнуть Джонсона, было бы достаточно сослаться на четыреста томов стихов, которые издаются (как утверждают в газетах этого ремесла) каждый год. Но он упустил из виду лишь одно обстоятельство: а именно склонность литераторов к неискренности. Письмо штампами — во многом сродни составлению картинки из кубиков, на которых уже нанесены фрагменты рисунка, — встает между духом писателя и его истинным выражением в самобытном стиле.

Впрочем, и это не преграда для чуткого слуха. Один опытный репортер как-то признался автору этих строк, что по одним лишь внутренним признакам мог бы определить авторство почти каждого абзаца в той презренной полупенсовой газете, в которой он тогда сотрудничал.

Мистер Беллок, по крайней мере, исписал достаточное количество страниц, чтобы любому критику, честно берущемуся за эту задачу, было легко — если суждение Джонсона верно, — распознать особенности его стиля. Передать свое впечатление от него убедительным для читателя образом критику не так-то просто, и здесь ему могут помешать богатство и масштабность его темы.

Прежде чем мы приступим к изложению стиля мистера Беллока — изложению, которое должно стать критикой в истинном смысле и оценкой в полном смысле слова, — давайте подведем итог тем положениям, которые мы уже установили в нашем исследовании природы стиля как абстрактного качества, и попытаемся добавить к ним те, что помогут нам в нашей сложной задаче оценки достоинств поистине превосходного стиля.

Стиль, как мы уже говорили, проистекает из точного и безошибочного выражения темперамента или характера — как вам будет угодно, ибо верно то, что слово «темперамент» таит в себе опасность. Мы также отметили, что при рассмотрении стиля с этой точки зрения для исследования не имеет значения, является ли данный характер привлекательным или отталкивающим. Обладает стилем тот, кто искренне и точно выражает свой истинный дух в любом средстве выражения: в словах, музыке или точках. Такой стиль обладает ценностью подлинности, а для знатоков психологии — еще и определенной позитивной ценностью. Человек, достигающий столь многого, почти заслуживает звания поэта; он, безусловно, принадлежит к числу тех, кто встречается редко.

Но когда мы всерьез начинаем говорить о совершенстве в прозе или стихах, мы должны добавить еще один критерий: чтобы соответствовать ему, человек должен не только искренне выражать свой дух, но и обладать сильным и самобытным духом. Теперь нашей задачей будет выявить, ограничить и определить не только изящество и точность выражения мистера Беллока, но и ценность того, что он выражает.

На протяжении всей этой книги немало будет сказано о той ясности, которая составляет особую заслугу нашего автора и то качество, что наиболее эффективно позволяет ему выполнять роль просветителя, распространяющего идеи и информацию. Нам говорят, что это французское достоинство, а мистер Беллок — галльской крови; это сущность латинского духа, утверждает он, и он никогда не уставал восхвалять славу расы, которая тщательно и логично обезопасила себя со всех сторон цепью неопровержимых рассуждений.

Эта ясность, эта терпеливая страсть к точности дополнили то, чего можно было ожидать от искренности мистера Беллока и его безграничной способности к энтузиазму. Согласно знаменитому изречению Бюффона, которое слишком часто цитируют и слишком мало применяют на практике, стиль — это сам человек. Перед нами прекрасный писатель, поскольку он владеет мастерством истинно передать в словах прекрасный дух.

Это стиль ярко выраженной индивидуальности, который в целом скорее успокаивает, чем провоцирует. Сознание читателя покоится на надежности этих крепко скроенных предложений, этих солидных абзацев и периодов. Это продуманный стиль, в котором слово за словом изумительно встает на отведенное ему место. Он не совсем принадлежит XVIII веку, ибо он сильнее той прозы. В нем, безусловно, нет дисциплинированной небрежности елизаветинской письменности. В нем есть точность, но без той порой излишней педантичности, что свойственна лучшим образцам французской словесности, и в нем есть размах английского языка, но он никогда не скатывается в путаницу, неуклюжесть или вычурность. У мистера Беллока не возникает трудностей с относительными местоимениями, и он не увязает в трясине вводных конструкций. Привычка к изложению научила его распутывать предложения и высвобождать придаточные обороты.

Это первейший и особый инструмент. Он был выработан человеком, чья страсть — доносить свои размышления, делать себя понятным. Он овладел практикой хорошего письма благодаря этому стремлению, а не из болезненной тоски по созданию прекрасных мозаик или мелодичных описаний.

Англичане — не нация прозаиков. Арнольд достаточно часто напоминал нам, что нам не хватает чувства меры, чувства центра, легкости в использовании здравого рассудка; и мистер Беллок продолжил его рассуждения. Но в крови мистера Беллока есть этот латинский штрих, а в его разуме — то чувство центра, европейской жизни, которое корректирует английскую своенравность. Без всяких колебаний мы называем его — оставляя место для поправок времени, от которых не застрахован ни один критик, — лучшим писателем английской прозы со времен Драйдена.

Кто-то однажды сказал, что если бы Шекспир жил сейчас, он писал бы статьи для передовой полосы Дейли мейл. Поскольку Шекспир сейчас не живет, его место, разумеется, занимает мистер Чарльз Шибли. Но в этом на первый взгляд глупом замечании есть определенный смысл. Колонка в утренней газете, без сомнения, стимулировала создание новой формы и породила возрождение эссе. Если бы Шекспир не стал писать для ежедневных газет, Бэкон сделал бы это без сомнений.

Среди плеяды эссеистов, созданных или вдохновленных этой возможностью, — мистера Г. К. Честертона, мистера Г. С. Стрита, мистера Э. В. Лукаса и множества других — мистер Хилаер Беллок бесспорно занимает первое место. Глупо предполагать, как это делают некоторые до сих пор, что искусство и литература не обусловлены подобным образом почти механическими потребностями дня. Протестовать против того, чтобы на наших писателей влияли особенности газеты, значило бы осуждать Шекспира за его соответствие требованиям авансцены или Диккенса за публикацию романов по частям.

Сознание столь злободневного склада, как у мистера Беллока, неизбежно привлекает такая возможность. Проницательный читатель найдет венец и высшее достижение всего его разнообразного творчества в семи томах эссе, которые он опубликовал.

Эти тома содержат не менее 256 отдельных и самостоятельных эссе. (Эссе О путешественнике, вошедшее в сборник О чем угодно, по какой-то причине появляется вновь под названием Старые вещи в сборнике Во-первых и в-последних и здесь дважды не учитывается.) Невольно начинаешь завидовать чисто физической энергии, которая позволяла так часто браться за новое начало: разнообразие и сила этих эссе вызывают наше величайшее восхищение.

Описания путешествий и сельской местности составляют значительную их часть: ибо это излюбленная тема нашего автора, если вообще можно выделить одну среди остальных. Но остальные эссе простираются от изучения истории и повадок дона до нравов богачей и странных рекламных объявлений, которые приходят по почте даже самым незначительным из нас. Здесь можно привести лишь его собственные слова, отражающие центральную точку его опыта, весьма утешительную и счастливую философию:

Мир не совсем бесконечен, но он поразительно полон. Чего только в нем не происходит. Существуют самые разные люди, разные способы действия и разные цели, к которым может быть направлена жизнь. Подумать только: в небольшом лесу неподалеку, длиной не больше ста ярдов, весной скоро распустятся (как бы мне хотелось там оказаться!) сотни тысяч листьев, и ни один лист не будет похож на другой. По крайней мере, так говаривал наш приходский священник, и хотя у меня никогда не было досуга проверить это на практике, я готов верить, что он был прав, ибо он говорил авторитетно.

Такое впечатление оставляют эти эссе, впечатление характера самого человека. Кажется, он обладает безграничным любопытством, диапазоном наблюдений, который, если и не бесконечен, то по меньшей мере поразительно полон. Он пишет не из чистого стремления исписать бумагу, хотя порой он почти дерзко бросает нам в лицо необходимость изложить столько слов, сколько требуется для заполнения колонки в завтрашней газете. Но это дерзновение нейтрализуется плодовитостью его воображения и неисчерпаемой изобретательностью.

Яркие стилистические фрагменты нередки в его сочинениях. Он говорит в книге Дорога в Рим:

...Но что до меня, то я считаю, что лучший способ закончить книгу — это порыться в своих рукописях, пока не отыщется кусочек изысканного слога (неважно на какую тему), подвести последние абзацы — какими бы резкими скачками — к тому, о чем в нем говорится, поставить ряд звездочек, а затем наклеить на бумагу ниже найденный отрывок изысканного слога.

Это читается как откровенное признание того, каким образом последняя страница Дантона заняла свое место. Но кто осмелится утверждать, что мистер Беллок не оправдал свой изысканный слог?

Он не воспринимается как те яркие вкрапления (или куски) у Пейтера и та «поэзия» в прозе и стихах мистера Мейсфилда, которые выглядят так, будто автор сказал себе: «Боже мой, дело становится скучным. Я просто обязан что-то предпринять, и немедленно». Изысканный слог мистера Беллока проистекает, кажется, из почти физического упоения использованием слов и образов, являясь результатом телесного подъема, символом воодушевленного ума и энергичного пера. Независимо от того, какими резкими переходами автор движется от Дантона к Наполеону, этот заключительный пассаж, завершающийся блистательным и высокопарным выражением «самый великолепный из человеческих мечей», представляет собой славное произведение словесности.

Время от времени (и гораздо чаще, чем непосвященный осмелился бы предположить) этот вкус к миру и его содержимому, к нормальным и неразрешимым проблемам жизни выливается в пассажи чистой красоты. Один из них можно процитировать из эссе под названием Отсутствие прошлого:

Жила была женщина чарующей живости, чьи глаза всегда были готовы к смеху, а манера обращения сама по себе вызывала благороднейшие отклики. Многие любили ее, все восхищались. Бывало, она проходила (предположим) по этой или той улице; она сидела за столом в таком-то доме, ее писал Гейнсборо; и в то далекое время находились люди, которым посчастливилось встретить ее и отвечать на ее смех своим собственным. И дом, где она двигалась, и улица, по которой она ходила, и сама мебель, которой она пользовалась и к которой прикасалась руками, — ко всем им вы можете прикоснуться своими руками. Вы войдете в комнаты, где она обитала, и там увидите ее портрет, полный света, движения, грации и блаженства.

Она ушла навсегда, голос никогда не вернется, жесты никогда больше не будут увидены. Она была подчинена закону, она менялась, страдала, старела, умирала; и ее место осталось пустым. Неживые вещи остаются; но то, что имело значение, что породило их, что сделало их всем тем, чем они являются, безвозвратно исчезло, и величайшее, бесконечно величайшее создание было обречено на вечные перемены и в конце концов на исчезновение. Мертвое окружение не подвластно такой участи. Почему?

Этот пассаж подобен музыкальному произведению, части сонаты Бетховена. Аккорды, звуковая масса постепенно нарастают — вплоть до этого торжественного финала на одной ноте. Это эмоция, переданная безупречно, настолько строгая, искренняя и сдержанная, что ее практически невозможно подделать. Как в музыкальности слов и предложений, так и в настроении, которое они передают, это уникальное явление для английской литературы. Ни у одного из наших авторов нет именно такого склада ума, именно такого метода его выражения.

Мы не знаем, написал ли мистер Беллок те два абзаца в спешке или обдумывал их периоды с утонченным коварством. В конце концов, это не имеет никакого значения: это разумная проза, это выражение мысли, которая разделяется человеческим умом. Сопоставьте с ним тот пресловутый пассаж Пейтера — размышления типичного дона над картиной, которая, возможно, является копией и на которую certainly не слишком приятно смотреть, — Джоконду. Пейтер выстраивает свои слова с такой же строгой заботой, с такой же торжественной эмоцией, но сколь отличен результат! Пейтер добивался эффекта странности и надрывал свою прозу в погоне за ним: его ритм фальшив, образы смазаны. Но мистер Беллок, перекладывая в слова глубокое и нежное настроение, не заботился ни о чем, кроме как о верной передаче мысли, столь распространенной и столь трудно поддающейся заключению в языковые формы. Его письмо здесь звенит, как чистый колокол, оно так же пресно и естественно, как хлеб или вино.

Еще лучший пример — эссе под названием Скашивание луга, опубликованное в Холмах и море. В центре этого эссе (в котором также есть отступления в виде анекдотов и размышлений) лежит правдивый и точный рассказ о процедуре, которой следует придерживаться при скашивании луга. Здесь видна поразительная способность передавать информацию в приятной манере. Было бы неплохо прочитать это эссе в первую очередь, если кто-то намерен заняться подобным делом, ибо наставления эти кажутся здравыми. Мистер Беллок легко находит общий язык со старыми учителями, которые излагали свои предписания в стихах: с теми учителями, то есть, у которых было чему поучить, а не с такими, как искушенный Вергилий, чьи весьма наивные Георгики, как говорят, приводят к сельскохозяйственному упадку везде, где люди следуют содержащимся в них советам.

Возьмите этот отрывок из того изящного и благородного эссе:

Есть свое искусство и в заточке косы, и оно заслуживает того, чтобы описать его подробно. Лезвие должно быть сухим, и именно поэтому вы увидите, как люди натирают его травой, прежде чем точить. Затем точильный брусок также должен быть совершенно сухим, и по этой причине хорошо положить его на куртку и держать там во время всего дневного покоса. Косу ставят вертикально, лезвием от себя, и крепко кладут левую руку на обух лезвия, обхватывая его: затем проводят бруском сначала по одной стороне режущей кромки, а затем по другой, начиная от рукояти и продвигаясь к кончику, работая быстро и с усердием. Когда вы делаете это впервые, вы, возможно, порежете руку, но такое несчастье случается с вами только поначалу.

Чтобы определить, достаточно ли остро заточена коса, существует следующее правило. Сначала брусок издает резкий и скрежещущий звук о железо; затем он начинает звенеть в одну ноту; наконец, раздается мягкое мурлыканье, словно железо и камень идеально подогнаны друг к другу. Услышав это, знайте: коса достаточно остра; и я, услышав этот звук тем июньским рассветом, когда вокруг царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь пением птиц, опустил косу и принялся за работу.

Это образец прозы, которая одновременно практична и прекрасна. Это здравый совет человеку, который собирается косить луг, и его практичность нисколько не страдает от последнего предложения, которое ласкает слух и которое истинному труженику можно даже не читать.

Это стиль, передающий эмоции, и в то же время это стиль, с помощью которого можно великолепно описывать. В качестве примера можно хотя бы сослаться на тщательное и точное описание внешнего вида и практической пользы средиземноморского косого паруса, которое приводится в начале книги Это преходяще — произведения, чарующего читателя своей красотой и практическим смыслом.

Рассмотрите также то легкое и изящное сочинение иного характера, в равной степени совершенное по красоте, — диалог Об уходе гостя в книге О ничто и о том и о сём. Юность покидает дом своего Хозяина и приносит извинения за то, что забирает с собой некое имущество, которое Хозяин мог бы счесть — в силу его долгого пребывания в доме — своим собственным: среди этого имущества значатся беспечность и любовь к женщинам. Но, говорит Юность, ему дозволено сделать Хозяину подарок в виде некоторых вещей, среди которых — лохмотья Амбиции, благоухание Гордыни, Здоровье и безделушка под названием Чувство формы и цвета (самый утонченный и прекрасный из даров!). И, продолжает он, «есть кое-что еще... не что иной, как обещание... подписанное и скрепленное печатью, возвратить тебе все, что я беру, и даже больше — в Бессмертии!» Затем следует отрывок, которым завершается произведение:

Хозяин. О, Юность!

Юность (продолжая шарить по карманам). Не благодари меня! Благодарить следует моего Господина. (Хмурится.) Боже мой! Надеюсь, я ее не потерял! (Шарит по карманам брюк.)

Хозяин (громко). Потерял что?

Юность (раздраженно). Я не говорил, что потерял! Я сказал, что надеюсь, не потерял... (Шарит в кармане пальто и извлекает конверт.) А, вот же она! (Лицо его омрачается.) Нет, это записка миссис Джордж о том, что пора завести пари... (Безнадежно.) Знаете, боюсь, я ее все-таки потерял! Право же, мне очень жаль — я не могу ждать. (Уходит.)

Этот отрывок как будто опровергает весьма распространенное мнение о том, что мистер Беллок, который может писать и пишет практически обо всем остальном, не пишет пьесы лишь потому, что не умеет. Мы привлекаем внимание к тому, сколь точно он следует требованиям этого рода выражения, не теряя при этом своего характера, живости или ритма, вовсе не для того, чтобы спорить о столь отвлеченном предмете.

Его выражение чувств или ощущений удивительно пластично, и в этом отношении стиль мистера Беллока подходит к совершенству так близко, на какое только способен человеческий инструмент. Он передает свои настроения, тончайшие оттенки мимолетных эмоций, твердые убеждения, составляющие жизнь человека, с душой, с юмором, с красотой, но прежде всего — с точностью.

Он выстраивает свои предложения и абзацы с красотой и долговечностью старинных амбаров, которые можно увидеть в его родном крае. Он делает это благодаря своей искренности. Он не преувеличивает эмоции ради того, чтобы завлечь публику на полчаса; он не прибегает к более изощренному способу — циничному или конвенциональному пренебрежению благородными чувствами и высокими побуждениями, которые действительно существуют в человеке. Его делом было с терпением и преданностью уловить, а с помощью мастерства сделать непреходящими и понятными в слове те вещи, которые существуют на самом деле.

Его стиль — это оружие или инструмент, подобный тем примитивным, но изысканно приспособленным орудиям, которые лежат в основе человеческого труда в мире. Владея словом, он умеет обнажить технические детали битвы или движения человеческого сердца.

ГЛАВА IV

ПОЭТ

Столько было сказано о наиболее многословном проявлении индивидуальности мистера Беллока. Но верно и то, что самое личностное выражение для любого человека заключено в стихах, пусть даже они и невелики по объему и неравноценны по качеству. Здесь, в более утонченной и сложной форме сочинения — мы не станем называть ее «более сложной» в смысле трудности, — какое-то усилие или борьба словно вызывают к жизни все характеристики человека в их наивысшей интенсивности. Эмоции, которые человеку необходимо выразить, будут переданы, пусть и не совершеннее, но зато гораздо острее в стихотворной форме. Стихи представляют ваши черты на меньшем пространстве. Это справедливо почти для всех писателей, использовавших обе формы выражения. Это относится — если назвать лишь некоторых — к Арнольду, Мередиту и мистеру Харди.

Теперь мы должны с самого начала признать, что стихи мистера Беллока не удовлетворяют читателя в той же мере, что его проза. Они фрагментарны, неравноценны, весьма малы по объему и явно являются плодом скудного досуга. Но они представляют собой компонент в массе его сочинений, который нельзя сбрасывать со счетов без обсуждения.

Мистер Беллок в полной мере осознает положение поэзии в жизни. Он наделяет ее важностью элемента, который созидает и расширяет понимание и дух. Он написал немного, но все же литературно-критических работ; в русле остальных своих размышлений он рассматривает поэзию как фактор и симптом роста и поддержания европейского духа. Ему были бы непонятны те легкомысленные критики, которые еще вчера сбрасывали со счетов этот необходимый элемент литературы как нечто, переросшее современный мир.

Но, как ни странно, он — разочаровывающий критик литературы. Его эссе на этот счет, как и его эссе на любые другие темы, очевидно связаны с неким пластом взаимосвязанных размышлений, с ростком, пробивающимся из устоявшегося и уверенного отношения к человеку и миру. И тем не менее они как будто меньше связаны с ним; они более поверхностны, более случайны, менее непрерывны.

Его небольшие — совсем небольшие — эссе о поэзии французского Возрождения чрезвычайно неудовлетворительны. Его критика стихотворения Ронсара Mignonne, allons voir si la rose представляет собой маленький шедевр тончайшей дифференциации:

Если спросить, почему это стихотворение стало самым известным у Ронсара, ответ может быть только один: «аромат языка». Это совершенство его речи. Его ритм достигает того предела изменений, который допускает простой метр: когда оно становится печальным, протяжная пауза в начале седьмой строки вводит новую каденцию, а долгое затягивание последних слогов десятой, одиннадцатой и двенадцатой завершает суровую жалобу. Точно так же благодаря игре звучностей последние шесть строк поднимаются из меланхолии до своего истинного характера призыва и живости: побуждения к действию.

Этот отрывок, который как демонстрация метода не лишен смысла даже без находящегося рядом текста, свидетельствует о точности и изощренности его критики. А в книге Апрель содержится ряд аналогичных наблюдений, чрезвычайно ценных в качестве подспорья для суждения и наслаждения. Но на книге начертано признание того, что это область литературы, которой автор готов, сравнительно говоря, пренебрегать. Эссе коротки и, опять же относительно, обособлены: каждое стихотворение рассматривается само по себе, а не в общем контексте. К тому же это яркий пример букмейкинга: в ней больше пустых страниц по отношению к общему объему, чем можно было бы себе представить.

Редкие штудии, посвященные поэзии, которые можно обнаружить среди его общих эссе, также свидетельствуют о его проницательности и твердом суждении. Эссе о Хосе-Марии де Эредиа в сборнике Во-первых и в-последних — яркий тому пример, примечательный анализ поэта, который, если и не чересчур сложен, то по меньшей мере сдержан и труден для восприятия, и в котором мистер Беллок видит продолжателя «надежной традиции былых времен». И это эссе соотносит дух поэта с общим представлением о Европе и ее судьбе.

Подобная связь встречается редко. Поэзия, судя по всему, стоит несколько обособленно от четких и последовательных взглядов мистера Беллока на жизнь. К другим радостям — пиву, пешим прогулкам, пению и прочему — он относится со всей серьезностью; к этому же он в основе своей относится небрежно и разрозненно. Мы можем лишь догадываться, как он увязывает это со своей общей концепцией жизни, но связь видна с трудом. Она существует, но он никогда ее не укреплял.

И когда мы переходим от его суждений о чужих стихах к его собственным сочинениям, мы обнаруживаем тот же общий эффект случайности, перемежающийся с пассажами выдающихся достижений. Его поэзия весьма мала по объему: от двух до трех тысяч строк охватили бы все то, что он опубликовал до сих пор. Внутри этого ограниченного пространства имеется множество разновидностей стиля, но в стихах они столь неуловимы и изменчивы, что попытки жесткой классификации нам заказаны.

Каково же наше впечатление при осмотре этого поэтического собрания? Оно включает в себя несколько небольших забавных книг для детей, том под названием Стихи и еще несколько стихотворений, разбросанных в прозе, главным образом (поскольку они еще не собраны воедино) в Четырех людях. Общее впечатление, как мы уже говорили, производит хаос и отсутствие порядка: стихи, этот разоблачительный инструмент, кажутся мистеру Беллоку забавой для минут рассеяния, и большинство этих стихотворений указывают скорее на интервалы отдыха, периоды легкого использования способностей, нежели на те секунды глубоких переживаний, коих стихи — в момент их создания или позже — являются истинным выражением.

Само собой разумеется, что мало что из этих стихов скучно: почти все они обладают характером, отчетливым личным колоритом в формулировках и мотивах. И все же этот колорит наиболее известен широкой публике в интерпретации первого из блестящих молодых людей, испытавших влияние стиля мистера Беллока в отрыве от его идей. Мы можем на минуту остановиться, чтобы исследовать этот вопрос — как из-за его особого интереса, так и потому, что он послужит нам ключом к поэзии мистера Беллока.

Руперта Брука слишком часто называли учеником доктора Донна: насколько нам известно, ни один критик не обращал внимания на его долг перед мистер Беллоком. Этот долг не был ни полным, ни сразу очевидным, но он существовал. Брук знал об этом, отзывался о мистере Беллоке с восхищением и с удивительной памятью цитировал его стихи. Некоторые из них были — по необходимости — неизданными и, возможно, апокрифичными: их нельзя здесь повторять. Сходство между стилями двух авторов было наиболее заметно в прозе Брука: его письма из Америки демонстрируют почерк и точку зрения, удивительно близкие к таковым у мистера Беллока. Но это обнаруживается и в его поэзии. Поставьте несколько строк из Грантчестера рядом с несколькими строками из одного стихотворения мистера Беллока об Оксфорде, и вы поймете, как странно младший был очарован старшим. Мы процитируем пассажи, которые имеем в виду. Первый принадлежит Бруку:

"In Grantchester, their skins are white,

They bathe by day, they bathe by night;

The women there do all they ought;

The men observe the Rules of Thought.

They love the Good; they worship Truth;

They laugh uproariously in youth."

А второй взят из Посвятительной оды мистера Беллока:

"Where on their banks of light they lie,

The happy hills of Heaven between,

The Gods that rule the morning sky

Are not more young, nor more serene....

... We kept the Rabelaisian plan:

We dignified the dainty cloisters

With Natural Law, the Rights of Man,

Song, Stoicism, Wine and Oysters."

Здесь есть разница, ибо говорят два человека с разным характером; но есть нечто большее, чем случайное сходство, возникающее, когда два автора отпускают шутки одного толка.

Но Брук по собственному желанию и в оценке окружающих был прежде всего поэтом: мистер же Беллок писал стихи, судя по всему, урывками. Общий уровень их — это мастерство превосходной выделки, а самые лучшие — просто славные случайности.

Если же отбросить детские книги, о которых удобнее будет поговорить в другой главе, то общий уровень представлен такими стихотворениями, как Птицы, Ночь, Бивак и Песня, одну строфу из которой мы можем процитировать:

"You wear the morning like your dress

And are with mastery crowned;

When as you walk your loveliness

Goes shining all around.

Upon your secret, smiling way

Such new contents were found,

The Dancing Loves made holiday

On that delightful ground."

Иными словами, эти стихотворения обладают определенной грацией и очарованием, не фальшивыми и не возвышенными, их действительно приятно проговаривать вслух, но в них нет той глубины чувства, которая даже в коротких и легких стихах преображает написанные слова. Колядки и католические стихи выдержаны в этом восхитительном ключе, удивительно перекликающемся по настроению с теми старинными народными колядками, что дошли до наших дней. Одно из этих произведений поднимается на гораздо более высокий уровень благодаря поистине необыкновенному изяществу формулировок, одной из тех вдохновенных причудливостей, которые потрясают читателя столь же мощно, как обнаженный пафос или самое пышное величие. Мы имеем в виду стихотворение Учтивость, где поэт находит эту благодать в трех картинах:

"The third it was our Little Lord,

Whom all the Kings in arms adored;

He was so small you could not see

His large intent of Courtesy."

Эти стихи, безусловно, как мы уже говорили, очаровательны. Они поистине средневековы, ибо мистер Беллок восхищается духом той эпохи изнутри, что порождает правду, а не снаружи, что порождает жеманство.

Есть и другой класс стихотворений — их весело (это лучшее слово) читать и еще лучше петь. Застольная песня Западного Сассекса, представляющая собой довольно прозрачную реминисценцию знаменитой песни Стила, пожалуй, наиболее известна, но отнюдь не лучшая. (Впрочем, это прекрасный путеводитель по пиву Западного Сассекса.) Мы отдали бы это первенство песне из Четырех людей, которая начинается так:

"On Sussex hills where I was bred,

When lanes in autumn rains are red,

When Arun tumbles in his bed

And busy great gusts go by;

When branch is bare in Burton Glen

And Bury Hill is a whitening, then

I drink strong ale with gentlemen;

Which nobody can deny, deny,

Deny, deny, deny, deny,

Which nobody can deny."

Однако здесь нам следует говорить, поскольку объем ограничен, не об этих спорадических и несущественных достоинствах, а об единичных и восхитительных удачах — ибо таковыми они кажутся, — которые делают мистера Беллока подлинным поэтом.

Одна из них — хорошо известная, входящая во все антологии Южная страна; другая — пассаж из преимущественно юмористического сочинения под названием Посвятительная ода, который мы цитировали в другом контексте; еще два встречаются в Четырех людях. Все они касаются мест и сельской местности, все они проникнуты меланхолией и выражают вполне человеческую грусть, которая обычно сопутствует радости общения с друзьями и любви к родному дому.

Такая строфа, воспевающая Сассекс, одухотворена, печальна и изящна:

"But the men that live in the South Country

Are the kindest and most wise.

They get their laughter from the loud surf,

And the faith in their happy eyes

Comes surely from our Sister the Spring

When over the sea she flies;

The violets suddenly bloom at her feet,

She blesses us with surprise."

Ритм, на первый взгляд зыбкий, но на деле весьма точный, один лишь отражает в этой строфе ту грусть, которая в других частях поэмы выражена более прямо. Это тонкий, наивный ритм, как нельзя лучше подходящий к непринужденным и простым словам (или, возможно, даже диктующий их).

То же настроение, тот же ритм повторяются в стихотворении из Четырех людей:

"The trees that grow in my own country

Are the beech-tree and the yew;

Many stand together,

And some stand few.

In the month of May in my own country

All the woods are new."

Но вершина этих стихов достигается в другом произведении из той же книги. Он искусно вплел его в описание того, как оно создавалось, чтобы иметь возможность усыпать подступы к нему отдельными строками и фрагментами, которые он не смог использовать, но которые были слишком хороши, чтобы пропасть. Само стихотворение звучит так:

"He does not die that can bequeath

Some influence to the land he knows,

Or dares, persistent, interwreath

Love permanent with the wild hedgerows;

He does not die but still remains

Substantiate with his darling plains.

The spring's superb adventure calls

His dust athwart the woods to flame;

His boundary river's secret falls

Perpetuate and repeat his name.

He rides his loud October sky:

He does not die. He does not die.

The beeches know the accustomed head

Which loved them, and a peopled air

Beneath their benediction spread

Comforts the silence everywhere;

For native ghosts return and these

Perfect the mystery in the trees.

So, therefore, though myself be crosst

The shuddering of that dreadful day

When friend and fire and home are lost

And even children drawn away—

The passer-by shall hear me still,

A boy that sings on Duncton Hill."

Оно более крепкого покроя, чем остальные стихи, и в некотором роде является их кульминацией, поскольку выражает то же самое чувство. По сути, это финальное движение книги, повествующей в первую очередь о любви к Сассексу, а также об общем чувстве привязанности к собственной родине. С этим чувством, как и со всеми сильными привязанностями, смешана меланхолия: с ним неразрывно связана любовь к друзьям, страх разлуки с ними и сожаление о неизбежности подобного исхода.

В этих немногих, лучших своих стихах мистер Беллок, кажется, выразил это настроение до конца и тем самым продемонстрировал — как мы уже сказали, будто случайно, — непреходящее и фундаментальное настроение. Мы были вынуждены критиковать его поэзию примерно так же, как он критиковал поэзию других, то есть отрывками и без непрерывности. Но здесь мы коснулись вещи, смутное существование которой также обозначили, — тайного корня, доказывающего, что его поэзия является подлинным и естественным порождением той почвы, из которой выросли остальные его сочинения.

ГЛАВА V

ИССЛЕДОВАТЕЛЬ ВОЕННЫХ ВОПРОСОВ

Наиболее важные труды мистера Беллока о войне можно найти в изданиях Лэнд энд уотер, Иллюстрейтид сандэй геральд и Пирсонс мэгэзин. К ним следует добавить серию его книг, из которых пока появилась лишь одна — Общий очерк европейской войны. Его серия статей в Пирсонс мэгэзин также была переиздана отдельной книгой под названием Две карты.

Из них публикации мистера Беллока в Лэнд энд уотер представляют в настоящее время наибольшую важность. С самых ранних этапов войны мистер Беллок еженедельно публиковал статьи в Лэнд энд уотер. Какова природа этих публикаций? Во-первых, это комментарий к текущим событиям кампании. Сам мистер Беллок, когда его недавно призвали защитить свою работу, весьма скромно (как нам кажется) заявил: «Моя работа... есть не что иное, как попытка дать неделю за неделей — ценой, смею гордиться, огромных затрат времени и энергии — объяснение происходящего. Есть много людей, которые могли бы делать то же самое. Так получилось, что я специализируюсь на военной истории и проблемах и теперь беру на себя смелость с полным комплектом карт делать для других то, на что у них нет времени и возможностей из-за их собственных занятий».

С частью этого описания мы можем горячо согласиться; с остальным придется не согласиться. Мы согласны с мистером Беллоком, когда он говорит, что его труд выполняется «ценой очень больших затрат времени и энергии». Возможно, найдутся те, кто усомнится в истинности этого утверждения. Несомненно, существует значительная часть публики, которая, будучи сбита с толку цинизмом и недоверием к газетам и журналистам, порожденными определенным сегментом нашей прессы, пришла к выводу, что все газетные сообщения о войне ненадежны, а писания так называемых «экспертов» — не более чем пустословие, предпринимаемое в надежде повысить тираж газеты, в которой они появляются, а не донести правду. Если же какой-то читатель склонен причислить мистера Беллока к подобным обличителям и сомневаться в том, что его еженедельные комментарии в Лэнд энд уотер пишутся, как он выражается, «ценой очень больших затрат времени и энергии», пусть он обратится к одной из перепечатанных в Две карты статей мистера Беллока под названием «Чему верить в военных новостях».

В этой статье мистер Беллок задается вопросом: «Как простому человеку отличить в новостях о войне правду от лжи и прийти к здравому суждению?» Его ответ на этот вопрос таков: «Во-первых, основой всякого здравого суждения являются официальные коммюнике, читаемые с помощью карты». И к этому он добавляет следующее объяснение:

Когда я говорю «официальные коммюнике», я имею в виду не только коммюнике британского правительства и даже не только союзников, но всех воюющих сторон. Вы просто беспристрастно читаете коммюнике австро-венгерского и германского правительств наряду с сообщениями британского кабинета и его союзников, иначе вы непременно упустите истину. Данным заявлением я вовсе не утверждаю, что каждое правительство одинаково точно и тем более одинаково полно в своем изложении; я лишь говорю, что без сравнения всех подобных заявлений у вас будут крайне несовершенные свидетельства — точно так же, как в суде вы располагали бы весьма скудными данными, если бы слушали только обвинение и отказывались выслушать защиту.

Затем мистер Беллок переходит к демонстрации того, какие черты общие для всех официальных коммюнике, после чего обрисовывает специфические особенности коммюнике каждого воюющего государства. Несмотря на то что в тексте нет ни одного лишнего предложения, эта краткая сводка его собственных открытий занимает семь страниц. Заключительное предложение статьи гласит: «Тем не менее, если вы не следите довольно регулярно за прессой всех воюющих наций, у вас сложится лишь весьма несовершенное представление о войне в целом».

Это сопоставление коммюнике воюющих сторон, которое, как видно из этих страниц, является непростой задачей, закономерно составляет лишь малую часть работы мистера Беллока; так что дальнейшие доказательства его утверждения о том, что его труд требует затрат больших времени и энергии, вряд ли нуждаются в предъявлении.

Этот беглый взгляд на характер труда мистера Беллока также послужит тому, чтобы подчеркнуть момент, в котором мы расходимся с его собственным описанием своей работы. Если бы, скажем, управляющий банком, которого можно считать типичным гражданином с изрядным запасом интеллекта и досуга, перенял и добросовестно выполнял методы, описанные в этой статье и найденные самим мистером Беллоком необходимыми, он бы наверняка обнаружил, что все его свободное время поглощено ими. По крайней мере в этой части мы могли бы согласиться с мистером Беллоком, когда он говорит о себе: «Я... беру на себя смелость... делать для других то, на что у них нет времени и возможностей из-за их собственных занятий». Но наш управляющий банком, завершив долгий процесс просеивания тех единственных военных новостей, которым можно верить (а преуспеть в этом он смог бы, заметим, исключительно с помощью мистера Беллока), все равно, по всей вероятности, оказался бы не в состоянии постичь полный смысл и значение этих новостей. Для этого ему потребовалось бы то, чего у него, как и у большинства англичан, нет и на приобретение чего у него ушли бы годы, а именно — знание военной истории и военной науки.

Таким образом, мы видим, что мистер Беллок в своем еженедельном комментарии в Лэнд энд уотер делает для других не просто то, «на что у них нет времени и возможностей из-за их собственных занятий», но то, чего они не смогли бы сделать сами, даже если бы обладали и временем, и возможностями.

Для выполнения этой задачи он обладает исключительной квалификацией. В своих статьях о войне мистер Беллок действительно выступает экспертом в подлинном значении этого заезженного слова. В уже процитированном абзаце он говорит о себе: «Так получилось, что я специализируюсь на военной истории и проблемах». Это опять-таки слишком скромная оценка фактов. Он сделал гораздо больше, чем просто специализировался на военной истории; он отвел военной истории ее истинное место по отношению к другим отраслям истории. Изучение истории в настоящее время специализировано. Мы подразделяем ее различные аспекты, классифицируем факты и говорим об истории конституционной, экономической, церковной, военной и так далее. И вот мистер Беллок в дополнение к изучению всех исторических ветвей не просто занялся специальным исследованием военной истории, но осознал и доказал — полнее любого другого историка, — какое колоссальное значение имеет изучение военной истории в ее связи с другими областями исторической науки, такими как конституционная и экономическая. «Писать о военном аспекте любого движения, — говорит он, — невозможно иначе как рассматривая этот аспект в качестве живой части целого; настолько дело войны вплетено в национальную жизнь».

В этих словах — «настолько дело войны вплетено в национальную жизнь» — мистер Беллок прекрасно выразил свое понимание войны как одного из важнейших факторов в человеческих событиях. В соответствии с такой позицией мистер Беллок показал нам то, чего до него не прояснил ни один историк, а именно: что Французская революция, «больше чем любой другой период нового времени, вращается вокруг своей военной истории и объясняется ею». В предисловии к своему краткому исследованию Французская революция содержится следующий пассаж:

Читателю, интересующемуся этим важнейшим событием, следует также уловить (и ему лишь слишком редко предоставляется возможность уловить) его военный аспект; и эта трудность проистекает из двух причин: во-первых, историки, даже признавая значимость военной стороны какого-либо прошлого движения, пренебрегают военным аспектом и считают достаточным рассказывать об отдельных победах и генеральных сражениях. Военный аспект любой эпохи заключается не в них, а в тех кампаниях, составными частями которых сражения, сколь бы решительными они ни были, являются лишь эпизодами. Иными словами, чтобы постичь военный период, читатель должен уловить движение и замысел армий, а они обычно ему не преподносятся. Во-вторых, историк, сколь бы живым ни было его понимание военных дел, слишком редко представляет их как часть общей обстановки. Он превращает свой рассказ либо в историю войн, либо в историю гражданского развития, и читатель не видит, как эти две стороны соединяются.

В этом коротком отрывке мы бросаем взгляд не только на отношение мистера Беллока к военной истории, но и на его метод работы с ней; и поскольку этот аспект труда мистера Беллока имеет столь принципиальное значение, мы можем позволить себе процитировать пассаж, который начинается на странице 142 книги Французская революция и столь ярко освещает как позицию мистера Беллока, так и его метод:

Революция никогда не достигла бы своей цели; напротив, она привела бы к не менее чем бурной реакции против тех принципов, которые зрели до ее начала и которые она увенчала триумфом, если бы армии революционной Франции не преуспели на поле боя; однако уразумение этого простого исторического факта, я имею в виду успех революционных армий, к сожалению, задача не из легких.

Все мы знаем, что по сути Революция в целом преуспела в навязывании своего взгляда Европе. Все мы знаем, что из этого успеха, как из зародыша, выросло и продолжает расти современное общество. Но природа, причина и масштабы того военного успеха, который единственный сделал это возможным, широко игнорируются и еще шире неверно истолковываются. Ни одно другое выдающееся военное предприятие, достигшее своей цели, не завершалось в истории военным поражением — однако именно это произошло с революционными войнами. После двадцати лет наступления, в ходе которого идеи Революции сеялись по всей западной цивилизации и успели пустить корни, армии Революции угодили в грандиозную ловушку или просчет русской кампании; за этим последовало решительное поражение демократических сил под Лейпцигом, а великолепная стратегия кампании 1814 года и блестящий всплеск так называемых Ста Дней лишь подчеркнули всю полноту кажущегося провала. Ибо за той мастерской кампанией последовало первое отречение Наполеона, а этот блестящий подъем завершился Ватерлоо и крушением французской армии. Когда мы рассматриваем распространение греческой культуры на Восток посредством параллельного военного триумфа Александра или завоевание Галлии римскими армиями под началом Цезаря, мы сталкиваемся с политическими феноменами и политическим успехом, которые ничуть не ярче успеха Революции. Революция совершила мечом не меньше, чем Александр или Цезарь, и столь же неизбежно принудила Европу к одной из ее величайших трансформаций. Но тот факт, что эту грандиозную историю можно дочитать до конца, ознаменованного поражением, смущает умы исследователей.

Опять же, элемент, пагубный для любого точного изучения военной истории, — приписывание гражданских добродетелей и мотивов — проникает в сознание читателя с фатальной легкостью при изучении им революционных войн.

Его искушает соблазн приписать энтузиазму войск, более того, самому политическому движению некую чудодейственную силу. Он склонен использовать по отношению к революционным победам слово «неизбежные», которое, если и применимо когда-либо к осмысленным, волевым и сознательным действиям людей, то уж точно меньше всего подходит людям, выступающим в роли солдат.

Есть три момента, которые мы должны тщательно держать в уме, когда рассматриваем военную историю Революции.

Во-первых, тем, что она увенчалась успехом: Революция, если рассматривать ее как политический мотив ее армий, победила.

Во-вторых, тем, что она преуспела благодаря тем воинским качествам и условиям, которые сопутствовали твердым убеждениям и гражданскому энтузиазму того времени, хотя вовсе не обязательно должны были сопутствовать им.

В-третьих, тем, что элемент случайности, который любой мудрый и благоразумный аналитик в очень большой степени признает во всех военных делах, сыграл на руку Революции в критические моменты ранних войн.

Читателю, который желает поближе познакомиться с этой стороной творчества мистера Беллока — а это сторона, как уже говорилось, первостепенной важности, — достаточно обратиться к немногим страницам книги «Французская революция», где он найдет исчерпывающие доказательства не только понимания мистером Беллоком важности военной истории, но и его обширных познаний в военной науке; то же самое можно сказать и о тех небольших книгах, которые мистер Беллок время от времени публиковал о некоторых выдающихся сражениях прошлого, таких как «Бленхейм», «Мальплаке», «Ватерлоо», «Креси» и «Туркуэн».

Очевидно, таким образом, что мистер Беллок обладает особыми преимуществами в деле, которое масса английской публики совершенно не способна взять на себя, а именно тем, что он сочетал долгое и внимательное изучение военной истории с глубокими техническими знаниями в области военной науки.

В дополнение к этой главной и существенной квалификации он обладает в результате своих занятий и опыта другими, второстепенными и вспомогательными, хотя и весьма необходимыми качествами. В этой войне, как и во всех войнах прошлого, рельеф местности и усталость людей являются двумя важнейшими факторами; и мистеру Беллоку чрезвычайно помогает стремление точно оценить эти факторы благодаря знаниям, приобретенным в ходе многолетних занятий топографией и практического опыта службы в рядах французской армии.

На последнем обстоятельстве не стоит слишком сильно настаивать, хотя игнорировать его полностью было бы столь же глупо, сколь и преувеличивать его важность. Пожалуй, лучше всего мы сможем оценить его значение, сказав, что мистер Беллок уже более двадцати лет располагает определенными знаниями, которые подавляющее большинство англичан приобрело лишь за последний год. Более двадцати лет назад он усвоил элементарные правила военной организации и обычные факты армейской жизни, которые являются общеизвестными в странах с всеобщей воинской повинностью. В Англии мы оставались в неведении относительно этих фактов. Многие из нас узнали о них впервые с августа 1914 года; многие же, хотя и пришли к осознанию их, так никогда и не узнают. В отрывке из «Общего очерка Европейской войны», в котором мистер Беллок обнажает «фундаментальный контраст между современным германским военным складом ума и извечными традициями французской службы», хотя он и задействует множество сведений, приобретенных, несомненно, в более поздние годы, сквозь текст явственно просвечивают воспоминания о раннем опыте.

Этот контраст, [говорит он,] проявляется во всем: от тактических деталей до крупнейших стратегических замыслов, и от вещей столь туманных и общих, как тон военных сочинений, до вещей столь конкретных, как обучение новобранца в казарме. Немецкого солдата учат — или учили — тому, что победа неизбежна и будет столь же стремительной, сколь и триумфальной; французского солдата учили, что его ждет тяжелое и сомнительное испытание, долгое испытание, в котором он подвергается страшному риску поражения и в котором ему, возможно, придется даже в случае победы измотать своего врага проявлением величайшей стойкости.

Никакой пользы не принесет вдаваться здесь в подробности характера службы мистера Беллока во французской армии. Однако в книге «Путь в Рим» встречается короткий отрыв, который слишком интересен и забавен, чтобы его не процитировать. Прибыв в Туль, мистер Беллок вспоминает маневры 1891 года:

Ибо в той славной и утомительной великой игре было задействовано две дивизии и более полутора сотен орудий — если быть точным, 156, — и одно из них (шестое орудие десятой батареи восьмого... интересно, где вы все теперь? Полагаю, я больше вас не увижу, но вы были лучшими товарищами на свете, мои друзья) велось тремя ездовыми, из которых я был средним и худшим, имея в своем послужном списке (livret) пометку «Conducteur médiocre».

В книге «Холмы и море» мистер Беллок говорит:

Во французской артиллерии существует максима... гласящая, что переддок (а следовательно, и лошадей) следует нагружать только полезными вещами; а поскольку артиллеристы нужны лишь для того, чтобы стрелять из орудий, их не перевозят иначе как в бой или когда требуется особая быстрота передвижения... Но на марше мы (имея в виду французов) отправляем артиллеристов вперед, и не только артиллеристов, но и резерв ездовых. Мы отправляем их вперед за час или два до выступления орудий; мы догоняем их с орудиями в пути; они выстраиваются вдоль дороги, чтобы пропустить нас, и обычно отдают нам честь в знак формальности и церемонии. Затем они прибывают в город на привал через час-два после того, как туда добрались мы.

Но куда более жизненный интерес представляет тот огромный запас специальных знаний, который мистер Беллок накопил, предаваясь своим пристрастиям к путешествиям и топографии. Свидетельств этих знаний в трудах мистера Беллока столь много и они столь убедительны, что цитировать их здесь вволю столь же излишне, сколь и невозможно. Подробный разбор книг мистера Беллока о путешествиях читатель найдет в другой главе; если какое-то положение и нуждается здесь в особом подчеркивании, так это то, что мистер Беллок прежде всего рассматривает любую местность, через которую проходит, с военной точки зрения. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно совершить с мистерым Беллоком поездку на автомобиле по какой-нибудь части его родного графства Сассекс. Шагает ли он пешком по дамбам и тропинкам или мчится по железнодорожным путям, он не может проехать по сколько-нибудь значительной полосе земли, не размышляя о тех возможных преимуществах, которые та или иная форма рельефа могла бы предоставить противоборствующим армиям. Будет справедливо сказать, что этот вопрос — если можно так выразиться — стоял на первом месте в сознании мистера Беллока во время каждой сколько-нибудь протяженной поездки, предпринятой им в Южной, Западной или Восточной Европе. Было бы неверно воображать, будто главным мотивом всех путешествий мистера Беллока было исключительно военное созерцание местности, но справедливо будет сказать, что чуть ли не первый вопрос, который задает себе мистер Беллок, попадая на незнакомую ему полосу земли, и вопрос, который он снова и снова задает себе, пересекая эту землю, звучит так: «Как естественный рельеф этой местности помог бы или помешал современной армии, наступающей или отступающей через нее?» Что крупные пространства суши, в частности во Франции и Бельгии, посещались мистерым Беллоком с определенной целью — рассмотреть их с чисто военной точки зрения, — почти излишне утверждать; любой читатель, который заглянет на страницы «Французской революции», «Бленхейма» или «Ватерлоо», неизбежно поймет это сам. Здравый смысл, поистине, играет огромную роль в изучении истории мистером Белллоком. Он считает практически обязательным, чтобы историк, желающий описать ход великого сражения прошлого, был в состоянии достоверно реконструировать условия, в которых эта битва велась. Сам мистер Беллок разрешил давний спор о том, почему пруссаки не пошли в атаку при Вальми, посетив поле боя в тех же условиях, которые были во время сражения, и обнаружив, что атаковать они не могли.

Благодаря огромному запасу знаний, приобретенных таким образом, мистер Беллок обладает преимуществом при освещении настоящей войны, которое невозможно переоценить. Описывая местность, на которой разворачиваются сегодняшние кампании, он пишет не о той земле, какой видит ее на карте. Для него эта земля — не то же самое, что для большинства англичан: не конгломерат пятен, кое-где густо, а кое-где слабо заштрихованных, состоящий из больших и малых точек, соединенных и пересеченных практически бессмысленным лабиринтом тонких и толстых линий. Для него эта земля — холмы и долины, леса и поля, реки и болота, реальные вещи, которые он видел и среди которых ходил. В качестве примера мы можем привести его описание линии Аргоннского леса, которое содержится на странице 157 «Французской революции»:

Аргоннский лес представляет собой длинную, почти прямую цепь холмов, тянущуюся с юга на север, с большим отклонением к западу.

Их почва — глина, и хотя высота холмов составляет всего триста футов над уровнем равнины, их эскарп, или крутой склон, обращен на восток, откуда можно ожидать вторжения. Они густо поросли лесом, их ширина составляет от пяти до восьми миль, запасы воды в них плохие, во многих местах непригодные для питья; человеческое жилье с его запасами для армий и дорогами чрезвычайно редко. Необходимо настаивать на всех этих деталях, поскольку большинству читателей-штатских трудно понять, каким грозным препятствием для наступающей армии может стать столь сравнительно незначительная деталь пейзажа. Для пушек, повозок и, следовательно, продовольствия и боеприпасов армии вторжения было совершенно невозможно пройти через лес по размокшей глинистой почве той дождливой осенью повсюду, кроме как там, где существовали надлежащие дороги. Их можно было обнаружить лишь там, где через горную цепь проходил некий естественный перевал.

Таких проходов существовало всего три, и по сей день при пересечении этих холмов выбор невелик.

С этим отрывком можно сопоставить замечательное описание местности, данное мистером Беллоком в его статье «Великое наступление» в номере газеты «Лэнд энд уотер» от 2 октября 1915 года. Описывая главное движение в Шампани, он отмечает, что французы наступали на фронте в семнадцать с половиной миль от деревни Оберив до торгового местечка Виль-сюр-Турб. Он продолжает:

Первая линия обороны противника в этом районе по большей части следует по гребню... Эта гряда не является ровной, и далеко не вся она была занята немецкими укреплениями. Местами она была захвачена французами во время их операций в феврале прошлого года и удерживается с тех пор. В общем и целом ее вершины почти достигают или едва превосходят 200-метровую изолинию над уровнем моря, но вся эта местность расположена так высоко, что подобная высота означает всего-навсего 150-200 футов над уровнем воды тех или иных илистых ручейков, текущих в складках местности. Это меловая страна, но не сухая меловая земля, поросшая дерном, подобная холмам английского Даунса; скорее это мел, смешанный с глиной, что затрудняет движение после дождя. Именно на этой почве восточнее происходило сражение при Вальми — бой, во многом предопределенный негодным характером влажной почвы. С другой стороны, это почва, которая быстро сохнет. Местность в целом поразительно открыта. Здесь нет живых изгородей, и передвижение войск прикрывают лишь рассеянные, не редкие плантации сосен и лиственниц, не достигающие большой высоты. С любого наблюдательного пункта на протяжении семнадцати миль линии пейзаж предстает перед вами как единое целое. Это полная противоположность тому, что называют «слепой страной». На востоке, справа от французских позиций, вдоль горизонта тянется низкая, ровно поросшая лесом гряда Аргоннского леса, поднимающаяся непосредственно за Виль-сюр-Турб. Далеко на востоке, слева, в ясную погоду можно различить огромный массив Реймского собора, возвышающийся над городом.

Это колоссальное преимущество, которым он обладает, вскользь упоминается мистером Беллоком во «Введении к Общему очерку Европейской войны», где он говорит:

Возможно даже — в тех случаях, когда писатель видел землю, на которой велись сражения (а многое из этого знакомо автору), — описать эту землю читателю так, чтобы он в некотором роде смог сам увидеть атмосферу и пейзаж, на фоне которых разворачивались события: благодаря этому, лучше чем при помощи любого другого метода, происходящее станет для него реальностью.

В связи с этими особыми и весьма специализированными качествами, которыми мистер Беллок обладал до войны, пожалуй, следует учесть и два других качества более общего характера. Первое из них — это очень долгая и тщательная подготовка, которой потребовали его ученые занятия в области беспристрастного исследования доказательств. За годы исторических изысканий он научился тщательно отделять веские доказательства от слабых и строить свои суждения исключительно на тех свидетельствах, которые можно считать абсолютно надежными. Беглый взгляд на страницы «Дантона» и самое поверхностное ознакомление с некоторыми сносками в этой книге не оставят у читателя никаких сомнений на этот счет. С годами эта тщательная практика естественным образом перерастает в привычку; и ценность такой привычки при рассмотрении сообщений о боевых действиях и статистики пленных или личного состава легко понять.

Вторым из этих двух общих качеств, которые мы должны приписать мистеру Беллоку, является тот факт, что он предвидел саму возможность этой войны. Европа, утверждает мистер Беллок, покоится на фундаменте национальности. Интернационализм, выражается ли он в финансовых синдикатах Капитализма или во всемирном братстве Социализма, становится возможным лишь благодаря гармонии воль великих европейских наций. Если же конфликт воли не просто существует, но выливается в открытое столкновение в виде войны, интернационализм, несмотря на всю свою внешнюю мощь, неминуемо летит к чертям, и древние основы, на которых покоится Европа, обнажаются с пронзительной очевидностью. Подобный конфликт воль мистер Беллок всегда видел между Пруссией и остальными нациями Европы. Его знание их истории и характера привело его много лет назад к тому представлению о пруссаках, которое эта война показала истинным и которое сегодня мы находим выраженным повсеместно с поразительной мудростью после события. Этот взгляд заключается в полном признании того, что прусский дух, «душа Пруссии в ее международных отношениях», выражен в так называемой «Фридерицианской традиции», которую мистер Беллок изложил в следующих выражениях:

Король Пруссии должен делать все, что может показаться полезным для блага Прусского королевства среди наций, вопреки любым европейским конвенциям, любым традициям христианского мира или даже тем более широким и общим конвенциям, которые определяют международное поведение других христианских народов.

Мистер Беллок далее поясняет эту традицию, говоря:

Например, если возникла конвенция международной морали — как она возникла весьма прочно и соблюдалась вплоть до недавнего времени, — согласно которой военные действия не должны начинаться без официального объявления войны, то «Фридерицианская традиция» пошла бы наперекор этому и гласила бы: «Если в конечном счете Пруссии будет выгодно напасть без объявления войны, то этой конвенцией можно пренебречь».

Или же, опять-таки, договоры, торжественно ратифицированные между двумя правительствами, обычно считаются обязывающими. И конечно, нация, которая никогда не соблюдала такой договор, оказалась бы в положении, при котором заключать какие-либо договоры вообще стало бы невозможно. И все же, если на основе смутного расчета человеческой памяти, остроты момента, конечной выгоды и так далее Пруссии выгодно нарушить столь торжественный договор, то подобный договор следует нарушить.

К этому он добавляет:

Эта доктрина «Фридерицианской традиции» не означает, что прусские государственные деятели злонамеренно творят зло, будь то в актах жестокости или в актах измены и вероломства. Она означает, что всякий раз, когда они сталкиваются с дилеммой: «Должен ли я сделать вот это, что выгодно моей стране, но противоречит европейской и общечеловеческой морали, или вон то, что согласуется с этой моралью, но невыгодно моей стране?» — они выбирают первое, а не второе.

Что эта традиция не просто существовала, но была главенствующим фактором в прусской внешней политике, мистер Беллок понял уже давно; в то же время он прекрасно осознавал те безумные иллюзии относительно самих себя, которыми страдают пруссаки и значительная часть немецкоязычного населения, — иллюзии, которые неизбежно привели немецкую национальную волю к столкновению с волей других европейских наций. Доказательства того, что мистер Беллок давно придерживался этого взгляда на Пруссию, может найти любой читатель его эссе, в то время как отрывок из книги «Мария-Антуанетта» представляет особенную проницательность:

Для наиболее плачевных форм восстания против цивилизованной морали характерно то, что они берут начало либо в расе, навсегда чуждой (хотя и присутствующей в) единству Римской империи, либо в тех варварских провинциях, которые были приняты в европейскую систему после падения Рима и которые по большей части вкусили лишь мимолетное и зыбкое видение Веры между своим запоздалым обращением и расколом шестнадцатого века. Пруссия принадлежала к числу последних, и вместе с Пруссией — Фридрих. Сегодня его преемники и их советники, пытаясь оправдать этого человека, по-прежнему вынуждены игнорировать европейскую традицию чести. Но к этому его преступлению, разделу Польши — зародышу всего того международного недоверия, которое вылилось в невыносимое вооруженное напряжение нашего времени, — добавляется еще одно свойство, неизменно присущее злодеяниям, когда таковые являются одновременно и нецивилизованными. Это была глупость. С ней была связана та же глупость, которая сопровождала любой бунт против исторической совести Европы: подобное ослепление способно лишь разрушать, оно не обладает постоянным созидательным духом, и раздел Польши остался специфическим и нарастающим проклятием для его зачинщиков в Пруссии...

В христианской истории, хотя она и изобилует совпадениями или умыслом, нет более яркого примера подобающим образом вознагражденного греха, чем та угроза, которую представляет сегодня польская нация для Гогенцоллернов. Даже их наследственная болезнь, достигшая своего апогея в нынешнем поколении, оказалась не столь верной карой для рода Фридриха, как потомки тех, чью страну он уничтожил. Экономическая случайность рассеяла их по всему владениям прусской династии; они повсюду являются источником возрастающей опасности и недоброжелательства. Их представительная сила значительно возрастает. Они принуждают правительство к отвратительным варварствам, которые уже пробуждают сознание Европы. В недалеком будущем они станут причиной гибели той семьи, которой изначально был обязан своим появлением раздел Польши.

Для мистера Беллока, придерживавшегося такого взгляда на Пруссию, было очевидно, что конфликт воль между Пруссией и другими нациями неминуемо станет настолько ожесточенным, что когда-нибудь приведет к войне.

Кратко резюмируя, можно сказать, что мистер Беллок в своем еженедельном комментарии в газете «Лэнд энд уотер» взял на себя и ведет с самого начала войны задачу, которую подавляющее большинство английской публики совершенно не способно решить самостоятельно. Он обладал квалификацией для выполнения этой задачи и получил возможность осуществлять ее благодаря тому, что сочетал глубокое изучение военной истории с точным знанием военной науки; благодаря знаниям, почерпнутым из практического опыта армейской службы; благодаря широкому знакомству с обширными просторами земли, приобретенному в ходе удовлетворения своих пристрастий к путешествиям и топографии; благодаря долгой и тщательной подготовке, пройденной им в беспристрастном исследовании доказательств; и, наконец, благодаря тому факту, что он издавна предвидел возможность этой войны.

С этим кратчайшим резюме полезно сопоставить собственное резюме мистера Беллока, уже процитированное в начале этой главы. В нем он говорит: «Моя работа... есть не более чем попытка давать неделю за неделей — ценой, я с гордостью могу сказать, огромной траты времени и энергии — объяснение того, что происходит. Есть много людей, которые могли бы делать то же самое. Так получилось, что я специализировался на военной истории и проблемах и берусь теперь, имея полный комплект карт, делать для других то, на что у них нет времени и возможностей из-за их собственных занятий».

ГЛАВА VI

МИСТЕР БЕЛЛОК И ВОЙНА

Сопоставив эти два резюме, мы предоставим читателю самому составить собственное мнение о характере труда мистера Беллока и о той квалификации, с которой он за него берется. Остается определить степень успеха, сопутствующего «попытке мистера Беллока дать объяснение происходящего». «Есть много людей, — говорит он, — которые могли бы делать то же самое». В этом пункте мы не можем спорить с мистером Беллоком. Он, возможно, знает их: мы — нет. Что нам действительно известно, так это то, что существует множество людей, пытающихся делать то же самое. Сказав это, мы вовсе не желаем умалить ни достоинств отдельных лиц, ни всего класса тех мужественных джентльменов, среди которых самыми известными, пожалуй, являются полковник Репингтон и полковник Мод, которые стремятся — и, верим мы, искренне стремятся — предоставить читателям различных газет разумное объяснение путей, избранных различными кампаниями. Мы также не считаем их в какой-либо мере подражателями мистера Беллока. Мы лишь утверждаем, что ни один из них не достигает своей цели так близко, как достигает своей мистер Беллок. Не следует понимать это так, будто ход событий доказывал правоту мистера Беллока чаще, чем правоту его современников, хотя, если бы было возможно собрать все необходимые доказательства, подобное утверждение, вполне возможно, могло бы оказаться верным. Скорее, это утверждение следует понимать в том смысле, что ни один еженедельный комментарий о войне, регулярно публикуемый в каком-либо журнале или газете, не обнаруживает достоинств беспристрастной честности, детального объяснения и ясного изложения в столь яркой степени, в какой это свойственно еженедельному комментарию мистера Беллока в газете «Лэнд энд уотер».

Если бы возникла необходимость привести тому доказательства, было бы достаточно взглянуть на огромную пропасть, лежащую между тиражом «Лэнд энд уотер» и любого другого еженедельного журнала той же стоимости. Однако гораздо полезнее осознать, как и почему мистер Беллок превосходит своих современников, чем тратить время и пространство на доказательство того, что и так является общепризнанным фактом. Две выдающиеся черты труда мистера Беллока в «Лэнд энд уотер» — две наиболее заметные черты, как выяснится по ходу этой книги, всего его творчества — это его свирепая искренность и изумительная ясность. В отношении первой характеристики мы готовы поверить, что его достойные современники равны ему, хотя и не могут превзойти его. Предположим даже — хотя мы не находим тому никаких признаков, — что они равны ему в том необычайном сочетании качеств, приобретенных благодаря учебе, путешествиям и опыту, которым, как мы видели, он обладает. Даже тогда, при условии равенства всех остальных факторов, они далеко отстают от него в этом качестве ясности.

Это не просто дар журналиста излагать вещи простым языком. Это дар латинских рас, дарованный мистеру Беллоку при рождении: это горнило мысли, в котором мистер Беллок выковал свой прозаический стиль в тонко настроенный инструмент.

Часто говорят, что две главные трудности в жизни — это, во-первых, мыслить точно и, во-вторых, придавать своей мысли точное выражение. Уделом большинства людей является знание того, что они хотят сказать, но неспособность выразить это. Многие люди стесняются выражать свои мысли из-за вполне реального, но неопределенного чувства, что их мысли, будучи подлинными и здравыми в их сознании, при выражении неким удивительным образом становятся ненастоящими и несостоятельными. Что такое странное преображение происходит, известно нам всем; газетные репортеры несут неоспоримые доказательства этого в своих блокнотах. Поистине, немногие публичные ораторы осознают, как глубоко они обязаны репортерам, которые обучены искусству воспроизводить в своих отчетах и доносить до публики не то, что сказал оратор, а то, что он намеревался сказать. И это странное преображение наших мыслительных процессов в ходе их выражения из реальности в нереальность, из смысла в бессмыслицу; этот разрыв между мыслью и языком; эта немощь, которой страдаем мы все, но которую так немногие из нас преодолевают, столь распространенная среди людей, что она почти оправдывает насмешку: «Язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли», — все это, разумеется, проистекает исключительно из несостоятельности нашей способности к самовыражению. Оратор или писатель велик настолько, насколько его способность к выражению приближается к совершенству.

В зависимости от того, довольствуемся ли мы чтением в печати того, что говорит писатель, и не находим ли нужным читать между строк то, что он намеревался сказать, мы можем считать его обладающим ясностью мысли и ясностью стиля.

Многие идеи, эмоции и действия, которым мистер Беллок дал выражение в своих эссе, являются столь сокровенной частью коллективного опыта человека, что позволяют каждому из нас убедиться: он визуализировал и выразил их с точностью; и тем самым осознать, что он обладает в своем стиле чудесным инструментом.

С помощью этого инструмента, как было сказано, он может обнажить технические детали сражения или движения человеческого сердца. Насколько велика мощь этого инструмента, ни в коем случае не поддается проверке столь всеобщим образом, как тогда, когда мы видим его примененным к фактам, как в сочинениях мистера Беллока о войне, которые предполагается рассмотреть в этой главе. Но прежде чем мы приступим к разбору характера и влияния этих сочинений, неплохо было бы подчеркнуть их важность как образца стиля.

В своих трудах о войне, и особенно в еженедельной хронике в «Лэнд энд уотер», мистер Беллок не выражает собственные взгляды или идеи; он не пишет в поддержку какого-то тезиса или аргумента; он констатирует факты. Он излагает факты военной науки, которые можно найти в сотне книг, бок о бок с фактами войны, которые можно обнаружить в тысяче официальных коммюнике; и он излагает оба ряда фактов так, чтобы один ряд объяснял другой и чтобы оба они были легко понятны. Мистер Беллок способен добиться этого исключительно благодаря своему осодому дару ясного выражения.

Не только в этом отношении, но и совершенно одиноко в этом отношении мистер Беллок возвышается над другими современными авторами, пишущими о войне. Он умеет объяснять так, как они никогда не смогут; толковать так, как они никогда не смогут; описывать так, как они никогда не смогут. Его смысл ясен в печати, в то время как их смысл приходится читать между строк. Он делает так, что понимают его, в то время как мы должны сами заставлять себя понимать их.

Это великая сила, которая привела к расцвету все остальные его способности. Мы не думаем, что «есть много людей, которые могли бы делать то же самое».

То, что эта великая сила, сколь бы грандиозной она ни была, страдает недостатками на практике, к сожалению, верно. Эти слабости проистекают главным образом из столкновения всесокрушающей честности мистера Беллока с циничным отношением к газетам в целом, которое породили в публике новейшие методы журналистики. Было время в истории журналистики, когда ошибаться было преступлением. На место слова «неправильный» современная журналистика поставила слово «скучный». В последние годы соперничество между владельцами газет и редакторами велось вовсе не за самые надежные новости или самые заслуживающие доверия мнения о важных событиях, как в былые времена, а за самые свежие новости и самые яркие «сенсации». Репутация газеты, которая считается предельно желательной, заключается вовсе не в том, чтобы публика воспринимала ее как хорошо информированную или выражающую здравое суждение, а в том, чтобы она была броской и интересной. Неизбежным следствием этой тенденции является то, что основная масса английских ежедневных газет утратила свое прежнее высокое место в глазах общественности как серьезные и необходимые институты и скатилась до уровня развлечения. Единственными исключениями, которые можно сделать из этого огульного осуждения, являются «Дейли телеграф», «Морнинг пост», «Манчестер гардиан» и «Вестминстер газет». Из остальных одни относятся к более высокому типу, другие — к более низкому, но все они по сути являются формами развлечения и отвлечения внимания, а не учебы и наставления. Существующие между ними различия — это различия степени, а не рода. Некоторые из них можно сравнить с хорошей комедией; другие — с теми музыкальными представлениями, которые меньше являются пьесами, чем упражнениями в постановке пьес; многие стоят не выше кинотеатра. Самые низкие из всех, хотя и числятся среди развлечений, едва ли могут быть отнесены к ним. Они — патентованные лекарства. Было хорошо сказано, что «Дейли мейл» добилась того, чего не добивалась ни одна другая газета, позволив нескольким миллионам представителей английского пролетариата каждый день недели мчаться от завтрака до конторского стола и забывать в процессе о том дискомфорте, которому они подвергаются.

С другой стороны, существование такого положения дел свидетельствует о любопытном складе ума общественности, которая допускала и поощряла его, пусть даже и не всегда вполне одобряя его продолжение. Иными словами, англичане покупали и читали газеты, которые были яркими и интересными, но не думали, что они поучительны или назидательны, и когда им случайно требовалось какое-то утверждение, на которое можно было положиться, они понимали, что в газетах его не найти. Это странное развитие в отношении публики к газетам вообще, сколь бы реальным оно ни было, трудно проследить и трудно определить. Оно во многом объяснялось тем фактом, что публика во все возрастающем числе постепенно переставала считать реальным то, что газеты считали таковым. Главными реальностями для газет оставались различные аспекты капитализма и партийной политики, тогда как в глазах публики другие вещи уже казались более реальными. Весь эффект этого развития, пожалуй, лучше всего подытожить в выражении, наполовину раздраженном, наполовину смиренном, столь привычном на устах читателей газет: «В газете так написано, но кто знает, чему верить».

Нечто подобное произошло в нарастающем отчуждении между публикой и прессой, когда разразилась война и публика столкнулась с событием огромного значения. Жители Англии проснулись с жаждой правды и потребовали, чтобы газеты дали ее им. Газеты были беспомощны. Они забыли, где следует искать правду. Насколько кто-либо из наших современных газетчиков помнил о ней, она была одним из тех устаревших громоздких предметов, вроде гравюр на дереве и плоскопечатных машин, которые они давным-давно изгнали. Единственное отчетливое впечатление, сохранившееся у них о ней, заключалось в том, что она была снабжена отчетливой биркой «неинтересно». Поэтому они вышли из положения, купив новый шрифт, более черный и жирный, чем все, что они использовали раньше, и введя заголовок на полосу.

Мы видели, как в то время, когда масса английской прессы тупо барахталась перед лицом величайшего военного события, которое когда-либо видел мир, мистер Беллок совершенно просто принялся давать публике отчет неделю за неделем о ходе этого события — отчет столь ясный и правдивый, насколько он мог его сделать. Что примерно сто тысяч человек готовы платить по шесть пенсов в неделю за чтение этого отчета, нам уже известно. Однако неизбежно, что значительный процент читателей мистера Беллока подходит к его комментарию в «Лэнд энд уотер» с тем же настроем ума, с каким они столь долго подходили к чтению ежедневной газеты. Они будут склонны называть статьи мистера Беллока «интересными» или «скучными», забывая, что критика в таком ключе справедливо может быть направлена лишь на те события, о которых пишет мистер Беллок. Ибо целью мистера Беллока вовсе не является сделать события войны интересными для своих читателей. Его даже отдаленно не волнует, интересны эти события или нет. Его единственная цель — дать своим читателям столь подробное объяснение природы этих событий и столь ясный отчет об их развитии, насколько это для него возможно.

Есть еще один момент, в котором поразительная ясность мистера Беллока страдает от своеобразной слабости на практике. Метод, который он столь широко применяет для объяснения ситуаций с помощью схем, несомненно, очень успешен. Однако он имеет свои ограничения. До тех пор пока ситуация, которую он берется описать, носит простой характер, она может быть превосходно выражена в диаграммной форме. Когда же сама ситуация сложна, схема также неизбежно оказывается сложной, что приводит к появлению в тексте его сочинений длинных рядов букв или цифр, которые ведут к еще большей путанице, чем перечисление объектов, которые они призваны изобразить. Эта слабость очень ярко проявляется в отрывке из «Общего очерка Европейской войны», в котором мистер Беллок описывает, как силы союзников на оперативном углу перед Намюром соотносились с двумя естественными препятствиями — реками Самбр и Маас — и укрепленной зоной вокруг места их слияния. Чтобы проиллюстрировать положение сил союзников, он чертит схему, которая отличается превосходной ясностью. Однако при описании этой схемы он сталкивается с трудностями, которые весьма наглядно видны в следующем отрывке, где он описывает французский план:

Итак, французский план был следующим. Они говорили себе: «Против нас выступит противник, действующий по направлениям стрелок VWXYZ, и этот противник наверняка превосходит нас по численности. Возможно, он будет сильнее нас процентов на пятьдесят. Но он будет страдать от следующих недостатков:

«Одной части его сил, V и W, будет трудно действовать во взаимодействии с другой частью его сил, Y и Z, поскольку Y и Z (действуя на внешней окружности, разделенной укрепленной зоной SSS) будут разобщены или смогут соединяться лишь долгим и окольным путем. Две группы, V и W, а также Y и Z, смогут соединиться только путем охвата неудобного угла — то есть путем охвата выпуклости, которую образует SSS, где SSS — это кольцо фортов вокруг Намюра. Часть их сил (та, что идет вдоль стрелки X) помимо того будет истощена попытками сокрушить сопротивление SSS. Это займет немало времени. Если наша горизонтальная линия AB удержится, защищенная самой природой от нападения со стороны V и W, в то время как наша перпендикулярная линия BC удержится еще тверже (полагаясь на свое гораздо более сильное природное препятствие) против YZ, у нас будет предостаточно времени, чтобы сломить первый и самый страшный удар неприятельского наступления и позволить остальным нашим силам — маневровым массам или во всяком случае достаточной их части — подойти и обеспечить нам большинство на этом участке поля боя».

Рядом с этими мелкими критическими замечаниями можно упомянуть, пожалуй, еще одну критику, публично обрушенную на сочинения мистера Беллока о военном аспекте нынешней войны. Номер газеты «Дейли мейл» от 6 сентября 1915 года содержал статью, в которой мистер Беллок обвинялся в серьезных ошибках суждения. Суть этой статьи сводилась к тому, что мистер Беллок считал несомненным наступление неприятеля на Западе весной 1915 года, тогда как на деле немцы предприняли свое главное усилие против русских на Востоке. Это было главным обвинением, выдвинутым против мистера Беллока; к нему добавлялось множество мелких обвинений, большинство из которых были совершенно справедливы, показывая, как тут или там мистер Беллок переоценил один фактор или недооценил другой.

Нам незачем вдаваться в эту критику дальше, чем отметить характер ответа мистера Беллока, появившегося в «Лэнд энд уотер» 18 сентября 1915 года:

В подобном обвинении [говорит он] нечего оспаривать, ибо я первым не только признаю его справедливость, но при необходимости и весьма пространно дополню этот список. Писать еженедельный комментарий к кампании такого масштаба — кампании, факты которой скрыты так, как ни в одной войне прошлого, — это не только поглощающее все силы и очень тяжелое дело, но и такое, в котором многие предположения и догадки неизбежно сомнительны или ошибочны, и продолжать его так, как это делал я — неуклонно и непрерывно на протяжении стольких месяцев, — испытувало мои силы до предела.

Но я признаюсь, что нисколько не стыжусь подобных случайных ошибок в суждениях и неверных толкований, ибо считаю их совершенно неизбежными. Их можно обнаружить в каждом из множества постоянных комментариев о войне, публикуемых во всей прессе Европы, и даже в расчетах Генеральных штабов. Более того, я теперь сам охотно добавлю к этому списку: наряду со многими другими я думал, что вторжение в Силезию было вероятным в декабре прошлого года. В начале войны я полагал, что французские операции в Лотарингии будут развиваться на север — мнение, которое можно будет обнаружить зарегистрированным много месяцев спустя в недавно опубликованных официальных отчетах. Что касается цифр, мои ранние оценки преувеличивали долю раненых по сравнению с убитыми, в то время как всего несколько недель назад я назвал число немецких пленных на Западе, которое, как показала переданная мне впоследствии официальная информация, оказалось ошибочным примерно на 17-18 процентов. Я долго работал над идеей о том, что линия от Ивангорода до Холма была двухпутной — вопрос некоторой важности в июле прошлого года. Впоследствии я обнаружил, что она была однопутной. Совокупный резерв внутри и позади Парижа, решивший исход битвы на Марне, был, как я полагаю (хотя дело еще не предано гласности), меньше, чем я предполагал, и приведенные мной цифры скорее включали в себя Шестую армию, а также Армию Парижа. Несколько недель назад я высказывал предположение, что имеются трудности при переброске крупных масс людей через Верхний Випр. И тем не менее это движение, когда оно было совершено, вполне можно было назвать быстрым. Во всяком случае, помощь, оказанная эрцгерцогу, подоспела быстрее, чем казалось возможным. Я определенно думал, хотя и не выразил этого прямо в тех же словах, что захват предмостного укрепления у Фридрихштадта повлечет за собой немедленное и успешное продвижение противника на Ригу, и в этом мнении, полагаю, не расходился ни один авторитет — ни вражеский, ни союзнический. Что заставило противника приостановить здесь свое наступление на целых десять дней, никто на Западе сказать не может, да и никакие новости из России пока нас не просвещают.

Ответ мистера Беллока на эту критику автора в «Дейли мейл» столь исчерпывающ и полон, что любое добавление будет неуместно. Тем не менее нам крайне необходимо тщательно обдумать факты, побудившие к публикации этой критики; и это будет сделано в следующей главе.

ГЛАВА VII

МИСТЕР БЕЛЛОК — ПУБЛИЦИСТ

Поскольку эта статья в «Дейли мейл» ограничивалась разоблачением ошибок мистера Беллока в суждениях, ее можно рассматривать как элемент легитимной и честной, хотя и глупой, критики. Но те неуместные издевки, которые также содержались в статье, и, что еще важнее, то, каким образом статья была предана огласке (сопровождаясь распространением плакатов со словами «Басни Беллока»), представляли собой не что иное, как яростное личное нападение. Чтобы понять, как могло произойти такое нападение, достаточно иметь представление о методах Кармелит-Хаус или знать личность лорда Нортклиффа — тему, на которую мы могли бы распространяться долго. Однако для нынешних целей лучше подойдет изложение собственного объяснения мистера Беллока о причинах этого нападения на него. В своем «Ответе на критику», прежде чем перейти к той части, которая была процитирована в предыдущей главе, он говорит:

Постоянной политикой этой газеты было избегать споров любого рода — как потому, что рассматриваемые в ней вопросы лучше всего исследовать как интеллектуальные предложения, так и потому, что растущая серьезность времени плохо подходит для внутренних распрей. Тем не менее я обязан перед своими читателями обратить некоторое внимание на весьма яростное личное нападение, предпринятое прессой Хармсворта около десяти дней назад на мою работу в этом издании. Я обязан этим читателям, поскольку иначе казалось бы, что я молчаливо соглашаюсь с принижением моего труда в этой газете, но еще больше потому, что этот инцидент произвел бы у широкой публики крайне ложное впечатление, если не разоблачить его причину. Я разберу этот вопрос как можно короче. Он неприятен, и я сомневаюсь, что главный обидчик заставит меня вернуться к нему. Сперва я должен объяснить своим читателям повод для столь необычной вспышки со стороны владельца «Дейли мейл». Я убедился, наряду со многими другими, что крупное объединение газет, притворяющееся говорящим множеством голосов, но на деле служащее частным интересам одного человека, опасно для нации. Оно сеяло рознь между различными социальными классами в момент, когда единство было необходимо как никогда; притворялось, что создает и смещает министров; ослабляло авторитет расчетливой путаницей, но прежде всего — подрывало общественное доверие и методично сеяло панику, что уже сделало мнение Лондона разительным контрастом мнению армий, и серьезно тревожило наших союзников. Они не могли понять привилегии, дарованной этому единственному человеку. Поэтому я в меру своих сил решил выступить против этой привилегии и сделал это. Я буду продолжать это делать. Но подобные действия не имеют никакого отношения к этому изданию, на страницах которого я до сих пор избегал любых споров.

Теперь этот вопрос, как справедливо говорит мистер Беллок, неприятен, и мы должны принести некоторые извинения как мистеру Беллоку, так и публике за то, что возвращаемся к нему здесь. Тем не менее он представляет собой столь примечательный пример той стороны личности мистера Беллока и его труда, которую предполагается исследовать в этой главе, что любое рассмотрение этого аспекта без упоминания этого неприятного дела неизбежно оказалось бы неполным.

Склад ума, выраженный мистером Беллоком в этом объяснении, следует отметить со всей тщательностью. Здесь он предстает не в том виде, в каком мы видели его в предыдущей главе, — как выразитель интеллектуальных идей, — а как поборник собственного мнения. Он выражает и отстаивает здесь свое конкретное мнение о необходимости во время войны единства между социальными классами и укрепления общественного доверия. Этот его взгляд проистекает из двух взаимосвязанных причин: во-первых, из его понимания природы войны и, во-вторых, из его знания той роли, которую играет в управлении общественное мнение.

Эти две причины необходимо рассмотреть по отдельности.

Мистер Беллок изложил свое понимание природы войны в следующих словах:

Обе стороны действительно борются за свою жизнь; та часть Европы, которая противостоит германскому союзу, не пожелала бы жить, если бы не сумела отстоять себя перед лицом угрозы этого союза. Для них это вопрос жизни и смерти. С другой стороны, раз немцы выдвинули эту свою теорию — или, вернее, раз пруссаки выдвинули ее за них, — никакой покой невозможен до тех пор, пока они либо не «добьются своего» через наше уничтожение, либо не будут раздавлены до такой степени, что повторение угрозы с их стороны в будущем станет невозможным... Борьба эта, одним словом, не похожа на схватку с человеком, который, победив вас, может заставить вас подписать отказ от какого-то имущества или признать какой-то принцип, к которому вы уже наполовину склоняетесь; она похожа на схватку с человеком, который говорит: «Пока во мне теплится жизнь, я сделаю своей целью убить тебя». И схватки такого рода никогда не могут завершиться чем-то менее абсолютным, чем уничтожение наступательной мощи одной из сторон. Мир, не утверждающий полную победу в этой величайшей борьбе, по самой своей природе может быть не более чем перемирием.

Вторую причину — знание мистером Беллоком той важной роли, которую общественное мнение играет в управлении государством, — он выразил следующими словами:—

Важность здравомыслящего общественного суждения о ходе войны не всегда осознается в полной мере. Она зависит от истин, которые многие позабыли, и от определенных политических сил, которые в обычной суете и толкотне профессиональной политики преданы полному забвению. Позвольте мне напомнить об этих истинах и этих силах.

Истины таковы: ни одно правительство не может эффективно осуществлять свою власть иначе как на основе общественного мнения. Правительство может осуществлять свою власть над завоеванной провинцией вопреки общественному мнению, но оно не может действовать — за исключением краткосрочных периодов и ценой огромных издержек на трения — вопреки мнению тех, с кем оно связано как с гражданами и сторонниками. Под этим я не подразумеваю, что партийные политики не могут поступать так в мирное время и по второстепенным вопросам. Я имею в виду, что никакой вид правительства никогда не был способен действовать так во время кризиса.

Также разумно держать народные массы в неведении относительно бедствий, которые могут быть немедленно исправлены, или глупостей и даже пороков в управлении, которые можно устранить до того, как они станут опасными.

Во время войны всегда абсолютно разумно мешать врагу узнавать то, что могло бы послужить ему подспорьем. Именно поэтому строгая цензура в военное время не просто полезна, а существеннейшим и радикальнейшим образом необходима. Но хотя общественное мнение даже в мирное время информировано лишь частично, и хотя во время войны оно может быть информировано крайне недостаточно, тем не менее, вы управляете опираясь на него и вместе с ним. Без него или против него во время войны управлять невозможно.

Если же в ходе великой войны люди начинают совершенно неверно оценивать ее истинную природу, задача правительства в какой-то момент в будущем будет напряжена до предела прочности. Фальшивые новости, которым слишком охотно верят, не просто оставляют людей недостаточно информированными, осознающими свое невежество и лишь ворчащими из-за того, что они не могут узнать больше, — они имеют тот положительный эффект, что настраивают людей на неправильный лад, заставляя их поддерживать то, чего поддерживать не следует, и пренебрегать тем, чем пренебрегать нельзя.

Взгляд, которого придерживается мистер Беллок и который складывается из сочетания этих двух факторов, имеет огромное значение. Этот взгляд служит ключом ко всем сочинениям мистера Беллока о политическом аспекте войны. Он высказывал его снова и снова, но никогда еще не выражал в столь торжественных выражениях, как в следующем отрывке. Показав наличие политического эффекта от продвижения германских войск к границам России, он указывает на то, как необходимо контролировать посредством государственной власти и через нашу собственную частную волю любой сопоставимый политический эффект в Англии:

Если здесь, на территории единственной из трех великих держав-союзниц, которая не подверглась вторжению, — [говорит он] — будет дозволено какое-либо безумие страха или еще более низменный мотив спасения частного капитала посредством безрезультатного мира, то политический эффект, к которому стремится враг, поистине будет достигнут. Подобные вещи заразны. Мы должны выкорчевать и уничтожить семена этого явления до того, как они станут более грозными. Если мы не сделаем этого, мы сознательно рискуем навлечь катастрофу. Но будьте твердо уверены в следующем: если из-за какого-либо недостатка суждения или чего худшего будет заключен безрезультатный мир, эта страна — единственная из всего великого союза — окажется целью будущих нападений, возможно, оставшись без поддержки....

Затем он переходит к тому, чтобы показать, как великое наступление противника через Польшу началось в апреле 1915 года и на протяжении всего лета терпело неудачу за неудачей. Он заключает:

Недостаточно знать эти вещи так, как можно знать математическое положение или шахматную задачу. Они должны войти в сознание нации; а этого не произойдет, если противоположному и ложному утверждению, рассчитанному на сеяние паники и разрушение здравого суждения, позволить творить свое зло до конца, не встречая отпора со стороны государственной власти.

Этих отрывков будет достаточно, чтобы показать не только то, что мистер Беллок работает ради определенной цели, но и крайне важный характер этой цели. По его собственным словам, он работает «ради просвещения общественного мнения». Его заветное желание — разъяснить широкой публике, не обладающей преимуществами его знаний и занятий, события, которые являются одновременно озадачивающими и насущными. В своем комментарии в Лэнд энд уотер он разбирает те проблемы, которые по своей природе относятся к военному аспекту войны, и мы видели, насколько необыкновенно квалифицирован он для выполнения этой задачи и с каким заметным успехом он с ней справился. Его статьи о политическом аспекте войны можно найти главным образом в Illustrated Sunday Herald, в то время как многие статьи, которые он в разное время публиковал в других журналах и газетах, носят аналогичный характер.

Поскольку он пишет — как в этих статьях — на общие темы дня для публики сегодняшнего дня, мистер Беллок является журналистом. В своем прежнем, более узком значении слово «журналист» выражало именно это. Сегодня же мы включаем в это определение всех работников редакции газет, которые, обладая различными навыками, вовсе не обязательно являются писателями как таковыми. Следовательно, называя мистера Беллока журналистом, мы используем этот термин в его старом и более узком смысле: в том смысле, в каком этот термин употреблялся, когда журналистика была профессией, а не ремеслом, когда газета была не просто инструментом для продвижения целей капиталиста или синдиката, а средством донесения до общественности взглядов отдельного человека или группы лиц, каждый из которых был готов принять на себя личную ответственность за выражаемые им взгляды.

Журналист в таком смысле сегодня — фигура редкая: настолько редкая, поистине, что мы забыли, что он — журналист, и изобрели для него новое имя. В сфере нынешней журналистики можно пересчитать по пальцам одной руки людей, которые постоянно пишут на общие темы дня и подписывают свои тексты, тем самым принимая на себя личную ответственность за высказываемые ими взгляды, а не перекладывая эту ответственность на газету, в которой эти взгляды появляются. Каждый еженедельный или ежемесячный журнал, равно как и большинство ежедневных газет, содержит, правда, подписанные статьи. Передовицы полупенсовых ежедневных изданий почти ежедневно выделяют место под одну или несколько подписанных статей. Но эти статьи, в основном, затрагивают лишь те темы, по которым подписавшийся автор является специалистом. Они написаны людьми, которые случайно обладают специальными знаниями по какому-то вопросу, представляющему особый интерес для публики в силу текущего хода событий. Например, когда немцы были на пороге вступления в Варшаву, статьи, посвященные различным аспектам этого города, его истории, характеру и зданиям, появлялись почти в каждой газете; причем лучшие статьи такого рода были написаны и подписаны людьми, которые обладали детальным знанием предмета, о котором писали. Точно так же вся подписанная критика — литературная, драматическая или музыкальная, — появляющаяся на страницах современных газет, является или претендует на то, чтобы быть трудом специалистов. Многие из крупных газет действительно выплачивают гонорары или оклады и предоставляют штатные должности таким специалистам. Так, у Daily Telegraph есть свой литературный специалист мистер В. Л. Кортни, музыкальный специалист мистер Робин Х. Легге, коммерческий специалист мистер Х. Э. Морган.

Таким образом, в настоящее время у газет вошло в практику возлагать личную ответственность за выражаемые мнения на тех, кто пишет на их страницах о предметах, которые, хотя и представляют большой интерес и важность, по своей природе касаются лишь определенных классов общества. Следует однако отметить, как самую, пожалуй, любопытную аномалию среди массы аномалий, составляющих современную журналистику, что газеты не настаивают на этой личной ответственности автора при освещении тех вопросов, которые затрагивают не один класс, а каждый класс общества. То, на чем газета настаивает на том основании, предположительно, что это правильно и естественно в малых делах жизни, она полностью игнорирует в главных жизненных вопросах. В то время как она настаивает, например, чтобы автор, выражающий на ее страницах мнение о комической несостоятельности променад-концертов, нес личную ответственность за это мнение, она позволяет высказывать анонимно взгляды и мнения по таким жизненно важным вопросам, как суверенитет парламента, непобедимость капитализма и аморальность тред-юнионизма.

Эта практика ныне прочно укоренилась. Эти анонимные мнения суть «мнения газеты». Но что означает эта фраза? Сама газета, как простой материальный объект, неспособна сформировать или иметь мнение. Какое-то лицо или группа лиц должны сформировать и иметь эти «мнения газеты», а также быть готовыми принять на себя ответственность за их выражение. А поскольку конечная ответственность не может пасть ни на кого, кроме владельца или владельцев газет, эти анонимные мнения по справедливости следует рассматривать как мнения капиталиста или синдиката, владеющего изданием, в котором они появляются. Иными словами, мнения, анонимно выраженные в передовых статьях Daily News, могут быть лишь мнениями господ Кэдбери; Daily Telegraph — лорда Бернэма или семьи Лоусон; в Manchester Guardian — мистера К. П. Скотта и его сособственников; в Morning Post — леди Батерст; в Daily Mail — лорда Нортклиффа и семьи Хармсворт.

Эту систему поставки публике мнений, которые в силу абсурдной, нелогичной и пагубной традиции считаются мнениями общественности, а на деле являются мнениями либо отдельного капиталиста, либо синдиката, мистер Беллок считает не просто объектом своей открытой вражды, но является ее самым активным противником. Именно его упорно враждебное отношение, безжалостно проводимое в жизнь, вызвало гневные личные нападки на него со стороны лорда Нортклиффа; и мы видели, как мистер Беллок объясняет, оправдывает и отстаивает свою позицию. В этом мы видим его открытую враждебность, но, возможно, не осознаем, насколько практично и активно ее проявление.

Как уже говорилось выше, он является самым активным врагом этой системы; и поистине мы не найдем никого другого, кто равнялся бы ему в этом отношении, за исключением тех, кто работает в сотрудничестве с мистером Беллоком, если не под его руководством. Мы видели, что, поскольку он пишет на общие темы дня для сегодняшней публики (как он делает, например, в своих статьях, посвященных различным фазам политического аспекта войны в Illustrated Sunday Herald и других журналах и газетах), мистер Беллок выступает журналистом в старом и более узком смысле этого термина. Было также показано, что журналист в таком смысле сегодня — фигура редкая, поскольку современная журналистика практикует освещение общих (в отличие от специальных) тем дня в форме передовых статей, которые на поверку содержат то, что логически может рассматриваться лишь как мнения владельцев газет, в которых они публикуются. Журналист, пишущий так называемые подписанные передовые статьи, настолько редок среди нас в наши дни, что мы забыли, что он — журналист, и изобрели для него новое имя. Мы называем его публицистом.

Среди современных писателей число тех, кто причисляется к публицистам, весьма невелико. На ум приходят имена мистера Г. К. Честертона, мистера Х. Г. Уэллса, мистера Бернарда Шоу, мистера А. Г. Гардинера, мистера Э. Б. Осборна и, возможно, мистера Арнольда Беннета. Кроме того, есть несколько публицистов, которые вещают через органы, контролируемые ими лично, такие как мистер А. Р. Орадж, мистер Сидни Уэбб и мистер Сесил Честертон. Мистер Арнольд Беннет действительно занимает положение публициста лишь с тех пор, как стал постоянным автором Daily News, и мы можем лишь сказать, что сколь ни высоко стоял бы мистер Беннет в нашей оценке как романист и писатель, мы не видим никаких оснований считать его взгляды на политические и социальные вопросы современности имеющими чрезвычайную важность для благополучия общества в целом. Одним словом, нам кажется, что те его статьи, которые время от времени занимают столь видное место на странице передовиц Daily News, могли бы с тем же успехом появиться в колонке писем читателей. Мистер Г. К. Честертон завоевал себе высокое место в современной литературе, однако более вероятно, что это место обусловлено скорее превосходством и индивидуальностью его слога, нежели оригинальностью его взглядов. О мистере Г. К. Честертоне действительно можно сказать то же, что чрезвычайно компетентный критик сказал о мистере Шоу: потомство оценит скорее манеру выражения его философии, чем саму эту философию. И подобно тому как мистер Шоу выразил большую часть своих взглядов в пьесах и предисловиях, а не на страницах газет (и это говорится при полном осознании его многочисленных и пространных писем в The Times), мистер Х. Г. Уэллс изложил свою философию в романах и фантастических произведениях. Его выступления в газетах были редки и неизменно прискорбны. Двух других упомянутых джентльменов, мистера Э. Б. Осборна и мистера А. Г. Гардинера, следует, пожалуй, отнести скорее к тем трем, которые более или менее контролируют газеты, в которых появляются их тексты, поскольку и мистер Осборн, и мистер Гардинер определенным образом привязаны: один — к Morning Post, а другой — к Daily News and Leader, редактором которого он был до слияния. Раз дело обстоит так, следует предположить, что эти два джентльмена выражают и подписывают свои взгляды в этих газетах потому, что их взгляды в решающей степени совпадают со взглядами владельцев изданий. Логически это должно быть именно так в случае с мистером Гардинером. Что касается мистера Осборна, то он занимает в Morning Post ту же позицию, которую занимал в этой газете мистер Беллок, а в Daily News в прежние времена — мистер Гилберт Честертон. Иными словами, он является эссеистом столь высокого уровня, что его регулярные публикации представляют ценность для газеты, до тех пор пока выражаемые им в этих эссе взгляды и мнения не слишком резко контрастируют с мнениями, высказываемыми в передовых статьях.

О трех других названных нами джентльменах — мистере Орадже, мистере Сесиле Честертоне и мистере Уэббе — трудно говорить как об отдельных индивидуумах. Точнее будет называть их New Age, New Witness и New Statesman, а их соответствующие личности и склады ума метко выражены в названиях органов, через которые они вещают. Все трое сходятся на том, что времена вывихнули сустав и что они жаждут новых и лучших условий жизни; расходятся же они в тех точках зрения, с которых подходят к анализу нынешних условий, и в предлагаемых ими решениях. New Age представляет наибольшую ценность, поскольку он наиболее фундаментален. Мало того, что его анализ современных условий является самым острым и здравым из всех имеющихся у нас сегодня, предлагаемые им решения анализируемых проблем — самые бесстрашные, основательные и идеалистические. New Witness столь же основателен, но более сиюминутен. Масштаб его анализа не столь широк. Хотя его взгляды основаны на принципах, схожих с принципами New Age, он в большей степени озабочен тем, чтобы влиять на поступки людей, а не на их мысли. Его цель — свидетельствовать о творимых сегодня беззакониях, о преступлениях, ежедневно совершаемых против благополучия общества, и громко призывать к немедленному исправлению этих несправедливостей и суровому наказанию за эти преступления. Хотя оба эти журнала преследуют одну и ту же цель, методы, которые они избирают, почти диаметрально противоположны. Мистер Орадж смотрит с высоты не философского сомнения, а философской уверенности (где он один чувствует себя счастливым) на жалкий домишко партийной политики и стремится посредством волшебной музыки своих слов и фраз сдвинуть и увлечь за собой песчинки человеческой природы, на которых построен этот дом, дабы тот не устоял, но рухнул и был изгнан навеки. Мистер Сесил Честертон, с другой стороны, счастливый лишь в роли нового Давида, дает бесстрашный бой современному Голиафу, ничуть не заботясь о том, если порой борьба складывается не в его пользу и он оказывается прижатым к стенке в Олд-Бейли, но радостно и бесстрашно бросаясь на своего чудовищного противника в надежде, что когда-нибудь счастливый камень из его пращи найдет свою цель. Где-то между этими двумя крайностями стоит (или колеблется) New Statesman, склоняясь порой то к одному, то к другому методу. Он не озабочен ни исключительно мыслями, ни исключительно поступками людей, но тем и другим понемногу. Его цель — так повлиять на мысли людей, чтобы они нашли естественное выражение в статьях благодетельных законопроектов.

Таковы публицисты. Как индивидуумы они ценны для общества соразмерно ценности тех взглядов, которых они придерживаются и которые выражают. Как класс они ценны для общества потому, что взгляды, которых они придерживаются и которые выражают — верны они или ошибочны, — искренни. В отличие от основной массы капиталистической прессы, которая выражает анонимные мнения, каковые, будучи искренними или нет (а можно доказать, что они зачастую весьма неискренни), все равно неизбежно направлены на поддержание и укрепление существующих социальных и экономических условий, эти люди выражают свои собственные личные убеждения относительно того, что не так с этим миром и как, по их мнению, этот мир можно сделать лучше.

Именно это бесценное качество искренности связывает мистера Беллока со столь малочисленной горсткой современных публицистов. О мистере Беллоке говорили, что он «человек независимого склада ума и, где необходимо, непопулярной позиции... его оценки, верные или неверные, принадлежат ему самому... он носит при себе меч, чтобы сражаться, а не топор, чтобы тешить личные интересы». В следующих главах будет дано краткое изложение взглядов мистера Беллока как на Европу, так и на Англию, а также краткая сводка его перевода этих взглядов на язык практических реформ; и тогда мы сможем составить некоторое представление об особой ценности мистера Беллока для общества. В своих статьях как о военном, так и о политическом аспекте войны мистер Беллок работает, как мы видели, «ради просвещения общественного мнения». Более того, то, что это справедливо сегодня для всего отношения мистера Беллока к общественности, осознается далеко не полностью. Огромное количество людей нашли в военных статьях мистера Беллока свою единственную надежду на сохранение рассудка посреди тягостных и непонятных событий. В общем течении современной жизни события развиваются менее стремительно, но имеют не меньшее значение, и там мистер Беллок также попытался внести ясность с почти трогательной отчетливостью. Его истинная серьезность не будет вознаграждена, его истинная цель не будет достигнута до тех пор, пока мыслящая общественность не осознает, что в исторических и политических трудах мистера Беллока в целом она может найти руководство к формированию мнения и подспорье для сохранения здравого рассудка, которые она уже нашла в его объяснениях войны.

ГЛАВА VIII

МИСТЕР БЕЛЛОК И ЕВРОПА

Начало литературной карьеры мистера Беллока было связано с историей. Он получил диплом с отличием первой степени на факультете современной истории в Оксфорде, и его первой значительной работой стало исследование жизненного пути Дантона. Заметим, именно исследование жизненного пути Дантона, а не биография: ибо эта книга посвящена в большей мере той части Французской революции, которая отражается в поступках ее героя, нежели поступкам самого героя как таковым.

Итак, он начинает как историк и продолжает главным образом как историк. Его деятельность разнообразтивна, но вся она связана с концепцией мира, его развития и судьбы, которая основывается на концепции всеобщей истории. Он видит в человеке политическое животное, чьей отличительной функцией является не торговля или искусство, а политика. История — это летопись человека, осуществляющего эту отличительную функцию. Наша собственная политика основана на результатах реализации этой функции в прошлом и не может быть должным образом понята без знания деталей этой реализации. Если связать воедино этот довод: человек есть политическое животное и находит свое выражение в политическом труде; он может быть подготовлен к этому труду только путем изучения истории. Следовательно, мистер Беллок считает это изучение важнейшим из всех занятий.

Беглый взгляд на его эссе обнаружит те или иные предложения, свидетельствующие о том, с какой силой это мнение укоренилось в его сознании. Возьмите это из First and Last:

Из тех факторов гражданской деятельности, которые поддаются гражданскому управлению, являются осознанными и позитивно эффективными, нет ничего сравнимого с правильным преподаванием и правильным чтением истории.

Или снова из On Anything, рассматривая этот вопрос с несколько иной точки зрения:

Историю можно назвать проверкой истинной философии, или же ее можно назвать в весьма современной и не слишком возвышенной метафоре наглядным пособием политической науки, или же ее можно назвать великим повествованием, чей интерес лежит в иной плоскости, нежели все прочие истории, ибо ее ирония, ее трагедия и ее мораль реальны, разыграны реальными людьми и явились проявлением Бога.

Куда бы вы ни заглянули на этих страницах, вы с наибольшей вероятностью обнаружите какое-нибудь столь же серьезное и выразительное предложение: это мнение имеет существенное значение для жизни и мысли мистера Беллока. С практической и деловой позицией первой из этих цитат нам предстоит иметь дело в настоящей главе, а более духовный и поэтический взгляд, выраженный во второй, будет рассмотрен в дальнейшем.

В этой главе мы ставим своей целью обрисовать как можно более кратко и ясно концепцию развития Европы по версии мистера Беллока — начиная с доисторических людей, умевших изготавливать сосуды для сбора росы, которые «старше языка или религии, поиска воды с помощью палочки и ловли этого гладкого животного, крота», и вплоть до начала нынешней войны. При этом мы в значительной степени опустим развитие Англии, которая, будучи уникальной в Европе, уникальна и в схеме вещей мистера Беллока и должна рассматриваться отдельно.

Мы постараемся по возможности собрать воедино из множества книг и сочинений на самые разные темы целостный взгляд на европейскую историю, который, как мы полагаем, является взглядом мистера Беллока, хотя сам он до сих пор никогда не излагал его целиком в одном месте. Мы будем черпать материал из столь разнообразных источников, как Esto Perpetua, The Old Road, Paris, The Historic Thames и, неизбежно, эссе: неизбежно, для всех практических целей, из всех книг, когда-либо написанных мистером Беллоком. Остается лишь серьезно надеяться, что в будущем мистер Беллок сделает это сам. Это должно стать его magnum opus: «Общий очерк европейского развития», предположим мы. Тем временем мы полагаем, что сослужим полезную службу, если составим стройную схему из намеков, аллюзий и разрозненных утверждений, встречающихся на страницах книг мистера Беллока. Ибо некая подобная схема, существующая, но не сформулированная, вне всякого сомнения, составляет прочный фундамент всего его мышления.

В эссе On History in Travel мистер Беллок говорит: «Правда, что те, кто пишет хорошие путеводители, включают в них немало истории, но это история как бы спорадическая; она не непрерывна и не органична, а потому она не живет». Живая, органичная история необходима, как он считает, для правильного понимания современных проблем и надлежащего обустройства человеческого ума. Он желает видеть и постигать развитие Европы как симметричное целое, а не как конгломерат нескоординированных частей или череду не связанных между собой случайной связью происшествий. Он верит, что Европа развивалась от доисторического человека через Римскую империю, христианскую религию и Французскую революцию упорядоченным, органичным образом. Он верит в реальное единство истории гораздо сильнее, чем Фриман.

И из этого наблюдения непрерывной истории он извлекает определенные моральные уроки. Он видит — или верит, что видит, — в Карфагене богатую торговую плутократию, правящую населением, чуждым оружию; и он видит, как это общество терпит полный крах перед лицом римского государства, представляющего собой полис крестьян-собственников с народным ополчением. Из этого зрелища он делает определенные выводы. Он видит Римскую империю и то, как она управляла Европой, и из этой громадной организации и ее могучих останков он также извлекает определенные уроки изумления и благоговения. Из упадка Империи, роста класса рабов и экономически порабощенных людей, роста богатого класса он вновь делает определенные выводы. Все эти выводы он постоянно и неумолимо применяет к нашим собственным проблемам и институтам: он не может удержаться от упоминания имперского Рима, когда переходит к обсуждению нашей войны в Трансваале. Он не может не видеть аналога Пибоди-Йида в имперском Риме. Вся история представляется ему живым и органичным целым. И подобно тому как индивидуумы могут судить о том, как им поступить в нынешних проблемах, лишь ссылаясь на собственный опыт и то, что они знают об опыте других, так поступают и общества, и расы. Для них нет иного путеводителя, кроме зафиксированной истории. Этот накопленный опыт, однако, требует изложения и интерпретации.

Взгляд и концепция истории Европы мистера Беллока начинаются с Рима. Все дороги его умозрения берут начало в этой узловой точке истории человека. Возьмем гротескный пример:

Разве вы не замечаете, как сокровенный дух Европы отражается в сыре? Ибо в центре Европы, и там, где Европа наиболее активна, — я имею в виду Британию, Галлию, Северную Италию и долину Рейна, — да и в некоторой степени в Испании (по крайней мере, в ее пиренейских долинах), — процветает пышное многообразие сыров, бесконечное в своем разнообразии и единое в своем превосходстве. Но по мере того как Европа угасает под ударом африканской раны, которую перенесла Испания, или восточного варварства Эльбы, что происходит с сыром? Он становится весьма однообразным и похожим друг на друга. Вы можете назвать, пожалуй, шесть сыров, которые общественная власть христианского мира создала за пределами границ своей древней Империи, — но не более шести. Я же назову вам 253 сыра между Эбро и Грампианскими горами, между Brindisi и Ирландским проливом.

Я пишу не праздно. Это глубокая вещь.

Этот отрывок превосходно иллюстрирует то, как ум мистера Беллока, играя самыми разнообразными темами, остается верным определенным фиксированным точкам. В двух фразах он дает нам здесь нашу отправную точку: «общественная власть христианского мира» и «пределы ее древней Империи». Ибо Рим является для него началом Европы, а христианство унаследовало то, что Рим накопил в виде общественной власти, общественного порядка и общественного разума.

Он видит в Риме силу, которая установила среди западных рас единство, уже дремавшее в них. Мы можем проследить эту мысль весьма отчетливо в Esto Perpetua, где он неоднократно говорит о берберах как о тех, кто легко подпал под власть Рима, поскольку они «нашего типа». Мы можем проследить ее снова, в обратном ключе, в The Path to Rome, в таком, например, отрывке:

Здесь, в Швейцарии, на протяжении четырех переходов я соприкасался с северным, внешним и варварским народом; ибо хотя в этих горах говорили на исковерканном латинском языке и лишь после первого дня мне стал слышаться тевтонский диалект, с самого начала было очевидно, что в них нет ни латинского порядка, ни латинской созидательной силы, но что они созерцательны и легко поглощаются при небольшом усилии.

Именно в этом порядке, в этой созидательной силе мистер Беллок видит величие Рима и врожденные дарования нашей западной расы. И если кто-то возразит, что определенная способность к порядку присуща также и Пруссии — несомненно северной, внешней и варварской стране, — мистер Беллок ответил бы, что ей недоставало созидательной силы, способности сделать свой порядок живым и наполнить его духом.

По нашему мнению, точнее — по одному из догматов его веры, именно Рим впервые сковал и сварил в единое целое родственные народы, населяющие Западную Европу. Какое имя он дает этой западной расе, если дает вообще, он пока не объяснил. Профессор Мюллер и его современники рассуждали об индогерманской расе, профессор Серджи выдвинул более правдоподобную средиземноморскую расу, а всевозможные люди говорят с максимально возможной расплывчатостью о кельтской расе — этой помойке этнологической науки или симуляции. Какое бы имя он ни давал этой расе и как бы этнологически ни обосновывал свою концепцию о ней, мистер Беллок верит, что она существует и что Рим впервые открыл ее и выразил.

Подобно всем крупным и обобщенным концепциям, эта идея западной расы лучше всего объясняется через контраст, и мистер Беллок находит яркий пример такого контраста в борьбе между Римом и Карфагеном. Он излагает это в Esto Perpetua:

Эта финикийская попытка потерпела неудачу по двум причинам: первой был контраст между финикийским идеалом и нашим собственным; второй — солидарность западной крови.

Армия, которую вел Ганнибал, признавала глас карфагенского гения, но она не была карфагенской. Она не набиралась по призыву — ей платили. Даже те элементы в ее составе, которые были родом из Карфагена или его колоний, должны были получать жалование, должны были быть «добровольцами»; между тем политика, направлявшая все это из центра в Африке, была торговой политикой. Рим «мешал бизнесу»; только по этой причине были предприняты дорогостоящие и необычные усилия по ее устранению.

Европейцы предприняли свою защиту совсем в ином духе: отвращение к этой чужеродной крови сплотило их; союзные и покоренные города, ненавидевшие Рим, ненавидели его как сестру.

Итальянская конфедерация была подлинной, потому что опиралась не на экономические опоры. Европейская страсть к воинской славе пережила любую катастрофу, и прежде всего эта сугубо европейская вещь — восторг перед лицом превосходящих сил противника — делала наш народ странным образом сильнее перед лицом поражения.

Именно в европейском духе, в духе «нашего народа» мистер Беллок находит миссию и оправдание Рима. На вере в реальность этого духа он основывает свои взгляды на все последующее развитие, на наше собственное настоящее и на наше будущее. Деяния Рима были принижены в общественном сознании нашей необычайной привычкой спрессовывать века и рассматривать историю, как мы говорим, в перспективе. В правильном взгляде на историю нет никакой перспективы: века не уменьшаются в длину по мере удаления от наших дней. Осознание этого простейшего факта не пришло ни к большинству наших историков, ни к кому-либо из наших политиков. Поистине, это должно быть первое предложение в каждом школьном учебнике истории, и дон должен начинать с него каждый курс лекций.

Причины игнорирования столь элементарного правила вполне понятны. Время упрощает. Более поздние века более насыщены деталями, и эти детали более запутаны: к тому же многое из этого имеет более прямое отношение к насущным деталям нашей собственной жизни, чем аналогичные события более ранних времен. Но для здравого понимания исторического развития мира мы должны приложить усилия, чтобы преодолеть эти обманчивые влияния: мы должны осознать, что период от восшествия на престол Августа до, скажем, смерти Юлиана Отступника был столь же долгим периодом времени, как период от восшествия на престол королевы Елизаветы до смерти Эдуарда VII. Лишь ложная перспектива так спрессовала эти годы вместе, что они кажутся коротким и стремительным периодом упадка, заполненным войнами, резней и человеческими страданиями. Гиббон придал этим заблуждениям величайший вес авторитета и показал Империю как эпоху упадка и ужаса.

Под правлением этих монстров [говорит он] римское рабство сопровождалось двумя особыми обстоятельствами — одно из которых было порождено их прежней свободой, а другое — их обширными завоеваниями, — что делало их положение более несчастным, чем участь жертв тирании в любую другую эпоху или в любой другой стране. [1]

Даже Моммзен завершил свою историю Республики мрачным утверждением, что Цезарь смог обеспечить умирающему античному миру лишь мирные сумерки.

На самом деле в течение первых четырех веков Империя была самым успешным, удовлетворительным и долговечным политическим институтом, который когда-либо видел мир, и признание этого факта имеет важнейшее значение для правильного понимания теорий мистера Беллока. Нам следует, как он говорит, попытаться «встать на место людей той эпохи и увидеть ее так, как должен был видеть цирюльник Марка Аврелия или старший конюх во дворце Сидония».

Мы знаем, что было впереди [продолжает он], [2] люди того времени знали это не больше, чем мы можем знать будущее. Мы принимаем за чистую монету ту яростную самокритику, которая сопутствует жизнеспособности, и довольствуемся тем, что видим в этих 400 годах процесс простого упадка.

Навязываемая нам таким образом картина определенно фальшива. Едва ли найдется город, чью физическую историю мы можем проследить, который не расширялся бы, особенно ближе к концу этого периода.

...Наша теория политической справедливости была отчасти сформулирована, отчасти передана по наследству теми поколениями; вся наша система права, наши концепции человеческого достоинства и права... Если человек мысленно перенесется в эпоху Антонинов, оглянется вокруг и заглянет вперед в наши дни, последствия первых四个 веков предстанут перед ним немедленно. Он увидит непрекращающееся расширение замощенных имперских дорог. Он вообразит те великие соборы Церкви, которые собирались безо всяких затруднений в центрах, отстоящих друг от друга на 1500 миль, на краю Испании или на Босфоре: своего рода движущийся город, чье грандиозное путешествие даже не замечалось и не именовалось подвигом. Он будет потрясен энергией западного ума между Августом и Юлианом, обнаружив, что тот был способен объять, повлиять и рассматривать как одно громадное Государство то, что даже сейчас, после стольких веков мучительной реконструкции, представляет собой мозаику разрозненных провинций.

Здесь читатель имеет под рукой краткий обзор взглядов мистера Беллока на период, который он считает кардинальным в истории того, что он назвал бы «нашим собственным родом». Это один из столпов его мировоззрения; каковы остальные столпы, выяснится далее в этой главе.

Продолжая рассказ, он настаивает на преуменьшении масштабов и влияния варварских вторжений. В самом деле, он вообще не считает вспомогательные войска Империи, основавшие королевства на Западе, захватчиками. Великое переселение народов, принимающее столь устрашающий вид у Гиббона, является для него, по крайней мере до эпохи Карла Великого, безусловно знаком упадка и безусловно элементом дезорганизации, но ни тем, ни другим в той степени, в какой мы привыкли полагать. Здесь мы видим проявление определенного отношения к историческому факту — отношения спорного, но тем не менее допустимого. Он считает, что цивилизация Рима в основном сохранялась, особенно в Галлии, вплоть до девятого века. В The Eye-Witness он прямо утверждает, что Карл Великий происходил из старинного рода богатых и могущественных галло-римских нобилей. В Paris, более ранней работе, он отказывается оценивать точное количество германской крови в венах этого правителя. [3]

В любом случае он полагает, что германские вспомогательные отряды отчасти заменили богатую, могущественную и давным-давно устоявшуюся аристократию, а отчасти вступили с ней в союз; что они действительно разделили Государство на фрагменты; но что они лишь в ничтожной степени затронули главную социальную ткань и в худшем случае лишь ускорили элементы перемен. Он неустанно настаивает на немногочисленности поселившихся захватчиков и считает, что западная раса, скованная почти в единый народ колоссальным политическим действием Рима, в своей массе мало пострадала от северных варваров.

Лишь в девятом веке он готов признать нечто близкое к гибели римского влияния в ее западных провинциях, за исключением Британии. Здесь, в девятом веке, под натиском датских вторжений и арабских нападений цивилизация оказывается в опасности, и Запад получает свои самые тяжелые раны от рук варваров. И здесь же новое влияние — Римская церковь, начавшая проявлять себя при коронации Карла Великого, — впервые вступает в права наследования экуменической власти Империи. Девятый век стал кульминацией «постепенного отчаяния светской власти; новой мечты Церкви, которая вознамерилась построить град Божий на зыбучих песках нашествий». [4]

Новая мечта лишь начинала обретать реальность, а светская власть пришла в полное отчаяние. Старая цивилизация, просуществовавшая так долго и менявшаяся столь постепенно, нуждалась в обновлении через катастрофу — подобно тому, как некоторые верят в это применительно к нашим собственным временам. Катастрофа пришла, и через борьбу с Севером и Азией трансформация свершилась незаметно в этой низшей точке падения человечества. Европа достигла гребня одной волны на вершине Империи под властью римского правительства. Другой гребень ей предстояло достичь в тринадцатом веке под влиянием Римской церкви.

Большая часть концепции Средневековья мистера Беллока содержится в его книге Paris, где она носит по сути побочный, хотя и глубоко важный характер. Мы не можем не повторять вновь и вновь этот факт: краткий и недостаточный исторический очерк, представленный в этой главе, представляет собой сшивание воедино зачастую простых намеков, а также разрозненных утверждений. Читателю полезно будет иметь в виду, что в этом изложении мы представляем ему по мере наших сил то, что мы считаем определенной схемой событий, несомненно присутствующей в сознании нашего автора, но никогда не выраженной им целиком. Зачастую приходится выводить из его слов точную кривую его мысли: этот скелет истории выведен лишь по нескольким костям.

Итак, в книге Paris мы находим лучшее руководство к его пониманию Средних веков. По своему принципу это, естественно, работа топографического и архитектурного назначения. Но архитектура — это путеводитель по истории. Это главное искусство счастливого общества. (И, между прочим, искусство, которое в определенном и несомненном смысле умерло в нынешнюю эпоху.) Афины в период своего расцвета строили; а величие Рима сохранилось в арках и акведуках. Для мистера Беллока движение восходящей кривой с девятого по тринадцатый век достигает своей кульминации в лучших образцах готики. Он видит в ту строительную эпоху один из периодов триумфа человечества и не желает соглашаться с общепринятой теорией постепенного подъема от Темных веков к Возрождению.

Прогресс Средних веков был движением к единству, менее успешным, но более спонтанным, чем то, которое было достигнуто под принудительной рукой римских армий. Христианство, уязвленное и загнанное под угрозу наступлением язычников — силы, враждебной им по религии и по расе, — содрогнулось и ощутило существование христианского мира. Западный дух, сплотившийся вокруг Республики против Карфагена, теперь собрался под знаменем Церкви и выразил себя в крестовых походах.

Мобилизация Европы ради общей и благородной цели положила начало процессу, который продолжился интеллектуальным стимулированием этих войн. Он кратко, но изысканно воплотился в готике, в основании университетов и преподавании философии, а также в установлении сильных, упорядоченных центральных правительств в рамках феодальной схемы.

Достоинства Средневековья, по мнению мистера Беллока, заключаются не только в их художественных и философских достижениях, но также и особенно в их защищенности. Ему присуща французская, латинская привязанность к сильной центральной власти, и изо всех политических форм он больше всего боится и ненавидит олигархию. Другим — например, доктору Джонсону и Голдсмиту — казалось совершенно очевидным, что интересы бедняков связаны с королем против богачей. Мистер Беллок видит в феодальной системе, твердо управляемой из единого центра, где за вилланом закреплено его держание, а горожанин контролируется и защищается своей гильдией, если не идеальное, то по меньшей мере прочно устроенное и успешное государственное устройство. Поэтому он рукоплещет тем векам, когда центральное правосудие было эффективным, — эпохе Эдуарда I в Англии и Людовика Святого во Франции.

Но [говорит он] средневековая теория государства и ее влияние на архитектуру, сколь бы ни были они созвучны нашей крови и давая нам единственный язык, на котором мы когда-либо находили точное выражение наших инстинктов, процарствовали в безопасности совсем недолго; она начала — почти в час своего совершенства — приходить в упадок; Людовик Святой пережил ее ненадолго, поддерживая ее жизнеспособность, возможно, в своем ближайшем окружении, в то время как во всей остальной Европе она уже ослабла, и задолго до окончания тринадцатого века система, давшая ей свое имя, увядала в корнях. [5]

Почему же этот гребень волны оказался столь менее долговечным, чем тот, на котором Империя благополучно продержалась четыре упорядоченных века? На это есть много возможных ответов. Кто-то может предположить, что объединяющая духовная сила Римской церкви была слабее физической силы римской армии. Мистер Беллок полагает, что средневековая система расцвела слишком внезапно и не обладала достаточной силой для решения новых проблем. Он приводит и другие причины, такие как следующие: [6]

Во-первых, поразительная череда катастроф... особенно в ранний период; во-вторых, утрата созидательной силы. Что касается первой из них — черная смерть, голод, Столетняя война, вольные роты, унижение церкви, великий раскол, — все это были бедствия, которым наше новейшее время не может найти аналогов. Они внезапно обрушились на Западную Европу и осквернили ее, подобно пагубному налету... Они сделали средневековую идею одиозной для каждого полуобразованного человека и наложили печать ассоциаций со злом даже на ее красоту.

Так на протяжении двухсот лет кривая продолжала зловеще падать вниз, пока наконец после периода ужаса не поднялась на меньшем гребне Возрождения — времени более блестящем, чем прочном, более деятельном, чем благотворном. В этот период произошла Реформация — событие, которое мистер Беллок, будучи католиком, откровенно считает злом.

Он считает, что она разорвала надвое все еще расширяющееся тело христианского мира. Но, за исключением одной провинции, она оставила за Престолом Рима все те западные страны, которыми некогда управляла Римская империя. Британия была оторвана в ходе этого процесса, но остальная часть западных рас осталась, если не объединенной, то по крайней мере с узами единства.

Так ход истории погрузился в пучину религиозных войн, которые постепенно переросли в династические войны и запутали летопись XVI, XVII и XVIII столетий. В конце последнего из этих временных отрезков наступила Революция.

Это событие — третий из трех столпов, на которых мистер Беллок основывает свое представление об истории Запада: Римская империя, тринадцатый век и Революция. Он видит в ней главный результат Реформации, но в то же время событие, которое свело на нет и все больше аннулировало последствия этого раскола.

Он считает, что Реформация не только нарушила единство Европы, но и поощрила рост тех богатых и эгоистичных классов, которых он особенно боится. Он говорит — в своей книге Мария-Антуанетта, которая на небольшом отрезке здесь становится нашим главным путеводителем, — о том, как «попытка навязать французам учения, удобные — как во Франции, так и в Англии — для богатых купцов, интеллектуалов и сквайров, встретила отпор со стороны народных восстаний». Он считает, что католической традиции, унаследованной от Римской империи, присуща та идея государства, которая всегда является спасением народа в противовес богачам. Яростная преданность Франции Церкви — смягчаемая лишь некоторой ревностью к Австрии — спасла веру для Европы: таким образом Франция стала главным оплотом западной идеи, откуда она вышла с обновленной силой во время Революции. [7] Сама Революция была радикальным возвращением к идеям универсальности и равенства, которые по своей сути являются римскими.

Задача и радость мистера Беллока состояли в том, чтобы примирить принципы Революции с собственной верой. Он стремился показать, что эти две силы противостоят друг другу лишь в силу той или иной интеллектуальной случайности или политической ошибки: что догмы каждой из них вполне могут уживаться в одном сознании. И в возрождении религии в наши дни, которое «можно назвать, по вкусу ученого, католической реакцией или католическим ренессансом», он видит не только первый и самый благотворный результат принципов Революции, но и знак того, что нанесенные тогда раны начинают заживать.

Наиболее ясное и стройное изложение этих вещей содержится в небольшой книге под названием «Французская революция», цель которой, по его словам, заключается в том, «чтобы представить читателю, если это возможно, объяснение ее сути».

Он начинает с подробного объяснения демократической теории, почерпнутой из трактата Руссо «Об общественном договоре» (Le Contrat Social). Выберем один характерный пассаж о доктрине равенства:

Доктрина человеческого равенства — это трансцендентная доктрина: «догма», как мы называем подобные учения в сфере трансцендентной религии. Она не соответствует никакой физической реальности, которую мы способны постичь, ее едва ли можно даже обрисовать с помощью метафор, заимствованных из физического мира. Мы можем попытаться рационализировать ее, сказав, что то общее, что есть у всех людей, не просто важнее, а бесконечно важнее тех случайностей, которыми люди друг от друга отличаются.

На столь простом утверждении он основывает свое объяснение величайшего события современного мира — потрясения и переустройства, которое поражает нас в равной степени независимо от того, размышляем ли мы о том, сколь далеко оно отстояло от своих высших замыслов, или о том, сколь многого оно фактически достигло.

Теперь он переходит от очевидного и исторического факта реального столкновения между Революцией и Церковью и задается вопросом: «Существовал ли неизбежный и фундаментальный конфликт между доктринами Революции и доктринами Католической Церкви?» И отвечает:

Богослову или даже практикующему церковному наставнику невозможно указать пальцем на какую-либо политическую доктрину, существенную для Революции, и заявить: «Эта доктрина противоречит католической догме или католической морали». И наоборот, республиканцу невозможно указать на какой-либо вопрос церковной дисциплины или религиозной догмы и сказать: «Этот католический пункт расходится с моей политической теорией государства».

Стоит упомянуть об этом негативном аргументе, которого на данном этапе книги было достаточно для целей мистера Беллока. Далее он объясняет материальные случайности и причины, которые свели этот аргумент на нет. Но мы должны попытаться глубже выявить — исходя из общего направления характера и мысли мистера Беллока — те позитивные основания, с помощью которых он примиряет эти два принципа, до сих пор казавшиеся разделенными на практике.

Обе эти вещи имеют латинское, то есть римское происхождение. Церковь — это «призрак Римской империи, восседающий в венце и на троне на ее могиле»: это новое (и более высокое) проявление политического и социального идеала, который вдохновлял римский народ. Кроме того, французы унаследовали большую часть латинской страсти к разуму, закону и порядку: при Наполеоне они стремились создать новую империю и принесли с собой свод законов и идею равенства по всей Европе.

Как в Вере, так и в Революции есть незыблемые догмы, на которые разум может опереться. Фундаментальные недоказуемые вещи устанавливаются декларативно, и бесплодные споры о них пресекаются на корню. В ясной достоверности подобных доктрин кроется основа для действия и цивилизации.

Цель и масштабы работы обеих этих идей были во многом схожи. Каждая из них предлагала создать европейское сообщество, в котором народы родственной крови могли бы мирно сосуществовать и развивать свои ресурсы. Революция вполне могла бы восстановить то единство западной расы, которое исчезло вместе с Римом и которое Реформация помешала Церкви осуществить.

Эта концепция Европы как целостности, осознающей себя пока лишь, так сказать, в просветлениях долгого бреда, очень близка мистеру Беллоку. Мы уже останавливались на ней в начале этой главы и должны вернуться к ней теперь, ибо, если какую-то одну идею можно назвать лейтмотивом всех его исторических трудов, то это именно она. Представления, которые мы охарактеризовали как три столпа его исторической схемы, являются тремя выражениями этого видения, а само видение есть нечто трансцендентное, подобное догмам, на которых покоится его разум, нечто реально существующее, но не поддающееся словесному доказательству или уложению через какую-либо чисто физическую метафору. Книгу «Мария-Антуанетта» он начинает такими словами: «Европа, на чьих плечах лежит судьба всего мира...»

Этот фундаментальный пункт в трех его проявлениях мистер Беллок хотел бы донести до понимания своей аудитории, прежде чем та приступит к обсуждению проблем, поджидающих ее у избирательных урн и в повседневных разговорах, которые куда весомее формируют судьбу мира. Он историк-пропагандист, и его трудам присуща живость, порожденная горячим стремлением убедить читателя.

Его предвзятость, точный характер его пропаганды открыто заявлены. Он желал бы возрождения государства и европейского общества, особенно общества Англии, путем возвращения к исповеданию и практике его собственной веры. В Пруссии историки также сочиняют свои труды со столь же определенной и позитивной целью применительно к современным делам.

Но между ними и мистер Беллоком лежит великое различие. Он пишет, как мы уже говорили, откровенно, в партийном духе, с жаром человека, желающего убедить. В Берлинском университете индоктринация студентов ведется под покровом пагубной и мрачной педантичности, смехотворно именуемой «научным методом». Пропаганда Фридриха неочевидна, и многие оказываются обманутыми.

Католический историк в Англии находится под серьезным подозрением. Лингард, написавший, в конце концов, одну из лучших историй английской нации, безусловно более читабельную, чем труды Фримена, и менее предвзятую, чем сочинения Фруда, не изучается и не упоминается в наших школах. Даже бедняга Актон, чья самодовольная вигская предвзятость очевидна даже глупцу, питавший себя лютеранской ученостью, «главным образом», как он патетически выражается, «в томах формата ин-октаво», воспринимается непросвещенными людьми с мрачным подозрением как эмиссар иезуитов. Но кто станет страдать от католической предвзятости мистера Беллока или обвинять его в ней?

На каждой странице он прямо говорит вам: «Я католик. Я верю в Римскую церковь. По тем и другим причинам я считаю, что Реформация была катастрофой и что протестантские народы до сих пор представляют опасность для Европы». Можете ли вы после этого жаловаться на пропагандистский склад ума такого человека? С тем же успехом можно упрекать профессионального богослова в предвзятости относительно бытия Божия. Он исчерпывающе предупреждает вас о наличии у него особой точки зрения и предоставляет все возможности сделать на нее скидку. Сделав это, вы обнаружите, что его повествование и интерпретация остаются поразительно точными и справедливыми. А противовесом его предвзятости служит живая поэтическая любовь к прошлому, которую мы проанализируем в следующей главе.

Ученые ставят ему это в вину. Действительно, в своих серьезных исторических трудах — «Робеспьер», «Дантон» и «Мария-Антуанетта» — он привносит больше романтизма, чем обычно допускают серьезные авторы. Он склонен наделять свои описания нечто большим от живого, осязаемого характера, который мы скорее ожидаем встретить в романе. Ему предъявляют обвинение — то самое, от которого заслуженно страдает Маколей и менее обоснованно американец Прескотт, — в написании исторических романов. Согласимся, что придавать столь много деталей и колорита, как это любит мистер Беллок, не принято.

Умаляется ли от этого его точность? Он настаивает на том, чтобы увидеть все события и детали интервью кардинала де Рогана с мнимой королевой Франции. Но это само по себе не свидетельствует о том, что мистер Беллок не способен судить о том, состоялось ли это интервью, и не мешает ему оценивать его важность. Мы совершенно серьезно и весомо утверждаем, что эти книги демонстрируют исключительно высокий уровень точности и справедливости. В интерпретации фактов предвзятость неизбежно проявится: у Актона в той же мере, что и у Фруда. Если бы этого не происходило, если бы историк был безликим инструментом, нулем как человек, какое впечатление его повествование или его прочтение произвело бы на студента? Он не смог бы передать чужому уму даже свое понимание голых фактов. Мистер Беллок наделяет свое повествование живым интересом, и как он это делает и почему это служит вернейшей гарантией точности и беспристрастности, мы постараемся показать в следующей главе.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] Профессор Бьюри застенчиво добавляет в примечании: «Но у этой картины есть и другая сторона, которую можно увидеть, изучив том Моммзена о провинциях».

[2] Esto Perpetua.

[3] Эти предложения могут указывать на нерешительность в мыслях мистера Беллока по данному вопросу. Теперь он сообщил нам, что Карл Великий действительно происходил из этой галло-римской семьи.

[4] Paris, p. 93.

[5] Paris, p. 226.

[6] Ib., p. 227.

[7] Итальянский историк Гульельмо Ферреро, к которому, впрочем, мистер Беллок не питает особого уважения, высказывает схожие мысли, рассуждая о значимости Галлии в Империи.

ГЛАВА IX

ИСТОРИЧЕСКИЙ ПИСАТЕЛЬ

В одном из эссе в сборнике «Первое и последнее» мистер Беллок говорит:

...Этот земляной вал — тот самый вал, где британцы противостояли натиску Десятого легиона и впервые услышали звон оружия Цезаря о свои бронзовые щиты. Здесь был форсирован речной брод; здесь мелкие люди Юга шли в боевом порядке; здесь варвар дрогнул и устремился, как записал противостоявший полководец, по извилистым лесным тропам, рассеиваясь при преследовании; здесь началась великая история Англии.

Разве это не грандиозное дело — просто стоять в таком месте? Я полагаю, что да.

В этом сжато и пронзительно выражено настроение, общее для всех людей, обладающих хоть каким-то чувством прошлого. Это патетическое, почти трагическое настроение, тоска, более жалобная, чем тоска любого фанатика по любому раю или любого влюбленного по любой женщине, ибо ее осуществление совершенно невозможно. Видеть, чувствовать, двигаться среди основ нашего поколения — столь естественное желание, и столь безнадежное.

Желание, которое, казалось бы, должно быть естественным для историков и определять их мысли, однако в академических кругах вы его не встретите. Лишь в настоящем историке, ученом, который, подобно Геродоту, является еще и поэтом и призывает Муз, вы найдете его ясное выражение. Но оно есть и должно быть главной пружиной всякого хорошего исторического письма, ибо это стремление познать конкретное прошлое в конечном счете является единственным противоядием от пропагандистской предвзятости, которая, как мы видели, служит правильным мотивом полезного исследования. У Актона этого не было, у Фруда — пожалуй, отчасти, у Мейтленда, можно полагать, в некоторой степени, [8] а профессор Бьюри, право слово, не обладал ни этим, ни каким-либо другим понятным человеку чувством. Для дона же отсутствие прошлого — один из факторов его увлекательной, эзотерической игры: появись какой-нибудь поразительный документ, делающий происхождение и устройство средневекового поместья ясными как день, проблема потеряла бы интерес, и проворному дону она показалась бы слишком легкой. Снаряжение идеального историка состоит из качеств человека практического и поэтического: стремления извлечь нынешнюю пользу, усвоить насущный урок и желания облагородить дух созерцанием прошлого.

История, по сути, есть запись деяний отдельных людей, а эти люди, подобные нам, имели руки, ноги и желудки и испытывали те же страхи и страсти, что и мы. Чтобы извлечь из изучения истории хоть какую-то практическую или духовную пользу, мы должны по аналогии с собственным опытом по возможности понять, как произошли события, о которых мы читаем: мы должны видеть в них личные события, порожденные действиями и влияющие на жизни таких же людей, как мы сами.

В предыдущей главе мы уже достаточно полно выразили мнение о ценности исторических выводов мистера Беллока; теперь мы должны более пристально рассмотреть метод, посредством которого он представляет эти выводы, и его воздействие на читателя.

Его метод, само собой разумеется, более живой. Во всей «Кембриджской современной истории» (шестнадцать томов невероятных размеров) вы не найдете ни одного живого характера и ни одного абзаца бодрящей прозы. [9] Труд же мистера Беллока полон и того, и другого. Но это нельзя принимать без дальнейших расспросов за безусловное достоинство.

Живой писатель по извечному общему месту считается неточным: донской историк своей кропотливой нехваткой воображения может дать нам лишь сухие факты. Живой писатель, возможно, в стремлении округлить образ человека, о котором мало что известно, или отточить ритм абзаца, предпочтет свою удобную фантазию труднодоступному документу. В академических кругах упреком звучит утверждение, что человек пишет увлекательно: они помнят Маколея и предпочли бы, если бы могли, забыть Гиббона.

Тем не менее, письмо мистера Беллока не затронуто стремлением поразить или удивить читателей, точно так же как творчество хорошего поэта не проистекает из погони за эффектом: подобно всякой подлинной литературе, оно в первую очередь является результатом сильной и личной страсти — страсти к прошлому. Он сам говорит [10]:

Изучать что-то глубокой древности, пока не сроднишься с этим и почти не начнешь жить в его времени — значит не просто удовлетворять любопытство или устанавливать бесцельные истины: это скорее исполнять функцию, жажда которой всегда делала Историю необходимостью. Через обретение Прошлого нам добавляются материя и бытие; наши жизни, проживаемые лишь в настоящем, будучи пленкой или поверхностью, обретают плотность — возвышаются еще на одно измерение. Душа питается... Можно сказать, что историческое знание дарует людям проблески завершенной и целостной жизни; и такое видение должно быть главным утешением для всего смертного и несовершенно отрезанного от полноты осуществления.

Подобная страсть — столь чисто поэтическая, духовная, непрактичная страсть — возможно, и является причиной особого тона и жизненного пути мистера Беллока. Это страсть поэта. Безусловно побуждаемый ею, он развивал свои практические и политические взгляды: настоящий поэт всегда практичен.

В результате это также и материально полезная страсть. Она позволяет нам видеть в деяниях парламента Генриха VIII не слепую работу политического развития, не безличное и неизбежное действие экономических законов, а горячую жадность короля и проницательность его сторонников.

Актон говорит о «бессмертной каре, которую история способна обрушить на зло». [11] Но как нам заклеймить порок, если мы не знаем мотивов человека? Как мы можем узнать его мотивы без оценки его характера? Как можно познать то или другое, не вообразив его живым?

Свое самое осознанное и решительное усилие по визуализации мистер Беллок предпринял в книге, которая не является исторической, но скорее относится — хотя и не полностью — к категории исторической прозы. Это книга под названием «Очевидец».

Она состоит из двадцати семи зарисовок исторических эпизодов, охватывающих период от 55 года до н.э. до 1906 года н.э. Она начинается с вторжения Цезаря в Британию и через катастрофу в Ронсевале, Битву при Льюисе, казнь Карла I и Битву при Вальми приводит к выборам в Англии, которые проходили на фоне споров о тарифах, китайском труде в Трансваале и прочих тем. Можно сказать — мрачное шествие.

Она отчасти подпадает под категорию исторической прозы, поскольку многое в ней целиком создано из головы мистера Беллока. Собеседники в большинстве зарисовок (где они есть), индивид, являющийся очевидцем (когда таковой имеется), — вымышленные фигуры. Мистер Барр, застрявший в толпе из-за казни Марии-Антуанетты и испытавший неудобства, подмастерье, видевший отсечение другой королевской головы, христианин, убитый на арене «маленьким, коренастым, широкоплечим уроженцем Оверни из тех, кто способен укротить зверя за день, твердым как дерево и совершенно бесчувственным», — все это вымышленные персонажи.

Но в «историях», составляющих книгу, нет сюжета. Там есть лишь проблеск прошлой жизни — порой, но не всегда, в значимый момент. В одном из рассказов мистера Уэллса есть странная притча о кристалле, таинственно связанном с двойником-кристаллом на другой планете. Заглядывая в него, мы получаем проблеск этого иного мира. Зарисовки мистера Беллока — именно такие кристаллы, подвешенные на мгновение в чуждых нам веках.

Он страстно стремился к точности в них. Отрывок из его предисловия покажет, насколько это наречие оправдано:

Что касается исторических отсылок, я должен просить снисхождения у критика, но я полагаю, что не сделал ни одного утвердительного ложного шага и не упустил значительного числа мелких, но занимательных истин.

Так, 10-й легион (который я назвал полком в книге «Два солдата») действительно отплыл под началом Цезаря в Британию из Булони, и ни из какого другого порта. В те дни существовала большая закрытая гавань от Пон-де-Брик вплоть до устья узких проливов, как должны знать читатели «Галльской истории» (Gaule Romaine). Луна была в последней четверти (хотя предполагать, что ее не скрывали облака, — лишь игра воображения). Там возвышался высокий холм как раз на том месте, где она должна была заходить в ту ночь, — вы можете увидеть его сегодня. Римские солдаты рекрутировались из тевтонских и кельтских областей Галлии; из последних многие действительно знали тот грот под Шартром, который входит в число главных исторических достопримечательностей Европы. Прилив был, как я уже говорил, в полночь — и так далее.

Склад этого отрывка — это склад человека, который не поленился при написании своей биографии Робеспьера заглянуть в отчеты Парижской обсерватории, чтобы точно описать погоду, при которой разыгралась та или иная великая сцена, так сильно повлиявшая на судьбы Европы. Это также склад человека с огромным историческим любопытством, которого не удовлетворит ничто меньшее, чем все то прошлое, которое можно разумно реконструировать.

Мистер Беллок столь страстно жаждет знаний и опыта прошлого, что выстраивает его воображаемые картины, словно бы утешая себя. Некоторые люди во время одиноких прогулок подобным образом создают воображаемые картины собственного будущего, зачастую чтобы заглушить разочарования узкой жизни. Чересчур пылкие политические идеалисты создают картины будущего мира: на ум сразу приходят Моррис, Беллами и многие другие. Мистер Беллок вряд ли поддастся этому искушению.

Но сила и бескорыстие этого желания ограждают читателя книги от сухости картин прошлых цивилизаций, которые мы все знаем: вроде описаний того, как «поэт (poeta) вошел в дом (domus), пнул собаку (canis) и позвал раба (servus)». Во всяком случае, это будет живая картина: по мере сил автора она станет точной и беспристрастной. Она переведет характеры, язык и вещи максимально близко на понятный нашему времени язык: но не настолько буквально или экстравагантно, чтобы выродиться в опера-буфф вроде, например, «Цезаря и Клеопатры» мистера Шоу. В ней также не будет искусственной архаичности.

Метод описания, используемый мистером Беллоком в этих зарисовках, холоден и прозрачен. Эмоции автора по поводу конкретных описываемых событий подавлены, хотя чувство жагучего стремления постичь прошлое прорывается повсюду. Лишь благодаря великой твердости видения и руки мистер Беллок способен достичь тех эффектов, которые он стремится здесь передать.

Лишь благодаря великой тщательности письма он может обеспечить тот легкий, ровный и подлинный тон, в котором могут быть представлены эти проблески иных веков и иных обществ. Сделай он шаг в одну сторону — и он увязнет в болотах псевдоисторической архаичности; в другую — совершит ту ошибку самосознательной, чрезмерно смелой модернизации, в которой столь повинен мистер Шоу.

Возьмем отрывок из яркой картины «Язычники», описывающей обед в нарбонском доме в V веке:

Когда над морем уже стемнело, они возлежали вместе и вкушали праздничную трапезу, увенчанные листьями на тот старинный манер, который нескольким молодым людям казался наигранной антикварной манерностью, но который все они втайне находили приятным, ибо подобные обычаи несли в себе — как и редкие статуи, мозаики и самый узор светильников — аромат былого прочного богатства и знатности. В былом прочном богатстве и знатности таилось все, что оставалось от силы тем старым богам, которые все еще взирали на перемену мира.

В песнях, что распевались, и в распевных заклинаниях не было ничего, кроме воспоминаний о Риме; однако музыкальные инструменты и танцоры были снисходительно встречены тем единственным гостем, который меньше всех должен был бы молчать — чье выражение лица, одеяние, великолепное убранство и некоторая уверенность в своем положении выдавали в нем главу христианских священников из Элены. Когда музыка смолкла и ночь стала глубже, все они заговорили разом, словно у мира было лишь одно общие мнение; они беседовали с великой учтивостью о простых вещах. Но из помещений для рабов доносилось безошибочное пение христианского виноградного танца и гимна, которые работники затянули хором под ритмичные хлопки в ладоши и традиционные выкрики, и сквозь этот гул время от времени прорывался громкий бас кого-то, специально выбранного для ответа. Хозяин велел передать им втайне, чтобы они проводили свой праздник менее шумно и при закрытых дверях. На ложах вокруг стола, где вместе возлежали господа, не один человек, особенно среди молодых, с беспокойством поглядывал на своего хозяина и сидевшего рядом с ним Священника, но не замечали на их лицах ничего, кроме неизменной учтивости; а беседа продолжалась о том, что было общим для всех, и все так же избегала того глубокого разногласия, поднимать которое теперь не имело смысла, ибо оно столь скоро уйдет в прошлое.

Настал час, когда все, кроме одного, внезапно перестали пить вино; этим единственным, кто продолжал пить по своему усмотрению, был хозяин. Он знал причину их воздержания; он слышал трубу в гавани, которая возвещала час и провозглашала пост и бдение, и он чувствовал, как чувствовали все, что наконец образ и присутствие, о которых никто не хотел говорить — образ и присутствие Веры — вошли в эту комнату вопреки ее величественности и высокой сдержанности.

Еще некоторое время, рассуждая теперь о тех великих поэтах, которые составляли общую для них славу и чьи стихи были совершенно удалены от этих новых веяний, старик продолжал потягивать вино и оглядывался на остальных, чй пост таким образом начался. Он смотрел на них с выражением суровости, в котором сквозил некий вызов, но которое было слишком пренебрежительным, чтобы быть дерзким, и по мере того, как он так смотрел, компания постепенно стала расходиться.

Мы привели этот отрывок довольно подробно, поскольку он является практически идеальным примером стиля мистера Беллока в этих зарисовках и потому что он затрагивает — являясь визуализацией — кардинальный пункт его исторических теорий. На этом пункте подробнее останавливались в предыдущей главе, и здесь мы можем лишь упомянуть о нем. Он выражает то видение постепенного развития и трансформации Римской империи, которым мистер Беллок стремился заменить мрачный взгляд Гиббона и преувеличенные ужасы — если взять заметный, но ныне не столь важный пример — книги Чарльза Кингсли «Римляне и тевтоны». Он представляет эту эпоху как период богатства и порядка, полный угроз, предостережений и перемен, но столь же мало предчувствующий абсолютную катастрофу, сколь и наше собственное время.

Зарисовка является визуализацией короткого отрывка из эссе «Об исторических свидетельствах»:

Перед нами великая галло-римская знатная семья Ферреолов, протянувшаяся сквозь века от Заката Империи до расцвета эпохи Карла Великого. Многие из этих имен обозначают мощнейшие индивидуальности, однако все, что у нас есть — лишь формула, родословная, где живых людей заменяют символы и имена... Люди того времени даже не додумались сообщить нам о существовании подобной семейной традиции, и им не казалось важным доказывать ее римское происхождение и долгую преемственность во власти.

Мистер Беллок попытался разглядеть реальность такой семьи, какой, по его убеждению, являлась та, из которой происходил Карл Великий. Он парадоксальным образом борется за единство истории против Фримена, который придумал этот термин и при этом полагал, что «Карл Великий» происходил из рода германских дикарей.

Он страстно пытался осознать эту вещь; это было бы жалобно, если бы его желание не увенчалось столь триумфальным успехом. Обратите внимание на легкость и искренность процитированного выше длинного отрывка. Одно усиление тона, одно минутное желание показать избыточную эрудированность или подчеркнуть древность сцены — и эффект был бы разрушен. Текст полон эмоций, причем самых пронзительных — сожаления об уходящих и безвозвратных вещах, но автор при этом отстранен и холоден. Он весь нацелен на достоверность своей картины.

«Жирондист» — совсем другое дело, занимающее в творчестве мистера Беллока место, которое трудно обсуждать. Это откровенный роман, написанный так, как пишутся романы: чтобы развлекать, назидать и выполнять духовные функции поэзии и хорошей литературы. Он также уникален тем, что содержит любовную линию — мотив, в значительной степени отсутствующий в художественных произведениях мистера Беллока.

Постольку, поскольку это исторический роман, мы можем ожидать и находим в нем точную и живую картину одного из аспектов эпохи, в которую он помещен. Нас не должно удивлять, что этот аспект необычен; он действительно необычен. Здесь нет привычных декораций, нет гильотины, нет вяжущих женщин, нет зловещего Робеспьера цвета морской волны, нет благородных и героических аристократов. Развитие сюжета не касается даже окраин Парижа. Герой — уроженец Жиронды, а вовсе не член партии, носившей это имя.

Действие перемещается из провинциального городка Жиронды к границам. Герой погибает от несчастного случая с артиллерийским передком вскоре после битвы при Вальми. Таков непривычный ракурс заезженной Французской революции, с которым мистер Беллок решает здесь поработать: аспект, можно сказать, не просто непривычный, но практически неизвестный английскому читателю.

Вопрос формирования армий имел первостепенное значение для Республики и предполагал задачу, которую даже мы в нашей стране, со всем нашим недавним опытом, едва ли можем постичь. Офицеры дезертировали, на солдат нельзя было полностью положиться, в целом людей не хватало для насущных нужд государства. Офицерский корпус приходилось импровизировать из ничего, новобранцев учили держаться в седле по пути к месту встречи с прусаками. Таковы были истоки армии, которая впоследствии побывала у Пирамид, в Вене, Берлине и Москве.

Все это мистер Беллок показал с достаточной яркостью в отдельных пассажах. Даже те, кто не принимал участия в формировании новых армий Англии, могут почерпнуть из его описаний представление о том, каково это должно было быть. Но в этой книге он пишет не просто зарисовку для визуализации прошлого, он пишет реальную историю с множеством живых персонажей и подобием сюжета. И в каком-то смысле история и исторический материал ослабляют друг друга. Они сменяют друг друга попеременно. Вся книга представляет собой нерегулярную череду разрозненных эпизодов. Остроумный Бутру становится игрушкой случая и погибает — вполне закономерно — не в бою, а по нелепой случайности.

Если отделить от остального эпизод с девушкой Жезьез, он необыкновенно прекрасен. Взять сами по себе уловки и беседы Бутру: они чрезвычайно остроумны. Взять сами по себе военные сцены: они впечатляют. Но всё это не делает книгу единым целым и не оставляет впечатления, что автор от главы к главе знал, что будет писать дальше.

Откровенно говоря, «Жирондист» разочаровывает, но, пожалуй, лишь потому, что в нем таились такие возможности и у нас были основания ожидать, что мистер Беллок удивит нас ими. Его великий исторический роман еще впереди.

Обладает ли он квалификацией для написания подобной книги — как с точки зрения силы воображения, так и с точки зрения исторических знаний — здесь обсуждать не нужно. Способен ли он, если пожелает, объединить эти качества в масштабном произведении столь безупречно, чтобы они не сталкивались и ни одно не превосходило другое — вопрос, который решит будущее.

Но сила воображения служит ему уже сейчас — в кабинете и при написании чистой истории. Мы уже говорили, что это служит гарантией защиты читателя от бесплодных, несогласованных деталей, изложенных без всякой связи с человеческими целями. Это также гарантия — и это самое главное — стольких зерен беспристрастности, сколько доступно человеку. Ибо воображающий человек не ищет фантазий в подобных вещах: он может создать их сам в иных, более подходящих местах. Здесь простых фактов достаточно, чтобы напитать его дух и заставить его радоваться. Самые фантастические теории, пестрящие на страницах написанной истории, проросли из умов бесплодных донов, заседающих в кабинетах, не отягощенных никаким осознанием мира, в чьих руках факты превращаются в деревянные бруски, которые можно складывать в любые гротескные фигуры. Мистер Беллок же, движимый стремлением осознать и познать прошлое — поэтическим стремлением, которое полностью превозмогает любую пропагандистскую предвзятость или рутину мышления, — по крайней мере уверен в одном: он увидит прошлые века настолько ясно и истинно, насколько это возможно, с тем видением, которое неуклонно претворяет экономические сдвиги и политические движения в действия и результаты действий живых людей.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[8] Но Мейтленд, конечно, был человеком. Какую-то часть жизни он провел вдали от Кембриджа.

[9] Мы делаем это утверждение уверенно, не читая и не собираясь читать «Кембриджскую современную историю» целиком.

[10] «Дорога» (The Old Road), с. 9.

[11] Inaugural Lectures: Lecture on Modern History, p. 24.

ГЛАВА X

МИСТЕР БЕЛЛОК И АНГЛИЯ

Мистер Беллок — демократ. Он политически демократичен в том смысле, в каком была демократична Французская революция, и духовно демократичен в том смысле, в каком демократична Римская церковь. То общее, что есть у всех людей, для него бесконечно важнее тех случайностей, которыми люди разнятся. То же самое можно сказать о его взгляде на народы Европы. Он рассматривает эти великие народы не по отдельности, а в их взаимосвязи. То общее в истории каждого народа с другими европейскими народами бесконечно важнее того, что присуще только ему одному.

Мистер Беллок говорил о Дантоне, что тот обладал исключительно широким взглядом на Европу, в которой стояла Франция. Мы можем сказать, что, по мнению мистера Беллока, Англия выдается из Европы, занимая весьма шаткое положение. Англия составляет неотъемлемую часть Европы, но ее положение сегодня — главным образом из-за случайностей ее особой истории — столь же уникально, сколь и опасно.

Перу мистера Беллока принадлежат две книги, которые касаются исключительно различных аспектов сегодняшней Англии. Первая из них — «Государство рабов», в которой мистер Беллок пишет с целью отстоять и доказать тезис о том, что индустриальное общество в том виде, в каком мы его знаем, движется к возрождению рабства. В этой работе он занят анализом существующей сегодня в Англии экономической системы и обрисовкой хода развития, в результате которого эта система возникла. В другой книге — «Партийная система», написанной в соавторстве с мистером Сесилом Честертоном, он исследует наши нынешние методы управления.

К «Партийной системе» и содержащимся в ней взглядам мы обратимся в одной из последующих глав. Здесь же нас интересует исключительно взгляд мистера Беллока на развитие Англии и в особенности то поразительное и оригинальное воззрение, которое он излагает в «Государстве рабов» относительно происхождения нашей нынешней экономической системы.

С точки зрения мистера Беллока или любого другого историка, кардинальный пункт в истории Англии заключается в том, что Англия была Британией до того, как стала Англией: хотя мистер Беллок, вероятно, добавил бы напоминание о том, что Англия была Британией столь же долго, сколько прошло времени от эпохи Генриха VIII до наших дней. Англия когда-то была столь же провинцией Римской империи, как и Франция. Этот факт, разумеется, общепризнан. В чем мистер Беллок расходится с другими историками — насколько можно судить, собирая воедино намеки и аллюзии из его различных сочинений, — так это в подчеркивании того факта, что череды варварских захватчиков неоднократно подпадали под влияние той христианской цивилизации, которая унаследовала великолепные институты Империи. Так, англы и саксы подпали под влияние св. Августина и более поздних миссионеров, которые, по мере того как становились церковниками, а христианство признавалось национальной религией, вводили элементы римского права в витенагемот и сберегали в бенедиктинских обителях знания и опыт ушедших веков. В монашеском институте VI и VII веков мистер Беллок видит силу, воссоздавшую Северную и Западную Европу.

Этот институт [говорит он] проделал в Британии больше работы, чем в любой другой провинции Империи. И перед ним стояло гораздо больше задач. Он застал край, совершенно разрушенный, наполовину обезлюдевший и утративший всё, кроме смутной памяти о старом римском порядке; ему предстояло пересоздать, если удастся, всю эту часть Европы. Никакой другой инструмент не подходил для этой цели лучше.

Главная трудность перезапуска машины цивилизации, когда ее детали искажены варварской интерлюдией — будь то внешнего или внутреннего происхождения, — заключается в накоплении капитала. Следующая трудность — сохранение такого капитала посреди непрерывных мелких распрей и набегов, а третья — та всеобщая непрерывность усилий и накопление проверенного опыта, к которым варварская эпоха, следующая за упадком цивилизации, особенно не приспособлена. Для преодоления всех этих трудностей монахи Западной Европы подходили в высшей степени. Фиксированное богатство могло накапливаться в руках общин, чьим главным искушением было собирать и у которых не было возможностей для праздных трат. Религиозная атмосфера, в которой они росли, запрещала их грабеж, по крайней мере во внутренних войнах христианского народа, и каждая из великих обителей обеспечивала общность обучения и накопление опыта, которых отдельные семьи, особенно семьи варварских вождей, никогда бы не достигли. Они предоставляли досуг для литературных трудов и строгий дисциплинарный устав, насаждающий регулярный, непрерывный и усердный труд, и они предоставляли всё это в обществе, где точное приложение такого рода почти полностью исчезло. [12]

Таким образом, справедливое наследие «нашего собственного рода» было сохранено для нас. Великие монастыри тяжело пострадали во время датских нашествий, «этой языческой бури, которая едва не повторила в Британии катастрофу саксонских нашествий, которая едва не сломила мистическую стойкость Альфреда и деятельную миссию города Парижа»; но они возродились и вновь обрели мощное цивилизационное влияние, «когда цивилизация в полной мере вернулась с Норманнским завоеванием».

Завоевание, по мнению мистера Беллока, — это «почти столь же резкий рубеж в истории Англии, как и высадка св. Августина... хотя... возвращение Англии в европейскую цивилизацию в VII веке должно считаться гораздо более грандиозным и решительным событием, чем ее первое знакомство с единым и регулярным управлением норманнов в XI». Но оно не изменило сокровенную философию народа:

Завоевание застало Англию католической, смутно феодальной и — пусть и довольно изолированной — насквозь европейской. Норманны упорядочили эту феодальность, искоренили всё неортодоксальное или рыхлое в механизме религиозной системы и распахнули настежь свет европейской цивилизации через широко открытую дверь, дотоле бывшую приоткрытой наполовину. [13]

Организация феодального правления норманнами приводит нас к рассмотрению территориальной системы Англии, прослеживающейся с достоверностью со времен саксов и предположительно — со времен Рима.

Делая изучение истории — подобно мистеру Беллоку — живым и органичным, принципиально важно ухватить тот факт, что фундаментальным экономическим институтом языческой античности было рабство. До наступления христианской эры и даже после ее прихода рабство воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Мистер Беллок говорит:

В какой бы области европейского прошлого мы ни проводили наши изыскания, мы находим начиная с двухтысячелетней давности и далее вверх один фундаментальный институт, на котором покоится все общество; этот фундаментальный институт — Рабство... Наш европейский предковый род, те люди, от которых мы происходим и чья кровь течет в наших венах почти без примесей, принимали рабство как должное, сделали его экономическим стержнем, на котором должна была вращаться производственная жизнь богатства, и никогда не сомневались в том, что оно нормально для всякого человеческого общества. [14]

Однако с ростом Церкви институт рабства на время растворился. Это растворение стало подсознательным эффектом распространения христианства, а не результатом какого-либо прямого удара Церкви по рабству:

Ни одна церковная догма не провозглашала рабство аморальным, продажу и покупку людей — грехом, а навязывание обязательного труда христианину — посягательством на какие-либо человеческие права.

Мистер Беллок прослеживает исчезновение этого фундаментального института следующим образом. Он говорит:

Продажа христиан языческим господам внушала отвращение поздней империи эпохи Варварских нашествий не потому, что само рабство осуждалось, а потому, что принуждение людей к уходу из Цивилизации в Варварство было своего рода изменой цивилизации. [15]

Исчезновение рабства начинается с утверждения в качестве фундаментальной единицы производства тех крупных земельных владений, которые были известны римлянам как villae и обрабатывались рабами. В последние годы Империи в условиях распада коммуникаций и общественной власти, а также в согласии с социальным духом времени стало удобнее обеспечивать поступление продуктов труда от раба, не требуя от него ничего сверх определенных традиционных повинностей. Со временем это соглашение превратилось в нечто вроде сделки, и к IX веку, когда этот процесс постепенно шел на протяжении почти трех веков, то, что мы ныне называем помещичьей системой, утвердилось довольно прочно. К X веку эта система кристаллизовалась и стала столь естественной для людей, что первоначально рабский характер трудившихся на земле людей позабылся. Землепашец в конце Темных веков был уже не рабом, а крепостным.

В раннем средневековье, в XI и XII веках — то есть во времена Крестовых походов и Норманнского завоевания — крепостной уже почти превратился в крестьянина. С течением поколений он становится все более свободным в глазах судов и общества.

Итак, мы видим, что саксонская Англия к моменту высадки Завоевателя была организована по поместной системе. Этот уклад с его деревенскими лордами и зависящими от них крепостными был общим для всего Запада и встречался на Рейне, в Галлии и даже в Италии; но поместная система в Англии отличалась от поместной системы Западной Европы одной фатально важной деталью.

В саксонской Англии [говорит мистер Беллок] не существовало систематической организации, посредством которой местный землевладелец определенно признавал бы феодального сюзерена и через него — власть Центрального правительства... Когда Уильям высадился, вся система держания пребывала в беспорядке в том смысле, что местный лорд деревни не привык к вмешательству высшей инстанции и не возникло никаких групп лордов, с помощью которых территориальная система могла бы быть связана, так сказать, в снопы и прикреплена целиком к одной центральной точке при Королевском дворе.

Подобная система групп возникла в Галлии, и именно этому различию мы в конечном счете обязаны французской территориальной системой сегодняшнего дня, но новые подданные Уильяма Нормандского не имели о ней никакого представления. [16]

Порядок, введенный Уильямом, оказался недостаточно прочным, чтобы устоять перед лицом древних обычаев простого народа и отсутствием какой-либо связи между разрозненными и локально независимыми единицами. Возрождение ранней независимости землевладельцев ощущалось в царствование Генриха II, тогда как при Иоанне оно вылилось в успешный мятеж. На протяжении всего Средневековья мы можем наблюдать, как деревенский землевладелец постепенно обретает всё большую независимость и как класс узурпирует власть Центрального правительства.

Каков был бы исход этого положения дел, если бы событиям позволили развиваться без вмешательства, сказать невозможно. Приобрел ли крестьянин свободу и богатство за счет землевладельца или нет; возникло ли бы тогда сильное Центральное правительство; стало ли бы имущество распределяться более или менее равномерно и состояло ли бы государство из массы мелких собственников, владеющих средствами производства — всё это вещи, о которых мы можем лишь гадать. Что мы действительно знаем и что мистер Беллок сделал предельно ясным, так это то, что «к исходу Средневековья общества западного христианства, и Англия в том числе, были экономически свободными». В Англии огромная масса простого народа постепенно все больше владела собственностью; но в то же время существовал весьма значительный класс крупных землевладельцев, которые были не только богаты и могущественны, но и не поддавались жесткому контролю со стороны Короны.

Таково было состояние Англии, когда произошел внезапный и сокрушительный переворот. «Ничего подобного, — говорит мистер Беллок, — не знала европейская история». Была осуществлена искусственная революция, затронувшая добрую четверть всей экономической мощи нации. Если мы хотим понять взгляд мистера Беллока на современную Англию, нам необходимо четко усвоить его точку зрения на роспуск монастырей, ибо из этого процесса, как он утверждает, «должно было вырасти все экономическое будущее Англии».

Мистер Беллок анализирует последствия роспуска монастырей следующим образом:

По всей Англии люди, уже владевшие на правах практически безусловной собственности от одной четверти до одной трети земли, плугов и амбаров деревни, за очень короткие годы завладели еще одной огромной частью средств производства, что полностью склонило чашу весов в их пользу. К этой трети они прибавили новую, дополнительную пятую часть. Одним ударом они стали владельцами половины земли! [17]

Эффект от этого увеличения собственности был колоссальным. Люди этого землевладельческого класса, говорит мистер Беллок, «начали заполнять университеты, судебную систему. Корона все меньше судила между великими и малыми. Все больше великие могли решать в свою пользу».

Этот процесс был в самом разгаре еще до смерти Генриха, и поскольку Генриху не удалось удержать богатства монастырей в руках Короны, как он, несомненно, намеревался сделать, примерно к концу века после его смерти в Англии существовала Корона, которая вместо того, чтобы располагать доходами, намного превосходящими доходы любого подданного, оказалась под властью богатого класса. «К 1630–1640 годам экономическая революция была окончательно завершена, и новой экономической реальностью, навязанной старым традициям Англии, стала мощная олигархия крупных собственников, заслонившая собой обедневшую и ослабевшую монархию».

И эта олигархия — изначально бывшая олигархией не только по богатству, но и по рождению, но быстро превратившаяся в олигархию исключительно богатства (мистер Беллок приводит в пример историю семьи Уильямс, он же Кромвель), — не только подчинила себе власть центрального правительства настолько, чтобы после 1660 года превратить короля в марионетку на жалованье, но и со временем поглотила всех мелких собственников, так что примерно к 1700 году «более половины англичан были лишены капитала и земли. Ни один человек из двух, даже если считать совсем мелких собственников, не жил в доме, которым он владел на законных основаниях, и не обрабатывал землю, с которой его нельзя было согнать».

Такая пропорция [продолжает мистер Беллок] может показаться нам сегодня удивительно свободным устройством, и, конечно, если бы почти половина нашего населения владела средствами производства, мы оказались бы в совершенно иной ситуации, чем та, в которой находимся. Но суть в том, что, хотя это скверное дело было еще очень далеко от завершения в 1700 году или около того, к тому времени Англия уже стала капиталистической. Она уже позволила огромной части своего населения превратиться в пролетариев, и именно это, а не так называемая «промышленная революция», явление более позднее, объясняет те ужасные социальные условия, в которых мы пребываем сегодня. [18]

Пожалуй, самым ценным вкладом мистера Беллока в изучение современной английской истории является то, что он по частям разрушил то бездумное, антиисторическое и ложное утверждение, которое встречается в бесчисленных учебниках и так бегло преподается в наших школах и университетах, будто «ужасы промышленной системы были слепым и неизбежным порождением материальных и безличных сил», и вместо этого показал нам, что:

Колоссальный рост пролетариата, концентрация собственности в руках немногих собственников и эксплуатация этими собственниками массы общества не имели фатальной или неизбежной связи с открытием новых и постоянно совершенствующихся методов производства. Зло проистекало в прямой исторической последовательности, очевидно и доказательно проистекало из того факта, что Англия, рассадник промышленной системы, была уже захвачена богатой олигархией до того, как началась череда великих открытий. [19]

Итак, мы видим, что раб римской виллы, существо экономически и политически несвободное, на протяжении тысячелетия или более непрерывного роста Церкви развился по всей Северо-Западной Европе сначала в крепостного, а затем в крестьянина — существо экономически и политически свободное:

Три формы, в которых осуществлялся труд — крепостной, уверенный в своем положении и обремененный лишь регулярными поборами, составлявшими лишь долю его продукта; свободный держатель земли, человек, независимый во всем, кроме денежных сборов, которые были скорее налогом, чем рентой; цех, в котором разделенный капитал кооперативно работал на ремесленное производство, транспорт и торговлю, — все они в совокупности создавали общество, основанное на принципе собственности. Каждый или большинство — нормальная семья — должны были владеть собственностью. И на собственности должна была покоиться свобода государства... Рабство исчезло, и на смену ему пришло установление свободного владения, которое казалось людям столь нормальным и столь созвучным счастливой человеческой жизни. Тогда для него не нашлось особого названия. Сегодня же, когда оно исчезло, мы вынуждены придумать неуклюжее и сказать, что Средние века инстинктивно задумали и претворили в жизнь Распределительное государство. [20]

В результате дурного обращения с искусственной экономической революцией, бывшей столь внезапной, что она ошеломила всех, а именно роспуском монастырей, экономически свободная Англия превратилась в ту Англию, которую мы знаем сегодня, «в которой по меньшей мере треть населения нищенствует, девятнадцать двадцатых лишены капитала и земли, а вся промышленность и национальная жизнь в их экономическом аспекте контролируются несколькими случайными распорядителями миллионов, несколькими хозяевами антиобщественных и безответственных монополий».

Так мистер Беллок прослеживает рост и развитие наших экономических условий. В книге «Государство рабов» он идет дальше и показывает, какие новые условия стремительно развиваются из тех, что существуют ныне.

В настоящее время, как мы знаем, экономическая свобода девятнадцати двадцатых английского народа исчезла. Исчезнет ли также их политическая свобода?

На этот вопрос ответ мистера Беллока столь же категоричен, сколь и поразителен. Он не утверждает, что политическая свобода пролетариата может исчезнуть. Он говорит, что она уже начала исчезать.

Капиталистическое государство, утверждает он, в котором все свободны, но средства производства находятся в руках немногих, становится тем более неустойчивым, чем более совершенным оно становится. Внутренние напряжения, делающие его неустойчивым — это, во-первых, конфликт между его социальными реалиями и его морально-правовой основой, и, во-вторых, необеспеченность, на которую оно обрекает свободных граждан, то есть тот факт, что немногие собственники могут предоставить или лишить средств к существованию множество неимущих. Существует лишь три решения этой неустойчивости. Это распределительное решение, коллективистское решение и решение через государство рабов. Из этих трех устойчивых социальных укладов реформатор в силу христианских традиций общества не станет выступать за введение государства рабов, которое мистер Беллок определяет как «такое устройство общества, при котором столь значительное число семей и отдельных лиц вынуждено позитивным законом трудиться на благо других семей и лиц, что на всю общину накладывается печать такого труда». Если за это устройство не выступать, остаются лишь распределительное и коллективистское решения. Коллективизм, будучи в определенной степени естественным развитием капитализма и привлекательный как для капиталиста, так и для пролетария, по-видимому, является более простым решением. Но, говорит мистер Беллок, и в этом ядро всего его тезиса — коллективистская теория в действии порождает вовсе не коллективизм, а кое-что совсем иное, а именно: Государство рабов. Согласно аргументации мистера Беллока, существует лишь один способ претворить коллективизм в жизнь, и это конфискация. Реформатору не дозволено конфисковывать, но ему дозволено делать все возможное для установления безопасности и достатка для неимущих. Достигая этой цели, он неизбежно устанавливает условия государства рабов.

В последней главе этой чрезвычайно ценной книги мистер Беллок указывает на различные примеры законодательства государства рабов, которое либо уже значится в Своде законов, либо находится в процессе внесения туда. Он убежден, что восстановление статуса рабов в индустриальном обществе уже наступило; однако он отмечает как впечатление, хотя и не более чем впечатление, что Государство рабов, сколь ни силен прилив, направленный к нему сегодня в Пруссии и в Англии, будет изменено, сдержано, возможно, побеждено в войне, и уж точно остановлено в своей попытке утвердиться полностью мощной реакцией, которую будут постоянно оказывать такие свободные общества, как Франция и Ирландия на его фланге.

СНОСКИ:

[12] Historic Thames, p. 91.

[13] Historic Thames, p. 101.

[14] Servile State, p. 31.

[15] Там же, с. 41.

[16] Historic Thames, p. 141.

[17] Servile State, p. 64.

[18] Servile State, p. 68.

[19] Там же, с. 62.

[20] Servile State, p. 49.

ГЛАВА XI

РЕФОРМАТОР

К сожалению, в столь кратком изложении взглядов мистера Беллока невозможно даже намекнуть на то, с какой силой аргументации и каким богатством примеров он поддерживает тезис книги «Государство рабов». О том, что это за тезис, пожалуй, стоит сказать полностью. Мистер Беллок говорит, что «Государство рабов» было написано «с целью отстоять и доказать следующую истину»:

Что наше свободное современное общество, в котором средства производства принадлежат меньшинству, находясь в неизбежно неустойчивом равновесии, стремится достичь состояния устойчивого равновесия путем установления обязательного труда, принудительного по закону для тех, кто не владеет средствами производства, на благо тех, кто ими владеет. С этим принципом принуждения, применяемым против неимущих, неизбежно придет и изменение их статуса; и в глазах общества и его позитивного закона люди разделятся на две группы: первая — экономически свободная и политически свободная, владеющая средствами производства и надежно утвержденная в этом владении; вторая — экономически несвободная и политически несвободная, но поначалу обеспеченная самим своим отсутствием свободы в определенных жизненных потребностях и в минимуме благосостояния, ниже которого они не упадут. [21]

Теперь читатель, проследивший за кратким изложением предыдущей главы, неизбежно придет к соображению, имеющему, по-видимому, кардинальное значение. Даже если он убежден — как убеждены мы — что государство рабов уже наступило, он все же почувствует, что народ, все еще политически свободный, никогда не позволит тому, что сегодня является лишь молодым побегом, достичь полного роста. Английский народ, станет утверждать он, держит собственную судьбу в собственных руках. Мы уже обладаем почти всеобщим избирательным правом для мужчин; и пока эта власть не отнята у нас, а это никогда не могло бы произойти без ожесточенной борьбы, у нас есть оружие, с помощью которого можно успешно противостоять любой попытке вновь ввести статус рабов.

Рассуждающий таким образом человек должен задать себе два вопроса: во-первых, возражает ли пролетариат против возвращения статуса рабов, если оно приносит с собой безопасность и достаток? во-вторых, означает ли обладание широким избирательным правом способность к самоуправлению?

Это вопросы, на которые каждый мыслящий человек должен уметь ответить сам для себя, и если он ответит на них честно, его ответы, как нам кажется, совпадут с теми, что дал мистер Беллок. В «Государстве рабов» он утверждает то, что мы все знаем как факт: сегодняшний английский пролетариат не только не отверг бы статус рабов, но и приветствовал бы его. Он излагает это следующим образом:

Если бы вы обратились к тем миллионам семей, живущим ныне на заработную плату, с предложением о пожизненном договоре на оказание услуг, гарантирующем им занятость при том, что каждый считал своей обычной полной платой, сколько бы отказалось?

Такой договор, разумеется, повлечет за собой потерю свободы; подобный пожизненный договор — если быть точным — вообще не является договором. Это отрицание договора и принятие статуса. [22]

Каждый мыслящий человек знает, что число тех, кто отвергнет такое предложение, будет ничтожно мало.

Если же великая масса английского народа, то есть большинство избирателей, готова скорее приветствовать, чем отвергнуть возвращение рабства, то обладание или необладание властью отвергнуть его представляется не имеющим значения.

Предположим, однако, крайний случай. Предположим попытку низвести наемных работников до рабства, не гарантируя им достатка и безопасности. Есть много любезных маньяков, которые с готовностью поддержали бы такую попытку, хотя мы не можем поверить, что их усилия увенчались бы успехом. Они были бы вознаграждены революцией.

На этом моменте нельзя не настаивать слишком сильно. Такая попытка, если бы она когда-либо была предпринята, породила бы революцию: она не была бы подавлена на всеобщих выборах или какой-либо иной формой конституционной процедуры, потому что, по сути, у английского народа нет конституционной власти.

В конечном счете, разумеется, власть правительства может опираться только на большинство народа, но на практике эта власть часто отнимается у него. Она была отнята у английского народа.

Таковы, следовательно, те две великие простые истины, которые лежат в основе всего отношения мистера Беллока к общественным делам современной Англии:

Во-первых, мы экономически несвободны.

Во-вторых, мы политически несвободны. [23]

Причины существования первого условия проанализированы, как мы видели, в «Государстве рабов»; причины второго проанализированы в «Партийной системе».

С первостепенными истинами этой книги знаком каждый человек, обладающий хотя бы самыми элементарными знаниями в области политологии и конституционной истории. Они были доказаны Бэджхотом много лет назад, и любой наблюдательный человек со средним интеллектом не может не осознать их для себя сегодня. Если кратко, то они таковы. Существующая в Англии представительная система, задуманная как орган демократии, на самом деле является орудием олигархии. «Вместо того чтобы исполнительная власть контролировалась представительным собранием, она контролирует его. Вместо того чтобы требования народа выражались за него его представителями, вопросы, обсуждаемые представителями, решаются не народом и даже не ими самими, а тем самым органом, который представительное собрание обязано проверять и контролировать».

Сегодня эти истины общеизвестны. Мы все знаем, что на практике власть правительства принадлежит не народу, а какому-то органу, который для большинства из нас остается неопределенным. Особая заслуга авторов «Партийной системы» заключается в том, что они определили этот орган для нас и обнажили его природу и состав. Бэджхот называл этот орган Кабинетом министров; в «Партийной системе» показано, что этот орган в действительности состоит из членов двух передних скамей, которые образуют «одну замкнутую олигархическую корпорацию, допуск в которую может быть получен только с согласия тех, кто уже обеспечил себе в ней места». Большинство и наиболее важные члены этой корпорации входят туда по праву родства, причем эти семейные связи не ограничиваются отдельными сторонами Палаты. Они объединяют скамью министров с передней скамьей оппозиции столь же тесно, сколь объединяют министров и бывших министров друг с другом. Так формируется правящая группа, которая достигла абсолютного контроля над процедурой Палаты общин. Она может решать, сколько времени должно быть уделено обсуждению любого вопроса, и тем самым, по сути, определять, получит ли какая-либо конкретная мера шанс стать законом. Она также может решать, какие темы могут обсуждаться и что может быть сказано по этим темам. Более того, в распоряжении этой группы находятся крупные фонды, которые тайно пополняются и тайно расходуются, и с помощью этих средств, а также другими способами она способна контролировать выборы и в значительной степени решать, кто будет представителями народа.

Можно ли исправить эту систему? Возможна ли какая-либо реформа внутри самой системы? Еще в 1899 году, в своей первой важной изданной книге, мистер Беллок написал такие слова:

...императивный мандат, грубое и решающее оружие демократов, связывание всех делегатов клятвой, механическая ответственность, против которой Борк выступал в Бристоле, которую американская конституция тщетно пыталась исключить на своих основных выборах и которая в недалеком будущем должна стать методом наших окончательных реформ.

Ярким примером твердости взглядов мистера Беллока является то, что двенадцать лет спустя он выражает абсолютно те же взгляды. Он вошел в парламент в 1906 году с этим взглядом; он вышел из парламента в 1910 году, утвердившись в нем. В 1911 году единственным возможным средством реформирования нашей парламентской системы, насколько он видит, является следующее:

Возможно, удастся, рассеяв и задействовав достаточное количество обученных работников, вырвать у кандидатов определенные обещания в ходе избирательного периода... Главным обещанием, которое следует и можно было бы вырвать у кандидатов, было бы обещание голосовать против правительства — каков бы ни был его состав — до тех пор, пока через Палату общин в установленный срок не будут проведены те меры, в отношении которых они уже дали обещания в своих предвыборных обращениях и на платформе.

Но подобно тому, как мистер Беллок понимает, что власть правительства всегда должна в конечном счете опираться на большинство народа, он понимает, что все окончательные реформы осуществляются волей большинства. Следовательно, первая необходимость при попытке исправить любое зло — это разоблачение. Политическое просвещение демократии — первый шаг к реформе.

Говорить конкретную правду относительно конкретного проявления коррупции, разумеется, до крайности опасно; опрометчивый человек, который соблазнился бы применить это оружие, окажется разоренным или в тюрьме, а скорее всего — и тем, и другим. Но общую природу этой неприятной вещи можно вбить в головы публики с помощью книг, статей и речей.

В этом заключается весь секрет действий мистера Беллока как реформатора. Его главная цель, как уже говорилось в другом контексте, — наставлять общественное мнение. Его взгляды и мнения четко выражены в книгах, но он не довольствуется лишь выражением своих взглядов в качестве интеллектуальных тезисов, он страстно желает убедить людей в истинности и справедливости своих взглядов и вдохновить людей на действия. Подобно тому как он рассматривает историю как летопись деяний таких же людей, как мы сами, он рассматривает сегодняшние золы как результат действий людей и человеческой апатии. Его главная цель — обуздать эти действия и искоренить эту апатию.

Именно с этой целью в 1911 году он основал еженедельный журнал под названием The Eye-Witness, главной целью которого было ведение постоянной и непреклонной кампании против пороков Партийной системы и капитализма; примечательной особенностью редакторства мистера Беллока было то, что газета в период его сотрудничества с ней достигла и поддерживала необычайно высокий литературный уровень. Вызывает сожаление, что мистер Беллок в силу различных обстоятельств был вынужден в начале 1912 года оставить пост редактора газеты, которую он основал и которую ныне под названием The New Witness редактирует мистер Сесил Честертон.

Тем не менее, нет сомнений в том, что кампания, начатая тогда мистером Беллоком, добилась определенного успеха. Хотя невозможно указать на какое-либо организованное общественное мнение, которое определенно поддерживает взгляды мистера Беллока на экономическую и политическую реформу, неоспоримо, что эти взгляды укоренились и сегодня встречаются гораздо чаще, чем во время написания «Партийной системы» или основания The Eye-Witness. Это произошло благодаря очень простому процессу — процессу, который проанализировал сам мистер Беллок. На последних страницах «Партийной системы» встречается следующий отрывок:

Истине присуще то особое свойство (о котором современные защитники лжи, кажется, забыли), что когда ее хотя бы слегка подсказывают, она сама по себе и личным примером имеет свойство превращать этот намек в убеждение.

Вы говорите какому-нибудь почтенному провинциалу: «Премьер-министры Англии продают пэрства и места на передней скамье».

Он поражен и не верит вам; но когда несколько дней спустя он читает в своей газете о том, какая-то вопиющая пустышка только что была произведена в пэры или члены правительства, услышанная им невероятная фраза всплывает в его памяти. Когда в течение следующих двенадцати месяцев еще пять или шесть подобных пустышек удостаиваются такого рода продвижения (одного из которых, возможно, он знает из источников, отличных от прессы, как богача, использующего свое богатство для взяточничества), его сомнение перерастает в убежденность.

Вот так распространяется истина...

Истина, когда ее высказывают в каких-то полезных целях, неизбежно должна казаться туманной, экстравагантной или просто ложной; ибо, будь она общеизвестной, ее не стоило бы и выражать. А истина как факт, а потому суровая, должна раздражать и ранить; но она обладает той присущей ей силой роста и созидания, которая всегда делает ее стоящей того, чтобы ее высказать.

СНОСКИ:

[21] Servile State, p. 3.

[22] Servile State, p. 140.

[23] Читателю следует тщательно отличать фразу «политически несвободный», обозначающую отсутствие конституционной власти, от фразы «политически несвободный», используемой мистером Беллоком в «Государстве рабов» для обозначения отсутствия свободного статуса в позитивном праве и, следовательно, наличия условий государства рабов.

ГЛАВА XII

ЮМОРИСТ

Юмор — инструмент критика. Если психологическое объяснение смеха заключается, как некоторые предполагали, в видении «телеологического существа, внезапно ведущего себя ателеологическим образом», то сам акт смеха является актом сравнения и критики. Истинный бичеватель нравов никогда не стремился выставить своих персонажей постыдными, но стремился выставить их смехотворными. За исключением случаев явного преступления, например убийства или измены, истинным инструментом цензора является бурлеск. Он терпит неудачу лишь тогда, когда его предмет сознательно и намеренно нарушает моральный закон: он неотразим, когда его мишенью является ложный моральный закон или условность морали, созданная для защиты антиобщественных практик. Среди них мы можем перечислить взяточничество политиков, угнетение бедных, вульгарную показуху, привычку к прелюбодеянию и сочинение дурных стихов. Аристофан, Мольер, Байрон и Диккенс — все они пытались исправить социальные пороки своего времени с помощью смеха.

Но юмористическая литература не исчерпывается такими практическими целями. Мы можем получать удовольствие от чтения литературной критики ради нее самой, а не ради того, чтобы узнать, какие книги читать; мы также получаем и нуждаемся в чистом удовольствии от того постоянного осмеяния человеческих вещей, которое мы называем юмором. Оно остается функцией критики, что видно из простого факта: еще не было ни одного хорошего критика чего бы то ни было под солнцем, у которого не было бы чувства юмора. Это вечный комментарий к жизни, постоянный путеводитель к здравому смыслу. И хорошая шутка, подобно хорошему стихотворению, расширяет границы духа и соприкасает нас с бесконечностью. Но излишние абстрактные рассуждения на тему юмора часто служат причиной его отсутствия.

Первые опыты мистера Беллока в юморе не носили сатирического или целеустремленного характера — если только мы не считаем таковым малоизвестный том под названием Lambkin's Remains. Автор сохранил привязанность, судя по всему, лишь к одному из этих произведений настолько, чтобы перепечатать его из тома, который теперь едва ли можно достать. Поэма мистера Ламбкина, написанная на соискание премии Ньюдигейта в 1893 году на заданную в том году тему «Преимущества электрического света», вполне может считаться предостережением экзаменаторам тщательно подбирать темы.

Первым из его популярных развлекательных опусов, тем, благодаря которому — в силу случайности с музыкой — он до сих пор лучше всего известен, хотя и анонимно, широкой публике, является «Книга зверей для плохих детей». Продолжениями в том же духе являются «Больше зверей для худших детей» (восхитительное название), «Нравоучительная азбука» и «Поучительные истории для детей». Это успешные детские книги огромной популярности, которые с большим удовольствием могут читать и взрослые.

Определить ту особую черту, которая делает их хорошими, более чем трудно. Гораздо легче проанализировать и разоблачить достоинства самой трогательной поэзии, чем объяснить, что трогает нас в самом мягком юморе. Это с избытком доказывается тем фактом, что существуют бесчисленные тома о происхождении комедии и причинах смеха, и их будет еще больше: в то время как, грубо говоря, даже философы сходятся во мнениях относительно того, каким образом серьезная поэзия трогает нас.

Весьма значительная часть привлекательности этих произведений обусловлена иллюстрациями Б. Т. Б., которые дополняют текст метким и гротескным комментарием. Удовольствие, доставляемое стихами, пожалуй, если можно так выразиться о столь деликатной и пустяковой вещи, кроется в неком несоответствии и неожиданности. Доказательством тому служит стихотворение о яке:

Then tell your Papa where the Yak can be got,

And if he is awfully rich

He will buy you the creature—

(Теперь читатель перелистывает страницу.)

Or else

he will not.

(I cannot be positive which.)

Или же оно может заключаться в чистом благодушном идиотизме, как в «Додо»:

The Dodo used to walk around

And take the sun and air.

The Sun yet warms his native ground—

The Dodo is not there!

The voice which used to squawk and squeak

Is now for ever dumb—

Yet may you see his bones and beak

All in the Mu-se-um.

Именно это качество главным образом вдохновляет «Поучительные истории» — эту замечательную серию биографий. «Матильда, которая лгала и сгорела дотла», пожалуй, слишком известна, чтобы ее цитировать, но мы можем извлечь отрывок из поэмы «Лорд Ланди, который слишком легко предавался слезам и тем самым разрушил свою политическую карьеру»:

It happened to Lord Lundy then,

As happens to so many men:

Towards the age of twenty-six,

They shoved him into politics;

In which profession he commanded

The income that his rank demanded

In turn as Secretary for

India, the Colonies and War.

But very soon his friends began

To doubt if he were quite the man:

Thus, if a member rose to say

(As members do from day to day),

"Arising out of that reply...!"

Lord Lundy would begin to cry.

A hint at harmless little jobs

Would shake him with convulsive sobs,

While as for Revelations, these

Would simply bring him to his knees

And leave him whimpering like a child.

Этот добродушный идиотизм, эта неожиданность и непоследовательность — пожалуй, самые характерные черты его самого непринужденного юмора в других произведениях. Возьмем, например, привкус этого странного замечания из книги «Четверо мужчин». Седобородый рассказывает, согласно своей клятве, самым серьезным образом историю своей первой любви. Он говорит:

«Я узнал... что она вышла замуж за человека, чья слава была мне давно знакома: за политика, патриота и весьма способного фабриканта... Затем, окрепший и наконец (ценой стольких усилий) созревший, я отметил час и направился к дверям, через которые она вошла, быть может, час назад в сопровождении человека, с чьим именем она смешала свое собственное».

Я. «Что же он производил?»

Седобородый. «Очищенный свиной жир; да так хорошо, доложу я вам, что никто не мог с ним соперничать».

Пусть читатель объяснит, если сможет, комический эффект этой поразительной неуместности; мы не можем, но это характерно.

Какой-то эффект ловкости обращения со словами, какой-то счастливый источник непоследовательности рождает этот особый вид шутки. Некоторая избыточность в письме, которая явно опьяняет автора и увлекает за собой читателя, лежит в основе юмора такого рода. Что заставляет нас улыбаться при чтении следующего отрывка — рассуждения об уместности слова «удивительный»?

Слон сбегает из цирка и просувывает голову в ваше окно в тот момент, когда вы пишете и думаете над словом. Вы поднимаете глаза. Вы можете испугаться, вы можете изумиться, вас могут посетить внезапные мыслительные процессы; но в одном вы убедитесь, и убедитесь довольно быстро, и это будет доминировать над всеми вашими прочими эмоциями в данный момент: голова слона окажется удивительной. Вы пойманы. Ваша душа громко говорит своему Создателю: «О, это что-то новенькое!»

Можно было бы предположить, что психологический анализ на столь нелепом примере пробуждает чувство комического, но это не совсем так. Это не гейнеровская ирония, скрывающая оскорбление, и не уайльдовский парадокс, представляющий собой бурлеск над истиной. Это просто комично: юмористическая легкость в использовании слов — хотя и не бесплодная, как такие вещи обычно бывают, а вполне обычная и человеческая. Философские правила смеха не объясняют этого: но это забавно.

Нечто схожее привлекает в совершенно нелепом эссе, в котором мистер Беллок описывает, как его подстерег изобретатель и, выслушав объяснения этого человека, он отплатил ему советом о том, какие средства следует предпринять, чтобы добиться внедрения новой машины. Технические термины, придуманные для обоих участников диалога, восхитительно идиотчны, это своего рода возвышенная абстрактная игра со словарем технологий.

В описаниях людей мы находимся на более твердой почве, и читатель, если после всего сказанного его все еще интересует подобного рода глупость, может объяснить эти шутки несоответствием телеологических существ, действующих ателеологическим образом. Мы же решили ограничиться тем, что отбираем забавляющие нас отрывки и комментируем их, но ни в коем случае не объясняем.

Сам мистер Беллок придумал или зафиксировал различие между вещами, которые были бы смешны при любых обстоятельствах, и вещами, которые смешны потому, что они правдивы. Большинство его шуток попадают во вторую категорию. Немецкий барон в Оксфорде, джентльмен, спросивший, когда и за какое деяние лорд Чарльз Бересфорд получил свой титул, поэт, написавший стихотворение со строками:

Neither the nations of the East, nor the nations of the West,

Have thought the thing Napoleon thought was to their interest,

все эти люди восхитительно смешны, потому что они существуют или вполне могут существовать. По сути, большая часть юмора мистера Беллока — это наблюдение, медленное деликатное смакование человеческой глупости и притворства.

Спорадические истории в его книгах забавны потому, что мы можем по крайней мере верить в их правдивость. Прочтите это из Esto Perpetua:

Старик, маленький, согбенный и полный энергии, открыл мне дверь... «Я ждал вас», — сказал он. Я вспомнил, что кучер обещал предупредить его, и был благодарен.

«Я приготовил вам еду», — продолжал он. Затем, после небольшого колебания: «Это баранина: она ни горячая, ни холодная»... Он принес мне их грубейшее африканское вино и буханку хлеба, сел напротив меня и стал пристально смотреть на меня при свете свечи. Затем он сказал:

«Завтра вы увидите Тимгад, который является самым чудесным городом в мире».

«Конечно, не сегодня вечером», — ответил я; на что он сказал: «Нет!»

Я откусил кусочек еды, и он тут же быстро продолжил: «Тимгад — это чудо. Мы называем его "чудо". Я подумывал назвать этот дом "Тимгад Чудо" или, опять же, "Тимгад..."»

«Это овца?» — спросил я.

«Конечно, — ответил он. — Чем же еще это может быть, кроме как овцой?»

«Боже мой! — сказал я. — Это может быть чем угодно. На божьей земле зверей хватает». Я откусил еще кусочек и нашел его отвратительным.

«Я хочу, чтобы вы сказали мне откровенно, — сказал я, — козлятина ли это. В Африке много итальянцев, и я не стану винить никого за то, что мне дали козлятину. Еврейские пророки ели ее, и римляне ели; только скажите мне правду, ибо козлятина мне вредна».

Он ответил, что это не козлятина. И я действительно поверил ему, ибо мясо было какого-то крупного и ужасного сорта, словно оно бродило по холмам и возвышалось над всеми козами и овцами. Я подумал о львах, но вспомнил, что их ценность запрещает убивать их ради стола. Я снова попытался поесть, и он снова начал:

«Тимгад — это место...»

В этот момент меня осенил божественный глас, и я закричал: «Верблюд!» Он и глазом не моргнул. Я положил нож и вилку и отодвинул тарелку. Я сказал:

«Винить вас следует не за то, что вы дали мне местную еду, а за то, что вы выдали ее под другим названием».

Он был хорошим хозяином и не ответил. Он вышел и вернулся с сыром. Затем, поставив его передо мной, он сказал:

«Уверяю вас, это овца», — и мы больше не обсуждали этот вопрос.

Это забавный эпизод и вполне характерный. Юмор книг мистера Беллока, особенно его книг о путешествиях, кроется в массе подобных историй, не остро и экстравагантно смешных, но забавных тем, что все они (видимо) правдивы.

С переходом к более практической ветви юмора — сатире — угол зрения немного смещается. Способность вызывать смех становится здесь оружием, а ее враждебная цель как бы оттачивает острие. Сатира мистера Беллока обладает твердостью и точностью, которых не хватает широким и общим эффектам его совершенно безответственного юмора.

Всякая сатира, как мы уже говорили, имеет определенное моральное намерение — будь то укрощение коррумпированного политика или плохого поэта, и это делает ее серьезной, иногда болезненной, а в случае неудачи — всегда тяжелой и неприятной. Небольшая книга под названием The Aftermath: or Caliban's Guide to Letters не совсем удалась. Можно было бы поверить, что отвращение мистера Беллока к трюкам журналистики убило — как никогда не убивало его отвращение к трюкам правительства — его чувство радости от человеческого притворства. Эти зарисовки лишь чуть-чуть не дотягивают до того, чтобы вызывать чувство радости от остроумия автора: они кажутся горькими, натужными, и хотя справедливость серьезного обвинения по достоинству оценивается, юмор, который должен был скрасить его, временами становится тяжелым и безжизненным. Это даже угнетающая книга: но возможно, это потому, что самой глубоко укоренившейся из наших иллюзий, более глубокой, чем иллюзия о политике, является иллюзия относительно ума авторов.

Скетч, написанный совместно с Г. К. Честертоном о заседаниях Комиссии по тарифной реформе, напротив, представляет собой сплошной взрыв смеха — словно это странное расследование не могло вызвать горечь или вообще какую-либо эмоцию, кроме восторга, в груди истинных наблюдателей человечества. Жаль, что ее больше нельзя достать.

Две-три сатирические поэмы демонстрируют весьма четкую и решительную цель, некое неприглядное, но умелое сжимание кулаков, драку, которая радует чистыми и жесткими ударами.

Должно быть, мистеру Беллоку доставило огромное удовольствие написать:

We also know the sacred height

Up on Tugela side,

Where the three hundred fought with Beit

And fair young Wernher died.

The little empty homes forlorn,

The ruined synagogues that mourn

In Frankfort and Berlin;

We knew them when the peace was torn—

We of a nobler lineage born—

And now by all the gods of scorn

We mean to rub them in.

Должно быть, большим облегчением было также нанести столь звучные и размашистые удары по особе врага. Врагу от этого не намного хуже, но — мистер Беллок, вероятно, сказал себе — кое-кто усмехнулся, а с этого все и начинается.

Таким образом мы естественным образом подходим к пяти сатирическим романам, которые очевидно иллюстрируют отрывок из «Партийной системы», где мистер Беллок ратует за аннулирование политических зол путем высмеивания их. В нашу задачу здесь не входит анализ этих произведений с точки зрения оценки того объема политической пользы, которого они могли достичь. Мы должны рассмотреть скорее прекрасное, довольное усердие мистера Беллока в его сатирическом труде, ту настойчивость, с которой он возводит свое орудие разрушения.

Метод в этих книгах исключительно ироничен. Писатель никогда открыто не заявляет, что стремится сокрушить смехом ненавистную ему систему. В «Эммануэле Бердене», этой необычайной книге, строгость метода экстремальна, почти сокрушительна. Автор полагает, будто пишет биографию, специально призванную отстаивать принципы «Космополитичных финансов — безжалостных, разрушающих все национальные идеалы, непристойных и выедающих сердце нашей европейской традиции», и он выдерживает эту позу последовательно.

В других местах, например, в книге «Выборы мистера Клаттербака», притворство менее изощренно: допускаются подмигивания и толчки локтем в адрес читателя, и весь эффект менее выверен и более человечен, менее горек и более юмористичен. Но общий тон выдерживается во всех пяти книгах, где обсуждаются одни и те же персонажи, появляющиеся и вновь исчезающие: Пибоди Ид, Мэри Смит, молодой и популярный премьер-министр, «Меслингамхерст, Клаттербак увас» и превосходный мистер Уильям Бэйли, у которого на рубашках был вышит номер 666, который подписывался на антисемитские общества на Континенте и с особой нежностью лелеял «Еврейскую энциклопедию». Такое сохранение тона восхитительно, ибо это тонко сдерживаемая кислотность, требующая либо интенсивной и непрекращающейся заботы (что кажется маловероятным), либо особой настройки темперамента. Это очень галльски, это, должно быть, было списано с Вольтера: но оно также оживлено вспышками безответственности, принадлежащими самому автору.

Создать пять таких томов, как (если брать их по порядку) «Эммануэль Берден», «Выборы мистера Клаттербака», «Перемена в кабинете», «Понго и бык» и «Зеленое пальто» — это достижение весьма примечательного рода, тем более примечательное, что интерес этих историй целиком кроется в своеобразных взглядах мистера Беллока на политику и финансы. Даже Дизраэли, любивший писать романы о политике, не мог удержаться от любовных интриг, романтики, поэзии и всего остального; мистер же Беллок, серьезный и сосредоточенный, с мстительной улыбкой концентрирует свои силы на одной цели.

На этом выдержанном уровне иронии несомненно присутствуют возвышенные вкрапления большего, чем просто словесный юмор, как, например, веселая речь сэра Чарльза Рептона на собрании «Ван Дименс», в которой он с громадным энтузиазмом излагает процедурные принципы современных финансов. (Напомним, что несчастный случай лишил сэра Чарльза способности к сдержанности и поразил верацититом.)

«Ну вот вам, значит [говорит он], шиллинг, жалкий шиллинг. А теперь посмотрите, что сделает этот шиллинг!

«Во-первых, это даст гласность, и в изобилии. Дыхание общественной жизни — гласность! Дыхание финансов тоже! Мы добьемся того, чтобы эта железная дорога была отмечена пунктирной линией на картах: на всех картах: школьных картах, офисных картах. У нас будут передовицы о ней и речи о ней. И хорошие сердечные нападки на нее. И т-о-г-д-а...» Он понизил голос до самого доверительного уговора: «Цена начнет ползти вверх — О... о... о! настоящая цена, мои дорогие соакционеры, цена, по которой действительно можно продать, цена, по которой можно пощупать вещицу».

Он глубоко вздохнул от удовлетворения. «Ну что, видите? Она сразу подскочит до сорока шиллингов, должна дойти до сорока пяти, а может, и до шестидесяти!... А затем, — бодро сказал он, внезапно сменив тон, — затем, братцы, вы черт побери сбрасываете акции: вы избавляетесь от них... вы скидываете их. Дураков хватит на всех, откуда взялись ваши... Большинство из вас потеряет на первоначальной цене: опоздавшие — меньше всего; кое-кто из вас заработает, если покупали ниже двух фунтов. Во всяком случае, я заработаю... Вот! Если это не финансы, то я не знаю, что такое финансы!»

Это великолепно, это юмор поистине огромного разнообразия, чистый юмор, прорывающийся и сияющий сквозь тщательную паутину целенаправленной иронии.

Такова склонность мистера Беллока в его самых сосредоточенных занятиях — внезапно поддаваться приливу чего-то широкого, человеческого и веселого, одним словом, поэтического. В такие моменты он оставляет свои теории и пропаганду и плывет по воле вдохновения. Именно благодаря таким отрывкам, в такой же мере или даже больше, чем благодаря постоянному потоку умелых насмешек, эти книги переживут время.

ГЛАВА XIII

ПУТЕШЕСТВЕННИК

В стихе, который критика, сбитая с толку, но жаждущая мести, не так-то легко предаст забвению, утверждалось: «Мистер Хилаер Беллок — случай для законодательства ad hoc. Кажется, он думает, что никто не возражает против того, что все его книги разных видов». Возражают, и еще как. Они спрашивают, кто такой писатель. Мистер Беннет — романист, и надо полагать, мистер Уэллс тоже; мистер Шоу и мистер Баркер — драматурги; мистер В. Л. Кортни — критик, а мистер Нойес, говорят, поэт.

В этом вопросе есть доля справедливости. Романист может написать и пьесу, или социологический трактат: он остается романистом, и мы знаем его таким, каков он есть. Кто же тогда мистер Беллок? Если мы оценим его работы по строгому арифметическому критерию, то обнаружим, что большая их часть посвящена описанию путешествий. Вы найдете его величайшую серьезность, возможно, величайшую пользу в его истории; но его путешествия стоят за его историей и наполняют ее смыслом. Это важнейший из материалов, из которых создана его история.

Таким образом, ключ, который мы находим в преобладании среди его сочинений книг и эссе, почерпнутых непосредственно из опыта путешествий, не случаен и не лишен смысла. Все это было для него школой, и мы упустили бы важнейший фактор не только в том, что он сделал, но и в том, что он может сделать, если не примем это во внимание.

Путешествия, если воспользоваться древнейшей банальностью, — это образование: и здесь мы будем употреблять это слово в самом широком смысле, подразумевая под ним практическое образование, которое служит средством для достижения цели, подготовкой к совершению каких-либо действий, и духовное образование, которое является подготовкой к тому, чтобы кем-то стать. В обоих этих отношениях путешествия полезны и расширяют кругозор: и здесь, как и в его исторических трудах, мы можем выделить два мотива. Один из них — практический и пропагандистский, другой — поэтический, страсть к познанию и пониманию. Путешествия, рассматриваемые с этих точек зрения, дают наблюдательному уму запас сравнений и сведений об экономике сельского хозяйства, религиозных укладах, политических формах, росте торговли и передвижении армий, а также пробуждают в восприимчивой душе чувство живого и взаимного контакта с землей, которая нас питает и на которой мы обитаем.

Эти настроения и мотивы кажутся, к несчастью, редкими в жизни нынешней эпохи. Мы не осознаем места, в котором живем, ни осмысленно, подобно поэтам, ни бессознательно (или, по крайней мере, молчаливо), подобно крестьянам. Мы не совершаем паломничеств к святым местам и не имеем странствующих студентов, которые подмечают и точно фиксируют различия между тем и другим народом. Возможно, средства передвижения притупили наше желание получать известия о других странах. Они не дали нам взамен запаса точных сведений. Любопытство угасло, так и не удовлетворившись. Как в материальном, так и в духовном отношении мы и наше общество расплачиваемся за это: наша жизнь становится не столь масштабной, мы совершаем все более глупые и универсальные ошибки в отношениях с иностранными государствами.

Об этом духовном стимуле к путешествиям мистер Беллок написал вложено в уста персонажа в одном из эссе:

Послушайте, добрые люди, за время вашего короткого странствия по белу свету, постарайтесь увидеть как можно больше холмов, зданий, рек, полей, книг, людей, лошадей, кораблей и драгоценных камней. Либо оставайтесь в одной деревне, женитесь в ней и умрите там. Ибо одна из этих двух судеб — лучшая доля для каждого человека. Либо быть тем, чем был я, скитальцем со всей горечью этого удела, либо оставаться дома и слышать в своем саду голос Бога.

Перед нами голос Странствующего Петра, который надеялся заслужить любовь на Небесах своими рассказами о множестве стран. С другой стороны, мы слышим голос мистера Беллока — голос убийственного здравого смысла, призывающий эту эпоху, пока не поздно, немного попутешествовать и посмотреть, каков мир на самом деле, и почему один институт лучше всего проявляет себя в одной стране, а другой — в другой.

Без всякого сомнения [говорит он], одна из характерных черт городов — это отсутствие реальности в впечатлениях большинства: сейчас мы живем в городах, и потомство будет поражено нами! Дело не только в том, что мы получаем свои впечатления по большей части в виде воображаемых картин, вызываемых типографской краской, — это было бы еще полбеды; но по какой-то странной извращенности современного ума типографская краска в конце концов начисто мешает видеть то, что находится перед глазами; и порой, когда один говорит другому, не путешествовавшему: «Путешествуй!», невольно задаешься вопросом: а увидит ли он в конце концов, если действительно отправится в путь, то, что перед его глазами? Если увидит, то откроет для себя новый мир; и в этом отношении сегодня можно открыть больше, чем когда-либо прежде.

В привычке мистера Беллока — заносчивой и агрессивной привычке — лежит стремление не одурманивать себя, если удается избежать повторения фраз, а растворять эти вещи, когда они поддаются растворению, кислотой фактов. Этот метод он применяет, как мы уже видели, в истории: в путешествиях, предшествующих истории, он стремится быть столь же правдивым и проницательным.

Он желает сообщать с точностью — как желал бы сообщить путешественник средневековья — о том, что он увидел в чужих краях. Он смотрит вокруг с известной долей искренности, определенной открытостью к впечатлениям, с которой среди его современников может сравниться, пожалуй, лишь чудаковатый и капризный мистер Хьюэфф — художник, чьи интересы всецело лежат в области литературы и манией которого является скорее писать хорошо, чем предотвращать упадок нашего мира.

В цитируемом выше эссе мистер Беллок продолжает:

Мудрый человек, который действительно хочет видеть вещи такими, какие они есть, и понимать их, не говорит: «Вот я на выжженной земле Африки». Он говорит: «Вот я застрял в снежном заносе, а поезд опаздывает на двенадцать часов» — как это было (со мной в нем) близ Сетифа в январе 1905 года. Глядя на пашущего крестьянина за пределами Батны, он не говорит: «Посмотрите на вон того семита!» Он говорит: «Лицо этого человека точь-в-точь как лицо смуглого сассекского крестьянина, только чуть тоньше». Он не говорит: «Посмотрите на этих диких сынов пустыни! Как, должно быть, они ненавидят новую искусственную жизнь вокруг них!» Напротив, он говорит: «Посмотрите на тех четырех магометан, которые играют в карты французской колодой и пьют ликеры в кафе! Посмотрите! Они заказали еще ликеров!»

Таким образом, мистер Беллок хотел бы, чтобы мы бродили по миру возможно более по-детски, дабы усвоить основы зарубежной политики.

Но путешествия — это также, в самом прямом смысле этой банальности, образование. Все, что мы можем почерпнуть из книг, состоит из разницы между людьми, живущими на берегах этой реки, и людьми, живущими в долинах тех холмов, или проистекает из нее. Человек, понимающий существующие таким образом различия в костюмах, манерах, методах и образе мыслей, вполне готов к решению подобных проблем в собственной стране: он получил практическое образование, которое готовит его к жизни.

Мистер Беллок путешествует по миру с открытым умом и накапливает наблюдения на эти темы. В эссе о предполагаемом путеводителе он излагает некоторые из них — как умиротворить арабов, как пугать пастушьих собак, почему жители Дакса — самые ужасные во всей Франции, и так далее. Очень жаль, что эта книга так и не была написана.

Все это — человеческое знание, к которому он жаден. Оно было приобретено у попутчиков на обочинах дорог и в постоялых дворах. Люди, которых он встречал и с важностью отмечал во время своих странствий, бесчисленны, и просто чтение о них — уже назидание. Его пейзажи в большинстве своем населены, а если не человеком, то по меньшей мере призрак армии движется среди них, ибо он твердо убежден, что земля создана для человечества и более всего мила сердцу там, где она была обработана и сформирована людьми — при разметке полей и перекрытии рек, пока не превратилась в сад.

Его дорожные знакомства составляют странную и занимательную галерею образов. Как восхитителен тот араб, который не мог сдержать себя при мыслях о том, как плодоносят его фруктовые деревья, или лудильщик, украшавший свое ремесло песней, или американец, сказавший, что Маттерхорн поразителен. В описании этих странных существ мистером Беллоком есть нечто сдержанное и достоверное. Он словно сидит неподвижно и смакует их беседу: он едва ли пересказывает собственную.

Он передает читателю живое и подлинное впечатление о встреченных им людях, и это одна из самых восхитительных частей его творчества. Они появляются и исчезают на страницах эссе, словно второстепенные персонажи в романе, написанном с избытком изобретательности и гениальности. Не будет преувеличением сказать, что все они интересны — это люди, с которыми хотелось бы встретиться. Они выделяются с той же ясностью, с той же реальностью, что и пейзажи и географические особенности, описываемые мистер Беллоком: они служат тем же свидетельством его удивительного дара воспринимать впечатления целостно и чисто, а затем воспроизводить их с неизменной ясностью.

Это отсутствие преувеличения мы вновь находим в здравом тоне его описаний. Он не устраивает литературной шумихи вокруг пребывания на свежем воздухе: возможно, потому, что не открыл ценность атмосферы как стимула для литературы, но всегда естественным образом знал ее как должное слагаемое жизни. Он — не Джордж Барро. В его путешествиях есть реальность, которая кому-то может показаться далекой от поэтичности: темные тени и хлопоты из-за еды и ее отсутствия, отчаяние во время марша под дождем, которое совсем не романтично. Он не зациклен на себе, когда говорит о странах, и в его хвастовстве преодоленными милями и увиденными местами всегда сквозит присущая ему скромность. Он не гнушается никакими средствами здравого смысла в путешествии — ни железной дорогой, ни едой; он превосходно поддерживает связь со своими ботинками и своим аппетитом, и этим близким понятиям верны его самые поразительные рапсодии.

В качестве иллюстрации возьмем окончание его восхитительного и проницательного суждения об отелях в Пиренеях:

Во всем Собрарбе лишь гостиницы Биэльсы и Торлы (я имею в виду все те верховья долин, которые я описал) могут вызывать доверие, да и в Биэльсе, как в Бенаске и Торле, это заведение в местечке всего одно. В Биэльсе оно находится рядом с мостом, и держит его Педро Пертос: я в нем не ночевал, но полагаю, что оно чистое и хорошее. В Эль-Плане есть постоялый двор под названием «Посада дель Соль», но его не хвалят; напротив, те, кто говорит на основании опыта, его презирают. Гостиница, которая стоит или стояла в нижней части долины Валь-д'Араса, считается хорошей; та, что в Торле, — это скорее не гостиница, а старый дом вождя или поместье под названием «Виу», поскольку таково имя владеющей им семьи. К путешественникам там относятся очень хорошо.

Это все, что мне известно об отелях Пиренеев.

Это практическая проза, написанная превосходно и, судя по всему, даже без предварительной проверки не менее полезная для путешественника благодаря своему литературному колориту. С другой стороны, личное признание в последнем предложении вызывает доверие.

Мы должны продолжить рассмотрение путешествий мистера Беллока с того, что мы условно называем практической точки зрения, и подходим теперь к тем книгам, в которых путешествие служит средством для проведения определенного рода изысканий. Речь идет об изучении истории и, в частности, военных событий, которое может быть должным образом осуществлено только на местности, где они происходили.

Мы уже говорили, что его путешествия служат материалом, из которого слагается его история, и это утверждение, несмотря на всю его обобщенность, в значительной степени абсолютно верно. Его представление о западной расе и ее солидарности черпает свою силу не только из тщательной и энергичной интерпретации письменных свидетельств, но также из наблюдения за этой расой в наши дни. В книге «Esto Perpetua» вы можете увидеть, как он весьма практично проверил и расширил свою теорию с помощью путешествия по Северной Африке.

Верно и то, что присущие ему дары ясности ума и прозрачности изложения, которые делают ценными его интерпретации письменных источников, позволяют ему с легкостью читать местность, постигать ее нынешние возможности и то влияние, которое она неизбежно оказывала в прошлом. Этот устойчивый дар проницательного и точного видения того, что существует на самом деле, делает его полезным наставником в эпоху, когда люди обычно оперируют праздными, вымышленными теориями.

Его глаз, подмечающий особенности местности, служит одновременно символом и примером его лучших талантов. Кажется, что для него клочок земли, скажем, английское графство — это упорядоченная фигура, а не мешанина холмов и впадин, полей, дорог и лесов, какая предстает перед большинством. Точно так же исторический спор в его руках обнажает свои главные течения, свой водораздел и характер почвы.

В этот момент, точно так же как мы разделили в его исторических трудах практический и поэтический мотивы, мы можем наблюдать слияние двух мотивов путешествия. Исследования мистера Беллока в области истории и предыстории действительно демонстрируют это неразрывное смешение мотивов: в «Дороге» невозможно отделить цель исследования от цели этого наслаждения.

В этой книге он делится несколькими замечаниями о происхождении доисторической тропы, тянувшейся от Винчестера до Кентербери, приводит столь точный маршрут, сколь это возможно на основе изысканий, и дает небольшое рассуждение о том, почему следовать такому знанию одновременно благочестиво и приятно.

Поиски римских дорог или более древних троп и как можно более точное определение мест исторических событий — для него своего рода спорт. Избранный метод основан на строгом и научном исследовании. «Париж» в особенности, а в меньшей степени «Мария-Антуанетта» и «Историческая Темза» служат тому подтверждением; дон назвал бы это скрупулезным и кропотливым исследованием, однако в случае с нашим автором мы догадываемся, что это удовлетворение личного желания.

В «Дороге» мистер Беллок с суровой точностью, но с удивительным вкусом описывает, как, прочитав все напечатанное об этой тропе и изучив лучшие карты региона, через который она пролегает, он отправился исследовать саму местность, чтобы прийти к окончательным выводам. У нас нет места, чтобы подробно пересказывать его методы или показывать, как он это делал, демонстрируя, что вот эта граница прихода служит ориентиром в одном месте, те деревья — в другом, а та церковь — милей дальше. Это лишь один пример из многих, иллюстрирующий его дух и вкусы в многочисленных предпринятых им задачах идентификации.

И здесь, пожалуй, самое подходящее место, чтобы вычленить то, что мы назвали поэтическим мотивом путешествия. Он выказывает особое благоговение перед этими памятниками древности, которые он разыскивал. Он рассматривает Дорогу как символ человечества как в религиозном, так и в поэтическом духе. Он пишет в строгом и ритуальном тоне:

Из всех этих первозданных вещей [говорит он] наименее очевидная, но важнейшая — это Дорога. Она не поражает чувства так, как те другие, что я упомянул; мы медленно поддаемся ее влиянию. Мы принимаем ее как должное, ускользает ее изначальный смысл. Люди, которым поистине доставляет удовольствие неустанно исследовать даже собственную страну пешком и для которых любая перемена климата восхитительна, несколько запоздало проникаются духом Дороги. Они ощущают в ней смысл: она начинает напоминать о городах, лежащих на ней, объясняет собственные капризы и придает единство всему, что возникло вдоль ее пути. Но для масс Дорога безмолвна; это самое скромное и неуловимое, но, как я уже сказал, величайшее и самое изначальное из чар, унаследованных нами от древнейших первопроходцев нашей расы. Она была насущнейшей и первой из наших потребностей. Она древнее зданий и колодцев; мы знали ее еще до того, как стали вполне людьми, ибо животные и поныне знают ее: они отыскивают свою пищу, водопои и, как я полагаю, места сборищ по проторенным путями, которые они сами и создали.

Любое путешествие — это паломничество, в большей или меньшей степени возвышенное, а католик с мировоззрением в духе мистера Беллока превращает подобное действо одновременно в религиозный ритуал и личное удовольствие. Он чувствует, что это в не меньшей степени религиозный акт оттого, что он наполнен радостным человеческим и красочным опытом.

Из этой концепции он развил новую и личную форму Фантастической или Неукрощенной книги путешествий: во многом подобно тому, как форма аналогичного жанра у Гейне выросла из слабого отзвука полузабытой традиции восхваления природы Жаном-Жаком Руссо. Странно сравнивать их обоих: мистер Беллок совершает паломничество во имя своей религии нормальности и товарищества, а Гейне шествует в честь религии остроумия.

Сравнение поистине неизбежно: ведь эти люди, каждый из которых солиден, разумен и наделен чувством юмора, каждый использует одну и ту же литературную форму, каждый держится в стороне от высокопарности таких авторов, как Джордж Барро, столь же схожи по методу, сколь отличны по духу. Сама форма и метод поистине идеальны для людей такого склада, как эти двое, столь сильно напоминающих друг друга общим укладом и направлением действий, хотя и столь незначительно — образом мыслей.

Это форма, словно созданная для человека с разнообразными вкусами и талантами, ибо ход его странствия образует каркас, который задает рамки и удерживает воедино множество отступлений. Событие дневного перехода способно навести его на череду занимательных или полезных размышлений, и мистер Беллок в первой из двух книг, являющихся предметом этого исследования, неожиданно вставит неуместную историю — как он поясняет, чтобы скрасить утомительность скучной дороги. И по завершении этого отступления цель путешествия возвращает его на стезю и сохраняет целостность книги.

«Путь в Рим», хоть книга, пожалуй, и более известная, моложе и менее зрелая, чем «Четверо мужчин». Она блестяще изобилует юмором и поэтическими описаниями: в ней есть даже примечательные фрагменты изысканного слога. Из нее без особого труда можно вывести общую направленность мысли мистера Беллока, ибо он свалил в нее вперемешку все свои первые мысли и размышления. Обладая неизменной основой мышления, на которой мы уже столько раз настаивали, он всегда и во всем мыслит в одном ключе. Это придает его наблюдениям единообразный характер и неизменный интерес. Удовольствие от чтения книги подобного рода заключается в том, чтобы видеть, как его метод мышления будет воздействовать на разнообразных «зайцев» поднимаемых им тем.

Эта идейная основа не прерывается в нем: она не изменилась, но созрела и получила более полное выражение. «Путь в Рим» — книга молодого человека, энергичного, экспансивного, экстравагантного, почти что, так сказать, «красующегося». Ее колорит остер и примечателен. «Четверо мужчин», которые, по нашему мнению, представляют собой на данный момент вершину литературного творчества мистера Беллока, — энергичны, экспансивны и экстравагантны донельзя, бог свидетель. Но они также серьезнее, глубже, искуснее, стройнее.

Это во всех своих ответвлениях лирическое произведение, выражение единой идеи или эмоции — а именно любви к собственной стране. Культ Сассекса, как его сурово и неуклюже окрестили, образует своего рода ядро для изучения и восприятия мира мистерom Беллоком. Если Западную Европу он знает сносно, то этот единственный округ — в совершенстве, и от него его изыскания расходятся концентрическими кругами. Он находит, как и в случае с Дорогой, возвышенной, ритуальной и приятной задачей восхваление собственного дома.

Мы не можем разбирать эту книгу здесь во всех деталях, да ее каркас и не вынесет столь педантичного упорства. Писатель рассказывает, как, сидя в трактире у самых кентских границ Сассекса, он решил пешком пересечь графство, восхищаясь по пути его видами, и таким образом отыскать свой дом. На дороге к нему присоединяются три спутника: Седобородый, Моряк и Поэт. Было бы глупо, в манере прусского профессора, искать аллегории в этих фигурах, которые описаны и вылеплены с вполне человеческим юмором. Сверхъестественный налет, придаваемый им на последних страницах книги, едва уловимый мистический флер, который сопровождает их с самого начала и отмечает как нечто большее, чем просто спутников из плоти и крови — все это подано столь деликатно, с такой сдержанностью, что анализировать данный прием было бы смерти подобно — по крайней мере, для литераторов.

Эту книгу по справедливости следовало бы назвать «необычайным сборником». По сути дела, это не так. Мистер Беллок дает ей подзаголовок «Фарраго» [всякая всячина], хотя нам не до конца понятно, что это значит. В ней есть всевозможный материал: от великолепной застольной песни, прекрасной походной песни (которая ныне уже послужила делу) и первоклассной песни о религии до истории о святом Дунстане и дьяволе и рассказа о решении мистера судьи Ханибаббе. Но все это нанизано с таким удивительным тактом на нить путешествия через Сассекс, что разнородные материалы складываются в единое стройное произведение.

Повторяющиеся пейзажи, отмечающие ход этого путешествия, скупы, но изысканны. Возьмем этот единственный пример, описывающий проход Арундел, чуть ниже Амберли:

...Дождь снова начал падать с небес, но мы поднялись на такую высоту, что дождь и его пелены лишь усиливали красоту всего увиденного, и небо с землею вместе напоминали не ноябрь, а апрель, и наполняли нас изумлением. В этом месте плоские луга у воды — те самые, которые заливает водою и превращает в озеро среди зимы, — простираются подобием сцены или подмостков, на фоне которых может во всей красе предстать величие Даунс, и сквозь эту равнину смотришь с возвышенного места на плече Рокхэм-Маунт на пересеченную местность, песчаные холмы и сосны, гряду со стороны Эгдина, вздымающиеся пустоши и общинные земли, которые окаймляют последние из холмов на всем пути вплоть до границы Хэмпшира, за которой нет уже ничего. Таков передний план прохода Арундел, уголок Даунс, устроенный так, что, увидав его, сразу понимаешь: перед тобой драгоценность, ради которой создавалось все графство Сассекс, и украшение, достойное столь редкой оправы. А за Аруном, прямо над равниной, где линия на фоне неба выше всего, холмами, что я узрел, были холмы родного дома.

Эти страницы полны фраз, грациозно восхваляющих Сассекс и представляющих собой сами по себе малые и безупречные поэмы — как, например, хвалы Аруну, «который, когда человек купается в нем, заставляет забыть все, что выпало на его долю после восемнадцатого года — или, возможно, двадцать седьмого», и далее: «Аруне в своем величии, сочетающемся с соленой водой, и корою» [по смыслу: королем, но переводим точно].

Мы поступили бы несправедливо по отношению к «Четырем мужчинам», если бы создали впечатление, будто это всего лишь изящная и приятная поэма, написанная о Сассексе. Мы уже говорили, что она серьезна, глубока и исполнена чувств. Мы процитируем один отрывок, прощание Седобородого:

Ничто на свете не остается: ни дом; ни замок, сколь бы прочен он ни был; ни любовь, сколь бы нежна и надежна она ни казалась; ни товарищество между людьми, сколь бы крепким оно ни было. Ничего не остается, кроме того, о чем я не стану говорить, ибо мы уже достаточно говорили об этом в течение этих четырех дней. Но я, будучи стар, дам вам совет: отныне главным образом помышляйте о тех непреходящих вещах, которые служат своего рода берегами этой эпохи и гаванями нашего сверкающего и приятного, но опасного и изменчивого донельзя моря.

Из подобного материала соткана основа этой книги; на этой основе, носящей поэтический, духовный характер, воздвигнуто все творение, и книге суждено стать чем-то большим, чем просто случайный отчет о путешествии или забавное, но тривиальное проявление остроумия и фантазии. Это поэма, и поэма, как нам кажется, долговечная.

Поищительницей, воистину, является поэтическая инстинктивность, оживляющая всю его деятельность и особенно путешествия. Поэтический инстинкт состоит из двух зудов: первый — постичь во всех измерениях открывающуюся перед нами реальность, второй — выразить ее вновь в словах, красках, глине или музыке. Этот инстинкт в своей чистой и надлежащей форме не преследует никакой выгоды, будь то деньги или признание. Он побуждает поэта совершать эти поступки исключительно ради самого их совершения.

Но по мудрому предначертанию он также служит движущей силой всей материальной пользы в мире. Мы стремились показать в этой главе, как и в других, что вы можете обнаружить поэтический, бескорыстный мотив всякий раз, когда пытаетесь понять, что именно придает ценность исследованиям современности в исполнении мистера Беллока. Особенно ярко это проявляется в накоплении знаний, приобретенных им в путешествиях, и в том применении, которое он им находит. Кажется, будто эта страсть видеть и понимать обостряет его ум и зрение: она придает ту жизнь и энергию его трудам на этот счет, без которых поэтическое творчество бесполезно, а публицистика не убеждает.

ГЛАВА XIV

МИСТЕР БЕЛЛОК И БУДУЩЕЕ

Нельзя охарактеризовать мистера Беллока одной фразой. Цель фразы — отобрать и подчеркнуть; и если вы попытаетесь сделать отбор из творчества мистера Беллока, вы неизбежно потеряете больше, уобрете. Невозможно ухватить какой-то один аспект его работы как выражающий всего человека: чтобы оценить его по достоинству, необходимо принимать во внимание каждый отдельный пласт его сочинений.

Если мы должны ответить на вопрос о том, кем является мистер Беллок, мы можем ответить лишь перечислением имен — поэт и публицист, эссеист и экономист, романист и историк, сатирик и путешественник, автор трудов по военным делам и детских стихов.

Столь подавляющее разнообразие само по себе достаточно, чтобы выделить человека из ряда других; но если это разнообразие должно иметь хоть какой-то непреходящий смысл, если оно должно быть для нас чем-то большим, чем универсальность искушенного журналиста, у него должна быть причина.

Различные грани творчества мистера Беллока переплетены и взаимозависимы. Они проистекают не друг из друга, а все из единого центра. Мы не можем взять какую-то одну группу его сочинений в качестве отправной точки и проследить фазы поступательного развития. Мы можем лишь уподобить все его творчество множеству линий, которые очевидным образом сходятся. Если взять одну из этих линий, то есть одно из его произведений или отдельную сферу его деятельности, невозможно вывести из ее направления центральную точку его разума и натуры. Но если взять все эти линии, можно заключить, так сказать математически, что они неизбежно пересекаются в некоей гипотетической точке. Эта точка и есть центр разума мистера Беллока — центр, существование которого мы признаем, но к которому можем прийти лишь путем гипотезы, поскольку он еще не написал его полного выражения.

Эта точка, центр всего опубликованного наследия мистера Беллока, кроется, как мы полагаем, в том факте, что он — историк. История для него — величайшая и важнейшая из всех наук. Знание истории необходимо для понимания жизни. Хотя лишь малая часть его работ носит строго исторический характер, тем не менее именно на истории покоится все его творчество. Это особенно заметно, когда он обращается к экономическим или политическим проблемам современности; это менее заметно, хотя все же вполне очевидно, в его эссе и книгах о путешествиях. Пожалуй, меньше всего это проявляется в его поэзии и детских стихах.

Но именно те качества, которые делают его поэтом и позволяют понимать детей — его универсальность и стремление к простым, первозданным и непреходящим вещам, — наделяют его тем цельным взглядом на историю, которым, как мы верим, он обладает и который мы попытались обрисовать в восьмой, а затем и в десятой главах этой книги. Мы постарались прояснить там то, что считаем взглядом мистера Беллока на общий ход европейской истории, и, как мы уже отмечали, столкнулись со значительной трудностью из-за того, что мистер Беллок никогда не излагал этот взгляд в связном виде. Мы действительно выводили существование центра из свидетельств сходящихся линий.

В том, что такой центр существует в сознании мистера Беллока, мы нисколько не сомневаемся. Совершенно очевидно, что любое конкретное историческое событие или современную проблему, попадающую в поле его зрения, он соотносит с некоей продуманной и последовательной схемой истории. Если бы в будущем он изложил эту схему столь же полно и адекватно, сколь, по нашему мнению, она того заслуживает, получившийся труд обрел бы первостепенную ценность как исторический трактат и как путеводитель по пониманию всей прочей деятельности мистера Беллока.

В чем именно заключается, по нашему убеждению, взгляд мистера Беллока на движущие силы и ход истории, мы обрисовали достаточно подробно — по крайней мере, для текущих целей. Читатель уже знаком с его концепцией европейской расы, политического величия Рима, значимости Средних веков и принципов Французской революции. Но за этой материальной стороной, диктующей ее форму и вдохновляющей ее выражение, кроется что-то еще — та точка характера, с позиций которой он оценивает и соотносит в своем уме не только преходящие, но и вечные вещи.

Мы могли бы грубо выразить эту точку, сказав, что она носит характер почтения к традиции и авторитету: однако подобные фразы суть сети, которые, хотя и улавливают главную тенденцию идей, позволяют ускользнуть тем тонким оговоркам и нюансам, в которых поистине обитает жизнь идей. В отношении подобной точки мы можем в лучшем случае обобщать: и это обобщение, пожалуй, проще всего прояснить через противопоставление.

Точка зрения, с которой мистер Беллок рассматривает всю жизнь в целом, тот его аспект, ухватить который имеет кардинальное значение, — это точка пересечения с потоком современной мысли. Вся литература и все искусство обусловлены социальными влияниями своего времени. Мистер Беллок говорил нам, что существующее ныне в Англии состояние общества, которое, по его мнению, стремительно приближается к своему закату, неизбежно нестабильно и его правильнее рассматривать как преходящую фазу, лежащую между двумя стабильными состояниями общества. Если мы рассмотрим в самых общих чертах литературу, современную всеобщему укреплению капитализма, то обнаружим, что на ней запечатлен знак вопроса. От Уайльда до мистера Уэллса тянется эпоха вопросительного знака. Почти у каждого писателя этого периода мы находим одну и ту же тенденцию мысли: бесконечные вопросы, разрушение условностей, отмена традиций, отрицание догм.

Это литература эпохи неуюта. Мистер Уэллс не столько обличает, сколько жалуется; жизнь, судя по всему, портит пищеварение мистера Голсуорси. Мистер Мейсфилд, этот крепкий моряк-стихоплет, раздражителен, как человек с сильной простудой. Наши поэты и мыслители не смотрят на мир устойчивым взглядом ни признания, ни презрения: они взирают на него безумным взором человека, который никак не может вспомнить, куда он задевал перчатки. Их осуждения и предложения одинаково недостойны, суетливы и поверхностны. Они в один и тот же момент подбирают и отбрасывают любой человеческий институт: они спешат ставить все под сомнение и не имеют терпения дождаться ответа хоть на что-нибудь.

Мы вовсе не хотели бы преуменьшать значение наших современников. Их появление было необходимым, чтобы очистить и прибрать мир. Они симптоматичны для эпохи — дурной эпохи, которая уходит в прошлое. Они расчистили площадку для строительства другим людям. Если мир не стал полнее и богаче от их труда, то по крайней мере он стал чище и здоровее.

То, что их работа завершена, что время созрело для более основательных вещей, становится яснее с каждым днем. Мы устали от нашего путешествия в поисках неизведанного и жаждем достичь земли обетованной. Мы пресыщены вопросами, но жаждем ответов. Теории нам больше не нужны; наше желание — это факты. Философия и искусство сегодняшнего дня демонстрируют эту тенденцию. В литературе особенно натуралистический метод изжил свое: и всеобщий возврат к романтической или, лучше сказать, классической форме неминуем. Словом, повсюду наблюдается стремление к созиданию в противовес стремлению к разрушению.

В силу самой природы своих первоначальных принципов мистер Беллок является столь же ярым союзником этой тенденции, сколь и противником того направления, которое ныне подходит к своему завершению. Его простота и универсальность дают ему прочную опору в традиции, и он не станет нападать по соображениям a priori ни на что, что уже утвердилось в человеческой традиции. Он отнюдь не является сторонником реакции; но он не видит ничего, кроме опасности и глупости, в попытках мистера Уэллса сконструировать новую вселенную из хаоса между выпусками полукронового журнала. Будучи мистически впечатлен преходящестью отдельного человека и вечностью человеческого рода, он не станет легкомысленно осуждать что-либо, что казалось полезным многим прошлым поколениям, и не может принять одно лишь обвинение в старости в качестве разрушительного вердикта против какого-либо человеческого института.

Цель мистера Беллока — вовсе не вести нас к «освобожденному миру». Он не рисует в воображении идеальное государство, к которому, по его замыслу, должен прийти мир. Вся его цель заключается в том, чтобы решать наши насущные проблемы — практично и полезно, наилучшим из возможных способов; то есть применяя уроки прошлого к настоящему. Он открыт влияниям своего времени: он не пытается втиснуть людей своего дня в форму собственного изобретения. Например, он указывает на распределительное государство как на наилучшее политическое устройство из всех, что можно найти в христианскую эру. Он не видит безопасного разрешения нынешних проблем, которое не предполагало бы возврата к этому состоянию. Но он не предается глупому занятию по разработке готовой схемы, с помощью которой распределительное государство могло бы быть воссоздано. Он слишком искушенный историк и слишком практичный реформатор, чтобы быть любителем фантазий.

В книге «Дантон» мистер Беллок пишет:

Человек, которому суждено в любой момент представлять главные энергии нации, особенно человек, который будет не только представлять, но и вести, должен по своей природе следовать национальным методам на своем пути к власти.

Его карьера должна быть почти параллельна (так сказать) направлению национальных энергий и сливаться с их главным течением под едва заметным углом. Главная ошибка тех, кто намеренно планирует успех, заключается в том, что они не желают оставаться восприимчивыми к подобным влияниям, и это служит наиболее частой причиной их неудач. Так, чаще всего можно заметить, что люди, достигающие вершин власти, преуспевают благодаря некоему фатализму, который представляет собой не что иное, как ход натур мощных и самобытных, но в то же время бессознательно уступающих среде, с которой они солидарны или к которой они принадлежат от рождения.

Мы полагаем, что сегодняшнее общество ищет прочную мораль и догматическую религию. Мы стремимся вновь утвердить правила поведения, которыми могли бы руководствоваться; наше стремление — подчиниться авторитету вечных истин.

Именно на традиции и авторитете зиждется все творчество мистера Беллока. Он уже стоит на тех высотах, к достижению которых стремится общество. Мы можем вполне обоснованно верить, что его влияние на продвижение общества к этой цели будет значительным; точную же меру этого влияния способно определить лишь будущее.

Отпечатано в Великобритании

в типографии «Батлер и Таннер», Фрум и Лондон.

Примечание корректора

В текст были внесены следующие изменения:

Страница 6: фраза «blinds all of them» заменена на «binds all of them».

Страница 13: фраза «leisurely obligarchy» заменена на «leisurely oligarchy».

Страница 20: фраза «crown and best achievment» заменена на «crown and best achievement».

Страница 56: фраза «perusual of the daily newspaper» заменена на «perusal of the daily newspaper».

Страница 88 (в данной версии текста): в сноске № 1 «Mommesn's volume on the provinces» заменено на «Mommsen's volume on the provinces».

Страница 119: фраза «freeest humour» заменена на «freest humour».

Страница 119: фраза «What did he manufactare» заменена на «What did he manufacture».

Страница 129: фраза «liqueurs in caf!é» заменена на «liqueurs in the café!».