HARPER'S

NEW MONTHLY MAGAZINE.

№ XII. — МАЙ, 1851 — ТОМ II.

Примечание переписчика: незначительные опечатки исправлены, а сноски перенесены в конец статьи. Для HTML-версии создано оглавление.

Contents

ЗАВОД НОВЕЛТИ.
ЧАРЛЬЗ ВОЛЬФ.
МОРИС ТЬЕРНЕ, СОЛДАТ УДАЧИ.
БЕЗЫМЯННАЯ РАКУШКА.
ИСТОРИЯ ДЖОВАННИ БЕЛЬЦОНИ.
ФАНТОМЫ И РЕАЛЬНОСТЬ. — АВТОБИОГРАФИЯ.
ИСТОРИЯ СЕРЕБРЯНОГО ГОЛОСА И ЕЕ СЕСТРЫ ЗОЭ.
БАТАРЕЯ КРОКОДИЛА.
ГЛАВА О СНОВИДЕНИЯХ.
ЯРМАРКА В МЮНХЕНЕ.
УЛОВКА ЖЕНЫ.
ЧЕМПИОН.
СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫЙ РАБОЧИЙ. — СЫН.
ГЛАВА О ВОЛКАХ.
ПРИМЕР РУССКОГО ПРАВОСУДИЯ.
НАПОЛЕОН И ПАПА. — СЦЕНА В ФОНТЕНБЛО.
ГАБРИЕЛЬ, ИЛИ СЕСТРЫ.
РАСТОЧИТЕЛЬСТВО ВОЙНЫ.
НОЧЬ С ЗЕМЛЕТРАСЕНИЕМ.
В ПОЛЬЗУ БРИТАНСКИХ ПРЕСМЫКАЮЩИХСЯ.
СОН И ЕГО ТОЛКОВАНИЕ.
ДОМ СИРА ТОМАСА МОРА.
ПОХИЩЕННЫЕ ФРУКТЫ. — ИСТОРИЯ ДЕТСТВА НАПОЛЕОНА.
УИЛБЕРФОРС И ЧАЛМЕРС.
МОЙ РОМАН, ИЛИ РАЗНООБРАЗИЕ АНГЛИЙСКОЙ ЖИЗНИ.
ДЯДЯ ДЖОН, ИЛИ ТРУДНЫЙ ПУТЬ К БОГАТСТВУ.
МИЛАЯ ДОРЕЛЬ.
ЛЮБЕЗНОСТЬ АМЕРИКАНЦЕВ.
ЕЖЕКВАРТАЛЬНАЯ ХРОНИКА ТЕКУЩИХ СОБЫТИЙ.
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЗОРЫ.
ДВА ЛИСТА ИЗ «ПАНЧА».
МОДЫ НА МАЙ.

ЗАВОД НОВЕЛТИ С ОПИСАНИЕМ МАШИН И ПРОЦЕССОВ, ПРИМЕНЯЕМЫХ ПРИ КОНСТРУИРОВАНИИ СУДОВЫХ ПАРОВЫХ ДВИГАТЕЛЕЙ КРУПНЕЙШЕГО КЛАССА.

ДЖЕЙКОБ ЭББОТТ.

GENERAL VIEW OF THE NOVELTY IRON WORKS, NEW YORK,
 (As
seen from the East River.)

Едва ли какое-либо из тех масштабных движений, которые происходят ныне среди человечества и столь ярко знаменуют промышленную мощь и гений нынешней эпохи, заслуживает столь пристального и заинтересованного внимания мыслящих людей, как последовательные шаги прогресса, посредством которого механическая сила пара и машин постепенно продвигается вперед в своей борьбе за господство на морях. В этом противоборстве кроется двойной интерес. По сути, само противоборство носит двойной характер. С одной стороны, идет борьба между механической силой и изобретательностью человека, с другой — между неукротимым и безжалостным буйством океанских штормов; во-вторых, существует соперничество, хотя и не враждебное, но чрезвычайно страстное и ожесточенное, между двумя самыми могущественными торговыми державами на земном шаре, каждая из которых стремится первой одолеть общего врага.

Арсеналы, в которых готовятся орудия и боеприпасы для этой войны, представляют собой, по меньшей мере в том, что касается нашей страны, определенные предприятия, огромные по своим масштабам и мощностям, хотя и непритязательные с виду, которые расположены в верхней части города Нью-Йорка, на берегах Ист-Ривер. Поскольку город Нью-Йорк поддерживается почти исключительно своей торговлей, а эта торговля с каждым годом все сильнее зависит в своем процветании и движении от мощи колоссальных двигателей, с помощью которых ныне выполняются ее важнейшие функции, предприятия, где эти двигатели изобретаются, изготавливаются и устанавливаются на судна, которые им предложено приводить в движение, поистине составляют сердце мегаполиса; хотя посетитель, впервые спускающийся по Ист-Ривер со стороны пролива Лонг-Айленд на утреннем пароходе из Норвича или Фолл-Ривер, весьма склонен пренебрежительно пройти мимо них, устремив свои помыслы на то, что он почитает за превосходное великолепие и блеск, исходящие от отелей и театров Бродвея.

На самом деле в этих предприятиях есть очень немногое способное привлечь взгляд беспечного путешественника, когда он ранним утром стремительно скользит мимо них. Быть может, его изумляет множество пароходов, выстроившихся вдоль берегов в этой части города: одни из них заведены в доки для ремонта, другие, новые, ошвартованы у пирса для установки машин, а третьи все еще стоят на стапелях на вместительных верфях на различных стадиях того каркасного состояния, которое у корабля знаменует начало существования, подобно тому как в животной жизни оно означает его конец. Позади и выше мачт, рангоута и дымовых труб этой массы судов наблюдатель то тут, то там видит колоннообразную дымовую трубу, или стрелу чудовищного деррика или крана, или паровую трубу, извергающую пар последовательными выбросами с регулярностью пульсации живого существа. Ему и в голову не приходит, что это — удары пульса, указывающие место, где действительно находится истинное сердце великого мегаполиса. Но это поистине так. Блеск и светская жизнь Пятой авеню и Юнион-сквер, равно как и блистательность, непрерывное движение и шум Бродвея являются лишь второстепенными деталями и украшениями строения, тогда как эти предприятия и другие заведения схожего характера и назначения образуют фундамент, на котором покоится все это необъятное здание.

Мы выбираем для описания в этом номере завод «Новелти» скорее случайно, нежели намеренно, в качестве образца тех предприятий, о которых шла речь выше. Общий вид завода в том виде, в каком он предстает со стороны реки, представлен на гравюре в начале этой статьи, причем доки и пирсы, принадлежащие предприятию, показаны на переднем плане.

Вход на территорию осуществляется через большие ворота, проходя через которые посетитель, весьма вероятно, увидит выезжающий оттуда огромный грузовик или телегу, влекомые длинной упряжкой лошадей и перевозящие какой-то тяжеловесный механизм, подвешенный под ними с помощью рычагов и цепей. Справа от входных ворот находится сторожка привратника, с проходами из нее в конторы, как показано на плане на соседней странице. За входом, прямо на территории, можно увидеть большой кран, используемый для приема или отгрузки огромных масс металла, валов, цилиндров, котлов, вакуум-аппаратов и прочих тяжеловесных изделий, которые непрерывно прибывают на верфь и убывают с нее. За краном виден колокол, которым регулируются часы работы.

ENTRANCE TO THE NOVELTY WORKS.

План на соседней странице даст читателю некоторое представление о масштабах помещений, необходимых для изготовления столь тяжелого и массивного оборудования. Справа от входа виден пост привратника, изображенный в перспективе на рисунке ниже. За ним, во дворе, стоит кран, который также виден на рисунке. Повернув налево сразу за краном, посетитель попадает в литейный цех по чугуну — просторное помещение с печами и горнами вдоль стен и огромными кранами, раскачивающимися в разных направлениях посередине. Эти краны предназначены для подъема тяжелых отливок из ям, в которых они формуются. Части, отмеченные буквой v, представляют собой печи для просушки форм.

Повернув направо от литейного цеха и проходя вглубь двора, посетитель оказывается посреди сложного лабиринта зданий, которые тянутся длинными рядами к воде, с проулками и проходами между ними, подобно улицам городка. В этих проходах видны группы рабочих: одни идут туда и обратно, катя тяжелые массы оборудования на железных тележках; другие заняты подъемом какого-нибудь тяжеловесного цилиндра или вала с помощью крана или укладывают чугунные чушки в большие кучи, чтобы они были готовы для печей, которые гудят неподалеку, словно стремясь пожрать их. И все это время из открытых дверей расположенных внизу больших котельных и кузнечных цехов доносится непрекращающийся звон, производимый ударами кувалд по заклепкам котлов или ударами молотов с механическим приводом в кузницах.

Относительное расположение различных цехов, где выполняются те или иные операции, можно увидеть при изучении плана. Движущая сила, приводящая в действие все механизмы предприятия, обеспечивается стационарным двигателем в самом центре завода, показанным на плане. Он стоит между двумя главными цехами. Справа виден котел, а слева — двигатель, в то время как черный квадратик внизу, прямо внутри большого котельного цеха, обозначает дымовую трубу. Другие подобные квадраты в различных частях плана также обозначают дымовые трубы в разных частях предприятия. Эти дымовые трубы можно увидеть в перспективе на общем виде в начале этой статьи и сопоставить с их изображениями на плане путем тщательного сравнения. Труба, принадлежащая двигателю, является центральной как на рисунке, так и на плане, то есть той, из которой исходит самый густой объем дыма.

Этот центральный двигатель, поскольку он приводит в движение все механизмы завода, посредством которых все формируется и создается, есть жизнь и душа предприятия, — поистине мать всех чудовищ, которые выходят из его стен; и невозможно смотреть на нее, пока она трудится не покладая рук на своей ежедневной службе, и думать о ее титаническом потомстве, рассеянном ныне по каждому океану земного шара, без определенного чувства уважения и даже восхищения.

Тщательный осмотр плана даст читателю некоторое представление о природе функций, выполняемых на этих предприятиях, и об общих принципах их организации. О масштабности и размерах их свидетельствует тот факт, что число рабочих, занятых на заводе «Новелти», составляет от одной тысячи до двенадцати сотен человек. Все это мужчины в полном расцвете сил. Если теперь мы прибавим к этому числу надлежащую оценку семей этих людей, а также механиков и ремесленников, обеспечивающих их повседневные нужды, и все они проживают на улицах, окружающих завод, мы обнаружим, что предприятие представляет собой, по умеренным подсчетам, население в десять тысяч душ.

Надлежащая организация труда столь значительного коллектива рабочих, занятых на подобном предприятии, требует, разумеется, большой четкости в общих порядках и постоянного, внимательного надзора со стороны тех, кому поручено руководство различными участками работ. Предприятие представляет собой, по сути, регулярно организованное сообщество, имеющее, подобно любому государству или королевству, свои ступени иерархии, устоявшиеся обычаи, писаные законы, полицию, финансы, отчетность, награды и наказания. Применение принципов системности и требований закона приводит в таком сообществе к весьма любопытным и поразительным результатам, описывать которые было бы интересно, будь у нас для этого место. Однако мы должны перейти к более непосредственной теме этой статьи, каковой является устройство самого двигателя, а не сообщества, которое его производит.

Гравюра на следующей странице изображает внутреннюю часть машинного отделения парохода «Гумбольдт» — нового парохода, который стоял у причала во время нашего визита для установки машин; впрочем, вероятно, еще до того, как эти страницы попадут на глаза читателю, он будет уверенно прокладывать свой путь сквозь пенящиеся буруны широкой Атлантики. Механизмы, какими мы их увидели, были некомплектными, а детали — в беспорядке; различные массы, из которых он в конечном счете должен был состоять, покоились на временных опорах на разных стадиях, судя по всему, своего неспешного путешествия к тому месту и соединению, куда каждая из них принадлежит. Искусный художник, выполнивший рисунки, сумел однако сделать с помощью воображения разом то, на что у рабочих уйдет несколько недель со всеми их сложными механизмами в виде дерриков, талей и кранов. Он поставил все на свои места и дал нам представление о всей конструкции в том виде, в каком она предстанет, когда корабль будет готов к выходу в море.

Имеются два двигателя и четыре котла; таким образом, все механизмы задуманны двойными, так что если в какой-либо части произойдет роковая авария или поломка, остановится лишь половина движущей силы, на которую полагается корабль. Торцы двух котлов видны слева на изображении. Они называются правым и левым котлами, причем эти слова означают правую и левую стороны. То есть котел справа для человека, стоящего перед ними в машинном отделении и смотрящего на них лицом, является правым, а другой — левым котлом. Именно левый котел находится ближе всего к зрителю на гравюре.

Котлы, видны лишь торцы которых на гравюре, обладают огромными размерами и емкостью, простираясь далеко вперед в трюм корабля. В судовых двигателях крупнейшего класса они порой достигают тридцати шести футов в длину и более двенадцати футов в диаметре. Немало фермерских жилых домов среди гор, которые обитатели считают просторными и комфортабельными, обладают меньшей вместимостью. Фактически, будучи поставлен торцом, один из таких котлов образовал бы башню с комнатой весьма приличного размера на каждом этаже и высотой в четыре этажа. Способ изготовления котлов будет объяснен вскоре.

Пар, вырабатываемый в котлах, подается к двигателю, где ему предстоит выполнять работу, посредством так называемой паровой трубы. Паровая труба левого двигателя, то есть того, который находится ближе всего к зрителю, не показана на гравюре, поскольку она слишком сильно заслоняла бы вид других частей. Трубу же, принадлежащую правому двигателю, можно видеть идущей от котла к двигателю в задней части помещения. Пункт назначения пара — цилиндр.

GENERAL VIEW OF A MARINE ENGINE.

Цилиндр, отмеченный буквой C, виден на самом правом краю на изображении. Его можно узнать и по форме, которая соответствует его названию. Цилиндр — это сердце и душа двигателя, будучи вместилищем и центром его мощи. Пар вырабатывается в котлах, но пока он остается там, он пребывает в неподвижном и инертном состоянии. Действие, в котором растрачивается его могучая сила и посредством которого производятся все последующие эффекты, заключается в поднятии и опускании огромного поршня, который ходит внутри цилиндра. Этот поршень представляет собой массивный металлический диск или плиту, своими краями пригнанную к внутренней поверхности цилиндра и поднимающуюся или опускающуюся под воздействием экспансивной силы пара, поочередно впускаемого то выше, то ниже него.

Круглый брус, который видит выходящим из центра крышки цилиндра, называется штоком поршня. Сам поршень прочно закреплен на нижнем конце этого штока внутри цилиндра. Разумеется, когда поршень выталкивается вверх давлением пара, впускаемого под него, шток поршня также поднимается со всей силой расширения. Это в случае крупнейших судовых двигателей составляет силу около ста тонн. Иными словами, если бы на месте поперечины — балки, обозначенной буквой H на гравюре, которая венчает поршень, — находилась масса скальной породы весом в сто тонн, что для гранита составило бы блок сечением четыре фута и высотой восемьдесят футов, сила пара под поршнем в цилиндре оказалась бы достаточной, чтобы поднять его.

Шток поршня, поднимаясь с этой колоссальной силой, увлекает за собой поперечину, а вместе с ней и две боковые тяги, одна из которых видна целиком на гравюре и обозначена буквой S. Боковая тяга имеется с каждой стороны цилиндров. Нижние концы этих тяг прочно соединены с задними концами так называемых боковых рычагов. Один из этих боковых рычагов виден целиком на гравюре. Это массивная плоская балка, обозначенная буквой L, вблизи переднего плана изображения. Она вращается на огромной оси, которая проходит через ее центр, как показано на чертеже, таким образом, что когда конец со стороны цилиндра поднимается при подъеме поперечины, другой конец опускается на такую же величину и с такой же чудовищной силой. С другой стороны цилиндра имеется другой боковой рычаг, который движется синхронно с тем, что находится в поле зрения. Передний конец этого другого рычага можно заметить, хотя основная его часть скрыта от глаз. Эти два передних конца рычагов соединены тяжелой балкой, именуемой поперечным хвостом, которая проходит от одного к другому. Из центра этого поперечного хвоста балка, называемая шатуном, поднимается к кривошипу, где сила, развиваемая паром в цилиндрах, в конечном счете тратится на вращение больших гребных колес посредством главного вала S, который виден покоящимся в подшипниковой опоре P наверху. Таковы основные части двигателя, и теперь мы переходим к рассмотрению способов изготовления каждой из этих деталей в некоторой детализации.

THE CUTTING ENGINE.

Колты изготавливаются из кованого железа. Материал предварительно прокатывается в листы требуемой толщины, и затем первой частью процесса придания этим листам формы котла является их резка на заготовки надлежащей формы. Монстр, исполняющий функции ножниц для этой цели, лишь весьма отдаленно напоминает какой-либо обычный режущий инструмент. С другой стороны, как показано на прилагаемой гравюре, он напоминает огромную букву U, стоящую перпендикулярно на одном из своих краев. Через центр ее верхней ветви проходит вал или ось, которая вращается колесами и механизмами позади нее и сама приводит в действие резец на своем внешнем конце с помощью эксцентрикового колеса. Этот резец можно заметить выступающим из своего гнезда над листом, который рабочие придерживают снизу. Подаваемые таким образом железные листы порой имеют толщину почти в полдюйма, но чудовищная пасть машины, хотя она скользит вверх и вниз, когда под ней ничего нет, самым мягким и тихим из возможных способов, разрезает их насквозь, словно пластины воска, и, по-видимому, не чувствуя препятствия.

THE BENDING AND PUNCHING ENGINES.

Листы после резки должны быть изогнуты до требуемой кривизны. Машина, с помощью которой осуществляется эта гибка, видна выше, на заднем плане. Она состоит из трех валков, расположенных по отношению друг к другу таким образом, что лист при проталкивании между ними изгибается до любой необходимой кривизны. Эти валки приводятся во вращение большими колесами по бокам, с рукоятками на их окружности, причем эти рукоятки действуют как рычаги и приводятся в движение рабочими, как показано на гравюре.

Отдельные листы, из которых состоит котел, скрепляются вместе при помощи массивных заклепок, и поэтому необходимо пробивать ряды отверстий по краям листов для установки заклепок. Этот процесс можно наблюдать слева на приведенной выше гравюре. Двое рабочих придерживают лист, в котором нужно пробить отверстия. Пуансон прогоняется сквозь лист с помощью большого рычага, образующего верхнюю часть машины. Вертикальная часть спереди приводится в движение посредством кулачка на большом колесе сзади, видна лишь часть которого на гравюре. Этот кулачок поднимает длинное плечо рычага при помощи блока на его конце и тем самым вонзает острие пуансона сквозь лист. Позади листа, между ним и рабочим, имеется опора для листа с небольшим отверстием в ней, в которое входит пуансон, выдавливая перед собой круглую металлическую кнопку, вырубленную им из листа.

Справа на вышеупомянутой гравюре изображен пробивной станок, приводимый в действие людьми, тогда как другой приводится силой пара. Эти машины достаточны для выполнения всех обычных перфораций, требующихся в котельных листах. Более крупные отверстия, когда это необходимо, приходится рассверливать с помощью сверла, как показано на следующей гравюре.

THE BORING-ENGINE.

На рисунке ниже изображен интерьер одного из больших котельных помещений, где котлы собираются путем клепки листов друг с другом по их краям. Одни рабочие стоят внутри, удерживая тяжелые кувалды против стержней заклепок, в то время как другие снаружи другими кувалдами расклепывают выступающую часть железа так, чтобы сформировать еще одну головку для каждой заклепки с внешней стороны. Этот процесс отчетливо виден на котле, находящемся ближе всего к зрителю на рисунке внизу. Доски, которые видны пересекающими друг друга в открытом торце, представляют собой временные распорки, вставленные для сохранения цилиндрической формы массы, чтобы железо не прогибалось под собственным весом до того, как будут установлены металлические днища.

RIVETING THE BOILERS.

Иногда над стенками котла необходимо выполнять операции, требующие усилия механизмов. Для достижения этой цели валы, приводимые в движение центральным двигателем, о котором мы уже упоминали, прикрепляются к стенам в различных частях помещения, как показано на гравюре. С этими валами соединены различные сверлильные и расточные станки, которые в любой момент могут быть приведены в движение или остановлены путем включения или выключения зацепления. Один из таких станков виден справа от упомянутого выше котла, а другой — в левом углу помещения, совсем на заднем плане. Ближе к переднему плану слева видна кузница, где при необходимости может нагреваться любая небольшая масса железа.

Полуцилиндрическая деталь, лежащая в центре помещения ближе к переднему плану, представляет собой часть котла локомотива и, разумеется, гораздо меньше по размеру, чем остальные, хотя она сконструирована таким же образом, как и крупные котлы, используемые на океанских судах. Процесс клепки, как покажет гравюра, тот же самый. Один рабочий поддерживает снизу листа опору для заклепки, в то время как двое рабочих с молотками формируют головку сверху, нанося поперечные удары по выступающему железу.

От котла мы переходим к цилиндру, который по сути является сердцем двигателя, — вместилищем и центром его мощи. Именно к цилиндру направляется пар, спокойно вырабатываемый в котле, чтобы проявить свою энергию, приводя в движение поочередно вверх и вниз тяжеловесный поршень. Цилиндр должен быть прочным, чтобы противостоять огромной экспансивной силе, развиваемой внутри него. Он должен быть жестким, чтобы при любых обстоятельствах сохранять свою точную форму. Он должен быть массивным, чтобы позволять обрабатывать и полировать свою внутреннюю поверхность с математической точностью, дабы поршень при подъеме и опускании мог плавно скользить вверх и вниз без зазоров и в то же время без трения. Чтобы удовлетворять этим условиям, необходимо, чтобы он был выполнен из чугуна.

Цилиндры отливаются, соответственно, в литейном цехе по чугуну, который, как видно из плана, находится слева при входе посетителя на завод. Через все помещение тянется ряд чудовищных кранов, как показано на плане, один из которых наглядно представлен на гравюре ниже. В различных местах грунта под этим литейным цехом, поскольку у него нет пола, выкопаны глубокие ямы, некоторые из которых имеют двенадцать футов в диаметре и восемьнадцать футов в глубину, причем стенки их укреплены прочными ограждениями из листов котельного железа, соединенных клепкой. Эти ямы заполнены формовочной землей — составом влажного и вязкого характера, используемым при формовке. Форма изготавливается и опускается в одну из таких ям, яма заполняется, причем земля утрамбовывается как можно плотнее со всех сторон. Когда все готово, верхняя часть формы с венчающей ее крестовиной, при помощи которой она будет подниматься и опускаться, имеет вид, показанный в правом нижнем углу приведенной ниже гравюры.

CASTING A CYLINDER.

Резервуар для содержания расплавленного металла, необходимого для отливки, затем помещается в удобном месте неподалеку от нее, с желобом или каналом, ведущим от него к форме. Этот резервуар можно увидеть на гравюре около центра изображения, у основания крана. Затем прокладывается наклонная плоскость, как видно на гравюре, слева от резервуара, по которой рабочие переносят расплавленный металл в ковшах; хотя они и не выглядят очень большими, для их переноски требуется пять человек. Группу, переносящую такой ковш, можно заметить на гравюре на заднем плане слева. Эти ковши наполняются из различных печей, причем железо излучает интенсивный жар и во время течения разбрасывает во все стороны самые яркие искры. В случае крупнейших отливок порой требуется четыре или пять часов, чтобы собрать из печей достаточное количество металла. Самый большой резервуар, наполненный таким образом, вмещает около тридцати тонн железа.

FILLING THE LADLES.

Течение металла из резервуара в форму при крупной отливке представляет собой великолепное зрелище. Огромная масса расплавленного железа в резервуаре, поток, струящийся вниз по каналу и испускающий самые яркие вспышки, газовые пламена, вырывающиеся из верхних частей формы, и потоки жидкого железа, которые порой переливаются через край и распространяются подобно искусственным потокам лавы по земле, представляют в своем сочетании весьма впечатляющее пиротехническое зрелище. Фактически у посетителя, в случае отливок определенного рода, есть шанс столкнуться с взрывом как частью зрелища. Заключенные в ловушку пары и газы, образующиеся в форме внизу, порой прорываются с немалой силой, разбрасывая горящий и искрящийся металл во все стороны вокруг.

THE EXPLOSION.

Когда отливка завершена, ее, разумеется, оставляют в покое до тех пор, пока у железа не будет времени остыть, после чего всю массу необходимо выкопать из ямы, в которой она залегает. Однако в железе и окружающей его земле сохраняется еще столько тепла, что сама форма и двадцать или тридцать человек, занятых ее раскопкой, оказываются окутаны плотными облаками пара, которые поднимаются со всех сторон по ходу выполнения операции.

DIGGING OUT THE CYLINDER.

Необходимо, чтобы земля, окружающая эти формы, была утрамбована самым плотным и прочным образом, дабы выдерживать стенки формы и позволять им противостоять колоссальному давлению, которому она подвергается, особенно в нижних частях, пока железо остается жидким. В случае железа вес слоя высотой в четыре дюйма эквивалентен давлению в один фунт на квадратный дюйм. Следовательно, в яме глубиной в восемьнадцать футов, каковы некоторые ямы на этом литейном заводе, мы будем иметь давление у дна в пятьдесят четыре фунта на дюйм. Теперь же в самых мощных океанских пароходах давление пара, при котором работают двигатели, редко превышает восемьнадцать фунтов на дюйм; у судоходной компании Кунард оно, как говорят, составляет от двенадцати до пятнадцати, а у компании Коллинз — от пятнадцати до восьминадцать. Иными словами, у нижних концов этих длинных отливок предстоит выдерживать давление, втрое превышающее то, при котором работают самые мощные двигатели низкого давления и которое порой приводит к столь ужасающим взрывам.

Когда цилиндр освобождается от давления окружающей его земли в своем ложе, большая железная крестовина, с помощью которой форма опускалась в яму, как видно на гравюре «Отливка», снова устанавливается на свое место, а стремена на вершинах железных стержней, показанных на гравюре ниже, накидываются на концы плеч крестовины. Нижние концы этих стержней захватывают расположенную внизу раму или платформу, на которой поддерживается вся форма вместе с находящимся внутри цилиндром. Стрела крана затем поворачивается к этому месту. Подвешенный к ней крюк прикрепляется к кольцу в центре крестовины, и с помощью колес и механизмов крана все сооружение медленно извлекается наверх, а затем поворачивается к какому-нибудь удобному уровню, где тяжеловесная масса освобождается от своей каменной кладки и наконец выводится на белый свет. Затем она подвергается тщательному осмотру с целью обнаружения какого-либо скрытого дефекта или несовершенства и, если оказывается безупречной во всех частях, перевозится для прохождения долгой серии отделочных операций в другом месте, — операций многочисленных и сложных, но совершенно необходимых для того, чтобы она в конечном счете могла выполнять свои функции.

Эти цилиндры, хотя и весьма массивные и тяжеловесные, не являются самыми тяжелыми отливками. По весу их значительно превосходит так называемая опорная плита, представляющая собой огромную железную раму, отлитую целиком или же в виде двух-трех отдельных массивов, которые затем прочно скрепляются болтами для образования фундамента, на котором двигатель должен покоиться в трюме корабля. Опорную плиту невозможно разглядеть на уже приведенном виде машинного отделения, поскольку она лежит ниже настила пола, находясь под всеми механизмами. Опорная плита порой весит тридцать пять тонн — таков вес примерно пятисот человек. Подобную массу приходится транспортировать по лежневым дорогам, подобным тем, что используются при спуске корабля. Ее волокут по этим путям с помощью блоков и полиспастов, а когда подводят к борту корабля, поднимают на борту с помощью огромного деррика и медленно опускают на дно трюма — туда, где ей суждено окончательно покоиться, если только волей какого-нибудь бедствия она в конце концов не освободится из этой темницы и не отправится искать свое окончательное предназначение на дне моря.

На гравюре ниже изображены кузницы, где формируются и подгоняются все те детали механизмов, которые состоят из кованого железа. Помещение, в котором расположены эти кузницы, на плане именуется кузнечным цехом. На заднем плане, чуть правее, находится один из молотов с механическим приводом в момент нанесения удара. Молот с механическим приводом представляет собой массивный молот, приводимый в движение механизмами. Механизм, который приводит его в действие, может в любой момент включаться или выключаться в зацепление, так что удары молота всегда находятся под контролем рабочего. Железная полоса, подлежащая ковке, слишком тяжела, чтобы ее можно было держать в руках. Соответственно, она поддерживается, как видно на гравюре, краном и лишь направляется на свое место на наковальне рабочими, которые удерживают ее. Цепь, на которой подвешена эта полоса, спускается с небольшой тележки, покоящейся наверху крана и способной перемещаться туда и обратно, тем самым выдвигая подвешенный на ней предмет дальше наружу или подтягивая его ближе по мере необходимости. Все краны, как в кузнецком цехе, так и в литейном, оснащены этим же приспособлением. Эти тележки приводятся в движение с помощью колеса у основания крана.

THE FORGES.

На самом правом краю картины и несколько вдалеке можно увидеть еще один молот с механическим приводом и полосой на наковальне под ним, причем эта полоса также подвешена на кране. Когда железо остывает настолько, что больше не поддается деформации от ударов, молот останавливают, кран поворачивают, и железо возвращают в кузницу для повторного нагрева; наконец, по достижении нужного нагрева его вновь подводят под молот, как и прежде.

Ковка валов требует еще более мощного оборудования. Огромная масса железа, подлежащая в данном случае ковке, замуровывается в печь для нагрева и остается там много часов. Затем кладку разрушают, и раскаленную добела балку подвозят под молот, как показано ниже. Она подвешена на кране с помощью тяжелых цепей и направляется рабочими посредством железных ручек, закрепленных на ней на некотором расстоянии от нагретой части, как видно на гравюре в соседней колонке. Молот поднимается с помощью находящегося под ним кулачка, как показано на гравюре внизу. Этот кулачок представляет собой выступ на оси, вращающейся под полом и при своем вращении последовательно подводящей кулачки к выступу на нижней стороне молота, который частично скрыт на гравюре фигурой человека. Когда вершина кулачка проходит дальше выступа, она позволяет молоту упасть.

HEATING A SHAFT.

FORGING A SHAFT.

Пока идет процесс ковки такого вала, один рабочий поливает изделие водой для выполнения некой задачи, связанной с удалением окалины с железа, в то время как другой с помощью инструмента, именуемого кронциркулем, измеряет диаметр вала, чтобы регулировать размеры по ходу продвижения ковки.

THE LATHES.

Скованные валы подлежат обточке на токарном станке, и машина, используемая для этой цели, представлена слева на гравюре внизу. Сам вал виден на токарном станке, в то время как резец, срезающий его стружку по мере вращения, прочно закреплен в «суппорте», который скользит вдоль борта. Острие резца видно на гравюре вместе со спиральной стружкой, срывающейся с него. Вал приводится во вращение ремнем, который виден спускающимся по косой сверху у ближнего торца машины. Колесо, с помощью которого ремень вращает станок, имеет различные канавки на разном расстоянии от центра, дабы рабочие могли регулировать скорость вращения, поскольку для разных видов работ требуются различные степени скорости. Суппорт, к которому прикреплен резец, медленно перемещается вдоль вала по мере его вращения с помощью длинного винта, скрытого в станине станка и непрерывно вращаемого механизмом мелких колес, видимых у ближнего торца машины.

С правой стороны этого изображения представлен станок другого типа, именуемый лобовым токарным станком, который применяется для обточки колес, плоских пластин, внутренних полостей и прочих подобных деталей, не имеющих двух противоположных опорных точек. На переднем плане находится группа рабочих, перемещающих на тележке массивную деталь из железа, очевидно предназначенную для обточки на левом токарном станке.

FINISHING.

Хотя значительная часть работы по всем деталям двигателя выполняется с помощью механизмов, многое в итоге все равно остается обрабатывать и формировать вручную. Проходя по предприятию, посетитель застает рабочих за этими занятиями в самых немыслимых позах и положениях. Один рабочий опиливает изогнутую поверхность изогнутым напильником, другой почти целиком скрыт из виду внутри огромного бесформенного железного ящика; третий взгромоздился на лестницу и не спеша просверливает стену какого-то чудовищного изделия или срубает зубилом железные наплывы с массивной отливки. Одним словом, детали до того бесконечно разнообразны, что у наблюдателя возникает изумление: как какая-либо человеческая голова могла вместить их все, дабы спроектировать и распланировать подгонку столь сложных частей с какой-либо надеждой на то, что они когда-либо сойдутся должным образом.

Однако в конце концов они сходятся, и тогда следует волнение испытаний. В истории создания паровой машины нет ничего более поразительного, чем то обстоятельство, что рабочие не могут проводить частичные или индивидуальные испытания работы в процессе ее продвижения — все остается в подвешенном состоянии до тех пор, пока все не будет завершено и корабль с механизмами не окажутся фактически готовы к выходу в море. Огромные и тяжеловесные массы, составляющие элементы могучей конструкции, медленно поднимаются на борт и опускаются на свои места. Множество рабочих неустанно трудятся в течение многих недель, расставляя членов и органы этого чудовища и свинчивая и скрепляя болтами каждую деталь на ее месте. И все же ничего нельзя испытать. Механизмы слишком громоздки и массивны, чтобы их могла привести в действие какая-либо сила, уступающая по мощи тому великому двигателю, от которого будет зависеть их окончательная работоспособность; а этот двигатель еще не призван к жизни.

Наконец настает день испытаний. Инженеры, рабочие, судовладельцы и, пожалуй, немало зрителей собираются, чтобы понаблюдать за результатом. Котел наполняется; разводятся огни. Час за часом идет процесс наращивания силы и давления пара. Все это время механизмы остаются инертными и безжизненными. Это бессильная масса мертвой и тяжелой латуни и железа. Наконец инженер, стоящий на площадке с рычагом в руке, получает сигнал, открывает клапан и вдохнул в чудовищное тело дыхание жизни. Тяжеловесный поршень медленно поднимается; балка опускается; кривошип поворачивается; огромные плицы вращаются, и чудовище шествует по воде со своим колоссальным грузом, внезапно, с первым же вздохом, обретя полное и всецелостное обладание своими гигантскими силами.

DEPARTURE OF THE PACIFIC FOR EUROPE.

В положенный срок оснащение завершается, и корабль, приняв на борт свой груз дорогостоящего карго и ценных жизней, отходит от берега с некоторым выражением спокойного и тихого достоинства во внешнем виде и манерах, которое почти кажется свидетельством осознания им самим тех огромных обязанностей, что он берет на себя, и той изобильной мощи, которой он обладает, чтобы в полной мере поддержать их все.

ЧАРЛЬЗ ВОЛЬФ.

Вероятно, для многих наших читателей имя, стоящее в начале этого очерка, незнакомо, а те, кто узнает его, знают его лишь как автора знаменитых строк о смерти сира Джона Мура — лирического произведения столь превосходящей красоты, что столь авторитетный ценитель, как лорд Байрон, почитал его за совершенство английской лирической поэзии, ставя его выше строк Кольриджа о Швейцарии, «Гогенлиндена» Кэмпбелла и лучших из ирландских мелодий Мура, которые приводились в пример Шелли и другими. И все же, сколь бы ни был малоизвестен преподобный Чарльз Вольф, несомненно, что он был человеком, обладавшим высочайшими силами воображения и мощным интеллектом, развитым до весьма высокой степени совершенства и делавшим его достойным стать одной из ярчайших звезд литературного мира. Почему же он неизвестен — таков, пожалуй, вопрос, который возникнет в умах многих, и ответом должно быть то, что он сделал слишком мало для того, чтобы мир помнил о нем. Все его литературное наследие, включая проповеди и биографический очерк, занимающий половину книги, умещается в томе умеренного формата ин-октаво, опубликованном после его смерти преподобным Дж. А. Расселом, архидиаконом Клохера, чья преданность памяти мистера Вольфа побудила его отредактировать и передать миру фрагментарные рукописи, являющиеся единственными долговечными и зримыми свидетельствами пребывания великого духа среди нас. Но можно спросить, почему при таких способностях и возможностях, какими, по нашему утверждению, обладал мистер Вольф, он сделал так мало? И на этот вопрос можно дать множество ответов. Мистер Вольф умер в нежном возрасте 32 лет, как раз когда способности находятся в полном расцвете, а в последние годы жизни он с энтузиазмом посвятил себя обязанностям, павшим на его долю в качестве викария крупного и густонаселенного прихода на севере Ирландии. Ни одна из этих причин, однако, не является достаточной, ибо мы знаем, что поэтический интеллект рано созревает и приносит плоды спозаранку. Шелли, умерший в более молодом возрасте, оставил после себя произведения, которые пронесут его имя сквозь века до самого отдаленного потомства; а сравнительно объёмные труды остроумного декана Сидни Смита доказывают, что человек может нести бремя духовного сана и к тому же принимать активное участие в политике, и все же оставлять после себя достаточно, чтобы его имя не увядало в памяти мира.

Истинную причину того, почему мистер Вольф сделал столь мало, несомненно, следует искать в характере его ума, и это легко прослеживается как в мягком, детском, почти наивном, но умном выражении лица на портрете, служащем фронтисписом к упоминаемому нами тому, так и в большинстве эпизодов его жизни. В нем наблюдался недостаток твердой решимости и отсутствие сосредоточенности столь явные, что он редко прочитывал до конца даже те книги, которые глубоко его интересовали; в нем присутствовала нервная восприимчивость и открытость к новым впечатлениям, заставлявшая его словно бы останавливаться на каждом прочитанном отрывке, задерживаться на его красотах, выдвигать возражения против его теорий, прорабатывать их до конца и развивать во всей полноте каждую наведенную мысль; и в нем жил дух благодушия, граничащий со слабой податливостью, который ставил его время на службу всем тем, кто предпочитал взваливать на него работу. В довершение всего и проистекая из его нехватки твердой решимости и волевого усердия, у него имелась привычка откладывать на завтра то, что следовало сделать сегодня, в чем он сам прекрасно отдавал себе отчет и о чем говорит в одном из своих писем как о той «роковой привычке откладывать и мешкать, которою я столь выдающимся образом отличаюсь».

Чарльз Вольф был младшим сыном Теобальда Вольфа, эсквайра из Блэкбола в графстве Килдэр, Ирландия, и родился в Дублине 13 декабря 1791 года. Семейство было не чуждо славе, ибо знаменитый генерал Вольф, павший при Квебеке, был одним из его членов, а лорд Килворден, выдающийся деятель ирландской адвокатуры, впоследствии возведенный в судебное достоинство, — другим. В раннем возрасте отец нашего героя скончался, и семья переехала в Англию, где Чарльз Вольф был отправлен в школу в Бате. Здесь, однако, в возрасте десяти лет его учеба прервалась из-за ухудшения здоровья на двенадцать месяцев. После этого он находился в заведении доктора Эванса в Солсбери; а в 1805 году мы находим его в школе Винчестера под началом мистера Ричардса-старшего. Здесь он отличился своими познаниями в классических языках и выдающимися способностями к стихосложению, сулившими будущие превосходные успехи. Что однако проступало отчетливее, нежели его умственные способности в этом возрасте, так это доброта его нрава и покладистость его натуры. Его сердечность, жизнерадостность и открытая сопричастность снискали ему любовь товарищей; а об уважении, которым он пользовался у преподавателей, можно судить по тому факту, что за весь период его ученичества поведение никогда не навлекало на него наказания или даже выговора. Его нежный и ласковый нрав делал его дорогим для собственной семьи, в которой он был всеобщим любимцем; и в связи с этим мы можем упомянуть обстоятельство, ярко свидетельствующее о его податливом характере. Несмотря на свой мягкий нрав, он, движимый несомненно тем стремлением к славе, которое столь свойственно поэтическим умам и которое, глядя на светлую сторону войны, скрывает ее ужасы и кошмары от юных и пылких натур, пожелал поступить на военную службу; однако, обнаружив, что эта мысль причиняет боль его матери, он немедленно оставил это намерение и с тех пор, судя по всему, рассматривал духовный сан как свое предназначенное место в жизни. Странный переход от устремления нести смерть и разрушение к призванию быть вестником благой вести о «мире на земле и в человеках благоволении». Эта перемена, однако, представляется нам не столь уж редкой. То же стремление к славе влечет людей в адвокатуру, на амвон и на бранное поле, и если бы не материнская любовь, Чарльз Вольф, неся в себе тот воинственный дух, который то и дело прорывается в его поэзии, мог бы стать, подобно своему тезке генералу, обагренным кровью героем, а не мирным, любящим ирландским викарием. Столь мощно обстоятельства способны формировать человеческую судьбу, а Вольф был из того теста, на которое обстоятельства воздействуют с особой силой. Будь он солдатом, возможно, это занятие укрепило бы его физическое слобожье за счет ментальности, и его телесные силы, не подорванные сидячим образом жизни, довели бы его до глубокой старости. Есть над чем задуматься в этой мысли о том, как любой жизненный путь несет в себе смесь добра и зла.

В 1808 году семья вернулась в Ирландия, а в 1809 году Чарльз Вольф стал студентом Дублинского университета. Здесь его классическая образованность и поэтические достижения вскоре сделали его заметной фигурой, и он завоевывал призы в соперничестве с самыми выдающимися сокурсниками. Историческое общество университета, целью которого было возделывание истории, поэзии и ораторского искусства, также предоставило ему простор для демонстрации его талантов и дало возможность выиграть несколько медалей и наград. Большинство из тех немногих поэтических опытов мистера Вольфа были созданы в этот период, включая «Смерть сира Джона Мура» и прекрасную песню, с которой связана столь поразительно характерная для склада ума автора анекдотическая история, свидетельствующая о его предельной чувствительности, что она заслуживает внимания.

Он был особенно восприимчив к влиянию музыки, и одной из его любимых мелодий была популярная ирландская песня «Грамакри», на которую по просьбе друга он написал следующее стихотворение:

"If I had thought thou could'st have died,

I might not weep for thee:

But I forgot, when by thy side,

That thou could'st mortal be:

It never through my mind had pass'd,

The time would e'er be o'er,

And I on thee should look my last,

And thou should'st smile no more!

"And still upon that face I look,

And think 'twill smile again;

And still the thought I will not brook,

That I must look in vain!

But when I speak thou dost not say,

What thou ne'er left'st unsaid;

And now I feel, as well I may,

Sweet Mary! thou art dead!

"If thou would'st stay, e'en as thou art,

All cold, and all serene—

I still might press thy silent heart,

And where thy smiles have been!

While e'en thy chill, bleak corse I have,

Thou seemest still mine own;

But there I lay thee in thy grave—

And I am now alone.

"I do not think, where'er thou art,

Thou hast forgotten me;

And I, perhaps, may soothe this heart,

In thinking too of thee:

Yet there was round thee such a dawn

Of light ne'er seen before,

As fancy never could have drawn,

And never can restore."

Друзья спросили его, не было ли у него в памяти какого-то реального случая, который навел его на эти строфы; он ответил, что не было, но что он снова и снова напевал мотив, пока не расплакался, и в таком настроении сочинил слова.

В первый год учебы мистера Вольфа в университете умерла его мать, к которой он был нежно привязан, — событие, которое на некоторое время прервало его занятия; а когда он возобновил их, то не проявлял особого стремления заниматься точными науками. Здесь, однако, ему на помощь пришло то добродушие, которое делало его более полезным для других, чем для себя, и побуждало пренебрегать собственными интересами и с почти роковой легкостью отдаваться интересам друзей. Желание помочь менее одаренному знакомому заставляло его учиться усерднее, чем он стал бы делать это ради собственной выгоды, и привело к тому, что он развил свой талант к научным занятиям настолько, что на экзамене по более строгим наукам обошел множество талантливых кандидатов. Вскоре после этого, когда стесненные обстоятельства заставили его стать университетским репетитором, он ощутил пользу своих научных познаний; но в этом качестве мягкость его характера сослужила ему дурную службу, ибо он так переживал за успехи своих учеников и так щедро тратил на них свое время и труд, что у него оставалось совсем мало возможностей для собственных занятий или отдыха.

Пробыв в университете положенный срок, мистер Вольф с наивысшими почестями получил стипендию и поселился при университете, а в 1814 году получил степень бакалавра искусств. Друзья, видя его способности к научным занятиям, убеждали его готовиться к получению стипендии феллоу, и некоторое время он продолжал занятия с заметным успехом; однако отсутствие способности к непрерывной работе и глубокой концентрации делало его игрушкой любой пустяковой помехи, а привычка забрасывать недочитанные книги и зацикливаться на ярких отрывках и спорных теориях тормозила его продвижение. Вероятно, однако, при его огромных умственных способностях потребовалось бы меньше усилий, чем менее одаренным студентам, и, несмотря на отсутствие трудолюбия и неблагоприятный склад ума, он преуспел бы, но ему суждено было испытать разочарование, которое должно было крайне удручающе подействовать на столь устроенный ум. У него завязались близкие отношения с семьей в окрестностях Дублина, и в то время как визиты в живописные места, где стоял их дом, стимулировали его поэтические способности, прелесть одной из дочерей этого семейства тронула чувствительное сердце молодого ученого. Привязанность была взаимной и быстро крепла, но отсутствие у него «перспектив» заставило благоразумных родителей прервать эти отношения. Ожидаемое место феллоу действительно дало бы ему достаточные средства, но действовал варварский статут, налагавший безбрачие на феллоу и пресекавший его надежды. Если бы это разочарование постигло человека с сильной, решительной волей, оно, по всей вероятности, после первого шока заставило бы его вернуться к занятиям с еще большей решимостью, но на такую натуру, как у нашего героя, оно подействовало противоположным образом. Оно охладило его пыл, он потерял и возлюбленную, и шанс на повышение; обратившись за утешением к религии, он в ноябре 1817 года был рукоположен, вскоре после этого занимался временным служением на севере Ирландии и, наконец, обосновался в должности викария в Доноуморе, где провел большую часть оставшейся жизни.

Для служения на поприще духовенства мистер Вольф, несмотря на свою юношескую тягу к военному делу и любовь к светской жизни, подходил как нельзя лучше. Его ум от природы был религиозного склада и как нельзя лучше подходил для его нового положения. Он был искренен до мозга костей — сильный импульс, исходивший от глубокого религиозного чувства, помогал ему бороться с отсутствием усидчивости. Доброта его сердца и стремление служить другим, бывшие столь заметной чертой его характера, делали его неутомимым; свойственная ему неприязнь к спорам заставляла его сосредоточиваться на жизненно важных вопросах, общих для всех религий, и избегать спорных тем. Недостаток самоуважения, который в университете всегда заставлял его сомневаться в собственных силах и не позволял заявить о своих правах на строфы о сире Джоне Муре, когда на них претендовали другие или приписывали их им, побуждал его просто общаться с крестьянами и сносить противоречия и даже оскорбления со стороны тех, кто стоял ниже него как в социальном, так и в интеллектуальном отношении. Добавьте к этому, что он в совершенстве понимал ирландский характер, имевший много общего с его собственной импульсивной, непостоянной натурой, и можно представить, каким авторитетом он пользовался на своем отдаленном приходе. Пресвитериане, методисты, католики — все собирались вокруг него и часто заполняли его маленькую церковь, слушая его лаконичные, прямолинейные проповеди, которые гораздо чаще говорили о надеждах и милосердии, нежели об ужасах и карах христианства, а в его приходской школе дети всех вероисповеданий учились вместе. Однако этому суждено было продлиться недолго. Он отдавался своему делу слишком усердно, в ущерб физическим силам. Угнетенный чувством ответственности своего положения, он при вступлении в духовный сан оставил всякие мысли о литературе. Он жил в старом, полумеблированном доме, спал в сырой комнате и в любую погоду пешком пересекал болота и топи, чтобы навестить свою паству. Под тяжестью этих трудов скрытая склонность его организма дала о себе знать, кашель день ото дня становился все сильнее, и в 1821 году стало очевидно, что чахотка протянула к нему свои руки. Тем не менее он не желал оставлять служение, и лишь уступив неоднократным мольбам друзей, он наконец отправился в Шотландию на консультацию к знаменитому врачу. Его возвращение на приход после этого короткого отсутствия показало, сколь высоко ценили его простые люди. Когда он проезжал мимо крестьянских хижин, жители выбегали наружу и, с присущей ирландцам импульсивной преданностью тем, кого они считают благодетелями, падали на колени, призывая на него благословения, и бежали за его экипажем с пламенными молитвами. Однако здоровье его продолжало ухудшаться, и друзья наконец уговорили его переехать в Дублин, где он продолжал время от времени проповедовать, пока врач не запретил ему эти усилия и, говоря его собственными словами, «не сорвал с него сутану». Ближе к зиме 1821 года было решено на время отвезти его в Бордо, но встречные ветры дважды возвращали его в Холихед, и он так страдал от усталости и морской болезни, что лучшим решением показалось поселить его неподалеку от Эксетера, где он оставался до весны 1822 года в доме священника, чей опыт лечения бедных позволял ему выступать в роли врача для нездорового гостя. Весной, несколько воспрянув духом, он вернулся в Дублин, а летом совершил короткое путешествие в Бордо, где пробыл около месяца. Затем он снова вернулся в Дублин, и с тех пор его состояние неуклонно ухудшалось. В ноябре 1822 года в сопровождении родственника и преподобного мистера Рассела, своего биографа, он переехал в Ков-оф-Корк, но все попытки восстановить его угасающие силы оказались тщетными, и он скончался там 21 февраля 1823 года на 32-м году жизни. Примерно за год до смерти он был назначен на важный приход Арма, но так и не дожил до того, чтобы посетить свой новый приход. Все письма, написанные во время его затянувшейся болезни, свидетельствуют о его мягкости и терпении, с которым он переносил страдания, а также о силе христианской веры, на которую он так уверенно опирался, и мало кого оплакивали так искренне столь многие преданные и восхищавшиеся им друзья.

Чарльз Вольф был из тех людей, которые прекрасно подходят для того, чтобы быть добрыми людьми, но лишены некоторых качеств, составляющих то, что мир называет величием. Он был ярким представителем того класса, который составляет предмет восхищения в своем особом кругу, где ими восхищаются как за доброту их натуры, так и за широту познаний, силу и разносторонность талантов. Но, не обладая самоуважением, непоколебимой уверенностью в себе, настойчивостью и твердой решимостью, из которых слагается величие, он в высшей степени обладал теми душевными симпатиями, нежными чувствами и искренней преданностью интересам и желаниям своих ближних, которые среди друзей и близких делают доброту столь привлекательнее величия.

МОРИС ТЬЕРНЕ, СОЛДАТ УДАЧИ.

(Продолжение со стр. 478.)

ГЛАВА XXVI.

ОБЛОМОК «ФОНТЕНУА».

Противостоять пытливому любопытству моего спутника было невозможно. Короткий сухой кашель, хрипловатое «ага», звучащее как угодно, но только не как знак согласия, следовавшее за моими ответами на его вопросы, и, пуще всего, пронзительные, искоса брошенные взгляды его лукавых серых глаз подсказали мне, что все мои попытки напустить туману потерпели полный крах и что он видит меня насквозь.

— И значит, — произнес он наконец после довольно пространного рассказа о моем кораблекрушении, — и значит, фламандские матросы носят шпоры?

— Шпоры! Конечно нет; с какой стати? — с некоторым удивлением спросил я.

— Ну а разве нет? — снова спросил он.

— Ничего подобного; было бы нелепо предполагать такое.

— Я так и думал, — возразил он; — а когда я взглянул на сапоги вашей «чести» (это был первый раз, когда он обратился ко мне с таким уважительным титулом) и увидел на каблуках следы от шпор, то сразу понял, какой из вас матрос.

— А коль я не матрос, то кто же я тогда? — спросил я, ибо в уединении горного края, где мы шли, я мог без всякого риска сбросить маскарадный наряд.

— Вы французский офицер-драгун, и да благословит вас Бог; только уж больно молодым вы за это дело взялись. Разве я не прав?

— Очень даже прав, ибо я гусарский лейтенант, — ответил я с тем неизбежным чувством гордости, которое мы, облаченные в свободный ментик, всегда испытываем при упоминании нашего рода войск.

— Я с самого начала так и знал, — хладнокровно произнес он; — то, как вы держались в комнате, ваша поступь при ходьбе и, пуще всего, то, как вы поверили мне насчет весенних приливов, когда луна была лишь в первой четверти, — я сразу понял, что матросом вы сроду не были. Вот я и призадумался, кто же вы такой. Для разносчика вы были слишком молчаливы, а для контрабандиста у вас слишком белые руки; но когда я увидел ваши сапоги, загадка сразу разрешилась, и я понял, что вы один из тех французских солдат, что на днях высадились в Киллале.

— Как глупо с моей стороны было не вспомнить про сапоги! — смеясь, сказал я.

— Эх, да какая польза? — возразил он; — к тому же спина у вас слишком прямая, и шагаете вы чересчур правильно, и носки вовнутрь заворачиваете совсем не по-матросски; вас даже то, как вы хлыстик в руке держите, с головой выдает!

— Видимо, так оно и есть; значит, придется мне поискать другую личину, — сказал я, — раз уж я вожу компанию с людьми столь проницательными, как вы.

— Да не нужно вам этого, — покачав головой, сомневаясь, произнес он; — любому, кто захочет вас выдать, это не составит труда.

— Меня не очень-то прельстил пренебрежительный тон, с которым он отмел мои старания перевоплотиться, и какое-то время я шагал молча.

— Вы явились слишком поздно, на четыре месяца позже, чем следовало, — с горестным жестом произнес он. — Когда парни из Уэксфорда восстали, и килдерские ребята, и еще сколько угодно готовых присоединиться с Севера, тогда, право же, несколько тысяч французов здесь, на Западе, могли бы всё изменить; но какой теперь в этом толк? Лучших наших людей повесили или бросили в тюрьму; кое-кто испугался, а многие — предатели! Слишком поздно — слишком поздно!

— Но не поздно для крупного десанта на Севере, который поднимет остров на новую борьбу за свободу.

— И кто же будет генералом? — неожиданно спросил он.

— Нэппер Танди, ваш соотечественник, — с гордостью ответил я.

— Желаю вам с ним удачи! — с горьким смешком произнес он. — Французы со всеми этими парнями, которых они присылают сюда в генералы, только насмехаются над нами, не иначе. Уж точно не Нэппер Танди и не кучка молодых адвокатов вроде Тона и остальных были нам нужны. Нам нужны были люди, которые знали, как обучать войска и командовать ими, — парни, привычные к бою; чтобы, когда они что-то говорят, мы могли верить, что они по крайней мере понимают, о чем речь. Я достаточно стар, чтобы помнить «Диких гусей», как их бывало называли, — тех парней, что бежали отсюда на службу во Францию; и я помню также, какими людьми были те французы, что приезжали инспектировать их, — солдаты, настоящие солдаты до мозга костей; и славная это была служба. Volle-face! — выкрикнул он, выпрямившись во весь рост и взвалив палку на плечо, как ружье. — Марш! Ха-ха! Вы и не думали, что во мне есть такое; да я этим ремеслом занимался еще до того, как вы на свет появились.

— Как же так? — в изумлении воскликнул я. — Разве вы не служили во французской армии?

— А вот и служил! Иначе откуда бы у меня эта палка? — И он обнажил грудь, показывая шрам от старой штыковой раны, оставленной шотландцем. — Я был при Фонтенуа!

Последние слова он произнес с триумфальной гордостью, которую я никогда не забуду. Что до меня, то одно это имя обладало магической силой. «Фонтенуа» звучало как одно из тех великих слов, которые озаряют целую страницу истории, и мне казалось почти невероятным, что передо мной стоит участник той славной битвы.

— Да уж, право слово! — добавил он. — С тех пор прошло больше пятидесяти, почти шесть0 лет, а я помню все так, словно это было вчера. Я состоял в полку «Турвиль»; меня завербовали в «Веллон», но потом нас раскидали по другим корпусам, потому что мы то и дело затевали драки и ссоры друг с другом. Ну так вот, именно веллонцы и выиграли битву; ибо после того, как англичане ворвались в деревню Фонтенуа, а французы стали отступать к высотам возле леса — эх, как же звали тот лес? Чуть собственное имя не забуду. Ах да, ну конечно, Верзон — «лес Верзон». Майор Джодиллон — так его называли французы, но звали его Джо Веллон — развернул восьмифунтовую пушку прямо во дворе крестьянской усадьбы и, пробив в стене брешь для орудия, открыл страшный огонь по английской колонне. Пушка стреляла картечью, и расстояние было в полружейного выстрела, так что можете представить, какой переплет им достался. Наконец колонна остановилась и залегла, а Джо увидел, что какой-то офицер поскакал в тыл за артиллерией, чтобы заставить замолчать наши пушки. Еще несколько минут — и с нами было бы покончено. И тогда Джо завопил изо всех сил: «Кавалерия! Рассчитайся по трое и приготовься к атаке!» Не стану вам говорить, что к тому времени черта с два поблизости был хоть один конь или всадник; но англичане-то этого не знали и, услышав команду, вскочили, и мы услышали, как из уст в уста передается приказ: «Приготовиться к отражению кавалерии!» Они тот же час построились в каре, и в тот же миг мы врезались в них с такой атакой, что прорубили проход прямо посреди их рядов. Не успели они опомниться, как мы открыли залповый огонь по их флангу; они зашатались, смешались и наконец в беспорядке отступили к Ату, преследуемые всей французской армией. Такой пальбы — картечью, ядрами и ружейного огня — я отродясь не видывал, и мы все орали как черти, потому что это больше напоминало охоту, чем что-либо другое; ведь голландцы, видите ли, так и не подоспели, оставив англичанам всю работу, и именно поэтому те не смогли перестроиться, ибо у них не было поддерживающей колонны.

— Именно тогда я и схлопотал эту штыковую рану, ибо стояла такая беготня, что мы думали лишь о том, как бы преследовать их изо всех сил; но знаете ли, нет ничего более вероломного, чем шотландец. Я был как раз позади одного из них и уже нацелил острие шпаги ему между лопаток, готовый проткнуть его насквозь, как он резко повернулся и вогнал мне штык под короткие ребра, и на этом все для меня закончилось; ибо я истек кровью до потери сознания и больше уж ничего не помню из того, что произошло. Я говорю это вовсе не для того, чтобы умалить заслуги французов — я слишком долго служил с ними, чтобы делать это, — но черта с два они увидели бы хоть намек на ту победу, если бы не веллонцы и командовавший ими майор Джо! Англичане прекрасно это знают! Недаром они до сей же поры помнят нам эту обиду!

— И что же стало с вами после этого?

— Тем же летом я перебрался в Шотландию с молодым принцем Чарльзом и впоследствии участвовал в битве при Престонпансе; а что хуже всего — я был при Каллодене! О, это был страшный день! Мы валились с ног от усталости, еще не успев начать бой. Мы шли маршем с часу ночи под таким ужасным дождем, какого вы отродясь не видали! Мы дважды сбивались с пути, и после четырех часов тяжелого марша очутились напротив той самой плотины мельницы, которую пересекли рано утром в тот же день, потому что проводники завели нас черт знает куда! Затем последовал приказ кругом и возвращаться назад; и мы поплелись обратно, проклиная мерзавцев, которые нас обманули, и чуть не падая от голода. Кое-кто из нас ничего не ел уже два дня, а у самого принца, как я видел своими глазами, на завтрак был лишь бурый ячменный хлебец да деревянная чашка виски. Ну, чего уж теперь говорить, мы потерпели поражение и в ту же ночь отступили к Инвернессу, а на следующее утро сдались и сложили оружие — то есть «Полк Турне» и «Вольтижеры Меца», корпус, в котором служил я сам.

— И вы вернулись во Францию?

— Нет; я пробрался обратно в Ирландию и, послонявшись некоторое время дома и не желая снова браться за честный труд, поступил в услужение к некоему мистеру Бруку из Касл-Брука, что в Фермане, — молодому человеку, который только что вошел в возраст и был таким сукиным сыном, прости меня Господь, какого свет не видывал. Он был протестантом, но мало заботился о том или другом лагере, а искал лишь развлечений и забав в этой жизни, и, клянусь честью, он их находил! У него было полно денег, он был писаным красавцем и обладал мужеством бросить вызов льву!

— Первым местом, куда мы отправились, был Ахен, ибо мистер Брук получил какое-то назначение — уж не помню какое — при лорде Сэндвиче, который отправлялся туда в качестве посла. Пока это продолжалось, жизнь там была великолепная. Таких ливрей, таких карет, таких изысканных обедов каждый день я не видывал даже в Париже. Но моего хозяина вскоре выслали за какую-то шалость. Жил там один старый австриец — звали его граф Ридензегг, — и он вечно плел интриги и замышлял что-то то с тем, то с этим: скупал чужие секреты, добывал их секретные документы теми или иными способами; и в конце концов он начинает провоцировать то же самое и с нами; а заметив, что мистер Брук страсть как любит азартные игры и готов поставить что угодно на кон, старый граф выписывает из Вены великого игрока — величайшего негодяя, как говорят, что когда-либо брал в руки карты. Вы, может статься, слыхали о нем, хоть жил он давным-давно, ибо в те времена его знали все. То был барон фон Брекендорф, впоследствии большой друг принца-регента и всех прочих мерзавцев в Лондоне.

— Ну так вот, сэр, барон прибывает со всеми удобствами, с депешами, как говорили, но не везл он с собой никаких других депеш, кроме пачек крапленых карт да игральной кости, что выбрасывала шестерки всякий раз, когда пожелаешь; и останавливается он в Гранд-отеле, со всеми слугами в роскошных ливреях и с таким великолепием, будто он какой-нибудь принц. В тот же день мистер Брук обедал у графа, а вечером они с бароном садятся за карты и, делая вид, будто играют лишь на серебро, ставят по сто гиней на каждую игру.

— Я всегда слыхал, что мой хозяин мастак играть в карты и мало кто сравнится с ним в любой игре с бумажными или костяными картами; но клянусь совестью, теперь он встретил соперника под стать, ибо, играй сам старина Ник, он не смог бы провернуть этот фокус искуснее барона. У него все выпадало словно по волшебству: если ему требовалась семерка бубнов, туз пик или валет треф — пожалуйста, вот они.

— Большинство джентльменов вышли бы из себя, видя, как удача отвернулась от них и все идет прахом, но мой хозяин лишь улыбался и твердил про себя: «Клянусь честью, это прекрасно; право слово, великолепно; отроду не видел, чтобы кто-то так умел». Наконец барон останавливается и спрашивает: «Что это он там бормочет про себя?» — «Я скажу вам позже, — отвечает мой хозяин, — когда мы закончим игру»; и так они продолжали, повышая ставки все выше и выше, пока наконец ставки не стали близки к тысяче фунтов на одну карту. В конце концов мистер Брук проиграл все до последнего, и в последней партии, словно из великодушия, барон предлагает ему: «Удваиваем или покончим с этим?» — и тот согласился.

— На сей раз удача улыбнулась моему хозяину, и он вытянул даму червей; а поскольку перебить его могла лишь одна карта, игра была практически у него в кармане. Барон берет колоду и принимается сдавать. «Погодите, — говорит мой хозяин, склоняясь над столом и говоря шепотом, — погодите, — говорит он, — что это вы там делаете своим большим пальцем?» — ибо тот действительно вовсю уперся большим пальцем прямо в середину колоды.

— «Вы что, оскорбить меня задумали?» — багровея от гнева и швыряя карты на стол, восклицает барон. — «На то у вас расчет?»

— «Продолжайте сдачу, — спокойно произносит мистер Брук; — но послушайте меня, — и тут он понижает голос до шепота, — верно так же, как то, что вы сдадите короля червей, я впущу пулю вам в череп! А теперь продолжайте и не вставайте с этого места, пока не закончите игру». И клянусь честью, он сделал именно то, что ему велели; он сдал какую-то мелкую бубновую двойку и, поднявшись из-за стола, вышел из комнаты, а на следующее утро в Ахене о нем уже никто не слыхал. Но на этом дело не кончилось, ибо едва барон проехал две почтовые станции, как мой хозяин заявляет о себе и говорит, что хочет поговорить с графом Ридензеггом. Долгое время шли споры, пускать его или нет, ибо граф никак не мог взять в толк, какие еще каверзы тот замышляет; но в конце концов его провели в спальню, где лежал граф.

— «Граф, — говорит он, заперев дверь и убедившись, что они одни, — граф, вы провернули грязную штуку с этим грязным подонком-бароном, старым жуликом, которого знают так же хорошо, как разбойника Фрейни; но я прощаю вам все это, ибо вы сделали это по службе. Я прекрасно знаю, чего вы добивались: вам хотелось взглянуть на наши депеши — ну полно, не хмурьтесь и не сердитесь, — почему бы вам и не сделать этого, раз барон то и дело украдкой заглядывал в мои карты, прежде чем сделать свой ход. Ну так вот, я как раз в настроении оказать вам услугу. Здесь со мной обращаются не так, как следует, и я уезжаю; если вы дадите мне несколько писем к каким-нибудь прелестным женщинам в Виенну — Катеуке Баттьяни, Амалии Градовской — и паре мужчин из высшего света, я в ответ пришлю вам кое-что, что вас удивит».

— Лишь после долгих разговоров и хождения вокруг да около старый граф сломался; но вид секретного шифра сделал свое дело, и он дал согласие.

— «Вот он, — говорит мистер Брук, — вот весь ключ к нашей переписке, изучите его хорошенько, а вечером я принесу вам секретную депешу — кое-что такое, что вас удивит».

— «Правда? неужто?» — говорит граф.

— «Честью ирландского джентльмена клянусь, что да», — отвечает мистер Брук.

— Граф тут же садится за стол и пишет письма всем принцессам и графиням Вены, заявляя, что мистер Брук — самый изысканный, вежливый и надежный молодой джентльмен, каких ему доводилось встречать, и наказывая относиться к нему со всяческим почтением.

— «Обо мне придет и другое донесение, — говорит мне хозяин, — почтой; но я поеду быстрее, дайте мне фору, и большего мне не нужно».

— И он сдержал свое слово, ибо в тот же вечер без всяких разрешений отправился в Вену, и именно так он лишился своей должности.

— И что же, он нарушил обещание, данное графу, или действительно прислал ему какие-то сведения?

— Он сдержал слово как джентльмен; он обещал ему кое-что такое, что его удивит, и он это сделал. Он прислал ему в шифровке песню о свадьбе в Баллипорине. На ее расшифровку ушла целая неделя, и я полагаю, они до сих пор так до конца и не поняли, что там к чему.

— Мне любопытно узнать, как его после этого приняли в Вене, — сказал я. — Полагаю, вы сопровождали его в этот город.

— Воистину так, и житье у нас там было коротким; но вот мы и пришли, конец нашему пути. Вон там дом отца Дугана, та маленькая низкая крытая соломой халупа в лощине.

— И впрямь глухомань. На мили вокруг не вижу ни одного другого жилья.

— И не увидите. Его часовня в Мурре, милях в трех отсюда. Глаза мои уже не те, но, сдается мне, из трубы дым не идет.

— Вы правы — не идет.

— Значит, его нет дома, а для нас это скверно, ибо переночевать больше негде.

— Но в доме наверняка кто-то есть.

— Скорее всего нет; с ним живет мальчишка из Мурры, когда он дома, но уж его-то здесь сейчас точно нет.

— Этот ответ не слишком воодушевлял, да и сам пейзаж вокруг не сулил ничего радостного. Одинокая хижина, к которой мы приближались, стояла в усеянной валунами лощине, склоны которой поросли низким дроком вперемешку с порослью того, что некогда было дубовой рощей. На все вокруг — и на небо, и на пейзаж — лежал унылый бурый оттенок; и даже извивавшаяся чистая речушка приобрела тот же цвет от галечного дна, по которому протекала. Не было видно ни коровы, ни овцы и даже ни одной птицы; все было тихо и безмолвно.

— Мало кто захотел бы провести здесь свою жизнь! — промолвил мой спутник, словно бы сам с собой.

— Полагаю, у священника, как и у солдата, в таких делах нет выбора.

— Иной раз все же есть. Отец Дуган, говорят, мог бы выбрать любой приход в графстве; но он предпочел этот тихий уголок. Он монах какого-то зарубежного ордена, и когда он приехал сюда пару-тройку лет назад, то едва мог говорить по-ирландски и, кажется, еще хуже по-английски; зато равных ему в значении других языков не было во всей Европе. Его просили остаться и возглавить колледж где-то в Испании, но он отказался. «В Ирландии есть работа», — сказал он, и отправился туда, да еще и в самый дикий и малоцивилизованный ее угол; и сами видите, в своем выборе Мурры он не очень-то ошиблся.

— Местные жители его любят?

— Они бы молились на него, позволь он им это; ибо если у него в голове больше учености и знаний, чем у любого епископа в Ирландии, то простотой своей он не уступит ни одному ребенку в баронстве. Тот, кто знает имена звезд, и что они делают, и куда катится мир, и что за ним последует, думает о грехах этой жизни не больше сосющего младенца! Он мог бы предсказать вам любой урожай на вашем поле отныне и до Страшного суда, только вряд ли сумеет сообразить, какой стороной в землю втыкается заступ.

— Пока мы так беседовали, мы добрались до двери, которая, как и окна, была наглухо заперта и затворена. Большой висячий замок на двери, однако, по причине свойственной здешним местам беспечности защелкнули, не продев в дужку, так что через несколько секунд мой старый проводник справился со всеми запорами, и мы оказались в укрытии.

— Просторная кухня с несколькими кухонными принадлежностями служила прихожей; а поскольку в углу нашелся небольшой запас торфа, мой спутник тут же принялся разводить огонь, по ходу дела поздравляя меня с тем, что мы обрели крышу над головой, ибо уже разразилась долго грозившая гроза и хлынули потоки дождя.

— Пока он был занят этим делом, я совершил прогулку по маленькой хижине, снедаемый любопытством поглазеть на «внутреннее убранство» человека, чья жизнь уже успела меня заинтересовать. Там было всего две маленькие комнаты, по обе стороны от кухни. Первая, в которую я вошел, оказалась спальней, а единственной мебелью в ней были обычная кровать, или козлы наподобие больничных, и маленькая цветная гравюра с изображением святого Михаила на стене над ней. Постельное белье было чистым, но во многих местах заштопанным, что красноречиво говорило о большой бедности, а черная шелковая сутана, висевшая на стене, казалось, повидала долгие годы службы. Немногие предметы, претендовавшие на некоторый комфорт, нашлись в гостиной, где обнаружились небольшая книжная полка с несколькими зачитанными томиками и письменный стол, уставленный бумагами, картами и парой карандашных набросков. Все выглядело так, будто хозяин покинул это место всего несколько минут назад: карандаш лежал поперек полуготового эскиза; парочка диких растений была заложена между листьями маленькой книги по ботанике; а шахматная задачка с раскрытой рядом книгой все еще ждала своего решения на доске, чья грубая работа недвусмысленно выдавала, что сделана она его собственными руками.

— Я разглядывал все с интересом, внушенным тем, что я только что слышал о бедном священнике, и листал томики его скромной библиотеки, надеясь отыскать по его чтению хоть какую-то нить к разгадке его привычек. Все они, однако, были одного толка и характера — религиозные трактаты и требники, исписанные примечаниями и заметками, что свидетельствовало о самой тщательной и частой читке. Было легко заметить, что тяга к рисованию или к шахматам — единственные утехи, которые он себе позволял. Какая странная жизнь, полная лишений, думалось мне, ведь он должен быть одинок и лишен компаньонов! И размышляя о чувстве долга, заставившем такого человека принять столь скромную и бесперспективную должность, я заметил, что на стене прямо передо мной висит картина, закрытая небольшим занавесом из зеленого шелка.

— Желая узреть лик святого, столь бережно сокрытый, я раздвигнул занавеску, и каково же было мое изумление, когда я обнаружил маленький цветной набросок мальчика лет двенадцати, одетого в потертый и потрепанный мундир барабанщика. Я вздрогнул. Что-то внезапно промелькнуло в моем сознании: черты лица, одежда, облик казались мне знакомыми. Спал ли я, или чувства изменяли мне? Я снял рисунок, поднес его к свету и, насколько позволяли дрожащие руки, разобрал внизу подпись: «Маленький Морис, каким я видел его в последний раз». Да: это был мой собственный портрет, и слова были написаны рукой моего дорогого друга на свете, отца Мишеля. Едва соображая, что я делаю, я принялся рыться в книгах и бумагах вокруг, чтобы подтвердить свои подозрения, и хотя его имени нигде не нашлось, я без труда узнал его почерк, столь живо всплывший в памяти.

— Бросившись на кухню, я сказал своему проводнику, что должен немедленно отправиться в Мурру, что мне пуще всего важно сейчас же увидеть священника. Напрасно он твердил мне, что я не выдержу усталости дальней дороги, что буря усиливается, горные потоки грозно вздуваются, а тропу невозможно отыскать после наступления темноты; я и слышать не хотел о промедлении и не желал слушать перечисления трудностей. «Я должен увидеть его, и я увижу», — отвечал я на любые препятствия. Если я был непреклонен с одной стороны, то он проявлял не меньшее упрямство с другой; и объяснив мне со всем терпением опасности и риски этой затеи и все же видя, что я не убежден, он смело заявил, что если мне угодно, я могу идти один, но в такую ночь он не покинет крышу над головой ради кого бы то ни было.

— Не было такого рода доводов, к которым бы я не прибегнул. Я пытался подкупать, я грозил, льстил, запугивал — все без толку. «Уж где он нынче ночует, оттуда не уйдет, это точно», — было единственным утешением, которого он удостоил меня, и я отступил побежденным и разочарованным. Дважды я выходил из хижине, решив идти в одиночку, без провожатого, но непроглядная тьма ночи и потоки дождя, бившие мне в лицо, быстро показали всю неисполнимость этой затеи, и я вернулся назад притихший и сокрушенный. Дичайшее любопытство — как и каким чудом он попал в Ирландию — смешалось во мне с горячим желанием встретиться с ним. Сколько воспоминаний предстояло нам перебрать! И не без гордости я вспоминал о своем нынешнем положении — офицера гусарского полка, солдата, прошедшего не одну кампанию и стоящего высоко в списках на повышение. И если я надеялся, что многие предрассудки доброго отца против выбранного мною пути рухнут перед лицом рассказов о моем прошлом, я также чувствовал, в сколь многом сам соответствовал его представлениям. Мы станем еще более близкими, родными друзьями, чем прежде. В этом я был убежден и уверен.

— Я не сомкнул глаз всю ночь; сколь бы уставшим ни оставило меня дневное путешествие, возбуждение было слишком сильным для отдыха, и я то шагал взад и вперед, то прилегал на полчаса на постель, то поднимался, чтобы выглянуть наружу в ожидании рассвета! Никогда еще часы не тянулись так лениво. Темнота казалась вечной, и когда день наконец забрезжил, он пробивался сквозь нависший сумрак неба, все еще полного дождей, и пропитанный испарениями воздух.

— Это день для посиделок у очага, и мы должны быть благодарны за то, что он у нас есть, — произнес мой старый проводник, подбрасывая торф в огонь, на котором он готовил нам завтрак. — Отец Дуган вернется сюда до наступления ночи, я уверен, а поскольку делать нам все равно нечего, я расскажу вам о наших старых приключениях времен моей службы у мистера Брука. Как раз сойдет, чтобы коротать время.

— Я отправлюсь в Мурру, как только поем, — ответил я.

— Мало вы знаете тамошнюю дорогу, — сомневаясь, улыбнулся он. — Вам придется переправиться через четыре горных реки, две из которых — по меньшей мере по макушку, да еще есть перевал Барнаскорни, где вам придется огибать склон горы над пропастью глубиной в сотни футов, при ветре, способном пустить ко дну линейный корабль! В баронстве не сыщется человека, который рискнул бы ступить на эту тропу в бурю с северо-запада.

— Никогда не слыхал, чтобы человека сдувало с горы ветром, — с презрительной усмешкой сказал я.

— А вот и не слыхали? Ну так, может статься, вам не доводилось бывать в тех местах, где тяжелейшие плуги и бороны, что затаскивают под соломенные крыши хижин, швыряет из стороны в сторону, как солому, а мощнейшие балки вырывает из стен и раскидывает на милю вдоль побережья, как обломки кораблекрушения.

— Но пока у человека есть руки, чтобы держаться...

— Эх, как вы рассуждаете; да когда ветер с корнем вырывает самые крепкие деревья, когда он ворочает огромные валуны в пятьдесят и сто футов, когда сама галька на горных склонах летает вокруг пылью и песком, где вам удержаться? И это не только на горах, но и в низинах, да даже в самых узких лощинах скот ложится в укрытии скал; и сколько раз бывало, что овцу или даже телку смывало со скал прямо в море.

— Множеством историй о бурях и ураганах он приправил нашу скромную трапезу из картофеля. Некоторые из них были весьма любопытны как иллюстрация предусмотрительных привычек крестьянства, которое на суше сталкивается со многими невзгодами, считающимися присущими лишь морю; другие — слишком невероятны, чтобы в них легко поверить, и тем не менее он подкреплял их всеми возможными заверениями в их правдивости. Он пустил в ход все свое умение быть приятным и занимательным собеседником, но рассказы его падали на глухие уши, и, как только трапеза закончилась, я вскочил и принялся готовиться в путь.

— Значит, все-таки пойдете? — с досадой произнул он. — Уж такая у вашего брата упрямая натура, так что больше ничего не скажу; но как бы вам не вляпаться в неприятности!

— Я полон решимости, — сказал я, — и прошу лишь указать мне дорогу.

— Она всего одна, так что не заблудитесь; держитесь овечьей тропы и не сходите с нее, кроме как у потоков; перебирайтесь через них как сумеете, а когда дойдете до четырех больших валунов в долине, оставьте их по левую руку и держитесь склона горы мили две, пока не увидите внизу дымок деревни. Мурра — местечко маленькое, так что глядите в оба, не то проскочите.

— Довольно, — произнес я, вкладывая серебро в его руку и пожимая ее. — Больше нам, пожалуй, не встретиться; прощайте и большое спасибо за приятную компанию.

— Нет, вряд ли мы еще встретимся, — задумчиво промолвил он, — и потому мне хочется дать вам один совет. Послушайте-ка меня, — сказал он, приближаясь и говоря шепотом; — вам не удастся долго оставаться незамеченным в этих краях; вас выдаст не только внешность, но и голос, и язык. Убирайтесь отсюда как можно скорее! В любом деле есть предатели, а в Ирландии найдутся парни, которые предпочтут делать деньги на доносах, а не зарабатывать их честным трудом! Перебирайтесь на шотландские острова; поезжайте на Айлу или Барру; убирайтесь отсюда куда угодно ради собственного блага.

— Спасибо за совет, — несколько холодно ответил я. — У меня будет время подумать над ним по дороге, — и с этими словами я пустился в путь.

CHAPTER XXVII.

«КРАНАХ».

Я не стану утомлять читателя рассказом о своем горном походе и о тех опасностях и трудностях, что поджидали меня в тот день штормов и ураганов. Сколь ни коротки были мили пути, из-за происшествий, ошибок в выборе тропы и остановок для укрытия я добрался до Мурры лишь с наступлением сумерек.

Маленькая деревушка, состоявшая примерно из двух десятков хижин, занимала узкое ущелье между двумя горами и являла собой зрелище большей нищеты, чем все, что мне доводилось видеть прежде, не имея в своем составе даже самого скромного постоялого двора. От слонявшихся по улице крестьян я узнал, что «отец Дуган» прошел здесь двумя днями ранее в сопровождении морского офицера, которого, судя по всему, почитали за француза. По крайней мере, «он прибыл с одного из кораблей в заливе и не говорил по-английски». С тех пор священник не возвращался, и многие полагали, что он уехал навсегда. Эту историю, разнящуюся лишь в мелких деталях, я услышал от нескольких человек; кроме того, я узнал, что эскадра из нескольких кораблей уже три или четыре дня стояла у входа в Лоф-Суилли, доставляя, как говорили, крупные подкрепления для «армии независимости». Терять было нечего: вот она, та самая сила, для связи с которой меня и отправили; вот войска, которые в эту самую минуту должны были высаживаться на берег. Успех моей миссии теперь мог зависеть от небольшого дополнительного усилия, и я тут же нанял проводника проводить меня к побережью; подкрепившись глотком горного виски, я почувствовал себя готовым к дороге. Мой проводник знал по-английски совсем немного, так что наш путь прошел в почти непрекращающемся молчании; а поскольку ради безопасности он выбирал наименее хоженые тропы, мы почти не встретили ни одной живой души по дороге. Странное чувство — наполовину гордости, наполовину уныния — охватило меня при мысли о моем положении: француз, одинокий, оторванный от соотечественников, в диких горах Ирландии, имеющий при себе документы, обнаружение которых могло стоить ему жизни; замешанный в деле, целью которого была независимость нации, и притом против мощи сильнейшего королевства Европы. Часом раньше или позже, случайность в пути, разбухший поток, любая непредвиденная задержка, что задержала бы меня — и какое изменение могло это произнести во всей судьбе мира! Принесенные мной депеши содержали самые точные и выверенные указания — в них содержалась информация о местах совместных действий двух армий, о реальном положении дел среди партий и о состоянии местных сил. Всё, что могло наставить новоприбывших генералов или вдохновить их на решительные меры, было там; и тем не менее, от сколь малых случайностей зависело их благополучное прибытие! Именно так, преувеличивая в собственных глазах свою роль — возвышая свое скромное положение до важности высокого поручения, — я поддерживал свой падающий дух и обретал энергию, чтобы преодолеть усталость и изнеможение. Эту ночь и большую часть следующего дня мы шли практически без остановок, почти ничего не едя и не подкрепляясь ничем, кроме редких глотков виски; и должен признаться, что мой бедный проводник — босоногий юноша лет семнадцати, лишенный всех этих возвышающих иллюзий, трепетавших в моем сердце, — страдал от голода и усталости куда меньше, чем я. Вот вам и сила мотивов. Пара шиллингов оказалась достаточна, чтобы перевесить всю тяжесть моего героизма и патриотического пыла вместе взятых!

Яркое солнце и пронизывающий северный ветер сменили утреннее хмурое небо и тяжелую атмосферу, и мы шли вперед с легким сердцем и бодрыми шагами, поднимаясь по склону крутого подъема, с вершины которого, как сказал мне проводник, я должен был увидеть море — море, и не просто ту великую равнину, на которой я рассчитывал застать наше вооружение, а ту связь, что привязывала меня к моей родине! Внезапно, как только я обогнул угол утеса, оно предстало моему взору — единое необъятное зеркало золотого сияния, оказавшееся почти у моих ног! В желтых лучах заходящего солнца длинные полосы света лазоревого цвета исчертили его спокойную гладь и окрасили атмосферу в теплыи и розоватый тон. Пока я был поглощен созерцанием этой картины, я услышал голоса совсем близко подо мной и, заглянув вниз, увидел двух фигур, которые с телескопами в руках неотрывно смотрели на небольшую бухту, простиравшуюся к западу.

Сначала мое внимание было больше занято незнакомцами, чем предметом их любопытства, и я отметил, что они были одеты и снаряжены как спортсмены, а их ружья и сумки для дичи лежали на скале позади них.

«Ты все еще думаешь, что они кружат у побережья, Том?» — сказал старший из двух. — «Или ты наконец не убедился, что прав я?»

«Полагаю, что так», — ответил другой, — «но вчера вечером это вовсе так не выглядело: их лодки каждые полчаса гребли к берегу, летали сигналы и горели синие огни, все казалось предвестником высадки десанта».

«Если они когда-либо думали об этом, то быстро передумали», — сказал первый. — «Поражение их товарищей на западе и здешняя апатия крестьян охладили бы и более пылкий пыл, чем у них. Вон они уплывают, Том. Я лишь надеюсь, что они столкнутся с эскадрой Уоррена и французская дерзость получит на море тот урок, который нам не удалось преподать им на суше».

«Вовсе нет», — возразил младший. — «Капитуляция Юмбера и полный крах экспедиции должны удовлетворить даже твой патриотизм».

«Тогда этого далеко недостаточно!» — воскликнул другой. — «Я бы никогда не обошелся с этими парнями иначе как с бандитами и мародерами. Я бы повесил их как разбойников. Там было меньше войны, чем грабежа; но чего еще вы ожидали? Меня уверяли, что силы Юмбера состояли чуть ли не из освобожденных уголовников и каторжников — отбросов худшего населения Европы!»

Потрясенный услышанными страшными вестями, сокрушенный видом кораблей, которые теперь блестели яркими точками на краю горизонта, я забыл о своем собственном положении, о своей безопасности — обо всем, кроме оскорбления, так брошенного в адрес моих доблестных товарищей.

«Кто бы это ни сказал, тот лжец и вдобавок презренный трус!» — крикнул я, соскочив с высоты и преградив им обоим путь там, где они стояли. Они отпрянули назад и, схватив ружья, приняли оборонительную позицию, а затем, быстро сообразив, что я один — ибо мальчишка удрал изо всех сил, — стали разглядывать меня с лицами крайнего изумления.

«Да», — сказал я, все еще кипя от ярости, — «вас двое против одного, да к тому же на собственной земле — это неравенство сил, к которому вы привыкли лучше всего; и все же я повторяю: тот, кто порочит честь сил генерала Юмбера, — лжец».

«Он француз».

«Нет, он ирландец», — пробормотал старший. — «К чему моя страна, господа, — страстно воскликнул я, — если я требую опровержения ложного утверждения».

«Это значит больше, чем вы думаете, молодой человек», — спокойно и без малейшего намерения выказать раздражение в манере произнес старший. — «Если вы француз по рождению, мягкость нашего правительства дарует вам привилегию военнопленного. Если же вы француз лишь по усыновлению и мундиру, вас ждет более суровая участь».

«И кто говорит, что я уже пленник?» — спросил я, выпрямившись и пристально глядя им в лицо.

«Мы оказались бы хуже и худшими патриотами, чем вы о нас думаете, либо не смогли бы сделать вас таковым», — тихо произнес он, — «но здесь не место для дурного настроения ни с той, ни с другой стороны. Экспедиция провалилась. Что ж, раз вы мне не верите, прочтите это. Там, в этой газете, вы увидите официальный отчет о сдаче генерала Юмбера в Бойле. Новость уже облетела всю страну вдоль и поперек; даже если вы прибыли сюда только прошлой ночью, я не понимаю, как вы могли этого не знать!» Я закрыл лицо руками, чтобы скрыть волнение; а он продолжал: «Если вы француз, вам нужно лишь заявить о своей национальности и доказать ее, и вы разделите судьбу своих соотечественников».

«А если нет», — прошептал другой голосом, который, хоть и был тихим, я все же расслышал, — «почему мы должны его выдавать?»

«Тише, Том, успокойся», — ответил старший, — «пусть он сам защищает себя».

«Позвольте мне взглянуть на газету», — сказал я, пытаясь казаться спокойным и собранным; и взяв ее в том месте, на которое он указал, я прочитал заголовок заглавными буквами: «КАПИТУЛЯЦИЯ ГЕНЕРАЛА ЮМБЕРА И ВСЕГО ЕГО ВОЙСКА». Больше я ничего не смог увидеть. Я не мог вникнуть в детали столь ужасного бедствия и не стал расспрашивать о том, каким образом оно произошло. Однако мой вид и выражение видимой занятости ввели другого в заблуждение; а старший, полагая, что я углублен в чтение абзаца, сказал: «На другой стороне вы увидите правительственную прокламацию: всеобщую амнистию для всех участников повстанческой армии ниже офицерского звания, которые сдадут оружие в течение шести дней. Французов будут содержать как военнопленных».

«Не слишком ли поздно ему догонять флот?» — шепнул младший.

«Конечно, поздно. Они уже скрылись из виду за горизонтом; к тому же, кто поможет ему спастись, Том? Ты забываешь, в каком положении он находится».

«Но я не забываю об этом», — ответил я, — «и вам не нужно бояться, что я попытаюсь скомпрометировать вас, господа. Скажите мне, где найти ближайшего мирового судью, и я пойду сдамся властям».

«Это ваше самое мудрое и лучшее решение», — сказал старший; — «я не состою в должности мирового судьи, но мой сосед — да, и он живет в нескольких милях отсюда, и если хотите, мы проводим вас к нему домой».

Я принял это предложение и вскоре обнаружил, что спускаюсь по крутой горной тропе в полном согласии с двумя незнакомцами. Вполне вероятно, что если бы они приложили какие-то особые усилия, чтобы стереть из памяти нашу первую встречу, или выказали какие-то чрезвычайные старания к примирению, я бы насторожился по отношению к ним; однако их манеры, напротив, были во всех отношениях непринужденными и естественными. Они говорили об экспедиции здраво и беспристрастно и, признавая, что в английском управлении Ирландией есть много такого, что они хотели бы изменить, решительно противились желанию иностранного вмешательства для исправления этого положения.

Я признался им, что нас грубо обманули. Что все переданные нам сведения изображали Ирландию нацией солдат, которым не хватало лишь оружия и военных припасов, чтобы подняться единой огромной армией. Что крестьянство было одушевлено единым духом, а большинство дворянства было готово рискнуть всем ради исхода борьбы. Наш опыт в Киллале, некоторые детали которого я описал, искренне их позабавил, и теперь мы шли вместе, весело обмениваясь мнениями.

Скопление домов, слишком маленькое, чтобы называться деревней, известное как «Кран», располагалось в небольшом укрытом уголке бухты; и здесь они жили. Они были братьями, и старший занимал небольшую должность в налоговом ведомстве, что позволяло им вести холостяцкую жизнь в этой недорогой стране. В тихом разговоре между собой они договорились задержать меня у себя в качестве гостя на этот вечер, а назавтра проводить в дом магистрата, находившийся примерно в пяти милях отсюда. Я был не против принять их гостеприимное предложение. Я жаждал нескольких часов отдыха и передышки перед тем, как снова погрузиться в пучину неприятностей. Крах экспедиции и уход флота сокрушили меня горем, и я был совсем не расположен противостоять новым опасностям.

Если бы мои новые знакомые могли читать мои сокровенные мысли, их отношение ко мне не могло бы выказать больше доброты или хорошего воспитания. Не донимая меня расспросами на темы, где величайшее любопытство было бы вполне уместно, они позволили мне рассказать лишь столько, сколько я сам хотел, о наших недавних планах; и, словно специально отвлекая мои мысли от злосчастной темы нашего поражения, побуждали меня говорить о Франции и ее пути в Европе.

Не без удивления я обнаружил, насколько газеты ознакомили их с европейской политикой и насколько сильно события выглядели иначе, если смотреть на них издалека и сквозь призму другой, отличной национальности. Так, все то, что мы делали на Континенте ради распространения либеральных идей и содействия триумфу свободы, казалось им лишь попыткой амбициозной державы подавить за рубежом то, что они уничтожили у себя дома, и расширить собственное влияние путем насаждения доктрин, которые рано или поздно должны будут обернуться великой деспотией, как только появится человек, способный ее осуществить. Старший даже отказывался признавать, что мы пригодны для свободы.

«Вы славные малые, когда дело доходит до разрушения старого здания», — говорил он, — «но никудышные архитекторы, когда встает вопрос о перестройке; а что до свободы, то ваше высочайшее представление о ней — это временная анархия. Подобно школьникам, вы стерпите любую тиранию в течение десяти лет, лишь бы потом устроить десятидневную забастовку».

Эти мнения не слишком меня польстили; и что хуже всего, я не мог выбросить их из головы всю последующую ночь. Множество вещей, в которых я никогда прежде не сомневался, теперь озадачивали и сбивали меня с толку, и я впервые познал муки борьбы между слепым повиновением и внутренним убеждением.

ГЛАВА XXVIII.

НЕСКОЛЬКО НОВЫХ ЗНАКОМЫХ.

Я лег спать ночью в полном здравии; если не считать суматохи и возбуждения встревоженного ума, я ничем не отличался от своего обычного состояния; и все же, когда я проснулся на следующее утро, мою голову разрывала невыносимая боль, во всех конечностях ощущались судороги, и я не мог повернуться или даже пошевелиться без сильнейшего страдания. Долгое пребывание под дождем на фоне предельного нервного возбуждения вызвало приступ лихорадки, и к вечеру я уже бредил в исступленном помрачении рассудка. Все сцены, через которые я прошел, каждый памятный эпизод моей жизни вихрем проносились в обрывках по моему бедному мозгу, и я бредил о Франции, о Германии, о страшных днях террора и жутких оргиях «Революции». Сцены борьбы и противостояния — жестокие конфликты на улицах — все вставало передо мной; и имена каждого обагренного кровью героя Франции смешивались теперь с безвестными титулами ирландского восстания.

Какие рассказы о своей ранней юности я мог поведать — какие истории о своей странной жизни мог раскрыть, я не могу сказать; но интерес, который мои добрые хозяева проявляли ко мне, с каждым днем становился все сильнее. Не было такой заботы или доброты, которой бы они меня не окружили. По очереди проводя со мной бессонные ночи, они дежурили у моей постели, как братья. Все, что могла дать привязанность, они отдали мне; и даже из своих скудных средств они оплатили услуги врача, приехавшего навестить меня из отдаленного города. Когда я достаточно окреп, чтобы встать с постели и посидеть у окна или неспешно прогуляться по саду, я осознал всю полноту их самоотверженности, а по мерам предосторожности ради сохранения тайны я понял, какой опасности подвергало их мое присутствие. Проявляя ко мне избыток деликатности, они не упоминали об этом предмете и не выказывали ни малейшего беспокойства по данному поводу; но изо дня в день случалось какое-нибудь мелкое происшествие, какой-то незначительный и пустяковый факт выдавал состояние тревоги, в котором они жили.

Они также избегали любых обсуждений недавних событий и либо отвечали на мои вопросы уклончиво, либо с определенной сдержанностью; а когда я намекал на свою надежду вскоре предстать перед магистратом и отстоять свои права французского гражданина, они отвечали, что момент крайне неблагоприятен; снисходительность правительства в последнее время злоупотребляли; его милостивые намерения искажали и извращали; что, по сути, произошел откат к жесткости и военные суды с трибуналами скорого суда расправлялись с делами, которые еще недавно получили бы самые мягкие приговоры гражданских инстанций. Из всего сказанного ими было очевидно, что если восстание и подавлено, то революционные настроения не угасли и Англия испытывает далеко не спокойствие в отношении Ирландии.

Было бесполезно повторять о своем личном равнодушии ко всем этим суровым мерам; что в качестве француза и офицера я избавлен от всех тех последствий, о которых они упоминали. Их ответ сводился к тому, что в смутные и тревожные времена совершалось то, чего мирные периоды никогда бы не одобрили, и что неблагоразумные и излишне ревностные люди пускались на поступки, которые не могли обосновать ни закон, ни справедливость. По сути, они дали мне понять, что таково было возбуждение момента, такова была ожесточенная месть тех, чьи семьи или состояния пострадали от мятежа, что никакие репрессии не сочли бы чрезмерными, а любая суровость не показалась бы избыточной по отношению к тем, кто помогал этому движению.

Что бы я ни возражал против несправедливости этого разбирательства, в глубине души я должен был признать, что этого и следовало ожидать, и, происходя из страны, где было достаточно назвать человека аристократом, а затем закричать «на фонарь», я не видел во всем этом ничего неразумного.

Поэтому мои друзья посоветовали мне вместо предъявления каких-либо официальных претензий на неприкосновенность воспользоваться первой же возможностью бежать в Америку, откуда я впоследствии непременно смог бы вернуться во Францию. Сначала этот совет лишь раздосадовал меня, но постепенно, по мере того как я стал спокойнее и серьезнее задумываться над трудностями, я начал смотреть на него иначе; и в конце концов полностью согласился с разумностью этого совета и решил последовать ему.

Сидеть на утесах и часами всматриваться в океан стало отныне привычкой моей жизни — глядеть от рассвета почти до наступления ночи на широкие просторы моря, напрягая глаза при виде каждого паруса и гадая, к какому далекому берегу они направляются. Надежды, которые сначала поддерживали меня, под конец оставили меня, когда неделя за неделей проходили мимо, а никаких перспектив побега не появлялось. Бездеятельный образ жизни постепенно угнетал мой дух, и я впал в унылое и подавленное состояние, в котором часы проходили бездумно и незаметно. И все же я каждый день возвращался к своему привычному месту — высокой скалистой вершине, возвышавшейся над морем, откуда открывался вид на мили вокруг. Там, наполовину скрывшись среди дикого вереска, я лежал часами напролет, устремив глаза на море, но мыслями уносясь в прошлое, которому не суждено было повториться, и в будущее, которое мне было не суждено изведать.

Хотя стояла поздняя осень, погода выдалась мягкой и благодатной, а море — спокойным и гладким, если не считать прибрежной полосы, где даже в самую тихую погоду гигантские буруны с силой обрушивались на берег независимо от шторма; слушая их громоподобный гул, я незаметно мечтал час за часом. В один из дней, когда я лежал так, мое внимание привлек вид трех крупных судов на самом краю горизонта. Привычка выработала у меня известную проницательность, и по их высоте и размерам я смог определить, что это были военные корабли. Какое-то время казалось, что они держат курс к входу в залив, но затем они изменили курс и направились на запад. Наконец они разделились, и одно судно меньшего размера, судя по скорости, фрегат, вырвалось вперед остальных и менее чем за полчаса скрылось из виду. Остальные два постепенно погрузились за горизонт, и на широком просторе не было видно ни единого паруса. Размышляя о том, с каким поручением может следовать эскадра, я различил глубокий и раскатистый звук далекой канонады. Мой слух был слишком натренирован на грохочущий грозный рокот прибрежных бурунов, чтобы перепутать эти звуки; и по мере того как я прислушивался, мне чудилось, будто я могу отличить грохот отдельных орудий от более громкого рева целого бортового залпа. Это не могло означать салют, да и вряд ли это были простые маневры флота. В те времена порох зря не тратили. Было ли это боем? Но с кем или с чем? Экспедиция Танди, как ее называли, уже давно отплыла и к этому времени должна была либо попасть в плен, либо благополучно добраться до Франции. Я перебирал сотни догадок, пытаясь объяснить эту тайну, которая теперь, судя по долгому продолжению звуков, казалась отчаянно ожесточенным сражением. Только через три часа канонада стихла, и тогда я смог разглядеть густой темный полог дыма, который туманной пеленой висел над одной точкой на горизонте, словно обозначая место борьбы. С какой болезненной, мучительной тревогой я сгорал от нетерпения узнать, что произошло и на чьей стороне осталась победа.

Хорошо привыкнув слышать об англичанах как о победителях в каждом морском сражении, я все же продолжал надеяться вопреки всякой надежде, что Фортуна хоть раз улыбнулась нам; и только когда наступившая ночь помешала мне разглядеть отдаленные объекты, я смог покинуть это место и повернуть домой. Питая столь противоположные им желания, я не решился рассказать своим двум друзьям о том, чему стал свидетелем, и не осмелился заговорить на тему, где мои чувства могли бы выдать меня неуместными выражениями надежд. Я был рад обнаружить, что они ничего не знают об этом деле и беззаботно беседуют на другие темы. На рассвете следующего утра я был на своем посту: дул резкий норд-вест, и со стороны Атлантики катился тяжелый вал. Инстинктивно переведя взгляд на место, откуда доносилась канонада, я отчетливо увидел верхушки стеньг, словно элементы верхнего такелажа каких-то судов за горизонтом. Постепенно они поднимались все выше и выше, пока я не смог различить ноки реев и брамсельные крестовины, а в конце концов — и огромные корпуса пяти кораблей, направлявшихся ко мне.

Более часа я мог наблюдать за каждым их движением, пока они под всеми парусами величественно держали курс на землю, как вдруг высокий мыс бухты преградил путь, и они скрылись из виду. Я тут же вскочил на ноги и бросился вниз по утесу, чтобы достичь мыса, откуда открывался беспрепятственный вид. Расстояние оказалось больше, чем я предполагал, и в стремлении срезать путь по прямой я запутался в труднопроходимых ущельях среди холмов и был задержан горными потоками, которые часто заставляли меня возвращаться назад на значительное расстояние; уже ближе к вечеру я достиг гребня гряды над заливом Лоф-Суилли. Подо мной лежала спокойная гладь залива, защищенная от ветров и неподвижная; но дальше в открытом море открылось зрелище, от которого у меня задрожали все конечности и сжалось сердце. Там был крупный фрегат, который с поставленными лиселями смело шел вверх по заливу, за ним следовал лишившийся мачт трехпалубник, на бизань-мачте которого развевался английский флаг над французским «триколором». Несколько других судов группировались на внешнем рейде, и все они несли английские цвета.

Страшная тайна раскрылась. Произошло грандиозное морское сражение, и «Ош» с семьюдесятью четырьмя пушками был тем печальным зрелищем с разбитыми бортами и разодранным такелажем, которое я теперь видел входящим в залив. О, какое это было унизительное зрелище! Я никогда его не забуду. И хотя на всех окружающих холмах собралось едва ли с полсотни сельских жителей, я чувствовал себя так, будто вся Европа была свидетелем нашего поражения. Флаг, который я всегда считал триумфальным, теперь позорно висел ниже знамени неприятеля, а палубы нашего благородного корабля были заполнены мундирами английских матросов и морских пехотинцев.

Синяя вода бурлила и била фонтанами из пробоин от снарядов, пока огромный корпус тяжело кренился из стороны в сторону, а поломанные рангоуты и канаты все еще свисали за борт по ходу движения судна, являя собой идеальную картину поражения. Никогда еще катастрофа не была описана столь очевидно. Я наблюдал за ним, пока не упал якорь, а затем в порыве чувств отвернулся, не в силах вынести большего. Когда я спешил домой, я встретил старшего из двух моих хозяев, который шел мне навстречу в сильнейшей тревоге. Он слышал о захвате «Оша», но его мысли были гораздо больше поглощены другим, менее важным событием. К нему в хижину только что приходили два человека с ордером на мой арест. В документе содержались мои имя и звание, а также описание моей внешности, и многозначительно утверждалось, что, хотя по рождению я ирландец, я притворяюсь иностранным акцентом ради маскировки.

«Теперь нет никаких шансов на спасение», — сказал мой друг; — «мы со всех сторон окружены шпионами. Поэтому мой совет — спешите в расположение лорда Кавана, он сейчас в Леттеркенни, и сдайтесь в качестве пленника. По крайней мере, есть шанс, что с вами обойдутся так же, как с остальными вашими соотечественниками. Я уже снабдил вас конем и проводником, так как я не могу сопровождать вас сам. Ступайте же, Морис. Мы больше никогда не увидимся, но мы не забудем вас и не боимся, что вы забудете нас. Мой брат не решился лично попрощаться с вами, но его наилучшие пожелания и молитвы пребудут с вами».

Таковы были последние слова, сказанные мне моим добросердечным другом; и я не знаю, что ответил, так как из-за переполнявших меня эмоций голос стал хриплым и сорвался. Я хотел выразить всю свою благодарность и все же не мог произнести ни слова. До сих пор я не знаю, с каким впечатлением обо мне он удалился. Могу лишь утверждать, что за всю долгую чреду перипетий бурной и полной приключений жизни эти братья занимали самое почетное место в моем сердце за всё бескорыстие доброты и великодушие чувств.

Они сделали даже больше, ибо они часто примиряли меня с миром суровой несправедливости и нетерпимости, напоминая о том, что существовали два таких исключения и что другие, возможно, испытали то же, что выпало на мою долю.

Мили две мой путь лежал через горы, но после выхода на большак я проехал совсем немного, как меня нагнал открытый двухколесный экипаж, в котором сидел джентльмен с ногой, покоившейся на подушке, и со всеми признаками тяжелой травмы.

«Держитесь левой стороны дороги, сэр, очень вас прошу», — крикнул он. — «У меня сломана нога, и я крайне беспокоюсь, когда лошадь проходит близко от меня».

Я приветственно коснулся фуражки и тут же повернул голову коня, чтобы выполнить его просьбу.

«Ты видел это, Джордж?» — крикнул другой джентльмен, сидевший по другую сторону экипажа. — «Ты заметил приветствие этого парня? Голову на отсечение, он — французский солдат».

«Чепуха, дружище — он стюард на клайдском пакетботе или клерк в конторе», — произнес первый голосом, который, хоть и был намеренно тихим, мой чуткий слух уловил безупречно.

«Мы сейчас далеко от Леттеркенни, сэр?» — обратился ко мне другой.

«Полагаю, около пяти миль», — сказал я с колоссальным усилием заставив свое произношение сойти за местное.

«Вы здесь человек новый, я погляжу, сэр», — отозвался он с лукавым взглядом на друга и добавил тише: «Я был прав, Хилл?»

Хотя я видел, что всякое сокрытие теперь бессмысленно, я вовсе не был склонен сразу сознаваться, а потому, хлестнув хлыстом, пустил свое животное в резкий кентер, чтобы продвинуться вперед.

Мои друзья, однако, пустились в погоню, и теперь двуколка, несмотря на страдания инвалида, громыхала за мной со скоростью около девяти миль в час. Сначала мне даже нравилось злорадство наказания, которое стоило их любопытству таких хлопот, но, вспомнив, что инвалид не был главным обидчиком, я начал испытывать угрызения совести за суровость урока и перевел коня на шаг.

Они тут же сбавили ход и поравнялись со мной.

«Ловкая у вас кляча, сэр», — сказал любопытный мужчина.

«Не так уж плоха для животного этой страны», — свысока бросил я.

«О, тогда к какому же коню вы привыкли?» — полунасмешливо спросил он.

«К лимузинскому», — холодно ответил я, — «на каких мы всегда ездим в гусарских полках во Франции».

«Значит, вы французский солдат?» — воскликнул он, явно изумленный моей откровенностью.

«К вашим услугам, сэр», — откозырял я. — «Лейтенант гусар; и если вас терзает какое-либо дальнейшее любопытство относительно моей персоны, я могу избавить вас от него, сообщив, что направляюсь в штаб-квартиру лорда Кавана, чтобы сдаться в плен».

«Довольно откровенно!» — произнес обладатель сломанной ноги, от души смеясь.

«Что ж, сэр», — сказал другой, — «вы, как выразились бы ваши соотечественники, “bien venu”, ибо мы сами направляемся в ту сторону и будем рады вашей компании».

Одному навыку такта меня глубоко научил мой жизненный опыт: всегда сохранять вид легкой беззаботности при любых обстоятельствах с сомнительным исходом. В настоящем деле было вполне достаточно трудностей, чтобы вызвать мое беспокойство, но я ехал рядом с двуколкой, непринужденно беседуя с новыми знакомыми и, кажется, не проявляя ни малейшего беспокойства по поводу собственного положения.

От них я узнал все то, что им довелось услышать о недавнем морском сражении. По слухам, флот Бомпара столкнулся с эскадрой сира Джона Уоррена и, отдав приказание своим самым быстроходным судам прорываться во Францию, принял бой с неприятелем вместе с «Ошем», «Луаром» и «Резолют». Все они были захвачены в плен, а также четыре других, которые пытались бежать, и спастись удалось лишь двум из всего флота. Сейчас я думаю, что, сколь ни горестными были эти вести, в тоне, которым они мне сообщались, не было ни хвастовства, ни дерзости. Бомпару воздали должное за мастерство и храбрость, а само сопротивление было охарактеризовано в терминах великодушной похвалы. Единственной чертой озлобленности в том рассказе было сожаление о том, что нескольким ирландским мятежникам удалось скрыться на «Бише», одном из малых фрегатов; утверждалось также, что на борту этого судна находилось несколько народных эмиссаров, направленных к адмиралу.

«Вы сожалеете, что упустили своего друга, священника из Марры», — шутливо заметил Хилл.

«Да клянусь богом, этот малый украсил бы виселицу, посчастливись мне его поймать».

«В чем заключалось его преступление, сэр?» — с показным равнодушием спросил я.

«В не чем ином, как в подстрекательстве к мятежу народа, с которым у него не было ни кровных, ни родственных уз! Он был французом и посвятил себя делу Ирландии, как они это называют, из чистой симпатии…»

«И капельки папизма», — вставил Хилл.

«Трудно сказать даже это; мое мнение таково, что французскому якобинству папа римский интересен меньше всего. Я прав, молодой человек — вы ведь не слишком часто ходите на исповедь?»

«Я делал бы это реже, если бы подвергался такой системе допросов, как ваша», — резко ответил я.

Они оба благожелательно восприняли мою дерзкую реплику и от души рассмеялись над ней; и так, напоминая то друзей, то соперников, с наступлением ночи мы въехали в маленький городок Леттеркенни.

«Если вы будете нашим гостем сегодня вечером, сэр, — сказал Хилл, — мы будем рады вашей компании».

Я принял приглашение и последовал за ними в гостиницу.

(Продолжение следует.)

БЕЗЫМЯННАЯ РАКОВИНА.

На углу бульвара Монмартр, близ пересечения с предместьем, расположен магазин естественной истории, который постоянно привлекает к своим витринам группы любопытных зевак. Отворите дверь, зайдите внутрь, и вместо простого торговца вы с удивлением встретите художника и ученого. Человек этот еще молод, но он уже исследовал часть Южной Африки и участвовал в грозных охотах на слонов, львов и всех диких зверей тех варварских краев. Он искал свои сокровища естественной истории на Яве, Суматре, Борнео, в Китае и Кохинхине; побывал в Батавии, Семаранге и на Мадуре; и вернулся в Париж, богатый знаниями и коллекциями.

Редко случается застать его в одиночестве. Лаборатория на бульваре Монмартр — это место сбора всех ученых, путешественников, натуралистов, художников и писателей, купающихся в лучах славы. Темминк, старая гордость естественной истории, сохранивший столько молодости; Вильсон, собиратель для своего брата в грандиозном начинании по пополнению музея Филадельфии; Филипп Руссо, вдыхающий жизнь и движение в животных, которых он пишет; Ледье, Леон Гозлан, Биар; Дельгорг, бесстрашный охотник на слонов; Лагероньер, который на мгновение был близок к тому, чтобы стать королем дикого племени, и чью сказочную историю реальных приключений Дюма столь невероятным образом описал в своих «Тысяче и одном призраке»; Грей, которого Лондон с гордостью причисляет к своим натуралистам; Митчелл, директор Лондонского зоосада; Анри Моннье, сверкающее отражение Мольера; Альфонс Карр; Дешайе, для которого конхология и лабиринты ее классификаций больше не таят секретов; де Лафреснаж, главный среди орнитологов; Эмиль Бланшор, проводящий жизнь в препарировании живых атомов или почти микроскопических существ; Деламар-Пико, путешествующий из одного мира в другой ради сбора пищевых субстанций, которыми он желает обогатить Европу; господин Мишлен, посвящающий свои редкие праздники непревзойденной коллекции полипов — все они собираются там ежедневно, изучая, восхищаясь, копируя и описывая всех тех диковинных животных, что прибывают со всех концов света в этот маленький уголок бульвара Монмартр, откуда они затем расходятся по коллекциям Европы и Америки.

Там можно послушать вспышки остроумия, научные дискуссии, эпизоды правдоподобных и невероятных приключений, истории, от которых покатываешься со смеху, рассказы, наполняющие глаза слезами, подлинные драмы, леденящие душу ужасом, героем которых почти всегда оказывается сам рассказчик. Посреди всего этого шума разговоров, хождений туда и обратно хозяин заведения не теряет ни минуты. Он отдает распоряжения, помогает словом и делом, классифицирует, описывает и уделяет внимание незнакомцам, а порой отправляет в подарок другим музеям несравненные сокровища естественной истории. Позвольте нам мимоходом упомянуть, что парижский музей уже два десятка лет завален его драгоценными дарами. На каждом шагу в галереях можно встретить его имя, начертанное на многочисленных предметах, перед которыми любопытствующие останавливаются с удивлением, а ученые — с восхищением.

Однажды вечером он трудился с присущей ему лихорадочной активностью, составляя коллекции раковин по видам и согласно методу Ламарка, ибо популяризация науки — его страстное желание и постоянная цель. Эти коллекции вовсе не окупили бы затраченных на них трудов и средств; но они прибавили бы еще несколько человек к числу конхологов, они облегчили бы занятия тем, кто уже ступил на путь постижения чудес науки столь привлекательной благодаря прекрасным объектам, которым она себя посвящает, и к этому стремился страстный ученый прежде всего.

«Ах! — сказал один из посетителей, поднимая раковину. — Я никогда не вижу спираль, чтобы не вспомнить о драме, которая некогда разыгралась здесь и которую я вам поведаю:

«Это было лет восемь или десять назад, однажды вечером, совсем как сегодня. Дым от пяти или шести сигар наполнял лабораторию фантастическими кольцами. Лампа под полупрозрачным абажуром служила лишь для того, чтобы сделать более заметными тени этой странной комнаты. Кое-где отблески очага освещали животных со всех концов света, бессистемно развешанных по стенам, которые они хаотично загромождали. Хозяин магазина взял раковину, случайно оказавшуюся под рукой, и протянул ее рослому, поседевшему человеку, который по своему обыкновению молча сидел чуть в стороне. Незнакомец приблизился к лампе, посмотрел на раковину, улыбнулся, вздохнул и положил ее в карман. Раздался слабый хруст; он снова сел и раздул огонь своей наполовину потухшей сигары. Затем, заметив, что все с любопытством смотрят на него, он произнес: „Я разбил ее“, — и бросил обломки раковины на пол, растоптав их каблуком.

В течение нескольких мгновений стояла глубокая тишина, вызванная изумлением общества от столь бессмысленного разрушения. Старик продолжил с меланхоличной улыбкой: „Я расскажу вам, господа, почему я разбил раковину. Наука, или скорее фанатизм вокруг нее, ведет к странным слабостям. Если мое безумие где-то и найдет снисхождение, то непременно среди вас, ведь все вы в той или иной степени коллекционеры. Быть может, я даже встречу слушателя, способного не только понять, но и подражать мне. Эта раковина представляет собой спираль, которая никогда не была названа или зарисована. В моей коллекции имеется единственная известная научному миру подобная раковина. Я приобрел ее десять лет назад в этом самом магазине. Впервые увидев эту уникальную раковину, мое сердце забилось от радости, — продолжал старик голосом, к которому вернулась вся энергия молодости. — Я был беден, но должен был заполучить ее любой ценой. Я унес ее домой и целыми днями созерцал ее, изучая малейшие детали. Два года потребовалось, чтобы выплатить ее стоимость — два долгих года лишений. Каждый месяц я приносил торговцу небольшие суммы, зачастую оторванные от самых насущных потребностей. Что из того? Раковина была у меня; она принадлежала только мне; никто не мог показать мне вторую такую же. Я никому не позволял описывать ее. Когда в редких случаях я показывал ее некоторым посвященным, то с условием, что они не станут упоминать о ней в своих фаунах. Безумно влюбленный любовник не более ревнив, чем был тогда и остаюсь по сей день я к этому сокровищу. Когда те два года, о которых я говорил, истекли, и я выплатил цену за мою дорогую спираль, я пришел сюда однажды вечером, как обычно. Открыв по привычке одну из коробок, где хранятся раковины, я испустил крик. Я нашел другую спираль, похожую на ту, что была у меня! Представьте себе мое горе, мое отчаяние. Моя раковина больше не была уникальной. В другой коллекции появилось сокровище, похожее на мое. Холодный пот оросил мой лоб. Хотя я был очень беден, хотя сложил с себя ту небольшую должность, что занимал в канцелярии, и мое скромное жалование превратилось в пособие еще более скромное, я не колебался. Я купил раковину и унес ее с собой, но на этот раз без радости. У меня было несколько хороших картин, дорогих старинных реликвий, принадлежавших моей семье. Я продал их, чтобы расплатиться за раковину, которую разбил сразу же, как выплатил ее цену. Прошло еще три года, и бедность все сильнее тяготила мою старость. Крах банка лишил меня небольшой суммы денег, проценты с которой, добавляясь к моему пособию, позволяли мне жить и время от времени пополнять мою коллекцию несколькими хорошими раковинами. Лишенный этого удовольствия, единственного оставшегося у меня, я не находил утешения ни в чем, кроме обладания сокровищем, которое больше не мог приумножать. Моя драгоценная спираль часто заставляла меня простаивать перед ней часами. Однажды вечером (никогда не забуду то горе, что причивило мне это зрелище) я увидел здесь — там — в той коробке — три спирали, похожие на мою! Проклятия сорвались с моих губ. Я взял раковины в руки, медленно осмотрел их и вернул их моему другу. „Я не могу их купить“, — сказал я. Он поднял глаза, увидел мою бледность и мои слезы — мои слезы, господа, ибо я плакал! Он улыбнулся, взял молоток и растер в пыль три драгоценные раковины. Вы видели, что он сделал только что. Да благословит Бог его бескорыстие и преданность старому другу! Я бы умер от отчаяния, господа, если бы при моей жизни у кого-то еще оказалась спираль, подобная моей“.

Сказав это, старик поднялся и покинул нас, насколько мог плотнее кутаясь в свой потрепанный плащ.

Однажды утром, три или четыре года назад, Бог разлучил фанатичного конхолога с коллекцией, бывшей смыслом его жизни. Старика нашли сидящим перед своим шкафом, напротив его уникальной спирали. Он умер в одиночестве, устремив взор на то, что так долго владело его привязанностью. Его коллекция теперь перешла к другу, который проявил столько сочувствия к его ревности и безумной страсти.

По странной прихоти судьбы, никакая другая подобная его спирали раковина с тех пор не поступала в Европу. Она по-прежнему остается уникальной и безымянной, какой была, когда он ею владел. Впрочем, эта спираль, занимавшая столь значительное место в жизни и привязанностях ученого, на обывательский взгляд не имеет во внешности ничего такого, что оправдывало бы вызванную ею страсть. Ее ценность составляет редкость. Один из наших ученых конхологов сейчас занят ее описанием, классификацией и публикацией рисунка. Мы надеемся, что в память о ее первом владельце он назовет ее l'hélice innominata — «безымянная спираль».

ИСТОРИЯ ДЖОВАННИ БЕЛЬЦОНИ.

В один из дней в начале 1803 года мистер Солт, чье имя впоследствии стало столь знаменитым среди первооткрывателей египетских древностей, заметил перед одним из общественных залов Эдинбурга огромную толпу. Для почти каждого человека есть нечто притягательное в виде скопления людей, и мистер Солт, ничуть не умнее своих соседей, при открытии дверей протиснулся в зал. Там, на некоторого рода эстраде, он увидел высокого и мощного молодого человека, выполнявшего различные гимнастические упражнения и силовые трюки. Пока этот Геркулес в мишуре поднимал огромные тяжести и прыгал со стола через головы двенадцати мужчин, миловидная хрупкая девушка расставляла гидравлические машины и музыкальные бокалы, которыми должно было завершиться представление. Поскольку плата за вход была символической, она время от времени также обносила зрителей маленькой деревянной чашей, чтобы собирать подаяния.

Очень немногие из тех, кто наслаждался представлением, дали что-либо; и когда молодая женщина подошла к мужу и показала ему несколько полученных монет, он поспешил завершить выступление. Мистер Солт пожалел беднягу и, когда девушка проходила мимо, сказал ей:

«Вы забыли подставить чашу для моего вклада. Вот он».

Он опустил серебряную монету ей в руку. И она, и ее муж горячо поблагодарили его; последний — на ломаном английском языке и с итальянским акцентом.

Мистер Солт, только что вернувшийся из Рима, ответил по-итальянски и, заметив в манере незнакомца выражаться степень изящества, которой трудно было ожидать от шарлатана, поинтересовался, откуда он родом и какова его история.

«Шесть месяцев назад, сэр, — ответил мужчина, — если бы кто-нибудь сказал мне, что я докачусь до того, что буду зарабатывать на хлеб демонстрацией своей силы на публике, я бы почувствовал непреодолимое желание сбить его с ног. Я приехал в Англию с целью заявить о некоторых гидравлических машинах собственной изобретения; но дух рутины и любовь к невежеству закрыли передо мной все двери. До этого, потеряв все надежды на успех, я женился на этой девушке. Будь я одинок на свете, я истинно верю, что горькое крушение моих ожиданий заставило бы меня перестать заботиться о сохранении жизни; но как я мог оставить ее в нищете?»

«Но почему бы вам не попытаться продемонстрировать свою поистине выдающуюся силу и ловкость в более благоприятных условиях? Почему вы не предложите свои услуги какому-нибудь театральному антрепренеру?»

«Голодные люди, сэр, не могут ждать. Я и не помышлял прибегать к такому способу добывания куска хлеба, пока не увидел свою жену, готовую погибнуть от нехватки оного».

Добросердечный мистер Солт не только облегчил его насущные нужды, но и предложил порекомендовать его с женой директору цирка Эстли в Лондоне. С благодарностью и жаром бродяги приняли это предложение; и пока они в компании своего благодетеля, оплатившего их места в дилижансе, ехали в город, мужчина поведал свою историю. Уроженец Падуи, сын бедного цирюльника и один из четырнадцати детей, Джованни Баттиста Бельцони с ранней юности испытывал страстное желание побывать в чужих краях. Эта «бродячая склонность» подпитывалась, если не порождалась, рассказами о морских приключениях старого матроса, которого сильно подозревали в том, что он долгие годы промышлял пиратством.

Чтение, а вернее пожирание перевода «Робинзона Крузо» (и это примечательнейшее обстоятельство, что книга, чьей заявленной целью было отвращение беспокойных искателей приключений, породила бесчисленных странников и путешественников), придало форму и определенность его стремлению к скитаниям; и в компании младшего брата мальчик отправился в путь прекрасным утром, не имея никакой цели, кроме несколько туманной — «путешествовать в поисках счастья». Юные беглецы прошли несколько миль, нимало не зная, куда направляются, когда их окликнул разносчик, ехавший шагом на телеге, и спросил, не в Феррару ли они путь держат. Бельцонни, хотя никогда прежде не слышал этого имени, тотчас ответил утвердительно. Добродушный торговец, тронутый лицами и пожалев уставший вид детей, не только посадил их в свою повозку, но и поделился с ними полудником из хлеба, сыра и фруктов. В ту ночь они заняли часть жилья своего спутника; но на следующий день, поскольку его дела требовали остановки в деревне, где они ночевали, оба мальчика попрощались с ним и продолжили свой путь. Их следующее приключение оказалось менее удачным. Встретив пустую попутную карету, они попросили форейтора подвезти их; и тот, согласившись, с радостью их пустил. Прибыв в Феррару, форейтор потребовал с них денег. Джованни, изумленный, ответил, что у них нет ни гроша; и бессердечный человек сорвал с бедных детей верхнюю одежду, оставив их полураздетыми и без гроша в кармане на улицах незнакомого города. Неустрашимый дух Джованни побуждал его и дальше упорствовать в этой несбыточной затее, которая выманила его из дома; но его брат Антонио плакал и жаловался так громко, что он был вынужден утешить ребенка, согласившись повернуть обратно в Падую. Той ночью, прижавшись друг к другу, они спали под дверным проемом, а на следующее утро отправились в родной город, выпрашивая еду по дороге.

Суровое наказание, которое Джованни как зачинщик этой выходки получил по возвращении, отнюдь не излечило его страсть к скитаниям. Тем не менее он смирился и обучился ремеслу отца, а в возрасте восемнадцати лет, вооружившись принадлежностями для бритья и стрижки волос, отправился в Рим, где с успехом занимался парикмахерским делом. Спустя некоторое время он страстно привязался к девушке, которая, поощрив его ухаживания, бросила его и вышла замуж за богатого соперника. Это разочарование так сильно потрясло Бельцонни, что, отрекшись одновременно от любви и бритвы, от мира и медной чаши с мыльной пеной, он ушел в монастырь и стал капуцином. Досуг в обители он посвятил изучению гидравлики; и он был занят сооружением артезианского колодца в пределах монастыря, когда французская армия под предводительством Наполеона захватила Рим. Монахи всех орденов были изгнаны и рассеяны; и наш бедный капуцин, вынужденный брить собственную бороду, вновь приобрел принадлежности своего презренного ремесла и отправился в Голландию — центр гидравлики, которая оставалась его страстью. Голландцы не поддержали его, и он приехал в эту страну. Здесь он встретил свою будущую жену и утешил себя после прошлых невзгод женитьбой на женщине, которая оказалась нежной и верной спутницей в горе и в радости. Грубые гидравлические изобретения бродячего итальянца были встречены здесь столь же прохладно, как и на континенте; и мы уже видели, к какому средству был вынужден прибегнуть Бельцонни, когда мистер Солт встретил его в Эдинбурге.

Добравшись до Лондона, добрый антиквар представил своих протеже директору цирка Эстли. Натренированный глаз знаменитого наездника сразу оценил по достоинству красоту и атлетическую силу падуанского Голиафа; и он нанял и его, и его жену на щедрое жалованье. Он велел поставить для своих новых артистов представление под названием «Двенадцать подвигов Геракла»; и вскоре мистер Солт имел удовольствие видеть Джованни Бельцонни на сцене — он нес двенадцать человек на руках и плечах, в то время как мадам в костюме Купидона стояла наверху, как вершина пирамиды, и махала крошечным багровым флажком.

Спустя некоторое время мистер Солт отправился в Египет в качестве консула и там познакомился с синьором Друэтти. Оба друга, одинаково увлеченные египетскими древностями, принялись за исследования с пылом соперничества, который граничил с ревностью. Каждый стремился предпринять самые смелые экспедиции и попытаться осуществить самые рискованные раскопки. Но главным предметом их амбиций был огромный бюст Мемнона из розового гранита, наполовину погребенный в песке на левом берегу Нила.

Синьор Друэтти потерпел неудачу во всех попытках сдвинуть его с места, и мистер Солт не преуспел ни на йоту больше. Однажды, пока последний размышлял о том, как жалко оставлять столь драгоценный памятник погибать от времени, какой-то незнакомец попросил аудиенции. Мистер Солт велел впустить его; и тотчас же, несмотря на восточный наряд и длинную бороду посетителя, он узнал Геркулеса из цирка Эстли.

«Что привело вас в Египет?» — спросил изумленный консул.

«Вы сейчас услышите, сэр, — ответил итальянец. — Завершив контракт в Лондоне, я отправился в Лиссабон, где был нанят директором театра Сан-Карло для исполнения роли Самсона в библейской пьесе, поставленной специально для меня. Оттуда я направился в Мадрид, где с успехом выступал в театре Делла Пуэрта дель Соль. Скопив сносную сумму денег, я решил приехать сюда. Моя главная цель — убедить пашу внедрить гидравлическую машину для подъема вод Нила».

Мистер Солт тогда изложил свои пожелания относительно древностей, но Бельцонни заявил, что не может заняться этим, пока не осуществит свой проект водопровода.

Он продолжил рассказ, сказав, что его сопровождали миссис Бельцонни и ирландский юноша по имени Джеймс Кертейн; они прибыли в Александрию как раз тогда, когда чума начала отступать из этого города, как это всегда бывает с приближением дня святого Иоанна, когда, как почти всем известно, «из уважения к святому» она полностью прекращается. Положение в стране все еще было очень тревожным, однако мистер Бельцонни и его небольшая группа рискнули высадиться и прошли карантин во французском квартале; там, хотя они чувствовали себя поистине дурно, у них хватило ума скрыть свое положение, «поскольку чума — столь ужасная кара, — заметил он, — и столь сильно влияет на человеческие страхи и предрассудки, что во время ее эпидемии, если человек болен, он непременно болен чумой, а если умирает, то непременно умер от чумы».

Бельцонни отправился прямо в Каир, где был тепло принят мистером Багосом, переводчиком Мухаммеда Али, которому его рекомендовал мистер Солт. Мистер Багос немедленно приготовился представить его паше, чтобы он мог договориться о гидравлической машине, которую предложил построить для полива садов сераля. Когда они шли к дворцу по одной из главных улиц Каира, фанатичный мусульманин ударил мистера Бельцонни палкой по ноге с такой силой, что вырвал кусок мяса. Удар был тяжелым, кровотечение — обильным, и его пришлось отвезти домой, где он лечился тридцать дней, прежде чем смог опереться на раненую ногу. Когда он смог выйти из дома, его представили паше, который принял его очень вежливо; но, услышав о постигшем его несчастье, он ограничился хладнокровным замечанием, «что подобных происшествий не избежать там, где есть войска».

Тут же было заключено соглашение о сооружении машины, которая должна была поднимать одним быком столько же воды, сколько обычные машины поднимают четырьмя. Вскоре, однако, мистер Бельцонни обнаружил, что ему предстоит столкнуться со множеством предрассудков и преодолеть немало препятствий как со стороны тех, кто был занят на строительстве, так и со стороны владельцев скота, качавшего воду для садов паши. Судьба машины, присланной из Англии, научила его дурно отзываться о той, которую он взялся построить. Несмотря на то что она принадлежала к числу дорогостоящих и во всех отношениях была способна выполнять то, для чего предназначалась, она не оправдала неразумных ожиданий турков — потому что «количество поднимаемой ею воды оказалось недостаточно, чтобы затопить всю страну за час! — что служило их мерилом мощности английского водяного колеса».

Когда машина Бельцонни была завершена, паша отправился в сады Субра, чтобы воочию увидеть ее действие. Машину пустили в ход, и, хотя она была собрана из дурных материалов и отличалась неискусным исполнением, ее мощность оказалась выше оговоренной в контракте; тем не менее арабы из корыстных побуждений ополчились против нее. Паша, однако, хотя и был явно разочарован, признал, что она равна четырем машинам обычного типа, и, следовательно, условие договора выполнено. На беду, ему взбрело в голову убрать быков и «ради забавы» посмотреть, какой эффект произведет посадка пятнадцати человек в колесо. Ирландский юноша забрался внутрь вместе с ними, но едва колесо начало вращаться, как арабы выпрыгнули оттуда, оставив парня в одиночестве. Освободившись от груза, колесо закрутилось с такой бешеной скоростью, что беднягу Кертейна выбросило наружу, и при падении он сломал бедро; а запутавшись в механизме, он, по всей вероятности, лишился бы жизни, если бы Бельцонни не применил свою исполинскую силу к колесу и не остановил его. Этот несчастный случай, однако, оказался губительным для проекта и для дальнейших надежд изобретателя.

В то время дерзость турецких чиновников пашалыка достигла предела, и один лишь вид «собаки-христианина» вызывал гнев наиболее фанатичных последователей Пророка. Находясь в Субре, неподалеку от Каира, Бельцонни едва избежал убийства. Он описывает это приключение в своем труде о Египте:

«Какое-то срочное дело звало меня в Каир. Я ехал на осле по одной из узких улиц и встретил навьюченного верблюда. Пространство между верблюдом и стеной оставалось столь малым, что я едва мог протиснуться; и в этот момент мне повстречался бинбаши, младший офицер, во главе своих людей. На мгновение я оказался единственной преградой, мешавшей его движению вперед; я не мог ни отступить, ни развернуться, чтобы дать ему пройти. Увидев, что дорогу ему преградил франк, он нанес мне яростный удар в живот. Не привыкнув сносить подобные приветствия, я ответил ему любезностью — ударил хлыстом по его обнаженным плечам. Тотчас же он вытащил пистолет из пояса; я соскочил с осла; он отступил на пару ярдов, нажал на спусковой крючок, выстрелил мне в голову, опалил волосы возле моего правого уха и убил одного из собственных солдат, который к тому же моменту зашел мне за спину. Обнаружив, что промахнулся, он схватил второй пистолет; но его собственные солдаты набросились на него и разоружили. На улице поднялся великий шум, а поскольку все происходило вблизи сераля на Эсбакии, туда прибежали несколько стражников; однако, увидев, в чем дело, они вмешались и остановили бинбаши. Я решил, что мое присутствие там излишне, вскочил на коня и ускакал. Я отправился к мистеру Багосу и рассказал ему о случившемся. Мы немедленно направились в цитадель, увидели пашу и поведали ему обо всем. Он был очень встревожен и пожелал узнать, где находится солдат, но заметил, что в этот вечер уже поздно отдавать приказ о его аресте. Тем не менее на следующий день он был схвачен, и больше я ничего о нем не слышал и не знал. Подобный урок не прошел для меня даром, и впредь я тщательно следил за тем, чтобы не давать ни малейшего повода людям подобного склада, которые могут убить европейца с таким же равнодушием, с каким прихлопнули бы насекомое».

Разоренный потерей всех сбережений, которые он истратил на создание своих водяных машин, Бельцонни вновь обратился к мистеру Солту и взялся за осуществление его плана по доставке в Англию бюста Мемнона. Он был настолько полон энтузиазма, что в тот же день итальянец отправился к руинам Фив и нанял сотню местных жителей, заставив их расчистить песок, наполовину заносивший каменного колосса. С большим посохом в руке Бельцонни командовал своей армией мусульман, направлял их труд, поражал их демонстрацией своей физической силы, с удивительной легкостью научился говорить на их языке и вскоре стал восприниматься ими как высшее существо, наделенное магической силой.

Однажды, впрочем, у него кончились деньги, и в то же время разлив Нила за два часа уничтожил трехмесячный труд. Феллахи взбунтовались: один из них бросился на Бельцонни, намереваясь ударить его кинжалом. Итальянец хладнокровно дождался его приближения, разоружил, а затем, схватив за ноги, поднял словно ореховый прут и принялся наносить мощные удары этим новым самодельным орудием защиты по остальным бунтовщикам. Урок пошел впрок: феллахи очень быстро вернулись к работе; и после восемнадцати дней непрерывного труда Мемнон качнулся на своем основании и заскользил к берегу Нила.

Погрузка этой гигантской статуи представляла трудности почти столь же великие, сколь те, что сопутствовали ее извлечению из земли и сухопутной транспортировке. Тем не менее сметливость и упорство Бельцонни преодолели все препятствия; и он доставил свое дивное завоевание в Лондон, где его прибытие произвело сенсацию, подобную той, что породило несколько позже в Париже зрелище Луксорского обелиска. Осыпанный похвалами, а также более весомыми дарами, Бельцонни, став ныне важной персоной, возвратился в Египет к своему другу мистеру Солту. Последний предложил ему подняться вверх по Нилу и попытаться снести песчаные холмы, которые покрывали главную часть великолепного храма в Псаки (Эбсамбуле). Бельцонни охотно согласился, отправился в Нижнюю Нубию, смело отважился ступить на земли диких племен, бродящих по песчаной пустыне; а вернувшись в Фивы, был вознагражден не только успехом своей особой миссии, но и открытием храма в Луксоре.

Во всех своих начинаниях, сколь бы рискованными они ни были, Бельцонни получал помощь и поддержку от присутствия своей жены. Экспедиция же в Нубию показалась чересчур опасной для того, чтобы она в ней участвовала. Однако в отсутствие мужа она не сидела сложа руки: она откопала статую Юпитера Аммона с бараньей головой на коленях, которая ныне хранится в Британском музее.

Луксорский храм настолько полно и так долго пребывал под толщей песка, что даже само его существование оставалось тайной. Он был посвящен Исиде царицей Рамсеса Великого; а описания, которые дают ему путешественники, напоминают дворцы из «Тысячи и одной ночи». Четыре колоссальные фигуры высотой в шестьдесят один фут восседают у входа. Еще восемь фигур высотой сорок восемь футов, стоя во весь рост, поддерживают кровлю главного внутреннего зала, где гигантские барельефы повествуют обо всей истории Рамсеса. Шестнадцать других залов, едва ли уступающих первому, являют во всем первозданном великолепии множество роскошных росписей и таинственные изваяния неисчислимых статуй.

После этого открытия Бельцонни временно поселился в долине Бибан-эль-Мулюк (Царские гробницы). Он уже приметил там среди скал трещину особой формы, которая очевидным образом была творением рук человеческих. Он велел расширить этот проем и вскоре обнаружил вход в длинный коридор, стены которого пестрели скульптурами и иероглифическими росписями. Глубокий ров и стена преграждали дальнейший путь в пещере, но он проломил проход и отыскал второй свод, в котором стоял алебастровый саркофаг, покрытый иероглифами. Он завладел им и благополучно отправил в Европу. Его собственный рассказ об этих трудностях чрезвычайно интересен:

«В некоторых из этих гробниц многие люди не могли вынести удушливого воздуха, который часто вызывает обмороки. Поднимается огромное количество пыли — столь тонкой, что она проникает в горло и ноздри и забивает нос и рот до такой степени, что требуются огромные усилия легких, чтобы противостоять ей и сильному зловонию мумий. И это еще не все: вход или проход, где покоятся тела, грубо вырублен в скалах, и осыпающийся с верхней части или потолка прохода песок приводит к тому, что он оказывается почти полностью забит. Кое-где остается зазор не шире фута, через который приходится пробираться полгом, как улитка, по острым и колючим камням, режущим кожу словно стекло. Пробравшись через эти коридоры, некоторые из которых тянутся на двести-триста ярдов, обычно попадаешь в более просторное место, где порой можно даже сидеть. Но что это за место отдыха! Вокруг тебя тела, кучи мумий в самых разных направлениях; к чему, прежде чем я привык к этому зрелищу, я испытывал отвращение. Чернота стен, тусклый свет свечей или факелов из-за нехватки воздуха, различные окружающие предметы, казалось, беседующие друг с другом, и полуголые, покрытые пылью арабы с факелами и свечами в руках, сами похожие на живых мумий, — все это вместе составляло поистине неописуемую картину. В подобной ситуации я оказывался несколько раз и зачастую возвращался изнуренным и падающим в обморок, пока наконец не привык к этому и не перестал обращать внимание на свои страдания, за исключением пыли, которая неизменно забивала мне горло и нос; и хотя, к счастью, я лишен обоняния, я на вкус ощущал, что мумии пахнут не слишком приятно, когда их проглатываешь. Преодолев усилие проникнуть в такое место по проходу длиной в пятьдесят, сто, триста или даже шесть00 ярдов, я, полуживой, искал место для отдыха, находил его и ухитрялся присесть; но стоило мне опереться весом на тело египтянина, как оно ломалось, как картонка. Естественно, я пытался опереться на руки, но и они не находили лучшей опоры; так что я целиком проваливался среди разломанных мумий под треск костей, тряпья и деревянных саркофагов, поднимавший такое облако пыли, которое заставляло меня неподвижно сидеть четверть часа в ожидании, пока оно снова осядет. Однако я не мог сдвинуться с места, не поднимая новой пыли, и каждый мой шаг сопровождался хрустом какой-нибудь части мумии. Однажды меня провели из такого места в другое, похожее на него, по проходу длиной около двадцати футов и настолько узкому, что протиснуться туда можно было только силой. Он был забит мумиями, и я не мог пройти, не соприкасаясь лицом с лицом какого-нибудь разложившегося египтянина; но поскольку проход шел под уклон, собственный вес помогал мне продвигаться вперед; правда, я неизменно оказывался с ног до головы обсыпан костями — ногами, руками и черепами, скатывавшимися сверху. Так я продвигался из одной пещеры в другую, и все они были забиты сваленными самыми разными способами мумиями — одни стояли, другие лежали, третьи торчали вниз головами».

Впоследствии Бельцонни путешествовал по берегам Красного моря, осмотрел развалины Береники, затем вернулся в Каир и распорядился начать раскопки у подножия великих пирамид Гизы; проник внутрь пирамиды Хефрена, доселе недоступной для европейцев, и обнаружил в ней священную камеру, где покоятся освященные кости быка Аписа. Фаюмский оазис, озеро Мерида, развалины Арсинои, ливийские пески — все раскрыло свои тайны его неустрашимому духу исследователя. Он посетил оазис Эль-Кассар и Источник Солнца; голыми руками задушил двух вероломных проводников, попытавшихся его убить, после чего покинул Египет и вернулся с женой в Падую.

Сын скромного парикмахера теперь стал богатым и знаменитым человеком. Для него был подготовлен триумфальный въезд; и муниципальные власти родного города встретили его у ворот и преподнесли приветственный адрес. Манфредини получил заказ выгравировать медаль, которая увековечила бы историю прославленного путешественника. Англия, однако, вскоре потребовала его к себе; и по прибытии в Лондон он был встречен с теми же почестями, что и на родине. Затем он опубликовал отчет о своих путешествиях под следующим заглавием: «Описание операций и недавних открытий в пирамидах, храмах, гробницах и городах Египта и Нубии и т. д.»

В 1822 году Бельцонни вернулся в Африку с намерением пробиться к Тимбукту. Перебираясь в следующем году из Биафрского залива (Бухты Бенина) в сторону Хаусы, он заболел дизентерией; его отвезли обратно в Гато и оттуда погрузили на английское судно, стоявшее у берега. Там с великой твердостью и смирением он приготовился встретить свой конец. Он вверил капитану большую аметистовую драгоценность, предназначенную для его жены, а также письмо, которое написал своей спутнице в горе и в радости. Вскоре после этого он испустил последний вздох. Его похоронили в Гато, у подножия большого дерева, и высекли на его могиле следующую эпитафию на английском языке —

«Здесь покоится Бельцонни, скончавшийся в этом месте по пути в Тимбукту 3 декабря 1823 года».

Бельцонни было всего сорок пять лет, когда он умер. 4 июля 1827 года в Падуе была установлена его статуя. Совсем недавно правительство Великобритании даровало его вдове запоздалое утешение в виде небольшой пенсии.

Джованни Бельцонни, некогда голодавший бродячий актер, стал одним из самых знаменитых людей Европы! — вдохновляющий пример для всех, у кого есть не только здравый ум для планирования, но и твердое сердце для исполнения.

ФАНТОМЫ И РЕАЛЬНОСТИ. — АВТОБИОГРАФИЯ.

(Продолжение со стр. 613.)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ — ПОЛДЕНЬ.

V

Рассуждать о последствиях обнаружения или признания наших чувств не было занятием, к которому каждый из нас обладал бы склонностью или темпераментом. Мы не останавливались, чтобы поразмыслить, благоразумно ли принимать наши сердца и натуры как должное с первого же раза и ставить на карту странного наслаждения единственным моментом роскошного чувства счастье, возможно, всей жизни. Мы не останавливались с вопросом, нет ли каких-либо препятствий на пути, каких-либо фальшивых нот, требующих настройки, чего-то такого, о чем следует знать или думать и что требовало бы проверки нашего положения. Мы целиком предались своим импульсам. Мы верили, что повидали достаточно мира, обладаем достаточной внутренней силой и ясностью проницаемости, чтобы обойтись без обычных предохранировок и действовать так, словно мы стоим выше них. Мы создавали собственный мир и продолжали жить так, будто могли управлять планетой, на которой обитали, по собственной воле и прихоти.

Я вскоре заметил, что мои знаки внимания к Астрее стали предметом оживленных толков. Пристально следившая за нами клика была столь бдительна в делах подобного рода, что, как выяснилось впоследствии, они раскусили этот факт еще до того, как он успел произойти. Что до меня самого, никто не был удивлен этим обстоятельством так сильно, как я сам. Я верил, что сердце, подобно тому растению, которое, как говорят, цветет лишь раз и умирает, не способно на второй росток любви; но теперь я ощутил всю ложность этого догмата и поначалу был унижен этим открытием. Оно поразило меня словно великая ересь против правды и чистоты; оно обнажило передо мной испорченность и немощь бедной человеческой природы. Однако бороться с этим было праздным занятием. Второй росток пышно цвел, хотя и отличался от первого — разницу я улавливал даже вопреки напору страсти, которая меня покоряла. Я чувствовал, что этот второй росток был менее простым и преданным, нежели первый; что в нем было больше буйства и дикого нрава; что он пускал корни не столь глубоко, но шире раскидывал соцветия; что он поглощал меньше сил, но сильнее волновал; что его взращивали с большим осознанием и преднамеренности, рисковали им с большей осторожностью, питали с большим рассудком и холили неустанно — но всё же с меньшей тратой воображения; что его радости были пламеннее, но менее утоляющими; что он не столько заглядывал в будущее с надеждой и обещаниями, сколько наполнял настоящее восторгом; что его воспоминания не были столь горькими или яркими, и что он подпускал к себе каприз, тщеславие, неразумность, себялюбие и мнение света, которые для бурной любви суть не более чем прах на весах или пушинка в вихре. Я поразился, обнаружив себя ежедневным поклонником красоты. И тем не менее всё обстояло именно так. Призрак Гертруды теперь исчез с моего пути — видение растаяло в ярком свете новой страсти.

Тем не менее, ухаживая за Астреей, я делал это вовсе не напоказ, а украдкой, словно над нами довлел тайный страх или нам казалось приятнее скрывать наши чувства от посторонних глаз. Мы понимали друг друга по молчаливым взглядам, которые, как мы полагали, оставались непонятными для всех остальных; она казалась избегающей всякого видимого интереса ко мне и порой разыгрывала эту роль с таким восхищением, что доставляла мне немало мимолетных мук сомнения и беспокойства; а я, видя ее щепетильность в этом вопросе и не желая навлекать на себя грубые шутки за ее счет, столь же неохотно выдавал чувство, делавшееся лишь слаще от секретности. Мы воображали себя в безопасности; но ни у одного из нас не могло быть большого житейского опыта, иначе мы должны были бы знать, что вся наша осторожность бесплодна. Глаза василисков следовали за нами повсюду, и мы шли по тропе, кишащей змеями. К счастью, на нас обоих смотрели как на людей, к которым нельзя подступиться с панибратством; и это уберегло нас от открытых насмешек, которым другие при схожих обстоятельствах могли бы подвергнуться.

Оставшись вдвоем и освободившись от этого докучного надзора, мы давали волю своим мыслям. Внезапность нашего нового доверия и быстрота, с которой мы уже определяли его исходы, приводили нас в смятение силой эмоций, стекавшихся в поисках слов и объяснений. У Астреи порой возникали дурные предчувствия, хотя она никогда не умела придать им определенную форму. Однажды она сказала мне: «Мы неправы, поддаваясь этому чувству. Вряд ли эта любовь принесет нам мир. Я говорю тебе это, потому что чувствую это — быть может, потому что знаю; но признаюсь, что неспособна рассуждать о вопросе, в котором мой разум и все мое существо находятся в подвешенном состоянии. Я говорю так просто потому, что должна так сказать, а не потому, что готова сама действовать или хотя бы советовать. Я подобна листу в буре и не могу управлять собой. Я покоряюсь непреодолимой силе, которая сорвала меня с твердой земли и лишила сил вновь обрести ее».

Мне показалось, что это оставляло мне лишь один путь, и я ответил: «Мы сами вынесли приговор нашей судьбе, Астрея, к добру или к худу. У нас не должно быть иного выбора, кроме как смириться с ним. Если ты не изменишь своей вере, моя — нерушима».

При этих словах она серьезно посмотрела на меня и ответила:

«Моя вера умрет вместе со мной. Она — часть моей жизни. Она возникла не за час, чтобы от нее так же легко было отказаться. Без нее жизнь стала бы невыносимой; с ней жизнь в любой форме уединения, лишений, изгнания заключает в себе все благословения, о каких я молю на земле. Не об этом или не из-за этого я говорила. Пойми меня правильно и не придавай моим словам иного смысла, кроме их прямого и обычного значения. Все, что мне нужно, все, что мне необходимо, — это твое общество; слышать, как ты говоришь, впитывать слова доброты и силы, слетающие с твоих уст, быть всегда рядом с тобой, ухаживать за тобой, утешать и облегчать твои страдания. Я была бы довольна привилегией видеть, что ты счастлив, даже не претендуя на высшую славу дарить тебе счастье. Такова моя нарда — способная на больший охват и более высокий полет, но счастливейшая в своей преданности. В любом качестве я буду служить тебе — и чувствовать, что рабство любви есть владычество!»

Характер Астреи был столь твердым и постоянным, окрашенным романтическим вдохновением, что все это поклонение было серьезным, искренним и исходило из глубины ее сердца через ее уста. Она имела в виду каждый слог, сказанный ею в истинном значении; и я чувствовал, что она готова исполнить его и вынести до конца. Она верила, что ради любви возможно любое стерпеть и что в силе своей верности она способна даже на чудеса стоицизма.

В течение многих месяцев наше общение, всегда столь искусно скрывавшее свои цели и толкования, продолжалось втайне. Мы стали необходимы друг другу; но, продолжая замыкаться в нашей тайне, мы не продвинулись к какому-либо определенному результату настолько, насколько неизбежно заставило бы нас решиться на это даже одно мгновение откровения перед людьми, среди которых мы находились. Внешне мы вели себя крайне благоразумно и едва ли отдавали себе отчет в том, с какой жадностью затаенная страсть пожирает наши сердца.

Карлик следовал за мной по пятам и крутился вокруг меня пуще прежнего. Но я научился терпеть его ради того, что он жил в одном доме с Астреей. Любой человек, постоянно находившийся в ее обществе и допущенный к кругу ее близких, был желанным гостем для меня — как для ревностного верующего желанны реликвии с алтаря святого, или как изгнаннику дорог лист, сорванный с дерева в родных местах. Было радостью даже при встрече с ним спросить об Астрее, получить повод произнести ее имя, или услышать, как о ней говорит он сам, или завести разговор о ней, или вспомнить все то, о чем мы прежде толковали вместе. Таковы ресурсы, уловки, хитрости и слабости любви!

VI

Однажды ночью мой неутомимый Мефистофель затащил меня в таверну. Он пребывал в бродяжническом настроении, и я потащил его прихоти.

«Ну же, сегодня мы увидим жизнь», — сказал он.

«Всецело за», — ответил я. Это было не совсем по моему вкусу, но мне показалось, что в его манере есть нечто необычное, и во мне проснулось любопытство узнать, к чему это приведет.

Мы вошли в шумное и ярко освещенное заведение. Множество гостей сидело за разными столиками, по-разному занимаясь убийством времени при минимально возможных затратах на раздумья. Карлик неспешно прошел по залу, шепнул что-то официанту и, поманив меня за собой, направился наверх в небольшую комнату, где мы оказались одни.

«Много жизни вы здесь не увидите», — заметил я, несколько удивленный тем, что он предпочел уединенную комнату оживленному салону, через который мы только что прошли.

«Мы можем сотворить собственную жизнь, — ответил он с саркастической усмешкой, — и вообразить за пять минут больше вещей, чем увидим или услышим внизу за целый месяц».

Мне это показалось весьма странным. Выглядело так, будто у него была какая-то скрытая цель; но я согласился с его мыслью и втайне радовался не столько избавлению от шума и гама ради покоя и тишины, сколько открывшейся ему возможности для свободной игры того настроения, которое, как я ясно видел, явно владело им.

Мы пили вволю — это было великим подспорьем для него, когда он предавался экстравагантному настроению, — быстро говорили о каком-то хаосе вещей, громко смеялись и в паузах странного пиршества то и дело погружались в молчание и отрешенность. В эти короткие и внезапные промежутки карлик развлекал себя вычерчиванием уродливых линий на столе, свесив над ними голову, словно мысли его витали где-то в другом месте, а к непонятной забаве пальцев он прибегал лишь для того, чтобы скрыть их.

Не знаю почему, но я чувствовал беспокойство и тревогу. Мой спутник казался мне человеком, который мысленно тужится разрешиться каким-то откровением, но не знает, как к нему подступиться. Он постоянно намекал на что-то, явно тревожившее его ум, однако продолжал уклоняться от собственной цели, словно ему претила задача, за которую он взялся. За все это время он ни разу не упомянул имени Астреи, и это обстоятельство дало мне дополнительный повод для подозрений.

Наконец, собрав всю свою энергию и упершись локтями в стол, с длинными, жилистыми руками, похожими на когти, которые тянулись вверх к его эльфийским волосам по обе стороны лица, в то время как его глаза, меча зловещие искры, были прикованы ко мне, чтобы оценить производимый его будущими словами эффект, он внезапно воскликнул:

«Ваши знаки внимания к Астрее замечены».

Тайна раскрылась. И что же в этом было в конце концов? Я был свободен в действиях, и Астрея тоже. С какой стати ему устраивать столько театрального пафоса из столь простого дела?

«Ну и что?» — воскликнул я, едва сдерживая улыбку, которую вызвало преувеличенное усердие его манеры.

«Ну и что? Вы признаете, что это так?»

«Признаю? С какой стати мне признавать это или отрицать? Никакого измена здесь нет; дама сама лучший судья — позвольте добавить, единственный судья — любых знаков внимания, которые я мог ей оказывать».

«Но я говорю вам, что это замечено — об этом говорят — это уже всеобщая тема для разговоров».

«Вот как! Всеобщая тема для разговоров! Что ж, я не возражаю, лишь бы мои доброжелательные друзья не говорили ничего оскорбительного и не задевали чувств дамы неподобающим использованием моего имени».

Он на мгновение замолчал и, понизив голос, продолжил:

«Вы никогда прежде об этом не говорили».

«А зачем? Меня никогда прежде об этом не спрашивали».

«Я ни о чем не спрашивал, — парировал он. — Я не просил вас признаваться. Вы сами во всем признались, бессознательно».

Я почувствовал, что карлик говорит вполне серьезно и что прежде чем закончить, он заставит меня отнестись к происходящему куда серьезнее, чем я предполагал поначалу. Я понял необходимость сразу показать ему, что не потерплю его вмешательства, и заговорил с ним более размеренным тоном, чем тот, которого придерживался до сих пор.

«Позвольте спросить, — потребовал я, — какой интерес вы проявляете к этому делу и по какому праву берете на себя роль дознавателя столь властным тоном?»

«По какому праву? — ответил он. — Мое право на это куда яснее, чем ваше право отказываться от объяснений. Вы встретили ее в доме моей матери — вы встречаете ее там. Она под нашей крышей, под нашей опекой и защитой. Это дает мне право. Неприятно вмешиваться подобным образом; но меня к этому обязывает мое положение, и я медлил в надежде, что вы сделаете это излишним».

«Зачем же вы надеялись на это? Зачем вам желать каких-либо объяснений на сей счет? Дама вольна в своих поступках: она под вашей крышей, это верно, но не под вашим контролем. То же самое могло случиться под любой другой крышей, и никто от этого не приобрел бы права вмешиваться в дело, касающееся исключительно ее одной. Вы ведь понимаете всю неуместность дальнейшего вмешательства вашего любопытства в это дело?»

«Вмешательства! — повторил он. — Контроля! Это те фразы, которыми вы меня попрекаете? Но, — снова понизив голос, добавил он, — вы правы, предполагая, что я исполнил свою обязанность, когда требую: с какой целью эти столь демонстративные знаки внимания оказываются Астрее?»

«Вы предъявляете необоснованное требование и получите на него подобающий ответ; и мой ответ таков: лишь Астрее одной я доверю свое исповедание, как вы это называете. Она достаточно взросла и умна, чтобы думать и действовать за себя; и я не соглашусь поступиться уважением к ее рассудку, допуская, будто она нуждается в арбитре — пожалуй, следует сказать, защитнике».

«Поберегитесь, — ответил он, внезапно воспламенившись до некоего безумия, — поберегитесь того, что вы говорите или делаете. Вы движетесь во тьме — вы ступаете по тлеющим углям».

«Вы мне угрожаете?» — спросил я.

«Нет, я вам не угрожаю. Взгляните на вашу руку и на мою — сравните свои мускулы с моим иссохшим и недоразвитым телом, — воскликнул он с выражением боли и горечи. — Я не угрожаю вам, но я предупреждаю вас — заметьте, я предупреждаю вас! Внемлите моему предупреждению, я прошу, я умоляю вас — нет, внемлите ему ради вашей жизни!»

Я не мог не восхититься сивиллическим величием его головы и раскинутых рук, когда он произносил эти странные слова. Его голос хрипел от какой-то бурлящей эмоции; и будь столь убогое создание способно воспринять сверхъестественное вдохновение, он мог бы в тот момент позировать для портрета одного из деформированных прорицателей в магической сказке.

«Правильно ли я вас понимаю? — сказал я. — Или вы просто разыгрываете передо мной очередную выходку? Ответьте мне прямо на один вопрос, и мне будет легче понять смысл вашей таинственной угрозы. Вы... но я знаю, что это абсурдно, я чувствую, что вопрос крайне нелеп, просто ваш ответ на него, пожалуй, расставит все по местам... вы любите Астрею? Поистине я не могу вообразить ничего, кроме подобного чувства, способного оправдать это неистовство».

«Люблю ее? Я люблю Астрею? Если и есть смертный, которого я ненавидел бы в глубине души, так это Астрея. Вы довольны?» — ответил он с выражением дьявольского удовлетворения на лице, словно был рад предлогу дать выход своей злобе.

«Ненавидите ее? — спокойно произнес я. — Это неразумно: впрочем, весь этот разговор неразумен. Я дал вам свой ответ; другого от меня вы не дождетесь. Так что спокойной ночи».

«Одно слово, — сказал он, выпрыгивая из кресла на середину комнаты. — Одно слово перед уходом. Я карлик — не заблуждайтесь на мой счет и не презирайте меня из-за этого. Я знаю свои недостатки в этом мире так же хорошо, как и вы; я так же отчетливо осознаю свои физические дефекты и изъяны, искривленный позвоночник и скупость природы во всем, когда она меня создала. Но у меня есть страсти, как и у других людей; и я преследую их, как другие люди, только, поскольку я лишен прямого и открытого пути, мне, пожалуй, приходится выбирать темные и кривые тропы. Быть может, мои страсти еще более бурны и опасны оттого, что они заперты в немощном теле и лишены выхода и средств, которыми обладают такие люди, как вы. Запомните! Больше не видеться с Астреей. Пусть ваша последняя встреча с ней станет последней навсегда. Больше не переступайте порог нашего дома; по крайней мере, этот запрет я имею право произнести. Но за себя самого, от своего лица и независимо от привилегии моей собственной крыши, я предупреждаю вас под вашу ответственность и под страхом смерти: никогда больше не смейте видеть Астрею».

«Вы сошли с ума? — воскликнул я. — Никогда больше не видеть Астрею? Бросить ее общество по вашему приказу! С какой стати вы предъявляете это чудовищное требование? Разве вы не чувствуете, до чего нелепо вмешиваться со скандалом в дело, которое не только вас не касается, но и затрагивает чувства, быть может, все будущее счастье человека, который, как вы только что демонстративно заявили, является объектом вашей ненависти?»

«Я не затеваю с вами ссоры, — ответил он. — Я не буду с вами ссориться. Я был бы поистине безумцем, если бы сделал это. Что? Идти наперекор вашей силе и мускулам? Нет-нет — я не собираюсь ломать с вами кости, но говорю вам еще раз: ваша судьба в моих руках. Я — ваша судьба, если хотите того. Вы можете попирать оракула ногами; но при всей вашей показухе и гордых претензиях, да еще с дамой в качестве триумфа на вашей стороне, вам не уйти от его пророчеств».

«Замечали вы или нет, — спросил я, сбитый с толку его речами и не до конца уверенный, что он в своем уме, — замечали вы или нет несколько месяцев назад те знаки внимания, на которые жалуетесь теперь впервые?»

«Замечал», — ответил он.

«И почему же вы не заговорили со мной об этом тогда?»

«Потому что время еще не созрело!»

«Созрело? Если в этих туманных намеках есть хоть какой-то смысл, почему вы не объяснитесь ради собственного блага, раз не можете верить, будто я стану терпеливо сносить ваши безумные угрозы? Снова спрашиваю вас: не вы ли сами поощряли эти ухаживания всеми доступными вам хитростями и внушениями?»

«Я».

«Разве не вы следили за ними с тревожным вниманием, изо дня в день подталкивали их и ликовали по поводу их развития, пока не убедились втайне, что и чувства Астреи, и мои оказались вовлечены безвозвратно?»

«Да — да — да!» — взревел карлик.

«Разве не вы сами породили этот результат? Разве не вы добивались его, подстегивали, раздували пламя до предела и даже гордились тем костром, который так искусно взлелеяли?»

«Да — да — да!» — провизжал он, и казалось, что все его тело участвует в терзавшем его безумии.

«Монстр! — крикнул я. — Непостижимый дьявол! Чего же ты тогда хочешь? Какова твоя цель — являться сюда со своими проклятиями между нами?»

«Вы никогда не узнаете этого, — ответил он, — разве что будете сожалеть об этом до последнего часа вашей жизни. Вам не узнать этого, если только вы не пойдете наперекор моей воле. Я властен сделать вас несчастными навсегда, сгубить и уничтожить вас. И если вы отнесетесь к моему предупреждению с презрением, я непременно исполню это, безжалостно, без колебаний и без раскаяния. Шут, который так много сделал для вашего развлечения и предоставил столь восхитительную тему для ваших тайных и трусливых насмешек, пустит в ход стрелу куда более сурового свойства тогда, когда вы меньше всего этого ожидаете и будете чувствовать себя в наибольшей безопасности. Запомните мои слова, заручитесь ими как следует. Это не слова ярости или мимолетной страсти: помните о них, проявите благоразумие и позаботьтесь о своей безопасности. Не появляйтесь перед Астреей. На этом я покидаю вас. Наша следующая встреча должна произойти по вашей воле».

Я остался один. Подавленный и устрашенный демоническими проклятиями несчастного существа, к которому до сих пор испытывал столь глубокое презрение, я не знал, что и думать или как поступить. Он принял новый облик, еще более удивительный, чем все те, что он примерял до сих пор за время своих необычных представлений. Присущие ему шутливость и хмельное безрассудство внезапно исчезли, не оставив и следа. Даже фигура его, пока он говорил, казалось, вздымалась от новой жизни и раздавалась в неестественных пропорциях. Я был озадачен до крайности; не потому, что злоба демона могла устрашить меня и заставить отказаться от моих намерений, а потому, что его побуждения были настолько непроницаемы, что не позволяли уловить ни единой нити, с помощью которой я мог бы раскрыть злой умысел, таившийся на самом дне.

Это были не махинации и не месть разочарованного поклонника. Он никогда не мог даже надеяться на расположение Астреи и сам заявлял о своем отвращении к ней. Она ничего не знала обо всей этой браваде вокруг ее персоны и была бы еще больше возмущена, услышав о ней, чем я — перенося это. Поэтому я решил не оскорблять ее откровением об этом. К счастью, я договорился встретиться с ней наедине на следующий день. Эта встреча должна была решить все. Быть может, она пролила бы некоторый свет на то, что казалось мне сейчас глубокой тайной. Во всяком случае, мой путь был ясен. В сложившихся обстоятельствах я чувствовал, что передо мной лежит лишь одна альтернатива.

VII.

Мое решение было принято, как мне казалось, с полным спокойствием. Я пытался убедить себя, что нисколько не встревожен и не взволнован только что пережитой сценой; однако в глубине души я сознавал смутный страх, который тщетно старался подавить. Вызов, который карлик так дерзко бросил мне, контраст, который он провел между своим иссохшим телом и моими физическими преимуществами, и сатанинская гордость, с которой он возвышался над своими уродствами, давали мне немало повода для беспокойства, хотя я не мог проанализировать природу охватившего меня страха. Всю ночь я предавался самым диким догадкам относительно необъяснимого поведения и замыслов моего заклятого врага; но с наступлением утра эта давящая череда размышлений уступила место более приятным мыслям, подобно тому как жуткие образы ночного кошмара рассеиваются перед лицом наступающего дня.

Перспектива встречи с Астреей исключала все прочие соображения. Подобно тому как препятствия на пути течения лишь служат усилению его напора, противдействие, оказанное мне карликом, придало дополнительный импульс моим чувствам. Самая публичность, которую привлекли наши отношения, изменила их характер. Было уже невозможно предаваться романтическим мечтам, тайным взглядам и украдкой брошенным беседам, которыми мы до сих пор батали наше воображение; необходимо было действовать. Я чувствовал ответственность, которая тем самым возлагалась на меня, и признаюсь, что был скорее признателен моему гнусному Мефистофелю, нежели сердился на него за то, что он, так сказать, привел все мои своенравные восторги к столь незамедлительному и решительному завершению. Что же касается его анафем и предупреждений, то я расценивал их как балаган навыворот, переходящий в гротеск. Короче говоря, я был слишком поглощен предстоящим свиданием и слишком опьянен созерцанием того результата, к которому оно неизбежно вело, чтобы думать о том исчадии тьмы и его нелепых громогласных проклятиях. Астрея целиком завладела моим разумом и сердцем, не оставив места для моего мучителя.

Мне показалось, что в это утро она выглядела необыкновенно счастливой; но не столь счастливой, как я, не столь взволнованной и смятенной от счастья. Она была совершенно спокойна, и было очевидно, что в промежутке ничего не произошло, что могло бы пробудить подозрение насчет того, что случилось между мной и карликом. Она сразу заметила произошедшую во мне перемену.

— Вы сегодня удивительно в ударе, — произнесла она, — но эта бьющая через край жизнерадостность вам не совсем свойственна.

— В ударе? Я за собой этого не замечаю.

— Тем хуже, — ответила она; затем, положив руку мне на плечо и пристально глядя на меня, добавила: — С тех пор как мы виделись, что-то произошло. Что именно? Было бы неправильно, да к тому же и бесполезно, делать вид, будто этого нет.

Я порой замечал в Астрее нотку торжественности, которая ложилась на ее лицо словно тень, вновь медленно отступая перед ее привычным, но всегда сдержанным сиянием; и время мне казалось, будто я улавливаю в ее глазах внезапную и краткую строгость, создававшую впечатление, что их сосредоточенными лучами она допытывается сокровенных мыслей того, на кого они были устремлены. Таковы были некоторые внешние проявления той загадочности ее натуры, которую мне так и не удалось постичь. В этот раз в ее взгляде, казалось, скопился целый мир скрытых сомнений и подозрений. Казалось, будто в этом единственном взгляде она прочла все происшествие, о котором я, дабы не травмировать ее чувства, так не хотел рассказывать.

— Что, по-вашему, Астрея, — поинтересовался я, — могло произойти с тех пор, как мы виделись?

— Вы не со мной откровенны, — возразила она. — Я задаю вам вопрос, а вы отвечаете мне вопросом на вопрос. Если ничего не произошло, вы можете легко меня успокоить; если же дело обстоит иначе и вы молчите, мне придется делать собственные выводы.

— Какие бы вы выводы ни делали, Астрея, я знаю: вы слишком твердо полагаетесь на мою верность и преданность, чтобы не верить, будто мною движут самые чистые побуждения. Разве я не всегда был с вами искренен и прям?

— Всегда.

— Разве вы не уверены безоговорочно в неизменности моей любви?

— Если бы это было не так, разве стояла бы я здесь сейчас, допытываясь у вас, или разве возникла бы необходимость в подобного рода расспросах между нами? Уверенность! Почему я столь чувствительна к малейшим колебаниям тона и манеры, которые замечаю в вас, и откуда черпаю интуитивное понимание их смысла? Любовь должна обладать уверенностью! Но у нее есть и инстинкты. Я чувствую, что что-то произошло — я уверена в этом, — но я не буду больше допытываться у вас. Быть может, для вашего или моего счастья вовсе не нужно, чтобы я стремилась это узнать.

— Астрея, — страстно воскликнул я, — нет ничего такого, что я стал бы скрывать от вас и что, по моему мнению, вы должны знать или от чего ваше знание сделало бы вас счастливее; и если я в чем-то от вас таюсь, то лишь ради вас самих, и вы должны приписать это нежности моего чувства к вам.

— Ради... меня? — повторила она с легким испугом и любопытством на лице.

— А теперь выслушайте меня; я хочу сказать вам кое-что, что имеет для нас обоих куда большую важность, чем все эти ваши мудрые, исполненные любви догадки. Возьмите меня под руку, и давайте пройдемся в Парк.

Мы находились неподалеку от одной из оград Риджентс-парка; и когда мы добрались до более уединенного места, я продолжил:

— Прежде всего, я хотел бы узнать ваше собственное непредвзятое мнение о ваших друзьях, у которых вы живете. Не заметили ли вы каких-либо перемен в их отношении к вам?

— Перемен? Никаких.

— Как вы думаете — я имею в виду из всего того, что вы сами заметили, — следили ли они за нашими поступками или проявляли излишнее любопытство к нашим делам?

Она вопросительно посмотрела на меня и замялась.

— Полагаю, было бы невозможно находиться рядом с ними и избежать их насмешек, как бы мы ни поступали. Но помимо такого рода праздной критики, которую они без разбора расточают всем подряд, я ничего не заметила. Почему вы спрашиваете?

— Потому что у меня есть основания полагать, будто мои знаки внимания к вам привлекли куда больше внимания, чем кто-либо из нас предполагал; и что, по сути, они отпустили в наш адрес такие замечания, которые больше не оставляют наш дальнейший путь во власти нашего времени или выбора.

— У вас есть основания так полагать?

— Самые наилучшие основания.

— Кто ваш источник?

— Разве вы не примете мой собственный авторитет без дальнейших расспросов?

— Нет. Сейчас не время отступаться из-за ложной деликатности по отношению ко мне или ошибочного уважения к чужому доверию. Остерегайтесь такого доверия, если оно вообще существует. Оно сулит не мир вам или мне, а стремление ввергнуть нас обоих в бездну, где нам суждено погибнуть. Я должна знать все. Я имею на это право. Если ваша любовь хотя бы на сотую долю так же сильна, преданна и готова к самопожертвованию, как моя, вы окажете мне полное и безоговорочное доверие.

— И я оказываю его. Вы узнаете все; но я должен взять с вас торжественное обещание, прежде чем поведаю, как именно и каким образом мне была сообщена эта информация. Я не могу предвидеть, как это повлияет на ваши чувства или заденет их; и если я уступаю вашей просьбе вопреки собственному суждению, вы обязаны дать слово, каковы бы ни были последствия, предоставить мне публичное право защищать вас от дальнейшей злобы — я не могу подобрать более мягкого термина — ваших и моих врагов.

Она была глубоко задета этой просьбой, произнесенной столь тихим и дрожащим голосом, столь отягощенным болезненной серьезностью, что из нее она, казалось, вынесла окончательное убеждение: от ее ответа зависит будущее счастье или несчастье наших жизней. Со своей стороны, признаюсь, последовавшая за этим пауза, во время которой она почти бессознательно повторяла про себя: «Каковы бы ни были последствия!», была для меня невыразимо мучительной. Казалось, некая зловещая сила действовала с тем, чтобы погубить нас обоих; и даже близкая перспектива нашего союза была недостаточна, чтобы унять внушаемый ею ужас, в причины и истоки которого я теперь, как мне стало казаться, проникал яснее, чем подозревал ранее. Но я был охвачен бурной страстью, которая не позволяла мне разбираться в возникающих на пути трудностях. В чем крылся источник ее страха, я не знал; мой же проистекал лишь из опасения потерять ее; и ради того, чтобы удержать ее в тот момент — выглядевшую в охватившем ее волнении, придававшем дивный блеск ее глазам, прекраснее, чем когда-либо, — я с радостью пожертвовал бы всем остальным на свете. Далеко не стремясь к тому, чтобы прояснить причину ее страхов и колебаний, я пребывал в сильнейшей тревоге, как бы она не пустилась в объяснения, способные отсрочить осуществление моих желаний. Я жаждал лишь утвердительного ответа на мою просьбу, который, несмотря ни на что, сделал бы ее моей навсегда.

Она высвободилась из-под моей руки и молча отошла в сторону. Это движение и проявившаяся в нем паника наполнили меня тревогой.

— Астрея, вы не ответили на мой вопрос. Какова причина вашего молчания?

— Каковы бы ни были последствия! — повторила она. — Я не подумала об этом, но мне следовало это сделать. Я должна была подумать об этом раньше — я и думала; но какой в том толк, пока я позволяла себе предаваться мечте, которую эта мысль должна была рассеять?

— Вы говорите на непонятном мне языке; но сейчас нет времени для объяснений. Мы должны решить, Астрея, прямо сейчас — на сегодняшний день и навсегда. Я прошу лишь вашего однозначного слова. Давайте отложим объяснения на потом.

— Вы говорите так, не ведая, что вас ожидает. Я чувствую, что не должна давать никаких обещаний до тех пор, пока... — и она снова замялась.

— Если я готов принять твое слово со всеми вытекающими последствиями и отплатить за него преданностью всей своей жизни, почему же, любимая Астрея, ты колеблешься? Пусть ответственность падет на меня — об этом поговорим в другой раз. Сейчас дорог каждый час, и ты поймешь, почему я так нетерпеливо тороплю тебя, когда я скажу, что больше никогда не смогу войти в дом, где ты сейчас живешь.

— Я знала это. Я ясно видела это с самого первого произнесенного вами слова. Это открылось мне в самом тоне вашего голоса. А теперь выслушайте меня терпеливо. Ваш покой, ваша честь, все чувства, которые питают уважение и счастье в жизни, поставлены на карту в это мгновение.

Решительность в ее манере не оставляла мне выбора, кроме как слушать.

— Готовы ли вы рискнуть всеми остальными узами, обязательствами и перспективами ради осуществления этой единственной цели? Поставить на кон друзей, мнение окружающих, весь мир — быть может, даже пожертвовать ими ради любви, которая выросла между нами и которая во благо или во зло должна сегодня соединить нас либо разлучить на оставшуюся жизнь?

— Что за вопрос вы мне задаете! «Мир!» — да он превратится в пепел без вас. Поверь мне, Астрея, если бы пришлось выбирать между могилой и единственным словом, которое нас разлучит, я бы умер, но не произнес его. Я не знаю, что подразумевает твой вопрос — и не стремлюсь знать; я предпочту оставаться в неведении, чтобы тем нагляднее доказать тебе всю глубину моего доверия и преданности, которым довольно простого слова, делающего тебя моей. Это по крайней мере в твоей власти; за остальное позволь мне отвечать самому.

— Хорошо подумайте над тем, что говорите. Достаточно ли сильна ваша любовь, чтобы вынести те опасности, на которые я указала? Загляните в свою собственную природу — загляните в свою гордость, в свою чувствительность к пренебрежению и порицанию, в ваше обостренное чувство собственного достоинства. Я видела, как тяжело вы переносите легкие оскорбления — верите ли вы, что ваша любовь позволит вам вынести великие: презрение, поношение, быть может, бесчестье? Подумайте, подумайте и тщательно взвесьте свое решение.

— Астрея, вы подвергаете меня пытке. У меня нет другого ответа. Ради вас и вашей чести, будь что будет, я готов рискнуть всем!

— Ради меня и моей чести, если понадобится, отречься от мира? Покинуть друзей и близких? Посвятить себя в уединении той, которая в уединении была бы счастлива найти весь свой мир в вас? Сделать это без ропота, не оглядываясь с болью и раскаянием на принесенные жертвы, без сожалений или упреков? Женщина на это способна. Так ли уж наверняка найдется мужчина, способный выдержать подобные испытания?

— Если эти жертвы неизбежны для нас, мы принесем их вместе. Никому из нас не в чем будет упрекнуть другого. А что до уединения, о котором вы говорите, мое сердце тоскует по нему. Именно в этом уединении мы сможем полнее понять и развить ту глубокую преданность, что привела нас сюда. Я сыт по горло этим миром — утомлен и пресыщен им, и жажду покоя, освятить который способны только вы. Это не будет жертвой — покинуть мир ради вас. Жертва, моя Астрея? Это станет венцом счастья моей жизни!

— И вы уверены, что можете положиться на твердость своего решения? Я спрашиваю об этом не ради себя — ибо знаю саму себя, то, что способна вынести и пережить, — а ради вас.

— Я торжественно и окончательно отвечаю: никакая земная сила не способна поколебать мое решение.

— Тогда, — произнесла Астрея, вкладывая свою руку в мою и говоря серьезным, полным эмоций голосом: — Я твоя навсегда. Отныне я не принадлежу никому другому — здесь, перед лицом Небес, я даю тебе свое слово и считаю этот союз столь же нерушимым, как если бы в эту минуту он был заключен у алтаря.

Я был упоен искренностью этих слов и, покрывая ее руку поцелуями, воскликнул...

— И я скрепляю его, Астрея, моя собственная Астрея, всем своим сердцем. Теперь кто нас разлучит? Мы — одно целое, и никакая человеческая сила не сможет нас разъединить.

Затем я рассказал ей о событиях предыдущего вечера. Она выслушала меня от начала до конца с неожиданным для меня спокойствием. Я ожидал, что экстраординарное поведение карлика вызовет у нее негодование; но она, казалось, знала его лучше меня, и хотя я замечал, как на ее щеки порой набегал густой румянец, сменяясь внезапной бледностью, рассказ о его загадочных угрозах не производил на нее и половины того впечатления, какое произвел на меня.

— Мы поговорим об этом в другой раз, — заметила она; — сейчас мы должны думать о себе. Я знаю его характер — знаю, на какую демоническую месть он способен; и ради нашей собственной безопасности мы должны избегать его.

— Месть! — эхом отозвался я. Это слово, слетевшее с уст Астреи, прозвучало для меня странно.

— Я уеду из дома завтра; но, ради вас же, я не буду поддерживать с вами связь, пока не окажусь вне досягаемости для него. Удостоверившись в этом, я напишу вам, и вы приедете ко мне. Это единственный шаг, который я беру на себя по собственной воле, и я делаю это ради обеспечения нашей общей безопасности. С этого часа я буду всецело руководствоваться вашими указаниями.

Я предпочел бы иной путь и хотел объявить о своих правах открыто. Моя гордость, уязвленная дерзкими выпадами карлика, требовала более публичного подтверждения ее и моей независимости; а это тайное бегство и необходимость соблюдать подобную осторожность в собственных действиях казались столь похожими на страх и уклонение от борьбы, что я подчинился этому весьма неохотно. Сама мысль о сокрытии и тайне тяготила меня, и даже сейчас, когда мое счастье было на пороге осуществления, это вызывало во мне трепет беспокойства, бросавший тягостную тень на будущее. Однако у Астреи, очевидно, были веские причины настаивать на конфиденциальности, и я слишком дорожил приближением нашего союза, чтобы воздвигать новые препятствия на пути к его осуществлению.

Мы расстались в Парке, так как Астрея не пожелала позволить мне провожать ее дальше, опасаясь, что нас увидят вместе. Этот пустячный инцидент, каким бы незначительным он ни был, усилил нервное раздражение и чувство унижения от необходимости вести себя так, будто мы чего-то боимся; к тому же я никак не мог взять в толк, почему она так страшится того, что ее увидят гуляющей со мной наедине, зная, что через несколько дней мы будем неразрывно связаны. И все же я покорился ее воле. Страсть своенравна и неразумна, она находит извращенное удовольствие в том, чтобы закрывать глаза и стремглав нестись навстречу опасности. Я заглушил досаду в предвкушении грядущей радости, которая станет достаточной победой над бессильной ненавистью Мефистофеля.

VIII.

Весь следующий день я в тревожном ожидании провел в надежде услышать весть от Астреи. Вечер пришел и миновал, но никаких вестей не было. Когда прошел последний час почтовой доставки и всякая надежда на письмо угасла, я рискнул выйти на улицы в надежде уловить какие-то признаки ее передвижения у стен ее дома. Шторы в окнах гостиной были опущены, как обычно, а внутри наблюдалось какое-то необычное буйство огней, словно там происходило какое-то волнение. Я мог разглядеть огромные бесформенные тени людей, сновавших по комнате в великой суете и возбуждении; и мне казалось по частоте и хаотичности их движений, что привычный состав семьи пополнился новыми лицами. Это собрание, чем бы оно ни было, не носило праздничного характера; а постоянное метание из стороны в сторону и неистовое мелькание длинных силуэтов голов и рук на фоне штор напоминали сцену яростной домашней ссоры, в которой вовсю кипели разгневанные страсти. Я едва понимал, какие выводы можно сделать из этой бессвязной пантомимы. Либо Астрея находилась там, в эпицентре бурной перепалки, либо она покинула дом, и они яростно спорили о причинах ее отъезда.

После того как я некоторое время наблюдал за этой непонятной фантасмагорией и тщетно пытался уловить ее смысл, парадная дверь отворилась, и в мимолетной вспышке света, выхватившей улицу, я увидел выходящего карлика, закутанного до ушей в плащ. Он на мгновение замер на тротуаре и, поправив плащ на лице и надвинув шляпу на глаза, быстрым шагом направился в противоположную от той стороны улицы сторону, где стоял я. Признаюсь, мне было стыдно за шпионаж, которым я занимался, и хотя я следовал за своим ртутным демоном на безопасном расстоянии с единственной целью выследить его логово, где бы оно ни находилось, мне вовсе не нравилась роль, навязанная мне своего рода роком. Но я отчасти примирился с ней благодаря тайному убеждению, что этот отвратительный маленький демон и сам отправился в столь же неприглядную экспедицию, что я вскоре и выяснил по тем бесконечным усилиям, с какими он избегал посторонних глаз.

Вместо того чтобы держаться публичных улиц, он шмыгал по многочисленным темным переулкам и закоулкам, и однажды с немалым трудом я преследовал его сквозь неприглядные глубины разбросанного конюшенного двора, где он петлял туда-сюда с такой стремительностью, что удерживаться у него на хвосте, не выдавая себя, было делом непростым. Два-три раза я едва не терял его из виду; и лишь когда он вынырнул из мрачного прохода, о существовании которого до той минуты не подозревал, на улицу, где жил я, у меня появилось хоть какое-то подозрение относительно того, куда он держит путь. Вскоре стало очевидным, что его цель имеет какое-то отношение ко мне, ибо, стоило ему оказаться на улице, как он нырнул в глубокую нишу парадной двери, где простоял добрых десять минут, сгорбившись и застыв на месте, глядя на мои окна, находившиеся прямо напротив него.

К счастью, я смог проследить за его движениями, оставшись незамеченным, так как скрывался в тени прохода, откуда он только что вышел.

Окна моих покоев были темны, и я полагаю, он решил, что меня нет дома; под влиянием этого впечатления он, без сомнения, перешел через дорогу и украдкой постучал в дверь — так стучат те, кто не желает привлекать внимание обитателей, а лишь хочет подать знак слугам. Меня охватил сильный порыв броситься на него внезапно, предстать перед ним при открытии двери и посрамить на месте; но я вспомнил, как настойчиво Астрея убеждала меня в благоразумии избегать его встреч, и сдержался. Осторожно шагнув в дверной проем, я продолжил следить за его дальнейшими действиями.

Дверь открыла служанка, и мой карлик, закутавшись по самые глаза в плащ так, что разглядеть его черты было невозможно, судя по всему, завел с ней конфиденциальную беседу. Мне показалось, что она длилась долго; но мое нетерпение, несомненно, преувеличило ее продолжительность. Наконец она подошла к концу, и он, наспех кивнув служанке, которая смотрела ему вслед — как мне показалось, с большим любопытством и изумлением, — сорвался с места и заскользил по улице с той же летучей скоростью, с какой появился здесь. Что он явился в мой дом за какими-то сведениями обо мне, было очевидно; в этом вопросе я убедился окончательно, и это открытие лишь усилило мое стремление выяснить, что он намерен предпринять дальше.

Пока он мчался вперед, я не мог не восхищаться его удивительной ловкостью. В его обычной манере ходить сквозил некий апломб, какой часто наблюдается у невысоких, живых мужчин, которые выступают и раскачиваются на улицах так, будто весь этот огромный шар является их частной собственностью; но на сей раз это движение превратилось в стремительный и бурный полет метеора. Он выстреливал из одного угла улицы в другой почти на манер блуждающего огонька, и уследить за его траекторией и следовать за ним было почти столь же трудно. Неотступно следуя по его пятам, я был немало уязвлен, обнаружив в конце концов, что все предпринятые усилия ни к чему не привели. Выбрав другой, но гораздо более короткий маршрут, уродливое создание вернулось в свой дом. Огни в гостиной уже погасли, и окна, вплоть до мансардных, были погружены во тьму. Домочадцы, судя по всему, отправились спать; ибо карлик, наспех отперев дверь английским ключом, исчез из поля моего зрения почти одновременно с тем, как поднялся по ступеням. Я побродил еще немного неподалеку, а затем медленно вернулся домой, поздравляя себя с тем, что разоблачил его зловещую вылазку, и изнывая от нетерпения узнать суть его беседы со служанкой.

Когда я допросил ее по этому поводу, она выказала легкий испуг и нерешительность, но в конце концов выложила мне все, что произошло. Странный джентльмен, которого она никогда прежде не видела и который настолько тщательно скрывал свои черты лица, что она не смогла бы опознать его вновь, задал ей множество вопросов о моих передвижениях и особенно о том, не выходил ли я куда-нибудь в течение дня. Он казался удивленным, узнав, что я только что покинул дом, и пожелал выяснить, ожидаюсь ли я обратно этой ночью и не собираюсь ли я уехать из города. Так совпало, что я провел все утро, упаковывая дорожную сумку и портплед, дабы иметь возможность явиться по первому требованию Астреи в любую минуту; и служанка, чье недоверие пробудила настойчивая манера вопрошающего, попыталась уклониться от его расспросов о моих приготовлениях к отъезду, но его превосходящая сноровка в конце концов вытянула из нее правду. Получив этот красноречивый ключ к моим намерениям, он внезапно пожелал ей спокойной ночи и исчез. Девушка была так напугана его таинственным видом и резкими расспросами, что, полагаю, она вообразила, будто я собираюсь драться на дуэли; как раз в то время гремела роковая дуэль, ставшая темой для общих разговоров, что, надо полагать, и подбросило эту проницательную догадку в ее голову.

«Предупрежден — значит вооружен», гласит старая пословица. Теперь я был прекрасно осведомлен о том, что карлик сидит у меня на хвосте, и в качестве простой меры предосторожности — при всем моем неведении относительно интриг, которых мне следовало опасаться, — решил, что любые шаги, которые придется предпринять, должны осуществляться в строжайшем секрете.

На следующее утро пришло письмо от Астреи. Никакой язык не в силах в полной мере описать волнение, с которым я вскрывал конверт. Мне казалось, будто в этом вложении заключена моя судьба — так оно и было!

Оно состояло всего из одной строки, наспех нацарапанной на огромном листе бумаги, наверху которого был указан загородный адрес, написанный чужой рукой, а ниже следовали следующие слова, выведенные рукой Астреи:

«Я здесь: приезжай ко мне скорее. — А.»

Уверенность в том, что Астрея покинула Лондон, о которой свидетельствовала эта короткая записка, избавила меня по крайней мере от одного источника тревоги; и все, что теперь оставалось, — это подчиниться ее воле и без промедления присоединиться к ней в ее укрытии. Признаюсь, покидая свои покои, я чувствовал себя почти как преступник. Будучи убежден, что карлик, однажды взявшийся шпионить за моими действиями, не остановится ни перед чем, чтобы выследить меня вне города, я решил оставить о себе такие сведения, которые надежно собьют его с толку. Соответственно, я сообщил обитателям дома, что отправляюсь в Бакингемшир на два дня; и поскольку это направление было почти противоположно тому маршруту, которым я собирался следовать на самом деле — ведь пункт моего назначения лежал среди лесистых долин Кента, — я надеялся запутать его с самого старта. Мои сборы завершились быстро, и, бросив беглый взгляд на улицу, прежде чем решиться выйти, я вскочил в кабриолет и укатил.

Незаметные ступени, с помощью которых люди в погоне за страстными целями позволяют себе впадать в самообман, против которого в более спокойные минуты восстали бы их разум и честность, могли бы навести на полезный ряд размышлений в данной точке моего повествования. Но мораль и без того достаточно очевидна и не требует официального оглашения. Замечу лишь, что мои размышления в почтовой карете, везшей меня к Астреє, сводились главным образом к самоуничижению, которое я ощущал, размышляя над тайной, в которую шаг за шагом оказался вплетен, и над тем оттенком виновности, который, в моих собственных глазах, словно бы доказывало мое старательное уклонение от встреч с карликом. Люди, действующие открыто, никогда не имеют причин испытывать страх перед другими и могут смело смотреть миру в лицо. Лишь те, кто пускается в поступки, не выносящие дневного света, прибегают к уловкам и сокрытиям, терзаясь предчувствиями. Моя дилемма была своеобразной. Не было ничего из содеянного мной, что имело бы малейшие основания скрывать или повод для тревоги; тем не менее я принимал столь же осторожные меры во избежание огласки, словно бежал от правосудия, и все это время меня преследовал призрачный страх, происхождение которого я не мог объяснить никакими разумными причинами.

В сумерках вечера я с глубоким счастьем достиг места назначения, и всякая тревога потонула в забвении под звуки тех интонаций, что всегда проникали прямо в мое сердце. Прошлое и будущее одинаково растворились в сладости общения с Астреей, и я чувствовал: если мне и требовалось оправдание для тех странных обстоятельств, в которых я очутился, я сполна находил его в преданности столь удивительной женщины. Сама опасность — если это была опасность, с которой я еще толком не познакомился, — тревога, утаивание, бегство, через которые мы прошли ради обеспечения нашего союза, лишь усилили восторг, с которым мы теперь встретились, дабы уже никогда больше не расставаться.

В тот вечер я рассказал ей о том, что произошло минувшей ночью, а она поведала мне, каким образом ей удалось ускользнуть из дома карлика; ибо, вопреки хладнокровию, с которым она описывала этот инцидент, он больше походил на побег, нежели на отъезд. Фактически она покинула дом утром пешком и должна была, как обычно, вернуться к ланчу после прогулки. Но ланч миновал, а от нее не было никаких вестей; в час же обеда краткая записка по почте возвестила о ее отъезде, объясняя его внезапность необходимостью срочной поездки в провинцию. Это, без сомнения, и было тем предметом, который столь бурно обсуждали сердитые тени на шторах накануне вечером. Столь вопиющее попрание этикета огорчило бы меня всерьез, если бы оно произошло при любых иных обстоятельствах или было направлено против кого-то другого, а не членов этой эксцентричной семьи. Но мы отлично знали их; знали, насколько они непохожи на остальной мир и сколь незначительное впечатление простое нарушение приличий произведет на них по сравнению с тем малциозным любопытством, которое оно пробудит! По своим привычкам и образу мыслей они походили на богемцев и сами настолько привыкли попирать устоявшиеся порядки, что самые экстраординарные нарушения не могли застать их врасплох или сильно поразить. Это соображение примирило меня с поступком, который при иных обстоятельствах неминуемо стал бы для меня источником сожалений из-за самой Астреи; к тому же я был отнюдь не прочь принять такую жертву ее независимостью как дополнительное доказательство ее привязанности.

Но в чем же крылась причина всех этих уловок и ухищрений? Мне предстояло узнать это на следующий день. Я видел, что Астрея томится под бременем уныния, вполне естественного для ее необычного положения, и терпеливо ждал, когда она сама сочтет нужным сделать разоблачения, к которым я теперь уже готовился с нервным трепетом.

Дом, в котором я застал ее, утопал в листве уединенной долины. Это была коттеджная постройка, обвитая ползучими растениями, свешивавшимися прямо в окна и наполнявшими комнаты ароматом; принадлежала она людям скромного звания, знавшим Астрею с младенчества и преданным ее интересам. Под сенью их крыши она была в безопасности. Место это отличалось необычайной живописностью в миниатюрном масштабе — зеленая лощина, где окружающие высоты образовывали разнообразные формы, и взор, на чем бы ни останавливался, неизменно ловил какую-нибудь красоту. Бурный небольшой ручей срывался из пасти оврага, образовывавшего подобие перспективы на одном из краев, и, шумно бурля через лесистые глубины долины, низвергался в воздухе над группой искусственных скал у подножия крошечной лужайки. Темные деревья заполняли просветы между холмами, а дерн у их корней был усыпан пучками полевых цветов, словно сад. Воду перекидывал деревенский мостик, а изящные ивы окунали свои пряди в брызги. Водные растения цеплялись за скалы, паразитные усики карабкались по древнему дереву; и во всем облике сцены сквозило такое ощущение уединения и покоя, которое делало ее самым подходящим на земле укрытием для взращивания новой жизни в любви двух пылких сердец, подобных нашим.

С каким нетерпением я ждал следующего дня, когда мы с Астреей, избавившись от чужих глаз, сможем бродить по этим уединенным тропинкам! Наконец он наступил, а вместе с ним принес и мой рок!

(Продолжение следует.)

ИСТОРИЯ СЕРЕБРЯНОГО ГОЛОСА И ЕЕ СЕСТРЫ ЗОЭ.

Феномены памяти представляют собой любопытные объекты для изучения. Мне часто думалось, что определенный круг идей и наблюдений можно было бы расположить в виде упорядоченной, связанной цепи, одно звено которой вытягивало бы на свет все остальные, сколь бы глубоко они ни залегали в разуме. Однако опыт учит меня, что это вовсе не так. Во время моего пребывания на Востоке, хотя я аккуратно вел дневник всего, что казалось интересным в тот момент, до моего сведения дошло множество обстоятельств, которые я не записал; и когда я пытался припомнить их, многие упрямо отказывались появляться по первому требованию. Но порой, когда я меньше всего этого жду, я внезапно обнаруживаю, что неодолимо переношусь в старые времена. Образы, поблекшие вдали, мысли, казалось бы, растворившиеся в ничто, сцены и впечатления, которые я тщетно пытался оживить, неотступно навязываются моему вниманию. Как правило, нежданные гости желанны; очаг становится от них ярче и веселее, а их присутствие посылает теплую волну сквозь эту северную атмосферу, позволяющую осени незаметно подкрасться.

Прошлой ночью мне мешало уснуть постоянное возвращение в моих грезах имени госпожи Серебряный Голос. Я успел забыть о ее существовании, как человек склонен забывать о прекрасном среди материальных забот этой жизни. Позвольте мне попытаться рассказать ее историю так же просто, как ее поведали мне.

Но сперва о том, как мне довелось ее увидеть — ибо я удостоился этой привилегии. Это было зимним вечером, когда после затяжной болезни я прогуливался по крыше особняка дворцового типа в Каире. Солнце уже село для меня; оно опустилось за бесконечное море домов. Но я все еще мог видеть, как оно сияет на лесу минаретов, поднимавшихся сквозь влажный, благоухающий воздух, и на огромном куполе мечети, ныне возвышающейся над цитаделью. Террасная крыша, на которой я находился, хоть издали и обозревалась с гораздо более высоких зданий, располагалась высоко над близлежащими скромными жилищами, так что я мог смотреть вниз и наблюдать за действиями моих соседей, весьма разнообразных по расе и костюмам: турок и мальтийцев, арабов и греков, армян и коптов — не говоря уже о «несушках и евреях», которых мой слуга, принесший мне трубку, добавил к этому перечислению.

Я провел некоторое время, разглядывая телодвижения этих различных персонажей, которые все высыпали на свои террасы, чтобы насладиться вечерним воздухом; и хотя я не заметил ничего особо примечательного, чего-то такого, что обязательно стоило бы занести в дневник, я был достаточно увлечен, чтобы не заметить бега времени и позволить полной темноте окутать меня, пока я все еще опирался на парапет. Внезапно мои созерцания прервались обрывком странной песни, исполненной самым чудесным из всех слышанных мной когда-либо нежных голосов. Я вздрогнул, не столько как виновный, сколько пораженный, словно пронзенный почти болезненной стрелой наслаждения. Голос взмыл в ночном воздухе, пока вопреки своей божественной прелести не превратился почти в крик скорби, после чего смолк, оставив трепет, бежавший по моему телу и постепенно, казалось, сжавшийся обратно к сердцу, где и замер в чувстве смешанной радости и боли. Быть может, состояние моего здоровья делало меня особенно восприимчивым к сильным эмоциям: боюсь, я даже заплакал. Впрочем, темнота уберегла эту слабость от свидетелей в лице Али, пришедшего возвестить, что мой обед готов. Я спустился по винтовой лестнице в просторный одинокий зал, где обычно трапезничал в одиночестве — хозяин дома отсутствовал в поездке; но хотя аппетит у меня был как у выздоравливающего, я уверен, что не оживил эту трапезу для себя привычными шутливыми замечаниями: например, заявлением офицеру, что сомневаюсь, верблюжатина ли была в говядине или ослятина в баранине. Али выглядел несколько удивленным, особенно когда я внезапно осведомился у него, кто это так сладко распевает поблизости.

Он не знал! Мое любопытство осталось неудовлетворенным; но, пожалуй, я лег спать в ту ночь с куда большим приливом счастья в сердце, чем если бы выслушал обстоятельный рассказ этого зануды на сей счет. Я часто размышляю над тем, устроен ли я так же, как остальные люди. Поддаются ли другие такому же воздействию со стороны незначительных происшествий — встречи с лицом, виденным прежде лишь во сне, особенной улыбки, жеста, вздоха, голоса, поющего в темноте? Если нет, то кто поймет те восхитительные часы бдения, проведенные мной той ночью, или те сны, усыпанные сияющими глазами, сказочными образами, пурпурными тучами, золотыми вспышками и полные гудения сладостнейших трелей, чем те, что когда-либо доносились из горлышка соловья, манивших меня до самого утра?

Естественно, первыми моими расспросами стали те, что касались голоса; но в тот день меня ждала неудача. Когда приблизился вечер, я снова поднялся на террасу; и, не затягивая рассказ, действительно увидел, как раз в момент заката над невысоким зданием неподалеку, окна которого выходили на другую улицу, маленькую сказочную фигурку, прогуливающуюся взад и вперед и ведущую за руку ребенка. Какое-то предчувствие подсказало мне, что голос обрел плоть передо мной; и вскоре все сомнения рассеялись. Те же серебристые ноты взмыли в воздух, и на сей раз я распознал, что песня звучит на греческом языке. Я продолжал пристально смотреть в ту сторону, пока силуэт не растаял в простой тени, а затем, по мере сгущения темноты, словно не стал множиться перед моими уставшими глазами, принимая всевозможные фантастические формы. То тут, то там до меня доносился куплет или строфа. Было очевидно, что дама, кем бы она ни была, распевала вовсе не для того, чтобы развлечь ребенка. Ноты бывали то живыми, то, как правило, грустными и жалобными. Я слушал еще долго после того, как замер последний перелив; и сильно рассердился, когда Али явился со своей неизменной шуткой о том, что «верблюд остывает»!

На следующий день я внезапно вспомнил, что старый греческий священник неоднократно приглашал меня навестить его дом, и, упрекнув себя в проявленной доселе нелюбезности, велел оседлать осла и отправился в путь. Поездка заняла всего несколько улиц; мне же она показалась целым путешествием. По прибытии достопочтенный папа, к счастью, оказался дома и был один. Он был рад моему визиту и после небольшой перепалки со слугой раздобыл для меня кофе и трубку. Я восхищался тем искусством, с коим подбирался к своему вопросу. Старичок ничего не заподозрил; но когда я небрежно поинтересовался, не знает ли он, кто из его соотечественников поет подобно ангелу, он тотчас ответил: «Должно быть, это Серебряный Голос, как ее называют среди мусульман!»

От избытка рвения поскорее повернуться и прислушаться я опрокинул трубку на циновку. Прекрасный старик! Вместо того чтобы хлопать в ладоши в поисках слуги, он опустился на колени, чтобы собрать рассыпанный табак и вернуть его в чашечку, и пресек мои извинения столь мягким «Ничего страшного, сын мой!», какое только срывалось с уст подобных нам. Он вырос в моих глазах в этой смиренной позе и, возвратившись на свое место, показался в пятьдесят раз почтеннее прежнего. Тот же дух побудил бы его омыть ноги нищим.

Затем он поведал мне историю Серебряного Голоса и ее сестры:

«Много лет назад один греческий купец шел по невольничьему рынку и увидел выставленную на продажу маленькую девочку — столь прекрасную и вместе с тем такую печальную, что, хотя он направлялся завершить сделку на пятьдесят тысяч ардеб бобов, он не смог заставить себя равнодушно пройти мимо.

— Из какой она страны? — поинтересовался он.

— Кандиотка, — ответил работорговец. Она была с его собственного любимого острова.

— Сколько?

— Пять тысяч пиастров.

— Я заплачу эту цену. Сделка была заключена на месте. Другой купец достались бобы, но Кариадис привел Серебряный Голос в свой дом.

Девочка молча следовала за ним, опустив голову и отказываясь отвечать на вопросы, которые он задавал в своей доброй, простодушной манере. Какая-то великая скорбь явно тяготила ее, и она не желала знать утешения. Однако, когда Кариадис представил ее своей жене и сказал: «Она будет нашей дочерью», ребенок разжал уста и воскликнул: «Отчего же, о отец, ты не пришел на невольничий рынок хотя бы на один короткий час раньше?» Он переспросил о значении ее слов, и она пояснила, что ее сестру отняли у нее и продали турку; «и, — возопила она, — я не стану жить, если Зоэ не вернется ко мне!» Кариадис улыбнулся и ответил: «Я отправился нынче за бобами, а вернулся с дочерью. Неужто мне снова идти за другой?» — «Должен!» — решительно произнесла девочка».

"С этого часа она стала царицей в доме. Кариадес вернулся на невольничий рынок, но, как ни странно, не смог найти никаких зацепок относительно судьбы Зои, хотя и предлагал торговцу двойную цену за нее. Считалось, что ее купил какой-то незнакомец, лишь проезжавший через Каир и не задерживавшийся там; ибо был нанят глашатай, который ходил по улицам и провозглашал, что тот, кто приведет девушку, получит всё, что ни попросит. Всё было напрасно. Время шло; и бурная скорбь Серебряного Голоса сменилась стойкой меланхолией. Она продолжала жить как дочь или, скорее, как хозяйка дома, не зная ни в чем нужды, кроме разлуки с сестрой, и очаровывая всех великолепием своего пения, пока ей не исполнилось шестнадцать лет.

"Однажды Кариадес сказал ей: 'Дитя мое, я должен поискать тебе мужа среди купцов моего народа'. Но она решительно отказалась, заявив, что для нее не может быть радости, если она не будет знать, что ее сестра не живет в жалком рабстве в доме какого-нибудь жестокого турка.

"— Но, — сказал он, — что, если ее настигла смерть?

"— Мы пообещали, прижавшись друг к другу в объятиях в ночь перед тем, как нас разлучили, быть счастливыми или печальными вместе — смеяться в одно и то же время, плакать в одно и то же время, и если одна умрет, другая никогда не перестанет горевать. Я помню, как, когда Зою утаскивали, она повернула ко мне свое бледное лицо, всё сверкающее слезами, и закричала: навсегда!

"— То есть вы расстались навсегда?

"— Нет; а то, что мы будем верны нашей клятве навсегда. Я никогда не забуду мучительное выражение этого лица. Как я могу забыть? Я вижу его каждую ночь в своих снах; и как бы ни было больно, я бросаюсь в сон с таким стремлением увидеть его, будто иду в Рай. Нет: я никогда не выйду замуж, пока это лицо грозит встать между моим мужем и мной.

"— Значит, это видение терзает тебя?

"— Ах, отец! — и она содрогнулась, и склонила голову.

"Было очевидно, что ее рассудок ослаб от слишком сильного сосредоточения на одной мысли.

"Кариадес уступил воле, более сильной, чем его собственная, и около года больше не было сказано ни о браке, ни о потерянной Зое. По истечении этого времени Серебряный Голос предстала перед добрым стариком и сказала: 'Отец, дай мне денег; я придумала способ, с помощью которого могу отыскать мою сестру Зою'. Он печально посмотрел на нее, но дал ей то, о чем она просила. На следующий день она исчезла и о ней не было слышно в течение нескольких недель. Затем она вернулась, на какое-то время утешила приемных родителей своим присутствием и снова уехала, не оставив ни малейшего указания на то, как она проводила время. Они и не спрашивали ее, будучи уверены, что всё, что она делала, побуждалось любовью самой мощной из всех — любовью сестры, заменяющей материнскую. Правда же заключалась в том, что она наняла несколько домов в различных частях Каира и навещала их по очереди, чтобы проводить вечера в пении на террасе. Несмотря на неудачу поисков, предпринятых Кариадесом, она оставалась убежденной, что Зоя находится в Каире, и надеялась, что отголоски ее великолепного голоса в конце концов донесутся вестниками в глубины каждого гарема и дадут знать о ее присутствии. Весь город по очереди бывал осчастливлен Серебряным Голосом; но поскольку его было слышно то в Цитадели, то возле Бискет-эль-Филь, а то и у Баб-Зувейлей, люди начали думать о странном. Было действительно любопытно слушать домыслы болтливых турков об этом вездесущем голосе. Я помню, как много смеялся над мудрыми рассуждениями одного из них, который, услышав легенду о статуе Мемнона, доказывал мне, что звук исходит вовсе не из человеческого органа, а производится лучами заходящего солнца, падающими особым образом на минареты.

"Целый год прошел таким образом, не принеся ничего нового; но прекрасное терпение Серебряного Голоса было в конце концов вознаграждено — на свой лад. Лучше было бы для нее, пожалуй, если бы ее душа унеслась прочь в какой-нибудь печальной песне. Она стояла однажды вечером, долго после того, как солнце зашло, наполняя воздух своими жалобными нотами и призывая, как обычно, свою сестру; внезапно раздался крик — пронзительный, ужасный крик, какой не издает ни один смертный, кроме как при вторжении в святилище жизни. При этом страшном звуке Серебряный Голос онемела. Она стояла, прислушиваясь, подобно газели, когда та слышит вой волка вдалеке над пустыней. Дикие интонации, казалось, повисли на мгновение над ней, а затем проникли ей в ухо, превращаясь по мере падения в слова: 'Моя сестра!' Как это произошло, она не могла сказать: через парапет, по осыпающейся стене, через разрушенный дом она прошла словно по волшебству, пока не упала подобно лунному лучу в открытое окно и не увидела на богатой кушетке форму угасающей женщины. Это была ее сестра Зоя. Удар был нанесен слишком точно: он пришелся ей прямо в сердце, и кровь жизни быстро забурлила между ее белыми пальцами, которые она прижимала к боку. Был обменен один выразительный взгляд, в котором глаза слились с глазами, а губы висели на губах. Не было ни времени, ни необходимости рассказывать их истории каким-либо иным образом. Умирающая женщина сделала одно усилие, указала на колыбель, стоявшую под облаком марлевых занавесок в углу, затем улыбнулась долгим, страстным улыбанием узнавания, благодарности и любви, казалось, немного заблудилась в воспоминаниях, пробормотала какие-то приятные звуки и затихла.

"Серебряный Голос торжественно поднялась и, обведя глазами комнату, увидела человека, сжавшегося в углу и плачущего. 'Всё кончено!' — сказала она. 'Всё кончено!' — ответил он, поднимая глаза. Но я не стану утомлять вас сценой, в которой этот несчастный человек — грек-ренегат — рассказал, как он купил Зою, как он любил ее и сделал своей женой, как они путешествовали по далеким странам, как он ревновал, всегда, как он признавал, без причины, и как в приступе безумия он убил мать своего ребенка. Когда он закончил, он подвел растерянную Серебряный Голос к колыбели и, отдернув занавески, показал миниатюрную копию Зои, спящую так, будто ее убаюкали в еще более глубокий сон предсмертные крики матери. Затем, подкрадываясь к трупу с шагом человека, собирающегося совершить новое преступление, он поспешно поцеловался и бросился прочь. Что с ним стало, так и осталось неизвестным. Серебряный Голос исполнила последние обязанности по отношению к бедной Зое и взяла ребенка под свою опеку. С тех пор она почти всегда продолжала жить в доме, с крыши которого услышала крик своей сестры; и хотя во всем остальном она казалась совершенно разумной, неизменно поднималась каждый вечер и пела песню, которую пела прежде, хотя и в более жалобном и отчаянном тоне. Если ее спрашивали, зачем она так поступает, она отвечала, что ищет свою сестру Зою, и никто не пытался противоречить этому безобидному заблуждению. Прошло уже несколько лет с этого события, и ребенок превратился в красивого мальчика. Вы можете увидеть их обоих в церкви завтра".

Я поблагодарил достопочтенного папу за его рассказ, пожалуй, более тепло, чем он ожидал. Ему самому было приятно рассказывать так же, как мне было приятно слушать; но он не был особо разборчив в качестве своих фактов и непреднамеренно заставил меня понести епитимью за доставленное мне чрезмерное удовольствие, изложив — двухчасовым рассказом и с одинаковым воодушевлением — грандиозный спор, бушевавший тогда по поводу надлежащего порядка избрания суппатриарха Каира. Было бы неблагодарно прерывать его, хотя его болтливости, казалось, не было конца. К счастью, в конце концов пришли два или три человека; я поступился своим достоинством еретика, поцеловав ему руку, и сбежал, чтобы обдумать эту странную историю. На следующий день я отправился в греческую церковь и увидел печальное лицо сквозь прутья похожей на клетку галереи, где сидят женщины. Я совершенно уверен, что это было лицо леди Серебряный Голос, но никто из тех, к кому я обращался, похоже, не знал ее. Мальчик не показался. У меня было намерение пойти в другое воскресенье и понаблюдать точнее, ибо я действительно испытывал глубокий интерес к этой несчастной даме. Но другие мысли и заботы захватили меня, и лишь случайно, как я уже говорил, эти обстоятельства всплыли в моей памяти прошлой ночью.

КРОКОДИЛОВА БАТАРЕЯ.

Летом 1846 года, когда все в Англии помешались на железнодорожной игре на бирже, я пребывал на берегах Рохана, небольшой речки в одной из северо-западных провинций Индии. Здесь я впервые познакомился с маггером, или индийским крокодилом. До отъезда из Англии я часто видел в музеях чучела этого животного и читал в «Путешествиях и странствиях» самые разные ужасные и невероятные истории о них. У меня сохранилось живое воспоминание о том, как Уотертон ехал верхом по уреза воды на спине американского каймана, и у меня было смутное представление о священных крокодилах на берегах Нила. Я всегда был более или менее склонен рассматривать всю эту породу как имеющую родство с «рохом» Синдбада и дикими левесными людьми, которые воздерживались от разговоров лишь из страха заставить их работать.

Мои представления о естественной истории крокодилов находились на этой стадии развития, когда однажды, плывя на лодке вверх по Рохану, я увидел то, что казалось наполовину обгорелым бревном дерева, лежащим на песчаной отмели. Я подгреб вплотную к нему. К моему удивлению, это оказался огромный рептилий. Старые истории о драконах, грифонах и чудовищах больше не казались выдумкой; догадки геологов о мозозаврах, гилеозаврах и плезиозаврах перестали быть снами. Там, во всем своем чешуйчатом великолепии, лежал реальный сауриан длиной почти восемь футов. Некоторое время я стоял, разглядывая этого нового для меня сограждана мира и размышляя о его душевном складе. Чудовище спало или делало вид, что спит. Мне было интересно, видит ли он сны и о чем могут быть его сны или грезы; возможно, он видел во сне тот же старый мир, с которым я его ассоциировал, возможно — рыбу, плавающую в водах внизу: или же он мог думать о мужчинах и женщинах, которых он проглотил за время своего существования. Раздался хриплый фыркающий звук; возможно, он был вызван горнами и тяжелыми латунными украшениями, которые украшали конечности какой-нибудь индусской красавицы, съеденной им, и которые тяжелым и несваренным грузом лежали в его желудке. Но вскоре зверь лежал так тихо и казался таким спокойным и безмятежным во сне, что было трудно представить его виновным в таких зверствах. Казалось, его не тревожат угрызения совести или подергивания грешной совести: возможно, всё это была клевета. Я чувствовал к нему такое доброжелательное расположение, что не мог вообразить возможным, чтобы он, проснувшись, захотел съесть меня. Посмотрим! Сделав всплеск веслом, я разбудил спящую красавицу. Он мгновенно вскочил и открыл то, что казалось — что на самом деле оказалось — увеличенной человеческой мышеловкой, обнажив внутри красную, слизистую пещеру, окаймленную огромными коническими клыками. Он захлопнул ее с треском, заставившим меня содрогнуться, а затем ринулся в воду, глаза его горели ненавистью и вызовом.

Спустя несколько дней после того, как я завел это новое знакомство, я сидел дома и разговаривал с братом, как вдруг местная женщина с криками и воплями прибежала к двери бунгало, вырывая себе волосы прядями; она опустилась на пол веранды и начала биться о него головой так, будто действительно собиралась вышибить себе мозги. Толпа других женщин стояла на небольшом расстоянии, плача и причитая, как невменяемые. В чем дело? Полтора десятка голосов ответили нестройным хором, что пока бедная женщина стирала белье на берегу реки, ее ребенка — младенца около года от роду — схватил и проглотил маггер. Хотя мы были убеждены, что помощь теперь невозможна, мы взяли ружья и поспешили к месту происшествия; но там было всё тихо, ни одна рябь не нарушала гладь потока. Маленький пестрый зимородок парил над головой, словно зависнув в воздухе, с клювом, согнутым вниз к груди, высматривая рыбу внизу; вскоре он стрелой бросился в воду, вернулся с пустым клювом, а затем улетел со своим чистым, резким, щебечущим звуком, как бы утешаясь в неудаче.

Однажды я сидел на высоком берегу реки, стреляя навскидку из ружья по крупной рыбе, которая то и дело выпрыгивала из воды. Любимый спаниель приносил из воды рыбу, в которую я попал. Она переплыла уже половину реки, когда вода примерно в шести ярдах ниже нее внезапно заволновалась, и к моему ужасу выскочила голова и открытая пасть огромного крокодила. Собака громко взвизгнула и наполовину выпрыгнула из воды. Маггер плыл быстро и оказался уже в ярде от своей предполагаемой жертвы, когда я поднял ружье и прицелился в голову чудовища. Глухой удар, всплеск, пузырь и темно-красная полоса в воде — вот и всё, что за этим последовало. Вскоре, однако, блестящая черная голова Джуно появилась из воды и, к моему восторгу, начала быстро продвигаться ко мне и благополучно выбрела на берег. Бедный зверь, мокрый и дрожащий, свернулся калачиком у моих ног, а ее яркие карие глаза были устремлены на мои с невыразимым удовлетворением. Бедная Джуно впоследствии пала жертвой маггеров, когда ее хозяина не было рядом, чтобы выручить ее. Я упоминаю эти факты, чтобы показать, что дьявольская месть, с помощью которой я впоследствии помогал расправляться с этими монстрами, не была лишена оснований. Но самый веский повод для нее еще предстоит рассказать.

Как раз когда начинались «дожди», мой сосед, мистер Холл, прислал мне весточку, что собирается нанести мне короткий визит, и попросил прислать сайса (конюха) с верховой лошадью встретить его в определенном месте на дороге. Сайз, Сидху, был ладным, широкогрудым, жилистым парленком, идеальной моделью двуногого бегуна. Он мог бежать — как это принято на Востоке — рядом со своей лошадью со скоростью семь или восемь миль в час в течение такого времени, которое поразило бы любого лучшего английского пешехода, о каком я когда-либо слышал.

Ближе к вечеру мистер Холл подъехал к бунгало, капая водой и покрытый грящью. Я сразу понял, что произошло какое-то несчастье, и поспешил ему на помощь.

Как только он вошел внутрь, он сказал в ответ на мои подшучивания по поводу его «падения» —

— Я не в настроении шутить. Твой сайз пропал!

— Утонул?

— Нет; съеден — огромным крокодилом!

Он добавил, что, прибыв к небольшой нулле примерно в двух милях отсюда, он обнаружил ее настолько вздувшейся от дождя, что ему пришлось переправлять коня вплавь, держа один конец веревки, которую Сидху, как и большинство индусов, носил обмотанной вокруг талии и которая использовалась для подъема воды из глубоких колодцев страны. Холл благополучно перебрался на другой берег, а затем начал перетаскивать Сидху с помощью веревки. Черное лицо с белыми зубами и тюрбаном покачивалось над мутной водой, как вдруг конюх вскинул руки, громко взвизгнул и скрылся под поверхностью. Мистер Холл, намотавший веревку на руку, был затащен в воду; там он на мгновение мельком увидел длинный зубчатый хвост маггера, хлеставший воду немного впереди него. В попытках спастись он выпустил веревку из рук и с большим трудом взобрался на скользкий берег нуллы. Теперь всё стихло. Виден был лишь тюрбан Сидху, свободно плывущий далеко вниз по течению. Холл побежал к нему с тем чувством, с каким тонущий человек хватается за соломинку; и с помощью палки ему удалось выловить его и принести с собой как единственный остаток Сидху, о котором он мог дать отчет.

Плохие новости быстро распространяются в индийской деревне, и судьба Сидху вскоре стала известна его жене; и вскоре она с плачем и рыданиями пришла к бунгало и положила своего младшего ребенка к ногам нашего друга. Слезы блестели в глазах бедняги, когда он пытался ее утешить и успокоить; что он и сделал, пообещав обеспечить ее и ее детей.

Хотя Холл обычно фонтанировал весельем, в тот вечер мы курили наши черуты молча; если не считать тех моментов, когда мы предлагали планы уничтожения крокодилов. Обсуждалось очень много планов, но ни один из них не сулил больших шансов на успех. На следующий день после завтрака я показывал горю гальванический подрывной аппарат, недавно полученный из Англии, для взрывания коряг (пней деревьев), которые мешают судоходству по реке. Я объяснял ему принцип его действия, когда он внезапно прервал меня: — То, что надо! Вместо коряг, почему бы не взорвать маггеров?

Я признался, что нет никаких причин, почему бы нам не подорвать маггеров. Сложность заключалась лишь в том, как это осуществить; однако чем больше мы об этом говорили, тем более осуществимым казался этот план.

Звери держатся довольно постоянно в одних и тех же местах, когда рыбы вдоволь; и мы вскоре выяснили, что убийца бедняги Сидху хорошо известен в окрестностях нуллы. Он несколько раз утаскивал коз, овец, свиней и детей; и однажды попытался затащить в воду буйвола, которого застал за питьем, но, судя по всему, в этой схватке потерпел поражение. Поскольку в нулле было недостаточно воды, чтобы утопить буйвола, маггер вскоре понял, что связался с крутым противником; и, будучи изрядно потрепан рогами буйвола, поспешил скрыться и спрятаться в грязи.

Я заметил при подрыве коряг, что сотрясение от взрыва приводит к гибели всей рыбы в радиусе каких-то двадцати-тридцати ярдов. После каждого взрыва их находили в огромном количестве плавающими на поверхности воды брюхом кверху. Теперь мне пришло в голову, что если мы сможем подобраться к маггеру на относительно близкое расстояние, то, если даже не разнесем его на куски, во всяком случае устроим ему потрясение, которое его изрядно удивит. Подводный взрыв пороха передает гораздо более сильное сотрясение объектам в непосредственной близости от него, чем такое же количество пороха, взорванное на воздухе; большая плотность воды позволяет ей, так сказать, наносить более сильный удар.

Сделав приготовления, мистер Холл, мой брат и я уселись в небольшое каноэ с подрывным аппаратом на борту и поплыли вниз по течению туда, где нулла впадала в Рохан. Затем он вышел и направился в близлежащую деревню, где мы за несколько анна раздобыли тушу молодого козленка. Колба с примерно шестью фунтами пороха и присоединенными проводами была зашита в брюхо козленка. К этой приманке также привязали две прочные веревки; а к одной из них тонким шнуром был прочно привязан провод. Веревки были длиной около тридцати ярдов, и к их концам были привязаны надутые козьи шкуры, используемые водоносами. Холл со своей козьей шкурой подмышкой и мотком свободной веревки в руке занял одну сторону нуллы, в то время как мой брат, снабженный аналогичным образом, взял другую. Веревка моего брата содержала провод, поэтому я шел рядом с ним, а двое кули с батареей, готовой к работе и подвешенной на шесте, который лежал у них на плечах, сопровождали меня. К козленку на веревочке также был привязан небольшой поплавок, указывавший на его местоположение.

Проведя эти приготовления, мы начали подниматься вверх по нулле, волоча тушу козленка по реке и перемещая ее из стороны в сторону, чтобы не оставить необследованной ни единой части русла; и поскольку нулла была шириной всего около двенадцати ярдов, мы были вполне уверены, что если маггер находился в ней, то мы вряд ли не столкнемся с ним. Мы прошли всего около четверти мили, как поплавок внезапно погрузился. Мой брат и Холл бросили в воду свободные мотки веревок, которые они несли, вместе с надутыми шкурами. Их движение вскоре дало понять, что маггер схватил козленка. Он бросился зигзагообразно через реку вниз по течению. Я побежал за ним так быстро, как только мог, стравливая шнур с катушки, когда понимал, что не могу угнаться за ним. Достигнув места, где берега были круче обычного, он остановился. Я забрался наверх по берегу и принялся подтягивать веревку. Однако я не решался вытаскивать шкуру из воды из страха спугнуть его, пока кули с батареей не успели подойти. Это было очень тревожное время; ибо если бы маггер сменил место до их подхода, последовала бы новая погоня за ним с риском того, что он перегрызет провода зубами. Через некоторое время я услышал приближающихся кули и моего брата, ругавшего их и подгонявшего ускорить шаг. Как только их головы показались над берегом, передний кули споткнулся и упал — я застонал от разочарования — вскоре подошел мой брат и поднес батарею к моим ногам; изрядная часть кислоты вылилась, но с помощью бутылки свежей кислоты, которую мы захватили с собой, мы быстро довели батарею до нужной мощности. Теперь, когда всё было готово, я начал подтягивать веревку с проводом. Я действовал как можно осторожнее из страха потревожить маггера; но, несмотря на все мои усилия, надутая шкура при подъеме по берегу сдвинула несколько рыхлых кусков земли и с плеском швырнула их в воду. К счастью, однако, маггер решил переварить козленка там, где он был. Я не мог не усмехнуться, когда наконец заполучил конец проводов. Пока мой брат крепил один из них к батарее, я приготовил второй для замыкания цепи. Маггер всё это время неподвижно лежал на дне нуллы, имея, скорее всего, пару саженей воды над головой, не подозревая об опасности и мало думая о том, что двуногие существа на берегу заполучили нерв, ведущий к его желудку, через который они собирались пустить вспышку молнии, что разнесет в клочья его чешуйчатую тушу.

Когда всё было готово, я произвел роковой контакт. Наш успех был полным! Мы почувствовали толчок, будто что-то упало с берега — холмик мутной воды поднялся с приглушенным, рокочущим звуком, а затем вырвался колонной темного дыма. За этим последовали всплески и буление, а затем на воде поплыло большое багровое пятно, похожее на пестрый узор ковра. Странно выглядящие фрагменты чешуйчатой кожи были подобраны туземцами у уреза воды и принесены нам среди всеобщего ликования. Взорванный маггер поплыл вниз по течению, и течение вскоре унесло его из виду. Мы нисколько не пожалели об этом, так как он выглядел настолько ужасным месивом, что у нас не возникло никакого желания его рассматривать.

Однако наше чувство торжествующего удовлетворения было омрачено примерно неделю спустя, когда мы получили досадное известие о том, что маггер Сидху все еще жив и находится на своем прежнем участке, по-видимому, невредимый. Было очевидно, что мы взорвали не того маггера! Мы утешили себя мыслью, что если он и не был убийцей Сидху, то весьма вероятно, что он был не совсем невиновен в других зверствах и потому заслужил свою участь.

Разумеется, было невозможно успокоиться, пока маггер Сидху оставался жив, поэтому мы не замедлили подготовиться ко второй экспедиции. На этот раз мы приняли предосторожность не заряжать батарею до тех пор, пока не будем уверены, что приманка проглочена. Кислота, разбавленная до необходимой крепости, поэтому перевозилась в одном из тех коричневых глиняных кувшинов, что называются «седобородыми», которые прибыли к нам полными виски Гленливет. Мы начали волочить козленка вверх по течению, как и прежде; но, пройдя более мили без единой поклевка, мы начали падать духом, сели отдохнуть, высекли огонь и закурили черут. Холл прилег, соорудив импровизированное кресло из своего мотка веревки с надутой козьей шкурой поверх него. Мой брат вскоре последовал его примеру, а я прилёг в тени тростника у самого уреза воды. Жара была томительной, и мы обсуждали вероятность получить поклевку в этот день и сокрушались, что не прихватили с собой эля, как вдруг мне на ногу пришелся резкий удар, в то время как мой брат закрутился волчком вниз по берегу — компаньонная картина Холла, который вращался вниз по противоположному берегу. Веревки и шкуры с огромной скоростью помчались вниз по нулле. Как только мы оправились от смеха, который вызвал у нас этот забавный курьез, мы пустились в погоню, руководствуясь следом, который оставляли надутые шкуры на воде. Они неслись вперед, бросаясь из стороны в сторону, как и во время нашей первой попытки. Добравшись до места, где нулла делала крутой поворот, они остановились под высоким берегом на внутреннем изгибе излучины. К сожалению, берег, у которого плавали шкуры, оказался слишком обрывистым, чтобы мы могли подобраться к ним, не согнав маггера с его нынешней позиции. С большим трудом мы откололи несколько рыхлых дернин с верхушки берега и с громким всплеском сбросили их в воду прямо над тем местом, где, как мы предполагали, он расположился. Это возымело желаемый эффект, так как шкуры начали медленно двигаться вниз по течению, как будто маггер неспешно полз по дну.

Оставив брата с кули охранять батарею, я побежал туда, где берег был более пологим. К счастью, поток стремился вверх после крутого поворота и направлял сильное течение к этому берегу. Не прошло и нескольких минут, как шкуры подплыли вокруг угла туда, где я стоял. Я схватил ту из них, к которой крепился провод, попросив брата зарядить батарею и принести ее вниз. Он сделал это гораздо быстрее, чем я мог ожидать; поскольку батарея теперь была пустой, один кули мог нести ее на голове, в то время как мой брат нес в руке кувшин с кислотой. По движению другой шкуры в воде было очевидно, что маггер все еще движется — так что нельзя было терять времени. Я подсоединил к батарее один из проводов; в следующий миг цепь замкнулась, и участь маггера была решена.

На мгновение воцарилась пауза — полагаю, из-за некоторой потери изоляции в проводах — затем последовал предупредительный удар, потом рокот, дым и искры; и огромная раздутая масса плоти и крови поднялась на поверхность воды. Холл крикнул нам вытащить ее на берег и посмотреть, удастся ли обнаружить какие-либо следы бедняги Сидху. Мы попытались при помощи бамбукового шеста притянуть его к берегу, но вид, который открылся нам по мере приближения, был настолько невыразимо омерзителен, что мы оттолкнули его обратно и позволили плыть дальше вниз по течению.

В том, что это был именно маггер Сидху, не было никаких сомнений; ибо его больше никогда не видели и не слышали о нем в окрестностях.

ГЛАВА О СНОВИДЕНИЯХ.

Когда мы представляем себе человека, находящегося в состоянии глубокого сна — тело слегка согнуто, конечности расслаблены, голова покоится на подушке, а веки закрыты — удивительно подумать, какие странные и поразительные образы могут проноситься в мозгу этого казалось бы бессознательного существа. События всей его жизни могут промелькнуть перед ним в туманной полумраке; его могут вновь навестить мертвые; он может быть перенесен в края, которых никогда раньше не видел; и его мысли, зримо принимая призрачные очертания, могут парить вокруг него, как тени, отраженные из другого, более духовного состояния бытия.

Давайте осторожно отдернем занавески и изучим физиономию сна.

Можно временами наблюдать, как лицо освещается изнутри проходящим сновидением — его выражение часто отличается особой мягкостью и доброжелательностью; дыхание может быть медленным, но оно спокойно и ровно: пульс не столь быстр, как в состоянии бодрствования, но мягок и регулярен; безмятежность всего тела может оставаться трансоподобной и совершенной. Воистину нет более трогательного признака невинности, чем улыбка спящего младенца. Но внезапно это состояние спокойствия может быть нарушено; сновидец меняет положение и становится беспокоен; он горько стонет — возможно, всхлипывает — и под его веками могут блестеть слезы; все его тело теперь кажется сотрясаемым какой-то внутренней судорогой; но вскоре борьба утихает; грозовая туча постепенно проходит, он вытягивает конечности, открывает глаза и по мере пробуждения дневной свет в одно мгновение рассеивает видение, не оставляя, пожалуй, ни малейшего следа или воспоминания ни об одном происшествии, имевшем место в этом таинственном состоянии.

Но что такое сны? Откуда они берутся? Что они предвещают? Предполагается, что не только человек, но и все животные видят сны в большей или меньшей степени, когда они спят. Лошади ржут и иногда бурно бьют копытами; коровы, вскармливая молодых телят, часто издают жалобное мычание; собаки лают приглушенными голосами и по движениям лап, по-видимому, воображают себя на поле охоты; даже лягушки, особенно летом, громко и нестройно квакают до полуночи, а затем умолкают и затихают. Птицы тоже видят сны; и иногда от испуга падают с насеста или порхают по клетке в явной тревоге. Снегирь, принадлежавший одной даме, как говорит Бекштейн, был подвержен очень страшным снам, от которых падал с насеста; но стоило ему услышать голос своей любящей хозяйки, как он немедленно успокаивался и вновь забирался на насест, чтобы спать дальше. Совершенно точно, что попугаи видят сны. Любопытно и то, что лучший способ научить эту птицу говорить — накрыть клетку так, чтобы затемнить ее, и, пока она отходит ко сну, отчетливо и медленно произнести слово, которому ее нужно обучить; если пернатый ученик сообразителен, то через пару утренних повторений он начнет его повторять.

По тому же принципу школьники заучивают уроки наизусть, прочитывая их в самый последний момент перед сном. Следует помнить, что во время сна разум может не полностью погружаться в затмение; ибо хотя некоторые из его способностей — такие как восприятие, сравнение, суждение и особенно воля — могут быть приостановлены, другие (например, память и воображение) часто более активны, чем в бодрствующем состоянии. Но некоторые люди, как утверждают, никогда не видят снов. Локк уверял нас, что знал джентльмена с превосходной памятью, который тем не менее не мог припомнить, чтобы видел сны до двадцатишестилетнего возраста. Доктор Рид в течение многих лет перед смертью не помнил, чтобы видел сны вообще. Доктор Элиотсон также рассказывает, по-видимому на хорошем основании, о человеке, который никогда не видел снов до тех пор, пока не переболел лихорадкой на сороковом году жизни; и мы сами знаем нескольких людей, которые не осознают за собой никаких сновидений. Тем не менее многие утверждают, что во всех подобных случаях сны действительно происходят, но ускользают из памяти; ибо они настаивают, что разум, будучи независимым началом, не может находиться в состоянии абсолютного покоя. Это рассуждение в очень узком кругу. Мы не должны забывать, что тесная связь разума с телом подчиняет его общим законам; «угнетенный жаром мозг» требует отдыха для возобновления энергии, а разум, органом которого он является, тем временем может, как при глубоком сне, оставаться совершенно неподвижным. Веки внешних чувств закрыты; завеса опущена над нематериальным началом нашей природы; и разум, и тело на какое-то время погружаются в состояние полной бессознательности.

Здесь однако можно справедливо задать вопрос: почему один и то же человек то помнит свои сны, то забывает их? Это обстоятельство, по нашему мнению, можно объяснить следующим образом:

Те сны, которые происходят в очень глубоком сне и в первой половине ночи, не так легко запоминаются, как те, что случаются ближе к утру, когда сон менее глубок; отсюда народное поверье, что наши утренние сны — которые запоминаются лучше всего — скорее всего сбудутся. Затем, образы некоторых снов более поразительны и действительно производят более глубокое впечатление, чем события других сновидений. Сэр Хамфри Дэви рассказывал, что однажды сон настолько сильно отпечатался у него перед глазами, что даже после того, как он встал и вышел на улицу, его нельзя было убедить в его нереальности, пока друзья не доказали ему невозможность этого. Влияние некоторых снов на детей весьма примечательно; они, как полагают, более склонны к страшным снам, чем взрослые, что можно объяснить их большей подверженности различным внутренним недомоганиям, таким как прорезывание зубов, судороги, расстройства кишечника и т. д.; вдобавок к этому их мыслительные способности еще недостаточно развиты, чтобы исправлять такие ошибочные впечатления. Отсюда дети при пробуждении иногда кажутся ошеломленными и расстроенными и остаются в состоянии возбуждения, почти напоминающем бред, в течение долгого времени. События, рождающиеся во сне, взрослые действительно нередко путают с реальными событиями; отсюда мы часто слышим, как люди, ссылаясь на какое-то сомнительное обстоятельство, восклицают: «Что ж! Если это неправда, то мне это точно приснилось!» Мы признаемся, что сами бывали озадачены подобным образом; чары могут быть развеяны, но впечатление, произведенное заблуждением, все еще цепляется за нас; его тень все еще брошена на наш путь.

Поэтому возникает вопрос: что такое сны? Откуда они берутся? Мы полагаем, что идеи и эмоции, возникающие в состоянии сновидения, можно отнести к двойному происхождению. Они могут происходить от определенных телесных ощущений, способных наводить на определенные мысли и чувства; или же они могут порождаться деятельностью или активностью самого мыслительного начала; в этом случае они чисто ментальные. Знаменитый доктор Джеймс Грегори — преждевременная смерть которого стала большой утратой для науки — утверждает, что, легши спать с сосудом горячей воды в ногах, он во сне поднимался по кратеру Этны и чувствовал, как земля под ним теплая. Подобным же образом в другой раз ему приснилось, будто он проводит зиму в Гудзоновом заливе и сильно страдает от лютых морозов, а проснувшись, он обнаружил, что во сне скинул постельное белье и подверг себя холоду. За несколько дней до этого он читал очень подробный отчет об этой колонии. Выдающийся метафизик доктор Рид рассказывает о себе, что когда повязка на волдыре, который он прикрепил к голове, сбилась и стала причинять боль, ему приснилось, будто он попал в руки отряда североамериканских индейцев, которые снимают с него скальп. Это были сны, навеянные ощущениями, которые передавались с поверхности тела через нервы, пока на разуме не отражалось соответствующее впечатление. По тому же принципу очень сильные впечатления, полученные в течение дня, могут видоизменять и весьма существенно влиять на характер наших ночных снов. Доктор Битти утверждает, что однажды, проехав верхом тридцать миль при очень сильном ветре, он провел ночь в столь ужасных снах, что нашел целесообразным не спать, чтобы больше не мучиться ими. «Будь я суеверен, — замечает он, — я бы подумал, что надвигается какая-то беда; но мне пришло в голову, что бурная погода, с которой я столкнулся накануне, могла стать причиной всех этих ужасов». Другие, менее очевидные причины действуют постоянно. Изменение погоды — электрического состояния атмосферы и ее барометрического давления — температуры спальни — обстановки постели — расположения постельного белья — даже положение спящего, особенно если у него затекла нога или онемела рука, мгновенно отразится на всей цепочке и исходе его снов.

Более того, впечатления могут производиться на разум во время сна посредством мягкой речи с человеком или даже шепота на ухо. Мы сами, находясь в Италии, однажды могли проследить истоки очень примечательного сна благодаря тому, что услышали во сне, туманно и полусознательно, шум людей на улицах в ночь Всех Святых, просивших милостыню за усопших. Доктор Битти знал человека, у которого можно было вызвать любой сон, если его друзья, мягко обращаясь к нему, давали пищу для его мыслей. Столь же любопытно обстоятельство, что сны можно вызывать шепотом на ухо. Случай такого рода описывается доктором Аберкромби:

"Офицер, чья восприимчивость к вызываемым таким образом снам была столь поразительна, что друзья могли вызвать у него любой сон по своему желанию, тихо шепча ему на ухо, особенно если это делал кто-то со знакомым ему голосом. Его компаньоны постоянно развлекались за его счет. Однажды они провели его через весь процесс ссоры, которая закончилась дуэлью; и когда предполагалось, что стороны встретятся, ему в руку вложили пистолет, который он выстрелил во сне и проснулся от грохота. В другой раз они застали его спящим на вершине рундука или бункера в каюте, когда шепотом заставили его поверить, что он упал за борт; и затем призывали спасаться вплавь. Он немедленно имитировал движения плавания. Тогда они подсказали ему, что его преследует акула, и умоляли спасать жизнь нырком. Он сделал это, вернее попытался, с такой яростью, что сбросил себя с рундука, ушибся и, разумеется, проснулся". Доктор Аберкромби добавляет, что самым примечательным обстоятельством, связанным с этим случаем, было то, что после этих и множества других проделок, проделанных с ним, "у него не осталось четких воспоминаний о снах, а было лишь смутное чувство стеснения или усталости, и он имел обыкновение говорить друзьям, что уверен в том, что они проделывали над ним какие-то шутки".

Оказывается также — и этот факт весьма примечателен — что сходного рода ощущение произведет одинаковое описание сна у множества людей одновременно. Отсюда у разных людей иногда бывают одинаковые сны. Мы читаем о целом полку, вскочившем в испуге и заявлявшем, что им приснилось, будто черная собака прыгнула им на грудь и исчезла; это любопытное обстоятельство объяснилось обнаружением того, что все они подверглись воздействию ядовитого газа, образовавшегося в монастыре. Эффект музыки в возбуждении восхитительных снов также часто подтверждался. Французский философ, чьи эксперименты описаны Мажанди, мог по своему желанию направлять характер снов в зависимости от мелодий, которые, как он распоряжался, должны были звучать во время его сна. «Существует искусство, — говорит сэр Томас Браун в своем обычном причудливом стиле, — создавать сны так же, как и их толкования; и враги скажут нам, что некоторая еда делает сны бурными, а некоторая дарует спокойные. Катон, боготворивший капусту, мог столкнуться с ее сырыми последствиями; а Пифагор мог бы спать спокойнее, если бы полностью воздерживался от бобов».

Говорят, что влияние дневных событий и мыслей, занимавших разум в течение дня, придает соответствующий тон и колорит нашим ночным снам. Так, влюбленный видит во сне свою возлюбленную; скряга — свое золото; купец — свои спекуляции; человек науки — свои открытия. Поэты всех времен и народов разделяют этот взгляд. Вергилий описывает Дидону, покинутую Энеем, бродящую в одиночестве по пустынному берегу в погоне за тирийцами. Милтон изображает Еву, рассказывающую Адаму сны, которые совершенно естественно были повторением ее бодрствующих мыслей. Петрарка взывает к красоте Лауры. Элоиза, разлученная с Абеляром, снова счастлива в его обществе даже посреди «мрачных пустошей» и «низких скал».

Нет никаких сомнений в том, что на сны многих людей очень сильно влияют размышления и эмоции, пережитые накануне; однако это далеко не всегда так. Мы знали людей, чьи сны неизменно ссылаются на события, произошедшие с ними, быть может, двадцать лет назад, и на которых недавние события, похоже, не оказывают никакого подобного влияния. Нам часто рассказывали женщины, состоящие в счастливом и нежном браке, что в период помолвки, хотя их мысли естественно были сильно заняты ею, они никогда не видели во сне своих возлюбленных. Точно так же глава семьи, неизменно преисполненный чувством ответственности и привязанности к своим потомкам, порой будет достаточно часто видеть во сне чужих детей, но редко или, пожалуй, никогда — своих собственных. Попробуйте увидеть сон на заданную тему — примите решение и сосредоточьте на ней внимание перед засыпанием, и не успеют наши веки сомкнуться, как фантастическая выдумка вызовет самые противоположные и несообразные образы. Мы слышали объяснение этой проблемы сновидений через обращение к принципу антагонизма, который — во сне ли, наяву ли — можно наблюдать в живом организме. Если конечность утомляется от слишком долгого пребывания в одном положении, она получает облегчение при принятии совершенно противоположного состояния; если глаз утомляется от пристального разглядывания диска какого-либо яркого цвета, и веки закрываются, на сетчатке запечатлеется самый противоположный или антагонистический цвет: точно так же, когда наши мысли наяву — в связи с нервным веществом, являющимся их материальным инструментом — исчерпали свою энергию, мы легко можем представить себе, как возникает совершенно противоположное состояние. Отсюда самая бессвязная и нелепая чреда образов может проистекать из самого усердия, с которым мы желаем противоположного эффекта. Нам снятся события, которые нас не касаются, вместо тех, в которых мы глубоко заинтересованы; нам снятся люди, к которым мы равнодушны, вместо тех, к кому мы привязаны. Но посреди всей этой странной и озадачивающей противоположности примечательно — и это можно считать доказательством нематериальности разума — то, что мы всегда сохраняем сознание собственной идентичности. Ни один мужчина не видит во сне себя женщиной или кем-то еще, кроме самого себя; мы слышали о людях, которым снилось, что они умерли и находятся в духовном состоянии, но дух все равно оставался их собственным — они сохраняли свою идентичность. Сэр Томас Лоуренс однажды сделал интересное наблюдение на этот предмет миссис Батлер — тогда еще мисс Фанни Кембл: он отметил в беседе, что никогда не слышал ни о какой даме, которой приснилось бы, будто она моложе, чем есть на самом деле. Мы сохраняем в снах даже идентичность нашего возраста. Говорили — думается, сэром Томасом Брауном, — что некоторые люди с добродетельными и честными принципами якобы совершают во сне поступки, от которых содрогнулись бы в бодрствующем состоянии; но мы не можем поверить, чтобы идентичность морального блага могла быть столь извращена в состоянии сновидения. Мы можем тем не менее легко представить, что, когда разум угнетен или встревожен воспоминанием о каком-то событии, о котором он страшится думать, он может быть потревожен самыми ужасными и жуткими образами. Нечистая совесть также несомненно порождает беспокойство, волнение и внушающие благоговейный трепет сны. Отсюда Манфред, беспокойно шагая по своей одинокой готической галерее в полночь, рисует в воображении ужасы сна:

"The lamp must be replenished; even then

It will not burn so long as I must watch.

My slumbers, if I slumber, are not sleep,

But a continuance of enduring thought,

Which then I can resist not. In my heart

There is a vigil; and these eyes

But close to look within."

Угрызения совести и раскаяние лишают его покоя. Если память нам не изменяет, именно епископ Ньютон заметил, что сон невиновного существенно отличается от сна виновного.

Предполагаемая помощь, которую сон якобы иногда оказывает в решении проблем, озадачивающих бодрствующий разум, открывает любопытную тему для исследования. Подобные случаи зафиксированы с несомненной достоверностью. Вследствие этого некоторые философы, такие как сир Томас Браун и Аддисон, пришли к выводу, что душа в этом состоянии частично освобождена от бремени тела и потому более разумна, что является лишь простой фантазией — поэтическим вымыслом. Разумеется, абсурдно предполагать, что душа, наделенная столь высокими и совершенными свойствами, способна совершать те легкомысленные и иррациональные поступки, которые столь постоянно происходят в наших сновидениях. «Мне думается, — отмечал Локк, — каждое дремотное кивание опровергает эту доктрину». Все, что мы замечаем, заключается лишь в том, что некоторые из обычных умственных способностей действуют в таких случаях с повышенной энергией. Но идти дальше мы не можем. Кабанис сообщает нам, что Франклин в нескольких случаях упоминал ему, будто во сне получал помощь в разрешении многих дел, которыми занимался. Точно так же Кондильяк, во время написания своего «Курса обучения» (Cours d'Etudes), заявлял, что его часто принуждали оставлять главу незавершенной и ложиться спать, и что по пробуждении он более чем в одном случае обнаруживал ее завершенной в своей голове. Кондорсе, оставляя свои глубокие и сложные вычисления незавершенными после отхода ко сну, часто находил их результаты раскрытыми перед ним в сновидениях. Вольтер уверяет нас, что он, подобно Лафонтену, часто сочинял стихи во сне, которые помнил по пробуждении. Доктор Джонсон утверждает, что однажды во сне вел состязание в остроумии с каким-то другим человеком и был весьма уязвлен, вообразив, что его противник оказался сильнее его. Кольридж во сне сочинил дивную и прекрасную поэму «Кубла Хан», к которой его подтолкнул отрывок, прочитанный им в «Паломничестве Перчаса» (Purchas's Pilgrimage) перед тем, как он заснул. Проснувшись, он отчетливо помнил всё целиком и, взяв перо, чернила и бумагу, немедленно и с жаром записал строки, которые снискали столь сильное восхищение.

Одним из самых поразительных обстоятельств, связанных с человеческим разумом, является предельная, подобная молнии быстрота его мыслей даже в часы бодрствования; однако процессы, которые, судя по всему, происходят в наших сновидениях, совершаются с еще более неисчислимой быстротой; пространственные отношения и протяженность времени кажутся одинаково уничтоженными; мы мгновенно переносимся в самые отдаленные уголки земли, а события веков сжимаются в отрезок всего в несколько секунд. Случайное дребезжание двери или любой другой шум в тот самый момент, когда будят человека, способны навеять события целого сна. Отсюда некоторые лица — в особенности лорд Брум — предполагали, что все наши сновидения происходят в переходный период или в промежутке между сном и бодрствованием. Один джентльмен во сне вообразил, будто завербовался в солдаты, присоединился к своему полку, дезертировал, был схвачен, возвращен назад, предан суду, приговорен к расстрелу и, наконец, выведен на казнь. После всех обычных приготовлений грянул выстрел; он проснулся от звука этого выстрела и обнаружил, что шум в соседней комнате в тот же самый момент породил сон и разбудил его. Такое же отсутствие какого-либо представления о длительности времени в большей или меньшей степени свойственно всем сновидениям; отсюда наше незнание продолжительности ночи при пробуждении. Друг доктора Аберкромби во сне пересек Атлантику и провел две недели в Америке. При посадке на корабль на обратном пути он упал в море и, проснувшись от испуга, обнаружил, что проспал не больше десяти минут. «Недавно мне приснилось, — говорит доктор Макниш, — что я совершил морское путешествие, пробыл несколько дней в Калькутте, вернулся домой, затем сел на корабль, направляющийся в Египет, где посетил водопады Нила, Большой Каир и пирамиды, и, в венце всего, имел честь удостоиться аудиенции у Мехемета Али, Клеопатра и Александра Великого». Все это было делом одного часа или даже нескольких минут. В одном из сновидений, описываемых мистером Де Квинси — под воздействием опиума, — как он заявляет: «Ощущение пространства и в конце концов времени были оба мощно затронуты. Здания, пейзажи и т. д. представали в столь огромных пропорциях, воспринимать которые телесный глаз не приспособлен. Пространство раздулось и расширилось до ощущения невыразительной бесконечности. Это, однако, тревожило меня не так сильно, как колоссальное расширение времени; мне иногда казалось, будто я прожил семьдесят или сто лет за одну ночь; более того, порой меня посещали чувства, символизировавшие тысячелетие, прошедшее за это время, или во всяком случае длительность, далеко выходящую за пределы любого человеческого опыта». Одно из чудес Магомета представляется иллюстрацией того же явления. Мы читаем в Коране, что ангел Гавриил однажды утром увел Магомета из постели, чтобы показать ему всё в Семи Небесах и в Раю; и, проведя девяносто тысяч духовных бесед, он был возвращен обратно в свою постель; и все это произошло в столь короткий промежуток времени, что Магомет по возвращении обнаружил свою постель все еще теплой.

Так ли сильно различаются сновидения, как принято считать? Или, принимая во внимание наше различное умственное и физическое устройство, в них наблюдается скорее примечательное однообразие? Безусловно, услышать о каком-либо сне, который противоречил бы общему опыту человечества, — обстоятельство весьма необычное. Один класс сновидений, который можно назвать ретроспективными, встречается довольно часто. Они характеризуются возрождением давно забытых ассоциаций. Способность памяти кажется необычайно обостренной; спадает завеса, скрывавшая виды нашей прошлой жизни, и мельчайшие события детства проходят перед нами в ярком чередовании. Несомненно, нечто аналогичное происходит при утоплении, когда после того, как паника и борьба за жизнь утихают, ощущения и видения возникают с невыразимой быстротой. То же самое примечательное явление иногда происходит и при повешении, однако отнюдь не воспроизводится неизменно. «Из всех, кого я видел возвращенными к жизни после утопления, — отмечает доктор Леттсом, — я не встретил ни одного, у кого сохранилось бы хоть малейшее воспоминание о том, что происходило под водой до момента их спасения». Поэтому людей нельзя вводить в заблуждение заблуждением о том, что Элисейские поля можно обнаружить на дне садового колодца, канала или реки.

Но возвращаясь к теме: с помощью снов могут припоминаться не только самые ранние события детства, но иногда внезапно вспоминаются и недавние происшествия, которые в часы бодрствования ускользнули из памяти. В своих «Примечаниях к «Уэверли»» сир Вальтер Скотт рассказывает следующий анекдот: «Джентльмен, связанный с банком в Глазго, будучи занят обязанностями кассира, был встревожен неким человеком вне очереди, потребовавшим выплаты чека на шесть фунтов. Выплатив ему, хоть и с неохотой, вне очереди, он больше не думал об этой транзакции. По прошествии года, то есть восемь или девять месяцев спустя, возникли трудности с сведением баланса книг вследствие нехватки шести фунтов. Несколько дней и ночей были потрачены на попытки обнаружить источник ошибки, но безрезультатно; и разбитый и разочарованный кассир однажды ночью отправился в постель, разочарованный и утомленный. Он заснул и во сне увидел, что находится в своем банке, и вновь перед ним возникла вся сцена с надоедливым человеком и его чеком на шесть фунтов; а при проверке выяснилось, что сумма, выплаченная этому лицу, по невнимательности не была внесена в книгу процентов, и именно это в точности объясняло ошибку в балансе». Мы читаем о другом джентльмене, стряпчем, который однажды потерял очень важный документ, связанный с передачей некоторой недвижимости; самые тревожные поиски его не увенчались успехом; и в ночь перед днем, когда стороны должны были встретиться для окончательного расчета, сын этого джентльмена лег спать в большой тревоге и разочаровании и приснилось ему, что в то время, когда пропавшая бумага была передана его отцу, его стол был завален бумагами, связанными с делами определенного клиента; там он и обнаружил бумагу, которую они искали и которая оказалась подвязанной к свертку, с которым была совершенно не связана.

Существует другой класс сновидений, который кажется куда более необычным, нежели сновидения ретроспективного характера, а именно: те, в которых сновидец будто бы осознает происходящие на расстоянии события, и их можно охарактеризовать как сновидения совпадений. В «Мемуарах Маргариты Валуа» мы читаем, что ее мать, Екатерина Медичи, будучи тяжело больна чумой в Меце, видела своего сына, герцога Д'Анжу, во время победы при Жарнаке выброшенным из седла, а принца Конде — мертвым; события эти произошли ровно в тот самый момент. Доктор Макниш приводит в качестве самого яркого примера из всех, с какими он когда-либо сталкивался, иллюстрирующего сосуществование сна и происходящего события, следующую мрачную историю: мисс М., молодая леди, уроженка Росс-Шира, была глубоко влюблена в офицера, сопровождавшего сира Джона Мура в Пиренейских войнах. Постоянная опасность, которой он подвергался, оказала заметное влияние на ее душевное состояние. Она побледнела и погрустнела, бесконечно размышляя о его судьбе; и, вопреки всем доводам рассудка, обрела твердое убеждение, что, расставаясь со своим возлюбленным в последний раз, она расстается с ним навсегда. За удивительно короткий срок ее изящное тело увяло до пугающих признаков смертельной болезни, и она, казалось, стремительно приближалась к могиле, когда сон подтвердил ужасы, которые она предчувствовала столь долго, и нанес последний удар ее скорби. Однажды ночью, заснув, она вообразила, будто видит входящим в ее комнату своего возлюбленного — бледного, окровавленного и раненого в грудь. Он отдернул полог кровати и с выражением величайшей мягкости сообщил ей, что был убит в бою, попросив ее в то же время утешиться и не принимать его смерть слишком близко к сердцу. Излишне говорить, какое влияние это видение оказало на столь отягощенный скорбью ум. Оно иссушило его дотла, и бедная девушка умерла несколько дней спустя, но не без того, чтобы попросить родителей записать число месяца, в которое это произошло, и проверить, не подтвердится ли предзнаменование, как она уверенно заявляла. Ее предчувствие оказалось верным, ибо вскоре после этого пришли известия о том, что молодой человек был убит в битве при Корунье, которая велась в ту самую ночь, когда его невеста узрела видение. Разумеется, весьма естественно полагать, будто между подобным сном и событием, по-видимому, происходившим одновременно, должна существовать какая-то таинственная связь, — но при дальнейших размышлениях на эту тему мы обнаружим, что сосуществование носит чисто случайный характер. Если, как заметил сир Вальтер Скотт, какое-либо событие, например смерть человека, о котором снилось, случайно происходит так, что совпадает с характером и временем явления, это обстоятельство воспринимается как сверхъестественное, хотя совпадение это должно происходить часто, поскольку наши сны обычно отсылают к осуществлению того, что преследует наш бодрствующий ум, и часто предвещают наиболее вероятные события. Подобная взаимосвязь, следовательно, должна возникать часто, если учесть, «из какого теста сделаны сны» и как естественно они обращаются к тем, кто занимает наш ум в часы бодрствования. Когда солдат подвергается опасности смерти в бою, когда матрос испытывает морские опасности, когда любимая жена или родственник поражены болезнью, как легко наше спящее воображение устремляется именно к той точке тревоги, предвосхищать которую в бодрствующем состоянии оно содрогалось. Учитывая многие тысячи сновидений, которые ночь за ночью проходят через воображение людей, число совпадений между видением и событием оказывается меньше и менее примечательно, чем позволило бы ожидать беспристрастное исчисление вероятностей.

В дополнение к этому мы иногда слышим о снах, которые будто бы раскрывают тайны будущего и которые можно назвать пророческими снами, приоткрывающими, как принято считать, ожидающую определенных людей судьбу. Пророческий сон Кромуэля о том, что он доживет до того, чтобы стать величайшим человеком в Англии, часто упоминается как пример особого откровения; но в самом этом событии нет ничего удивительного, ибо в конце концов, если бы мы могли проникнуть в мысли, надежды и замыслы, воспламенявших амбиции таких людей, как Айртон, Ламберт и им подобных, мы обнаружили бы, что и их бодрствующие, и спящие видения в равной степени наводят на мысли о самовозвеличивании. Сам Протектор был не единственным узурпатором в те смутные времена, кому снилось, что он является «каждым дюймом королем»; однако у нас нет данных для исчисления вероятностей, которые законы случайности давали бы в пользу исполнения подобного пророчества или сна. Пророческий сон обычно относится к какому-то событию, которое в ходе природы должно произойти: удивительно ли тогда, что оно происходит? Было бы любопытно узнать, как часто Наполеону снилось, что он является императором цивилизованного мира или заключен в тюрьму как военнопленный; на сколько тронов он воображал себя взошедшим или от скольких отрекшихся; как часто он осуществлял восстановление Иерусалима. Несколько лет назад в Эдинбурге были совершены весьма жестокие убийства людьми по имени Берк и Хейр, которые продавали тела своих жертв анатомическим школам. Мы сами имели беседу с Берком после его осуждения, во время которой он рассказал нам, что за много месяцев до того, как был схвачен и осужден, ему часто снилось, будто совершенные им убийства раскрыты; затем он воображал, будто идет на казнь, и его главной заботой было то, как ему следует держаться на эшафоте перед лицом собравшейся толпы, чьи взгляды он видел устремленными и прикованными к нему. Его сон во всех отношениях подтвердился; но кто на мгновение предположил бы, что в таком видении могло быть что-то сверхъестественное или пророческое? По большей части сновидения подобного рода призваны предвещать болезнь или время смерти конкретных людей; и они тоже, исходя из простой теории вероятности, оказываются, пожалуй, столь же часто неверными, сколь и правильными. Возможно, это правда, что лорд Литтлтон умер в тот самый час, который, как он утверждал, был предсказан ему во сне; но Вольтер пережил подобное предсказание на много лет. Тем не менее следует признать, что у людей со слабым здоровьем смерть может быть ускорена верой в подобные роковые предсказания. Скажите робкому человеку, что он умрет; и приговор, произнесенный с достаточной торжественностью и видимостью предзнания, при определенных обстоятельствах приведет себя в исполнение. Но с другой стороны, самоподдерживающаяся сила воли с соответствующей концентрацией нервной энергии порой торжествует над присутствием болезни и на какое-то время отводит даже руку смерти. Рассказывают анекдот о Мулее Молохе, которому, когда сообщили, что его армия, вероятнее всего, будет разбита, в великом волнении вскочил со своей больной постели, привел своих людей к победе, а вернувшись в палатку, лег и почти мгновенно испустил дух.

Но опять же можно спросить — что же тогда предвещают сны? Допускают ли они какое-либо рациональное толкование? Эта ветвь искусства гадания, которую прежде называли термином «онейромантия», практиковалась во все времена; и, пожалуй, нет ни одной деревни в Великобритании или на великом континенте Европы, в Индии или Америке, в которой не нашлось бы какой-нибудь старухи-предсказательницы, объявляющей себя оракулом в истолковании их мистического значения. Считалось, что древние маги были искусными толкователями снов, на которые они, подобно мудрецам христианского мира, смотрели под весьма противоречивыми углами.

Из одного из самых древних арабских рукописных текстов на эту тему мы узнаем, что видеть ангела — добрый знак; но если вам снится, что вы беседуете с ним, это предвещает зло; видеть во сне, что вы купаетесь в чистом фонтане, означает радость, но если он мутный, враг выдвинет против вас какое-то ложное обвинение. Видеть во сне, что вы несете какой-то груз на спине, означает рабство, если вы богаты, и почести, если вы бедны. Нет ни одного предмета в природе, ни одного события, которое может произойти в жизни, которое наши современные предсказатели не превратили бы, увидев во сне, в какой-нибудь зловещий знак добра или зла; и многие даже хорошо образованные люди имеют привычку подпитывать свою доверчивость, придавая снам излишнее значение. Любопытно, однако, то обстоятельство, выступающее против этого мистического искусства, что один и тот же знак в разных странах несет в себе совершенно противоположное значение. Крестьянская девушка в Англии думает, что если ей приснится роза, это верный знак счастья; но крестьянка в Нормандии верит, что это предвещает неприятности и разочарование. Англичанин полагает, что увидеть во сне дуб — знак процветания; но в Швейцарии то же видение считается предупреждением о какой-то ужасной катастрофе.

Бытовые суеверия, связанные с снами, порой подпитываются определенным болезненным состоянием или раздражительностью нервной системы и, возможно, зависят от них, что вызывает страх перед какой-то надвигающейся бедой, мучительное и неопределенное чувство тревоги, для которого невозможно назвать видимую причину. Как ни странно это выглядит, влияние наших снов на наше состояние бодрствования весьма примечательно; мы можем проснуться отдохнувшими после сна, который сделал нас во сне превосходно счастливыми; или же мы можем подняться с меланхоличными чувствами после переживания сильнейшего горя в каком-нибудь сне, причем подробности обоих снов могут быть в равной степени забыты. Мы не можем после столь сильного потрясения сразу обрести душевное спокойствие; волны продолжают бушевать после того, как утих шторм; взволнованные нервы продолжают вибрировать после того, как причины, потревожившие их, перестали действовать; впечатление все еще сохраняется и омрачает счастье грядущего дня. Даже люди сильного ума, не верящие в толкование снов, могут подвергнуться такому воздействию. Когда французскому королю Генриху Четвертому однажды астролог предсказал, что он будет убит, он улыбнулся этому предсказанию и не поверил ему; но он признавался, что впоследствии оно часто преследовало его, и хотя он не верил в него, оно все же порой угнетало его дух, и он часто выражал сожаление о том, что никогда не слышал о нем. Точно так же сны, в которые люди не верят, бессознательно влияют на ход их мыслей и чувств.

Есть много людей, которым, судя по всему, постоянно снятся самые необычные сны, и едва ли найдется семейный круг, собирающийся у домашнего очага, в котором кто-нибудь из присутствующих не смог бы рассказать какую-нибудь удивительную историю. У нас самих есть репертуар, из которого мы могли бы выбрать множество подобных рассказов; но мы предпочли, рискуя показаться склонными к повторениям, остановиться на тех, которые были зафиксированы с безупречной достоверностью. Сны, засвидетельствованные такими людьми, как Локк, Рид, Грегори, Аберкромби, Макниш и т. д., предстают перед нами с таким весом доказательств, которым сны людей, неизвестных в научном или литературном мире, обладать не будут. Впечатления, производимые снами, столь мимолетны, людям так легко непреднамеренно обмануть себя, вспоминая свой сонный опыт, что Эпиктет давным-давно советовал молодым людям не занимать ничье общество рассказами о своих снах, поскольку они, как он утверждал, могут быть интересны лишь им самим, да и то, пожалуй, после всех их усилий им не поверят их слушатели. Тем не менее всем людям было бы полезно изучать — будь то в бодрствовании или во сне — явления собственного разума. Изобретательный натуралист доктор Флеминг предлагает людям в противовес «Дневнику» вести «Ноктюрнал», в котором они должны фиксировать свои сны. Несомненно, такой журнал мог бы оказаться весьма занимательной психологической летописью.

ЯРМАРКА В МЮНХЕНЕ.

Удивляюсь, бывает ли время, когда в Мюнхене нет ярмарки. Эта, однако, была Die Drei Könige Dult, или Ярмарка Трех Королей. Ради развлечения я решил отправиться туда; но поскольку мне не очень-то хотелось идти одному, я пригласил мадам Теклу составить мне компанию, чему та была весьма рада, так как я пообещал угостить ее представлениями. Что касается купли-продажи, толп крестьян, горожан, студентов и солдат, она ничем не отличалась от любой другой ярмарки. На некотором расстоянии от длинного ряда балаганов располагались зрелища — туда мы и направили свои шаги.

Первым делом мы наткнулись на небольшую лестничную повозку, покрытую арочным тентом; к одной из сторон повозки были привязаны высокие шесты, с которых свисала череда жутких картин — отвратительных картинок в духе «убийство, кровь и кости»! Там были убийства, казни, обезглавливания на немецкий манер: преступник, распростертый на ужасного рода дыбе, и его голова, срубаемая суровым палачом с помощью меча, в то время как священник стоял рядом в своих длинных одеждах; там были горящие дома, утопления, чудесные спасения; там красовались высокие ухмыляющиеся гусары и плачущие дамы в белом — герои и героини этих кровавых историй!

Сами сюжеты, отвратительная рисовка, жесткие контуры, выкаченные глаза, кровь, ножи, самый огонь — все это заставляло чувствовать себя дурно. Собралась значительная толпа, затаив дыхание внимавшая звукам органа, под который два тирольца распевали свои жуткие трагедии. Они пели столь чистыми, сладкими горными голосами, что это странно завораживало. Скорбно пели они монотонным речитативом о крови, преступлениях и ужасе, доводя вас до мурашек по коже, и в силу пугающего очарования ваши глаза упивались отвратительными картинками.

Какое же ужасно безнравственное влияние должны оказывать подобные зрелища на столь необразованную толпу, окружавшую этих сирен! Почему бы патерналистскому правительству, которое ограждает свой народ от безнравственных книг и отвратительных газет, не ограждать его в равной степени от столь отвратительного зрелища и звука, как это тирольское представление? Эти тирольцы продавали печатные истории о страшных преступлениях и бедствиях, которые были изображены на их транспарантах. Эти истории представляют собой весьма будоражащее и романтическое чтиво, в чем вы можете убедиться, если я приведу некоторые из их названий: «История великого и ужасного чудовища, жестоко убившего свою возлюбленную, своего ребенка, своего отца, свою мать, двух своих сестер и своего брата 8 июля 1850 года». «Героическое самопожертвование чешского гусарского офицера и наказание его убийц». «Правдивая и страшная история, случившаяся 14 марта 1850 года в Шопке близ Милинека в Богемии». «Мощь взаимной любви: весьма примечательное событие, произошедшее в Тулоне в 1849 году». «Проклятая мельница: предупреждение из реальной жизни». «Искушение; злодеяние; последствия!»

Если вы хотите узнать хоть что-то о стиле этих примечательных произведений, я приведу вам образец. Один из них начинается так: «В Росдорфе в Ганновере жил преступник Петер Натцер. По профессии он был стеклопательщиком, его отец следовал тому же ремеслу. Петеру было двадцать пять лет, и с самого раннего детства он предавался всякого рода преступлениям. У него была возлюбленная по имени Люси Браун, бедная девушка и т. д., и т. д.»

И снова: «Молча сидел мельник Леверм в своем саду; задумчиво взирал он в далекую долину. Ему едва исполнилось тридцать лет, но тяжелые заботы согнули его и лишили свежего юношеского цвета лица. Рядом с ним сидела жена, бросавшая множество тревожных, но преданных взглядов на своего мужа. До чего же нежной и прекрасной была эта молодая жена! Жители окрестностей называли ее «Розой долины»». Так начинается самая ужасная трагедия.

Разумеется, мы не читали эти вещи на ярмарке. Нам было достаточно лишь слушать скорбный речитатив горцев, пока кровь не стыла в наших жилах. Я увез с собой эти печатные истории, как поступала и всякая другая простая душа; и теперь, когда я прочла их и преисполнилась отвращения и ужаса к ним, я отложила их от себя как нечто нечестивое. Но подумайте о том эффекте, который они произведут грядущей зимой во многих уединенных деревнях — на многих заброшенных хуторах или в хижинах, на широкой равнине или среди гор! Эти газеты являются плодородными семенами убийств и преступлений; в этом можно не сомневаться.

Следующим чудом, остановившим нас на ярмарке, оказался маленький толстый человек, который вовсю кричал во весь голос, пока бойко точил нож о длинную шершавую доску, намазанную черной мазью. Он был продавцом волшебной пасты для правилок! Нечто в стиле Мечи. «Леди и джентльмены, — вопил он, — станьте свидетелями моего чудесного изобретения! Самый тупой нож, нож для палок, хлебный нож, складной нож, столовый нож, разделочный нож, бритвенный нож (rasier-messer), перочинный нож, садовый нож — хотя бы он был туп, как этот нож, — хотя бы туп, как этот нож!» — и тут он начал кромсать лезвие большого ножа массивным куском разбитого кувшина. «Да, хотя бы он был туп, туп, туп, как этот нож! — подвергнувшись воздействию моей чудесной мази» — и тут он смазал его своей черной мазью, — «он разрежет волос или тончайшую стружку бумаги — как он делает это сейчас!» — и с этими словами он разрезал бумажные стружки так, будто они ничего не стоили. Если это действительно был тот самый нож, его изобретение было поистине чудесным и посрамило бы Мечи.

Затем мне погадали в трех разных местах по шесть крейцеров, или два пенса за каждое, и так как все они напророчили мне примерно одно и то же, полагаю, я должна верить в истинность этого. Они напророчили мне кучу хлопот в виде сердечных невзгод, фальшивых друзей и недобрых родственников и прочих мелких пустяков; но были столь же щедры на богатых возлюбленных, причем в изобилии, кучу денег, хорошего мужа в завершение всего и хороших детей, которые станут опорой моей старости, так что я считаю, в конце концов, я получила неплохую услугу на свои шесть пенсов.

Затем мы подошли к маленькому фургончику, на ступеньках которого распинался живописнейший тиролец в широкополой островерхой шляпе, украшенной козьим пухом и орлиными перьями, в широких в рубчик чулках и с широким, ярко вышитым кушаком вокруг талии, наполовину прикрывавшим его грудь. Он уверял толпу внизу, что во всей Баварии нет ничего и наполовину столь же интересного, необычайного и поразительного, как одаренное от природы, прекрасное и интеллектуальное существо внутри; существо из другой части света, существо, приспособленное к совершенно отличному от нашего способу существования; существо, способное видеть в темноте, существо, питающееся исключительно сырым мясом! Чудесный альбинос, способный говорить на немецком языке!

Конечно же, мы должны были увидеть альбиноса; и мы вошли внутрь, и почему-то я почувствовала необычное потрясение. Он сидел там в черном бархатном платье, расшитом серебром, свет падал сверху из фургона, а его прозрачный цвет лица, его горящие, пламенеющие глаза, как карбункулы, его длинные волны белых шелковистых волос и длинная, курчавая, белоснежная шелковистая борода придавали ему вид какого-то заколдованного карлика — какого-то кобольда или гнома из подземного дворца.

Но у меня было не так много времени, чтобы предаваться мечтам о заколдованных карликах или гномах, ибо в фургоне горело кое-что еще, помимо глаз альбиноса, а именно — роскошный шелковый плащ мадам Теклы! Она вышла со мной во всем своем великолепии; и теперь, пока мы стояли зачарованные перед альбиносом, ее прекрасный шелковый плащ опалялся о маленькую железную печку, стоявшую за дверью. Бедная мадам Текла! Мы выскочили наружу, и она отомстила тем, что принялась вопить на толпу снаружи, точно так же, как незадолго до этого тиролец, и выставлять свой злосчастный плащ в некоем диком отчаянии.

Час спустя мы снова прошли мимо фургона, и тиролец в чулках в рубчик снова распинался на ступеньках, когда при нашем виде он прервал свою речь и вежливо пригласил нас войти снова и завершить осмотр альбиноса бесплатно. Но мадам Текла, со строгим достоинством указав на свой плащ, отказалась и зашагала дальше.

После этого мы отправились к вафельным палаткам, где ели горячие печеные вафли — разновидность тонки́х пирогов; а затем, сопротивляясь замечательному шоу с участием слона, мы поспешили в театр обезьян, к представлению-сопернику бедного слона: «Грандиозный театр обезьян из Парижа», в котором сорок две обезьяны и пуделя, принадлежащие господину Ле Серфу, должны были продемонстрировать самые удивительные и артистические трюки.

Нам пришлось некоторое время подождать, пока закончится четырехчасовое представление, которое, к сожалению, началось до нашего прибытия; и пока мы с мадам Теклой стояли в нетерпеливом ожидании на холоде, к нам подошел жизнерадостный мальчуган лет десяти и с огромной радостью принялся описывать нам те славные вещи, что вытворяли эти «милые маленькие обезьянки и собачки». Он был весьма красноречив в своем восторгах и произнес: «О, если бы у меня был еще один sechser (двухпенсовик), разве я не посмотрел бы это снова!» — «Тогда вот тебе еще один sechser!» — сказала я и вложила монету в его пухлую ручонку. Какое изумленное, сияющее лицо поднялось на меня; он схватил мою руку обеими своими руками и затряс ее так, что чуть не оторвал. И он побежал обратно по ступенькам за билетом, мгновенно сбежав к нам вниз и держась от нас как можно ближе, болтая все время и буквально пританцовывая от радости.

«Вы совершенно околдовали этого малыша», — сказала мадам Текла; и казалось, я околдовала всех мальчишек на ярмарке, ибо странной таинственной силой они толпами стекались к нам со всех сторон — малыши в блузах, малыши в коротких зеленых и коричневых сюртуках, малыши в старомодных и, в Англии, почти забытых костюмах на пуговицах — и все они робко подбирались к нам! О, удивительное волшебство двухпенсовой монеты! Богу одному известно, как новость об этом щедром даре в виде sechser'а столь стремительно распространилась по ярмарке! Один малыш даже набрался храбрости заявить мне, что «дети допускаются за полцены!» Разве я не была хладнокровной бессердечной тварьой, ответившей: «О, неужели!» — как будто это было для меня совершенно безразлично, хотя на самом деле это было не так; но я была несколько ошеломлена видом столь толпы алчущих голов, прекрасно зная, что мой кошелек не переполнен до краев даже двухпенсовыми монетами!

Наконец мы заняли места в маленьком театре; и после жуткого тиравара в исполнении оркестра занавес поднялся, и мы увидели сидящую за длинным столом компанию обезьян! Это был table d'hôte. Щеголеватый молодой парень — возможно, сам господин Ле Серф — в элегантнейшем галстуке, элегантнейших белых манжетах, с элегантнейшим кольцом и элегантнейшими усиками исполнял роль хозяина; официант и официантка были обезьянами. Официант — казалось, пьянейший, никчемный официант, толстая крупная макака — за спинами гостей пил то самое вино, которое им подавал; он казался настолько пьяным, что едва мог ходить; он шатался из стороны в сторону и прислонялся к стене для поддержки, опустошая бутылку, которую принес для компании. Но маленькая официантка! Она была просто душкой; крошечная из крошечных обезьянок, она выскочила на сцену в маленькой широкополой соломенной шляпке и ярком платьице, с изящнейшим маленьким передничком из белого муслина; она выглядела точь-в-точь маленькая фея. Все были очарованы ею. Даже сам господин Ле Серф ласкал ее и то и дело давал ей не только орех, но и поцелуй. Она вела себя прекрасно. Ну а что до гостей! Они ссорились и даже дрались — господин Ле Серф утверждал, что из-за оплаты счета.

Я не могу претендовать на то, чтобы рассказать вам половину умных вещей, проделанных обезьянами в плане качания на качелях, танцев, стрельбы из ружей, езды на пони и т. д. Удивительные вещи проделывали и собаки, великолепные спаниели и сеттеры. Одно крупное черно-подпалое создание ходило на передних лапах в стиле того, что дети называют «игрой в тачку», только он сам, бедняга, должен был везть эту тачку. Он чинно вышагивал вокруг сцены, задрав две несчастные задние лапы вверх; затем он шел на трех лапах, а затем — самое трудное задание из всех для собаки, как нас уверяли, — на двух лапах с одной стороны. Другой прекрасный белый спаниель величественно шествовал на задних лапах в образе мадам де Помпадур в длинном платье со шлейфом, которое несла крошечная обезьянка в ливрее, держащая в руке маленький фонарь.

Финалом была осада крепости; и видеть с два десятка молочно-белых спаниелей, мчащихся вверх и вниз по лестницам горящей крепости, озаряемой яркими розовыми, зелеными и синими огнями, было поистине любопытно. Если бы я могла забыть ужасную дрессировку, через которую должны были пройти эти бедные создания, я бы наслаждалась этим гораздо сильнее. Но я не удивлялась после всех их трюков, что наш маленький друг был столь очарован. Он сидел позади нас на местах для половины стоимости билетов, но несмотря на это мы продолжали обмениваться множеством улыбающихся взглядов во время представления. Я лишь жалела, что не могла увидеть целый ряд ребятишек, столь же восхищенных и удивленных своим везением.

ХИТРОСТЬ ЖЕНЫ.

Капитан Мармадьюк Смит — судя по его нынешнему земному, прозаичному характеру — едва ли не последний человек, от которого можно ожидать, что он когда-либо в своей жизни был жертвой «нежной страсти». Откровение, сделанное им по собственной воле нескольким приятелям в клубе на днях, развеяло наше заблуждение. Капитан в этот раз, как это обычно бывало на утро после чрезмерного излияния, был несколько уныл и плаксив. Погода тоже стояла пасмурная; печальная шарманка уже некоторое время заунывно гудела под окнами; и в довершение всего мистер Тейп, обладающий острым глазом на сентиментальное, обнаружил и зачитал в вечерней газете обычную, но печальную историю о безумии и самоубийстве. Поэтому не столь удивительно, что нежные воспоминания пробудились в памяти ветерана с необычной силой.

«Вы едва ли поверите этому, Тейп», — произнес капитан Смит после унылой паузы, издав звук, отдаленно напоминающий вздох, прикуривая сигару, которая погасла во время чтения мистера Тейпа, — «вы едва ли поверите этому, пожалуй, но однажды я и сам был околдован женщиной!»

«Ни за что!» — воскликнул изумленный джентльмен, к которому он обращался. «Человек вашей силы духа, капитан? Я не могу в это поверить, это невозможно!»

«Это необычный факт, признаю; и, по правде говоря, я никогда не мог точно объяснить его самому себе. К счастью, я перенес эту хворь так же, как корь — в молодости; и ни одно из этих недомоганий, как мне говорят, не бывает столь фатальным в том возрасте, как когда они настигают человека позже в жизни. Тем не менее приступ был весьма тяжелым, пока длился. Превосходной мастерицей по части подсечения пескарей была эта восхитительная Корали Дюфур, должен я признать».

«Приходится ли она какой-либо родней господину и госпоже Дюфур, которых мы видели несколько лет назад в Париже? — спросил Тейп. — Муж, помнится, с необычайной страстью выражал вам свою признательность за то, что вы некогда чудесным образом выручили его из затруднений».

Капитан Смит пристально посмотрел на мистера Тейпа, словно подозревая какую-то скрытую иронию под маской мягкой наивности его слов. Не заметив, как обычно, ничего на лице говорившего, мистер Смит — выпуская в то же время огромное облако дыма, чтобы скрыть легкий румянец, который, к моему крайнему изумлению, я заметил на его непривычных к этому чертах лица — произнес сурово, почти торжественно: «Вы, мистер Тейп, человек женатый и отец семейства, а потому ваш собственный опыт по женской части должен быть достаточным на всю жизнь; но вы, сэр, — продолжал капитан покровительственным тоном, обращаясь к другому из своих слушателей, — полагаю, пока еще «не привязаны» в юридическом смысле и потому можете извлечь пользу, а также наставление из примера того, как пылкий и неопытный юноша порой бывает пойман в ловушку и одурачен женским полом. Мистер Тейп, сделайте одолжение, нажмите на звонок».

Как только приказ капитана был выполнен, он начал рассказ о своем любовном приключении и какое-то время говорил со своим привычным хладнокровием; но ближе к концу он стал настолько чрезмерно разговорчив и возбужден, и с таким трудом мы вытягивали из него многие мелкие подробности, которые было необходимо услышать, что из уважения к краткости, а также к строгой приличия я был вынужден смягчить и передать своими словами некоторые из главных инцидентов его злоключений.

Прямо перед зимней кампанией, ознаменовавшей вторую осаду и падение Бадахоса, мистер Смит в ходе ревностного исполнения своего опасного ремесла вошел в этот город в своем обычном маскараде испанского крестьянина со строгим приказом держать глаза и уши во всеоружии и как можно скорее докладывать о различных военных деталях, о которых было желательно осведомить британского генерала. Мистер Смит с самого первого момента, когда ему намекнули на это приятное предложение, выказывал значительное нежелание браться за эту задачу; тем более что генерал Филлипон, командовавший французским гарнизоном, незадолго до этого был слишком близок к тому, чтобы поймать его, делая знакомство с таким мастером своего дела вовсе нежелательным. Тем не менее, поскольку служба была срочной, и никто, как было решено, не подходил для этой роли лучше него — во всяком случае, по этому пункту мистер Смит отметил поразительное единодушие мнений всех джентльменов, которые, если бы он отказался от чести, могли быть выбраны на его место — он в конце концов согласился и в надлежащее время очутился в самом центре стен обреченного города. «Это было неуютное дело, — говорил капитан, — очень неуютное — и во многих отношениях. На его выполнение ушло много времени, и хуже всего то, что с пайками было из рук вон плохо. Французский гарнизон питался соленой кониной, так что можете догадываться о состоянии продовольственного отдела гражданского населения. Вино, однако, водилось в достатке; и я часто проводил несколько часов в увеселительном заведении, содержавшемся одной андалузкой, чья лютая ненависть к французским захватчикам и благосклонное отношение к британцам были мне хорошо известны, хотя и успешно скрывались от солдат Наполеона, многие из которых — главным образом унтер-офицеры — были ее клиентами. Моим главным развлечением там была игра в домино на несколько бокалов. Я играл, когда был выбор, с ладным, довольно миловидным младшим лейтенантом вольтижеров — бойким малым из тех, что выбалтывают все, что знают, и еще сверх того при малейшем нажиме. Товарищи обращались к нему Виктор — единственное имя, под которым я тогда его знал. Мы с ним стали большими друзьями, тем более охотно, что я был рад позволить ему в основном выигрывать. Я быстро раскусил мастера Виктора; но время от времени там присутствовал старый, жилистый гредин-сержант-майор, чьи подозрительные манеры причиняли мне частые уколы. В один день особенно я поймал его на том, что он смотрит на меня так, что кровь заиграла в моих венах быстрее живого огня. Взгляд, мистер Тейп, за которым с большой вероятностью может последовать петля через несколько минут или полдюжины пуль в вашем теле, имеет свойство вызывать неприятные ощущения».

«Полагаю, что да. Я бы не оказался в таком переплете ни за какие сокровища создания».

«Это ситуация, которая вряд ли подошла бы вам, мистер Тейп», — ответил ветеран с мрачной улыбкой. «Что ж, этот седоголовый старый лис подкрепил свой взгляд множеством интересных вопросов относительно моего рождения, происхождения и нынешнего занятия, ответы на которые подействовали на него так, что я совершенно уверился, когда он пожал мне руку, выразил полное удовлетворение и беспечно вышел из заведения, — что он отправился докладывать о своих догадках и, вероятно, вернется в два счета с конвоем солдат и ордером на мой арест. Он так ловко прогнал меня по строевой подготовке, что, хотя для Испании стоял довольно холодный день, даю вам честное слово, я потел до самых кончиков пальцев рук и ног. Шанс на спасение, чувствовал я, был почти отчаянным. Накануне циркулировал слух, что британский генерал взял штурмом Сьюдад-Родриго и потому уже может мчаться в семимильных сапогах к Бадахосу. Французы вследствие этого были настороже пуще прежнего, и зоркие глаза с обостренным рвением высматривали признаки симпатии или связи между горожанами и наступающей армией. Я вскочил, как только сержант-майор исчез, и уже собирался последовать за ним, как хозяйка заведения приблизилась и поспешно сказала: «Я все слышала, и если вы не поторопитесь, эти французские псы принесут вас в жертву: сюда». Я последовал за ней в заднюю комнату, где она извлекла из хорошо замаскированной ниши полный комплект мундира французского офицера. «Надевайте его!» — воскликнула она, покидая комнату. «Я знаю слово и отзыв». Уговаривать меня дважды не пришлось, можете в этом не сомневаться; и в мгновение ока я прекрасно вырядился в лейтенантскую форму и зашагал бодрым шагом к одним из ворот. Я находился в двадцати ярдах от кордегардии, когда на кого же я натыкаюсь, как не на младшего лейтенанта Виктора! Он уставился на меня, но либо не узнал на тот момент, либо усомнился в собственном зрении. Я ускорил шаг — караул окликнул меня — я назвал пароль: «Наполеон, Аустерлиц!» — прошел дальше; и как только поворот дороги скрыл меня из виду, перешел на бег. Мою лошадь, как мне следовало бы упомянуть, оставили в надежных руках примерно в двух милях отсюда. Если бы я смог добраться до нее, у меня, чувствовал я, был бы шанс. К несчастью, не успел я пройти и пяти-шести сотен ярдов, как шум криков и ружейные выстрелы у меня за спиной возвестили, что меня преследуют. Я оглянулся; и уверяю вас, джентльмены, я видел в своей жизни много более приятных пейзажей, чем открывшийся мне вид — Ричмонд-Хилл, например, в прекрасный летний день. От двадцати до тридцати вольтижеров во главе с моим другом Виктором, который, подобно остальным, вооружился ружьем, преследовали меня по пятам; и один раз, я был совершенно уверен, в пределах досягаемости выстрела, мое дело было бы решено весьма эффективно и быстро.

Я бежал дальше с отчаянной поспешностью: и хотя друзья постепенно настигали меня, добрался до хижины, где оставил коня в безопасности. Вольтижеры были рассыпаны цепью на несколько минут. Однако они знали, что я не миновал те густые куртины деревьев, которые частично скрывали хижину; и они растянулись полукругом, чтобы окружить и тем самым наверняка схватить свою добычу. Хуан Санчес, к счастью для себя, отсутствовал дома; но мой конь, как я уже говорил, был в безопасности и в превосходной форме для бега. Я оседлал его, взнуздал и вывел наружу, все еще скрытый деревьями и хижиной от французов, чьи ликующие крики по мере того, как они постепенно сжимали кольцо вокруг этого места, с каждой минутой становились все громче и яростнее. Единственным отчаянным шансом оставалось прорваться прямо через них; и я не возражаю против того, чтобы сказать вам, джентльмены, что я чертовски испугался и что если бы не уверенность в том, что меня немедленно принесут в жертву без отпущения грехов, я бы сдался не раздумывая. Впрочем, времени на колебания не оставалось. Я еще раз подтянул подпруги, вскочил в седло, вонзил единственную шпору, которую успел пристегнуть, прямо в бок животного и в одно мгновение выскочил из укрытия на самом виду у ожидавших и нетерпеливых вольтижеров; и они оказали мне весьма блестящий прием — прямо-таки ошеломляющий, по правде говоря! Должно быть, это великое дело — быть исключительным предметом внимания двадцати или тридцати храбрых мужей, но я с юных лет был столь мало эгоистичен, джентльмены, в отношении «славы», что уверяю вас: я был бы чрезвычайно рад иметь нескольких компаньонов — чем больше, тем лучше, — чтобы разделить эту монополию, которая целиком досталась мне, когда я внезапно оказался на виду. Вспышки, выстрелы, пули, sacrés, которые в мгновение ока сверкнули у меня перед глазами, загремели и зазвучали над ушами, оглушали. Как они все умудрились промахнуться мимо меня, я не представляю, но они действительно промахнулись; и я отъехал от них уже шагов на шестьдесят, как вдруг из-за живой изгороди в нескольких ярдах впереди выскочил кто бы вы думали? Мой партнер по домино, сублейтенант Виктор! В одно мгновение его ружьем прицелились в двух-трех футах от моего лица. Вспышка! Бах! Я почувствовал удар, как от укола раскаленной докрасна стали; и на мгновение мне показалось, что голова моя снесена. С большим трудом я удержался в седле. Конь помчался вперед, и я быстро оказался вне опасности пленения или преследования. Я натянул поводья в первой же деревне, до которой добрался, и обнаружил, что пуля Виктора насквозь прошила обе щеки. Следы, как видите, до сих пор вполне заметны.

Это было сущая правда. При слегка раздвинутых седых волосах на бакенбардах капитана отчетливо виднелись места, куда пуля вошла и откуда вышла.

— Малоприятная случайность, — заметил я.

— Да, пожалуй; но упущенный дюйм — как миля. Истечение крови едва не задушило меня; и поразительно, сколько вина и крепких напитков потребовалось, чтобы смыть этот привкус во рту. Я обнаружил, — продолжил мистер Смит, — по прибытии в штаб-квартиру, что Сьюдад-Родриго пал, как и сообщалось, и что лорд Веллингтон спешит штурмовать Бадахос раньше, чем эхо его пушек успеет достичь Массены или Сульта в том раю дураков, где они оба дремали. Я, разумеется, некоторое время находился в лазарете и следовательно участвовал при штурме Бадахоса лишь в качестве отстраненного зрителя — роль, которую я всегда предпочитал, когда у меня был выбор. Это было жуткое, ужасное дело, — добавил мистер Смит с необычной торжественностью. — Я не то чтобы большой философ, да и, кроме часов службы, особенно не склонен к религии, но я помню, как посреди штиля и тишины ночи разразился рев и грохот свирепого шторма, и буря адского огня, казалось, вырвалась из обреченного города и окружила его, а я гадал, что же думают ярко сияющие над головой звезды о той борьбе и мраке, на которые они так безмятежно взирали. Впрочем, это было сделано доблестно, — добавил ветеран более бодрым тоном, — и неплохо смотрелось в «Газетт»; а это, пожалуй, главное.

— Но какое, — спросил я, — все это имеет отношение к очаровательной Корали и вашему любовному приключению?

— Самое прямое отношение имеет, в чем вы сейчас убедитесь. Я оставался в Бадахосе значительное время после ухода армии и чаще прежнего навещал дом превосходной дамы, столь вовремя помогшей мне бежать. При всей своей мстительности она была добросердечной душой; и теперь, когда французы перестали бесчинствовать в городе, она с печалью и состраданием говорила о тех, кто прятался в укрытии, — а таковых, как полагали, было немало. Наконец рана, полученная мной от рук лейтенанта Виктора, полностью затянулась, и я уже подумывал об отъезде, как андалузская дама представила меня в своей немногословной, выразительной манере очаровательной молодой француженке, чей муж-испанец был убит во время штурма или разграбления города. Завязавшееся с тех пор знакомство вскоре воспламенило во мне страстное восхищение. Корали была нежна, простодушна, доверчива и прекрасна, а кроме того, — как доверительно сообщила мне ее бойкая черноглазая служанка Жанетт, — чрезвычайно богата. Вот вам, джентльмены, сочетание достоинств, перед которым лишь каменное сердце могло остаться равнодушным, а мое в то время было не только молодым, но и особенно чутким и мягким, отчасти, полагаю, из-за скудного рациона, к которому меня так долго приучили; ибо ничто, по моему мнению, так быстро не лишает человека рассудка и мужества. Во всяком случае, я вскоре безоговорочно сдался на милость победительницы и был кокетливо принят зардевшейся дамой. «Существует лишь одно препятствие, — робко заметила она, — нашему счастью. Родственники ее покойного мужа, по закону ее опекуны, были предвзятыми, корыстолюбивыми негодяями, желавшими выдать ее замуж за старого скупого испанца, чтобы имущество ее покойного мужа, состоявшее главным образом из драгоценных камней — он был гранильщиком, — не перешло в руки чужеземцев». Я и сам теперь едва в это верю, — добавил мистер Смит с большим жаром; — но если я не проглотил всю эту чушь, как сухари с мадерой, то пусть я провалюсь на месте! Сама мысль об этом, стар я или нет, приводит мою кровь в яростное кипение.

— Наконец, — продолжал мистер Мармадьюк Смит, как только отчасти обрел душевное равновесие, — наконец было решено, после обсуждения и отклонения всевозможных планов, вывезти прекрасную вдову из Бадахоса контрабандой под видом багажа в большом сундуке, подготовку которого взяли на себя Жанетт и андалузская хозяйка — как же звали эту женщину... Церемония бракосочетания должна была состояться у священника в деревне примерно в двенадцати английских милях отсюда, с которым Корали обязана была связаться. «Я уповаю, — произнесла эта дама, — на честь британского офицера» — я тогда еще не получил патент, но не суть важна — «что он, что вы, капитан Смит, будете уважать святость моего укрытия до тех пор, пока мы не предстанем перед преподобным джентльменом, который, — добавила она с улыбкой, подобной закату, — соединит наши судьбы навеки, я надеюсь». Произнеся это, она вложила свою очаровательную ручку в мою, и я, вы едва ли в это поверите, рухнул на колени и поклялся религиозно уважать малейшее желание милого ангела! Мистер Тейп, ради бога, передайте вино, а то одно лишь воспоминание меня задушит!

Теперь по ранее названным причинам я должен продолжить повествование от собственного лица. Все было быстро подготовлено к бегству. Мистер Смит без труда раздобыл у испанского коменданта приказ, позволявший ему провезти свой багаж через барьер без досмотра; Жанетт пунктуально явилась к месту встречи и с восторгом указала на большой сундук, где, шепнула она, пряталась дрожащая Корали. Щели были достаточно широкими для проникновения необходимого количества воздуха; он запирался изнутри, и когда поверх него небрежно бросили нечто вроде парусины, его вид не представлял собой ничего необычного. Нежно, трепетно ликующий возлюбленный помог погрузить драгоценную ношу в нанятую буйволиную повозку, и они тронулись в путь, причем мистер Смит и Жанетт шли рядом с богато нагруженным экипажем.

Мистер Смит словно летел на крыльях, но телега, которую приходилось тащить по одним из худших дорог в мире, издевалась над его нетерпением чудовищно медленным продвижением, и когда в полдень они сделали привал, чтобы напоить волов, они все еще находились в добрых трех милях от пункта назначения.

— Как думаешь? — шепнул мистер Смит Жанетт, приподнимая полную плоскую флягу, которую только что вытащил из кармана, и указывая на сундук. — Как думаешь?.. Бренди с водой — а?

Жанетт кивнула, и бравый Смит тихо приблизился, постучал по крышке и нежным тихим шепотом предложил освежающий напиток. Крышка без малейших задержек приподнялась ровно настолько, чтобы пропустить флягу, и мгновенно захлопнулась и заперлась. Примерно через десять минут флягу вернули столь же молчаливо, сколь и приняли. Влюбленный солдат поднес ее к губам, отвесил глубокий поклон своей скрытой невесте и мягко произнес: «A votre santé, charmante Coralie!» Благостное и радостное выражение лица мистера Смита, тщетно приподнявшего угол фляги в ожидании желанного глоткá, сменилось крайне озадаченным и недоумевающим. Он заглянул в непрозрачный оловянный сосуд; сунул мизинец в горлышко, чтобы удалить рыхлую пробку или иное вещество, мешавшее благодатному течению; затем встряхнул его и с любопытством прислушался к всплеску или бульканью. Ни звука! Корали осушила ее до последней капли! Мистер Смит с комичным усердием посмотрел на Жанетт, которая разразилась приступом неудержимого смеха.

— Мадам хочет пить, — произнесла она, как только смогла перевести дыхание: — должно быть, там так жарко.

— Целая пинта! — сказал капитан, все еще пребывая в полном недоумении, — и крепкая — весьма!

Приближение возчика прервало то, что он мог бы сказать еще, и через несколько минут путешествие возобновилось. Капитан погрузился в задумчивость, которая не прерывалась до тех пор, пока телега снова не остановилась. Затем сундук плавно опустили на землю; возчик, которому заплатили заранее, повернул головы своей упряжки в сторону Бадахоса и с краткой приветственной речью направился домой.

Жанетт склонилась над сундуком, тихо беседуя со своей госпожой, а капитан Смит с некоторым удивлением оглядел обстановку, в которой оказался. Никакого дома, тем более церкви или деревни, не было видно, и ни единой живой души вокруг не наблюдалось.

— Капитан Смит, — произнесла Жанетт, приближаясь к озадаченному воину с некоторым колебанием, — произошел небольшой конфуз. Друзья, которые должны были встретить нас здесь и помочь переправить нашу драгоценную ношу в безопасное место, как вы видите, не прибыли: возможно, они сочли неблагоразумным забираться так далеко.

— Совершенно очевидно, что их здесь нет, — заметил мистер Смит; — но почему бы не продолжить путь в телеге?

— Что вы, капитан! Выдать ваш и мадам секрет вон тому испанскому грубияну. Ну как вы можете говорить такое!

— Хорошо, но, моя милая девочка, что же делать? Разве мадам не выйдет и не пойдет пешком?

— Невозможно — невозможно! — воскликнула любезная девица. — Нас обеих узнают, поволокут обратно в этот ненавистный Бадахос, а мадам упрячут в монастырь до конца дней. Тут всего около четверти мили, — добавила Жанетт вкрадчивым, ласковым тоном, — а мадам не такая уж тяжелая.

— Черт побери! — воскликнул мистер Смит, совершенно ошеломленный этим необычным предложением. — Вы же не хотите сказать, что я должен взвалить этот прокл... этот сундук на свои плечи!

— Mon Dieu! Что же еще остается делать? — с прочувствованной искренностью ответила Жанетт: — если только вы не решили пожертвовать моей дорогой госпожой — той самой, которую вы так притворялись, будто любите, — вы, бессердечный, вероломный человек!

Отчасти растроганный слезливым жаром девицы, мистер Смит с неохотой приблизился и в качестве эксперимента осторожно приподнял один конец сундука.

— Там ведь хранится немало ценностей помимо мадам, — произнесла Жанетт в ответ на взгляд капитана, — а серебряная монета, знаете ли, очень тяжела.

— Ах! — воскликнул растерянный влюбленный. — Это чертовски досадно... и все же... Вам не кажется, — добавил он с жаром, вновь испытав вес драгоценного бремени, — что если мадам как следует завернется в эту парусину, мы сможем добраться до дома вашего знакомого священника без разоблачения?

— О нет — нет — нет! — возразила девушка. — Mon Dieu! Как вы можете думать о том, чтобы подвергать мадам такому риску?

— И далеко ли это, по-вашему? — спросил капитан Смит после довольно мрачной паузы.

— Только чуть-чуть за вон те поля — милю от силы.

Мистер Смит все еще колебался, но в конце концов слезы и мольбы служанки, его привязанность к даме и ее состоянию, а также безвыходность положения заставили его взяться за эту задачу. Вокруг сундука туго обтянули ремень, с помощью которого его можно было удерживать на спине; и после нескольких безуспешных попыток очаровательный груз был благополучно взгроможден, и капитан мужественно зашагал вперед, а Жанетт замыкала шествие.

Доблестный мистер Смит, хоть и потея каждой порой своего тела и будучи сухим как патронташ — ведь мадам опустошила его единственную флягу, — упорно тащился под ношей, казалось, стиравшей его лопатки в порошок. Он заявляет, что наверняка потерял по меньшей мере стоун веса, прежде чем после многочисленных привалов примерно через час добрался до дверей небольшого дома, который, по словам Жанетт, являлся личной резиденцией священника. Дверь быстро отворил сообразительный паренек, казалось, поджидавший их; сундук опустили на пол, и Жанетт мгновенно испарилась. Мальчик с заботливой сметливостью протянул мистеру Смиту кубок вина. Тот едва успел его проглотить, как в замке повернулся ключ, жаждущий возлюбленный, сильно оживленный вином, бросился вперед с распростертыми объятиями и принял в свои страстные объятия — кого бы вы думали?

— Корали, полузадохнувшуюся от нехватки воздуха и едва не умершую от страха, — предположил мистер Тейп.

— Того самого негодяя сублейтенанта Виктора! Напоминавшего пьяного от бренди с водой! — взревел капитан Смит, который к тому времени дошел до состояния крайнего возбуждения. — В тот же момент вбежали Жанетт и, — я глазам своим поверить не мог, — эта мегера Корали, а за ними с хохотом ввалилась дюжина французских вольтижеров! Я понял, что одурачен, — продолжал мистер Смит, — но не сразу уловил в чем подвох, и не будь его товарищей, я бы очень быстро свел старые и новые счеты с господином Виктором. Как бы то ни было, им стоило немалых трудов вырвать его из моих когтей, ибо я, можете себе представить, был невероятно разъярен. Часом или двумя позже, когда философия, трубка и превосходное вино — они были неплохими парнями, те вольтижеры — оказали свое успокоительное действие, мне поведали точные мотивы и подробности сыгранной со мной шутки. Корали оказалась женой Виктора Дюфура. Он был ранен при штурме Бадахоса и успешно спрятан в доме той андалузской женщины; а чтобы спасти его от испанской тюрьмы или участи похуже — что было лучшим, а пожалуй, и единственным способом, — и затеяли спектакль, жертвой которого я стал. Не рань меня Дюфур, они бы, уверяли меня, положились на мою честь и великодушие — каковые честь и великодушие, между прочим, никогда бы не позволили мне взвалить мужа Корали на собственную спину, клянусь!

— Вы же проститe нас, mon cher capitaine? — произнесла эта дама с одной из своих сластейших улыбок, протягивая мне чашку вина. — Знаете ли, на войне и в любви все средства хороши.

— Солдат, джентльмены, не из адаманта сотворен. Я, признаюсь, смягчился; и к тому моменту, когда компания разошлась, мы были лучшими друзьями на свете.

— И та полная, жизнерадостная на вид мадам Дюфур, что мы видели в Париже, — это та самая прекрасная Корали, что очаровала капитана Смита? — задумчиво произнес мистер Тейп. — Ну надо же!

— Сорок лет назад, мистер Тейп, она была моложе, чем тогда, когда вы ее видели. Прекрасные Корали, полагаю, редкость в ее нынешнем возрасте, да и к великому счастью, по моему мнению, — продолжал капитан Смит; — ибо что сталось бы, хотелось бы мне знать, с душевным покоем и комфортом общества, если бы шестидесятилетняя женщина могла очаровывать мужчину так же легко, как в шестнадцать?

ПОБЕДИТЕЛЬ.

РОМАНТИЧЕСКИЙ ЭПИЗОД ИЗ РАННЕЙ ИСПАНСКОЙ ИСТОРИИ.

Лязг оружия и вдохновляющие звуки воинской музыки разносились по внутреннему двору дворца Наварры. Рыцарство Арагона, Кастилии и Наварры собралось по зову своего суверена, чтобы сражаться под его знаменами против неверных, и теперь нетерпеливо ждало момента, когда монарх оседлает своего лихого скакуна и поведжет их в бой и к победе.

Санчо IV в этот момент прощался со своей королевой, кроткой доньей Нуной, которая в слезах прильнула к своему господину.

— Утешься, возлюбленная моя, — сказал он ей. — Я вернусь к тебе с новыми лаврами на моем королевском венке. Не бойся за меня и не позволяй своему милому лицу бледнеть от раздумий об опасностях и перипетиях войны. Что до меня, то я никогда еще не испытывал столь радостных предчувствий успеха и убежден, что торжество и победа увенчают наше предприятие.

— Увы, у меня не так! — печально промолвила Нуна. — Предчувствие надвигающейся беды тяжелым грузом легло мне на сердце.

— Ты содрогаешься при мыслях о нашей разлуке, Нуна, скорее как робкая юная невеста, расстающаяся с новобрачным супругом, нежели как матрона, разделявшая радости и печали своего мужа на протяжении почти двадцати лет.

— Санчо, теперь ты мне куда дороже, чем тогда, когда я отдала тебе свою руку: разве не должна я благодарить тебя за любовь и нежность, сделавшие эти долгие годы семейной жизни столь блаженными и счастливыми?

— Право же, Нуна, я думаю, что это именно так: и ты любишь меня так же горяко, как прежде. В ответ прими мое уверение, дорогая жена, что твое лицо так же прекрасно для меня, а дар твоего верного сердца ценится столь же высоко, как и в тот день, когда я впервые привел тебя в эти чертоги в качестве моей юной и прекрасной невесты. Но позволь мне проститься с тобой, иначе мои вельможи станут нетерпеливыми. Я оставляю тебя в обществе нашего сына и под защитой моего верного Педро Сесе, который исполнит твои приказания. Еще одно слово. Я вверяю твоей надежной охране моего прекрасного скакуна Ильдерима. Ты знаешь, как дорог мне этот благородный зверь, моя первая добыча у мавра. Позаботься о том, чтобы за ним тщательно ухаживали в мое отсутствие — я сочту это доказательством твоего уважения к моим желаниям. А теперь прощай, любимая жена. Думай обо мне и моли Небеса о том, чтобы я мог вскоре и в безопасности вернуться в твои объятия.

С этими словами Санчо Великий нежно обнял жену и, вскочив на боевого коня, встал во главе своего доблестного войска. Стук конских копыт вскоре затих вдали, оставив внутренний двор замка погруженным в тишину и мрак.

Через три дня после отъезда короля во внутренний двор наваррского дворца вошел юный дон Гарсия.

— Педро Сесе, Педро Сесе! — кричал он. — Мой благородный араб Эль Торо пал в расселине скал: я вернулся, чтобы разыскать другого скакуна для охоты; таких кабаньих облав не бывало в лесах Наварры с тех пор, как Пиренеи отзывались эхом на рог Роланда! Выведи мне вороного Ильдерима, Педро, друг мой, оседлай мне отцовского скакуна, ибо в королевских конюшнях нет другого коня, достойного сегодняшней охоты!

— Дон Гарсия, — ответил конюший, — вороной Ильдерим предназначен только для короля: я не смею седлать его ни для кого другого.

— Но инфант приказывает — будущий король!

— Не гневайся на верного слугу, дон Гарсия: я только вчера ответил отказом на ту же просьбу бастарда Арагонского.

— Что! Ты смеешь сравнивать меня с незаконнорожденным Рамиро? Наглец! Я пожалуюсь королеве.

К королеве дон Гарсия принес свою жалобу и свою петицию: «О моя матушка, неужели ты позволишь бесчестить меня какому-то слуге? Разве я не твой единственный сын, законный наследник Арагона, Кастилии и Наварры? Кто же вправе приказывать здесь, если не я? Защити же мою власть и прикажи лживому Педро Сесе выдать мне вороного Ильдерима».

— Педро Сесе преданно исполнил свой долг перед моим господином королем, возложившим на него и на меня сохранность своего любимого коня, — произнесла донья Нуна. — Королевские конюшни открыты; возьми, сын мой, любого другого скакуна, но оставь вороного Ильдерима до возвращения твоего отца.

— Нет, клянусь Небесами и святыми, я поеду сегодня на Ильдериме, иначе я отомщу!

Упрямый юноша вернулся во внутренний двор и снова потребовал скакуна; конюший вновь ответил отказом. Дон Гарсия, бледный от сдержанной ярости, вскочил на другого королевского скакуна и ускакал из дворца. Однако вместо того, чтобы вернуться на охоту, он погнал коня в деспобладо, или открытую равнину, простиравшуюся к югу от замка, и скрылся на дороге в Бургос.

В отсутствие своего господина время тянулось для кроткой Нуны тяжело. Сначала она получала частые и радостные вести об успехах, увенчавших его оружие, и о блестящих победах, одержанных его силами над мусульманским войском. В последнее же время, с отъездом Гарсии из замка, ласковые послания Санчо и вовсе прекратились; и Нуна, совершенно измученная своенравным упорством сына и неизвестностью относительно судьбы мужа, приготовилась воссоединиться с ним на свой страх и риск и разделить опасности, которым он мог подвергнуться.

Едва принятое решение было незамедлительно приведено в исполнение: она призвала на помощь верного Педро Сесе и под защитой небольшого эскадрона под его началом распрощалась с Наваррой и пустилась в долгий и опасный путь к театру военных действий.

Маленький кавалерийский отряд достиг Нахарры, когда к своему удивлению и радости они увидели быстро приближающийся доблестный отряд всадников: развевающееся впереди объединенное знамя Арагона, Кастилии и Наварры возвещало всем присутствующим, что Санчо IV лично ведет своих рыцарей.

Сердце Нуны забилось быстро и бурно; еще мгновение — и долго отсутствовавший муж прижмет ее к груди. Она подняла глаза на начальника конюшни, ехавшего рядом с ней, и поторопила его. Они двинулись бодрее, и наступающие рыцари королевской гвардии стали отчетливее. Санчо, как уже говорилось, возглавлял их; но едва они приблизились к свите королевы на короткое расстояние, монарх проехал вперед на несколько шагов и громовым голосом приказал им остановиться. Его лоб омрачился дурными страстями, лицо пылало гневом.

— Под угрозой измены! — прокричал он, а не произнес. — Хватайте предательницу, приказываю вам! Мое сердце отказывалось верить рассказам о ее виновности, даже когда их произносили уста ее сына; но мои глаза видели это. Я дожил — несчастный я! — до свидетельства ее позора. Но блудница и сообщник ее преступления не уйдут от моей праведной мести. Позаботьтесь о том, чтобы королева и Педро Сесе остались вашими пленниками.

Если бы к ногам несчастной Нуны упал громовой удар, она не была бы так ошеломлена и поражена. Вся ее жизнь, казавшаяся мечтой о счастье, рассеялась; муж ее юности отшатнулся от нее, как от самой презренной гадины, ползающей по лицу земли Божьей; а виновником ее горя и гибели был ее собственный ребенок — ее плоть и кровь, ее сын Гарсия! Кто поверит в ее чистоту и невинность, если столь устами возвещено о ее преступлении? Несчастная жена; еще более несчастная мать! В глубочайшем подземелье замка Нахарра ее оставили оплакивать свое беспрецедентное горе. Одинокая, покинутая и отрешенная, Нуна — столь недавно видевшая себя любимой и лелеямой женой, нежной матерью и могущественной правительницей — боролась со своими горькими и скорбными мыслями. Она не могла упрекать мужа, ибо чувствовала, что его слух был отравлен наветчиком, которому он едва ли мог не доверять, внушениями ее сына, подтвержденными — как тому казалось — свидетельством собственных чувств, когда он так неожиданно встретил ее путешествующей под охраной Педро Сесе.

Однако Нуне оставалось лишь мало времени для этих мучительных мыслей. Смерть, позорная смерть — таково было наказание для блудницы, но Санчо, более милосердный, чем она осмеливалась надеяться, оставил ей лазейку для спасения — один крошечный шанс доказать свою невиновность. Поле боя должно было открыться для любого защитника, верящего в безгрешность дамы, который рискнет жизнью ради ее защиты. Если таковой вызовется оказать услуги, он мог вступить в одиночный поединок с ее обвинителем. Бог — по вере тех времен — дарует победу тому, кто отстаивает истину!

Роковой день приблизился, настал и почти прошел. Гарсия, не встречая препятствий, восседал на боевом коне, грозном вороном Ильдериме, обладание которым он столь страстно желал и которое купил столь страшной ценой. Лишенная венца королева, согласно обычаю, была установлена на виду у арены, привязанная к столбу, венчавшему то, что станет ее погребальным костром, если защитник не явится за нее или если ее защитник потерпит поражение.

Кто передаст волнение доньи Нуны, оказавшейся на виду у ристалища, когда драгоценные часы уходили один за другим, а защитник ее чистоты и правды не выступал вперед? Она уже собиралась безнадежно смириться со своей неумолимой судьбой, как вдруг послышался стук приближающегося на огромной скорости коня; рыцарь в полных латах, верхом на скакуне, пена изо рта и потная шкура которого свидетельствовали о безумной скачке, ворвался на ристалище, бросил перчатку вызова и объявил, что прибыл сражаться за ложно обвиненную, но незапятнанную и невиновную королеву.

Среди собравшейся толпы пронесся непроизвольный вздох, когда Гарсия приготовился к неизбежной схватке. Никто не знал и не мог угадать, кем мог быть этот рыцарь. Никаких знаков или эмблем, по которым можно было бы узнать его личность, нельзя было разглядеть ни на шлеме, ни на щите! Но легкость, с которой он держался в седле, и его грациозная, доблестная осанка свидетельствовали о том, что он искусный воин.

Через несколько секунд предварительные приготовления завершились; держа копья наперевес, противники сошлись. В первой же схватке, к изумлению всех, Гарсия был выбит из седла и тяжело рухнул на землю.

— Она невиновна! Она невиновна! — закричала толпа.

— Слава Богу! Хоть я и потерял сына, — сдержанно произнес король.

— Я готов в защиту тяжело оскорбленной дамы вести бой до смерти, — произнес незнакомый рыцарь. — Подлый и трусливый негодяй! Признайся в своем противоестественном преступлении или приготовься встретиться со мной снова, когда, клянусь, я не позволю тебе так легко ускользнуть.

Гарсия колебался; его явно раздирали противоречивые эмоции. Сознание вины — страх перед справедливым возмездием Небес, исполняемым карающим мечом чужеземца, — подталкивали его к признанию своей гнусности. С другой стороны, страх перед проклятиями толпы и негодованием оскорбленных родителей удерживали его от чистосердечного признания в своем преступлении.

— Взбирайся в седло, негодяй! И готовься к новой встрече или признайся, что солгал в лицо, — сурово воскликнул незнакомец.

Прежде чем Гарсия успел ответить, пожилой и почтенный священник бросился между противниками.

— Именем Небес! Я призываю вас прекратить эту противоестественную распрю, — обратился он к ним. — Вы братья; в ваших жилах течет кровь общего отца. Рамиро — остановись. Гарсия — сегодняшний бой подтвердил твою вину; принеси единственное искупление, которое в твоих силах, полным признанием.

Возгласы изумления и жалости вырвались у всех зрителей. «Да здравствует благородный бастард! Незаконнорожденный сделал благородными тех, кто выше! Пасынок оказался истинным сыном! Слава Деве, матерь народа не осталась без крестника, готового сражаться за нее!» И все матроны, и даже многие из закаленных воинов в толпе плакали от нежности и радости.

Через мгновение взволнованная королева оказалась в объятиях мужа. Он умолял ее о прощении за перенесенную скорбь; да она и не могла отказать в нем даже на секунду, выслушивая признания униженного Гарсии, который покаялся, как шаг за шагом отравлял ум отца рассказами о ее неверности в отместку за ее отказ и отказ Педро Сесе доверить ему любимого коня Санчо, вороного Ильдерима.

Нуна отвернулась от презренного сына и жестом велела молодому защитнику подойти. Он опустился перед ней на колени.

— Рамиро, — мягко произнесла она, расстегивая шлем и забрало, скрывавшие прекрасные черты незаконнорожденного сына Санчо, — дитя моих привязанностей, к которому я всегда питала материнскую любовь, хотя и не вынашивала тебя в материнских муках; как отблагодарить тебя? Сегодня ты с лихвой отплатил за нежность, которую я щедро дарила в твои младенческие годы. Ты очистил мое доброе имя перед всеми людьми, даже рискуя собственной юной жизнью.

— Я отдал бы саму жизнь за такого друга, каким была ты, и счел бы эту жертву легкой, — глубоко растроганно отозвался Рамиро. — Я помню свои детские дни — до того, как ты пришла в Наварру светлой, счастливой, невинной невестой, — когда я бродил по отцовскому дворцу нелюбимым и заброшенным мальчиком; и я ярко помню момент, когда ты впервые встретила меня и, пораженная моим сходством с королем, догадалась об истине. Вместо того чтобы ненавидеть меня с несправедливым отвращением неблагородной натуры, ты приняла презираемого ребенка к сердцу и за любовь к своему господину полюбила и приласкала его незаконнорожденного сына. За ту благотворную атмосферу, которую ты создала вокруг меня и в которой расцвели мои привязанности, и за заботу, которую ты проявила о моем воспитании, я обязан тебе куда большим долгом благодарности, чем любой ребенок собственной матери. Природа диктует материнскую любовь в одном случае, но именно благородному и щедрому сердцу обязан я счастьем всей своей жизни. Ты не должна благодарить меня, ибо для такого друга никакая жертва не может быть слишком велика.

Нуна повернулась к королю и, взяв его руку в свою, положила ее на голову молодого защитника. «Я принесла тебе в приданое королевства, — сказала она, — но, увы, не принесла тебе сына столь достойного быть их правителем, как Рамиро. Я охотно прощаю инфанту причиненные мне страдания и надеюсь, что с годами он взрастит в себе те добродетели, в коих ныне показал себя обделенным. Но Рамиро уже явил свидетельства обладания теми возвышенными качествами, что обеспечивают счастье народа под властью правителей. Надели же его по моей просьбе короной Арагона; верни в круг доверия нашего верного Педро Сесе; и позволь мне забыть прошлые печали в предвкушении любви, которая больше никогда не будет омрачена».

Король поднял руку в знак согласия, и собравшаяся толпа подтвердила наделение властью единым мощным криком: «Рамиро! Рамиро! Да здравствует Рамиро! Инфант Арагона!»

СЕЛЬСКИЙ РАБОЧИЙ. — СЫН.

ГАРРИЕТ МАРТИНО.

Рассказывали, что Сьюзан Бэнкс хорошо устроилась после того, как смерть ее обезумевшей тетки заставила ту заняться поисками жилья и средств к существованию. Поскольку я рассказываю не о ней, то опускаю подробности ее попыток стать учительницей и учебы на швею. Она была слабого здоровья (истощенная голодом), в долгу на три фунта у дяди, нервная и встревоженная, когда услышала, что одна леди с Севера, гостившая тогда в окрестностях, ищет именно такую служанку, какой Сьюзан надеялась стать после небольшого обучения. Она получила место, постаралась научиться подавать на стол и прочему, и в течение года выплатила долг дяде, а также выкроила два фунта помощи своей семье; и все это при том, что в ее сундуке было совсем немного одежды, когда она отправлялась в новый дом.

Спустя год ее работодательница, мисс Фут, стала подумывать об обработке небольшого участка земли вокруг дома, который до сих пор сдавался под выпас и качество которого ухудшалось из-за дурного хозяйствования арендатора. Не одобряя методов земледелия в окрестностях и зная, что свободных рук там нет, мисс Фут написала должностному лицу прихода в родном для Сьюзан и ее собственной семье графстве с вопросом, нельзя ли прислать ей от прихода работника с хорошей репутацией и прочными навыками при условии ее обязательства платить ему по двенадцать шиллингов в неделю в течение полутора лет, пока проводится ее сельскохозяйственный эксперимент, и дольше, если дело себя оправдает. Большего она предпринять не могла, так как не могла позволить себе вести дело с убытком. Ответ пришел не сразу. Когда он прибыл, в нем сообщалось, что работников-пауперов рекомендовать нельзя; но можно прислать работника получше, а его место в приходе слишком легко займет кто-нибудь из молодых людей из работного дома. Было предложено приправить самого лучшего человека из его класса, известного приходским властям. У него и его жены было достаточно денег в сберегательном банке на оплату дороги, и они были готовы рискнуть. Человека звали Гарри Бэнкс. Мисс Фут принесла письмо на кухню и зачитала его Сьюзан и другой служанке. Услышав имя, Сьюзан вздрогнула так, будто ее подстрелили, и закричала: «Ой, так это же мой брат!» Итак, вдали от дома, ее ожидали брат с женой, жившие в симпатичном домике, который строился за дубовой рощей для нового работника. Мисс Фут расспросила о жене, но смогла узнать немногое. Сьюзан ничего не сказала, кроме того, что та была женщиной почтенной, но настолько старой и в остальном неподходящей, что для семьи стало огорчением такое замужество Гарри. Сам Гарри, казалось, вовсе не замечал в ней ни единого изъяна; однако его отец и мать Дину совершенно не любили.

Когда мисс Фут впоследствии узнала всю историю целиком, она сочла этот брак самой пугающе значимой частью всей семейной летописи Бэнксов. В свои тридцать лет Гарри был образцом сельского работника; тем не менее в жизни у него не было никаких перспектив, кроме как зарабатывать жалкие девять шиллингов в неделю, пока он не состарится настолько, чтобы зарабатывать меньше. Он работал на богатого, прижимистого джентльмена-диссидента, у которого всегда на устах и на кончике пера были благочестивые речи, но который ни на мгновение не спускал глаз со своих денежных доходов и сбережений. Жена его походила на него, и слуги их становились похожи на них — даже добросердечный, импульсивный Гарри, а тем более Дина, их изнуренная служанка за все. Дина неизменно утверждала, что свидетельство о ее рождении к несчастью утеряно, и не могла точно назвать свой возраст, называя себя «кому за сорок». Большинство людей полагали, что во время замужества ей было около шестидесяти. Бывало, она говорила Гарри, что в молодости была красивейшей девушкой в городе, а Гарри не расспрашивал, как давно это было, и не слишком всматривался в ее сморщенное личико, испещренное следами оспы не меньше, чем признаками изнурительного труда. Каким бы ни был ее возраст, она была истощена непосильной работой. Когда отец Гарри услышал, что они с Гарри собираются идти регистрировать брак, он по-доброму и серьезно спросил Гарри, обдумал ли тот свой шаг; и ответ Гарри заставил бы сердце любого сжаться.

— Да, отец, обдумал. Я не то чтобы очень уж зациклен на этом, но думаю, так будет удобнее. Понимаете, людям нашего круга заводить детей бессмысленно. Дети нас просто-напросто уморят голодом да доведут до Унии. Видите ли, никто из нас не женат и вряд ли женится, кроме меня на Дине. Она, видите ли, чистая и опрятная, и у нее отложено немного жалованья, как и у меня; так что никто не должен жаловаться. И мне будет как-то уютнее, когда дома кто-то ухаживает за мной, и...

Он собирался рассказать о том, как Дина будет готовить ему обед и чинить одежду, но отец не мог больше слушать и закончил тем, что это его личное дело, пожелав им удачи.

Меньше чем через год после их свадьбы Гарри был нанят мисс Фут. В полном восторге он поспешил подготовиться к своему новому важному месту всеми возможными способами, какими только мог придумать. Он научился подрезать виноградную лозу, не зная, что место, куда он направляется, слишком северное для виноделия. Он договорился с мясником научиться забивать свинью. Он собрал небольшую коллекцию пре семян капусты и репы, семенного картофеля и т. д., доказав тем самым мисс Фут с самого начала, что у него полно энергии и сообразительности. Кроме того, она обнаружила, что он обладает смелостью. Его работодатели, огорченные потерей двух служащих, которых они приучили к чрезмерной экономии и тяжелому труду, делали все возможное, пока оставался хоть какой-то шанс на успех, чтобы отпугнуть их от переезда на север. Они с унылыми лицами говорили Дине, что те непременно умрут — что это все равно что ссылка — что со стороны приходских властей было жестокостью позволять себя искушать. Дина пересказала все это Гарри, и сначала это его поколебало; но вскоре он вспомнил, что Сьюзан писала об улучшении своего здоровья; и ее письма содержали не только почтовые переводы, но и явные свидетельства того, что она очень счастлива. Гарри решил ехать; и когда он окончательно принял решение, его работодатели повели себя очень любезно — помогая с подготовкой и пригласив их на прощальный обед.

Судя по их собственному рассказу, путешествие их было престранным. Головы их были настолько полны представлений о ворах и мошенниках, что все они делали исподтишка, окутывали себя тайной и притворялись, будто презирают свои сундуки, хотя каждую секунду изнывали из-за них в трепете. Когда их встретил добрый джентльмен, должный проводить их через Лондон, Дина притворилась не тем человеком, опасаясь, что джентльмен окажется ненастоящим; так что им повезло, что они вообще лишились его помощи. Мисс Фут осталась неприятно поражена их рассказами о собственной чрезмерной скрытности и не менее — подозрительным нравом, естественным, пожалуй, для Дины, но вовсе не свойственным Гарри, с которым они начали свой новый образ жизни. Дина не была ее служанкой, так что ей не было дела до замашек Дины, кроме как пресекать ревность и подозрительность, которые та выказывала по отношению к молодой золовке и молодой кухарке. Собираясь уехать из дома на несколько недель, леди воспользовалась случаем дать понять обитателям коттеджа, что между девушками и ею существует полное взаимопонимание, столь же полное доверие, какое может быть между матерью и дочерьми; что их знакомые приходят с ее разрешения и так далее. Гарри пообещал быть внимательным и общительным с сестрой и не горячиться с кухаркой из-за того, как кормить птицу и управляться с маслобойкой. То было время, когда Дина перестала подглядывать из-за лавров за теми, кто приходил к черному входу, и принимать таинственный и сочувственный вид, рассуждая перед мисс Фут о молодежи. И все же прошло немало времени, прежде чем она перестала запирать дверь и прятать ключ, стоило ей отвернуться хоть на минуту, и принимать каждого незнакомца за вора. Ее предоставили ее собственным понятиям; но с Гарри в первый год его новой службы пришлось провести серьезное увещевание, и не единожды. Мисс Фут была в равной степени заинтригована и раздражена его торгашескими манерами, проявляемыми из усердия к ее интересам. Она опасалась приобрести в округе репутацию абсолютной скряги, столь удивительны были рассказы Гарри о тех сделках, заключить которые он пытался. Она сказала ему, что надеется, будто ему никогда не удастся провернуть ни одну из тех многочисленных сделок, о которых он ей рассказывал; и строго-настрого приказала никогда от ее имени не сбивать цену с продавца любого товара, за покупкой которого она его посылает. Как она и предполагала, этот трюк он перенял по примеру, не обладая знаниями, позволяющими его исправить. Когда она объяснила ему, что в этих местах не принято жульничать при назначении цен, он покачал головой и чуть было не засунул язык за щеку; но когда она разъяснила ему, как складываются цены и почему товар нельзя должным образом купить дешевле его себестоимости или выращивания, он сразу же проникся, и его манера торговаться смягчилась до избыточной строгости и бдительности при купле-продаже. Никакой подлинной мелочности в этом человеке отродясь не было. Через несколько месяцев он прислал отцу десять шиллингов, еще через несколько месяцев — фунт. Небольшой анекдот покажет лучше этого, что деньги отнюдь не являются для него главной целью. Когда его хозяин режет свинью, ему разрешается брать четверть по оптовой цене, а Дина так хорошо засаливает окорок, что за счет его продажи они получают свой бекон почти даром. Однажды осенью, когда зарезали двух свиней, поднялась такая давка, и столько соседей могли «обидеться», не получив своей доли, что мисс Фут обнаружила, будто у нее остались два окорока без единой ветчины. Гарри услышал это на кухне. Он хранил молчание, пока его ветчина не просолилась как следует, а затем, прикоснувшись к фуражке, словно прося об услуге, сказал хозяйке, что она сделала для него много хорошего, а он еще ни разу не смог отплатить ей тем же, и был бы очень рад, если бы она взяла ветчину за ту цену, что он за нее отдал. Хотя мисс Фут не вполне с этим согласилась, ей пришлось забрать ветчину по очень дешевой цене.

Другой небольшой случай показал тот же благородный дух. В то время как вся его душа была поглощена стремлением добиться успеха «эксперимента», у него была просьба, с которой он обращался так часто в течение всей зимы, как только мог подгадать момент. Там была одна длинная, уродливая живая изгородь, во всех отношениях пагубная, которая отделяла поле от соседского. Изгородь принадлежала соседу, и казалось, что он будет искренне рад отдать ее любому, кто возьмется снести ее и поставить какой-нибудь забор, который занимал бы меньше места и привлекал меньше паразитов. Гарри так стремился получить разрешение убрать изгородь, что мисс Фут в конце концов сказала ему, что она никогда бы и не подумала, что он возьмется за такую работу в дополнение к своим обычным обязанностям, но что он может поступать как знает. Она поставит новый забор, если он пожелает расчистить для него место. Он сделал это без посторонней помощи, если не считать валки нескольких старых деревьев. Однажды во второй половине дня, когда он вез в гору огромный воз дров из этой изгороди, он услышал, как над ним смеются с соседнего поля. Теперь, ни один человек не морщится от смеха так сильно, как Гарри; и все же на этот раз он перенес это стойко. Кто-то насмешливо выкрикнул, что он выполняет и лошадиную, и человеческую работу сразу, и что они ни за что не стали бы делать такое ради кого бы то ни было. «Нет, — сказал Гарри, поворачиваясь к ним лицом, — и я тоже. Мисс Фут никогда не просила меня делать это. Я делаю это для собственного удовольствия».

Ни один человек, я уже говорил, не морщится от смеха сильнее, чем Гарри; и единственным его страданием, о котором стоит упомянуть с тех пор, как он попал на новое место, была именно эта непереносимость насмешек. Когда коттедж был готов, мисс Фут предложила устроить новоселье и пригласила себя и двух своих служанок туда на чай. Это был особенно приятный вечер с прекрасным огнем, обилием света, хорошим чаем и пирогом, и все пятеро были в прекрасном настроении. Гарри усадили в кресло у его собственного очага; и когда он начал отпускать шутки, выяснилось, что у него свои представления о смешном. Он подшутил над своим ближайшим соседом, стариком, который женился на сравнительно молодой женщине и чьи дети вечно играли у калитки мисс Фут. Когда Гарри шутил об этом неравном браке, мисс Фут не могла смеяться. Она считала его собственный брак бесконечно хуже. И бедняга вскоре увидел, что другие подшучивают над ним куда суровее, чем он над стариком. Теперь он выглядит серьезным, когда заходит речь о Дине, и перестал говорить о собственной осмотрительности при заключении такого брака. Он также сказал своей сестре, что, когда Дина умрет, он не женится снова. Это очень тяжело; и все же Дина изменилась к лучшему больше, чем можно было ожидать. Она сняла шиньон и позволяет своим седым волосам проступать на виду. Она больше не заглядывает мисс Фут в лицо, чтобы угадать, что ей приятнее было бы услышать, а щебечет о своих делах с этакой юношеской радостью. Она больше не говорит нытьем, а позволяет своему голосу звучать так, как ему хочется. Однажды она оперлась на грабли (когда подравнивала собственную клумбу) и сказала мисс Фут безо всякого ханжества, что она полностью изменила свое мнение о служанках с тех пор, как приехала. Тогда она судила обо всем слишком поверхностно и потому не видела, какими они были на самом деле; но со временем она обнаружила, что в них нет ни лукавства, ни притворства, а что они действительно хорошие, верные девушки, работающие на благо своего работодателя и не плетущие никаких интриг за спиной. Какой бы старой ни казалась Дина, похоже, есть шанс, что перед смертью она станет искренней и приятной. Приходящие в дом господа замечают, что никогда еще не видели двух людей, так изменившихся, как Гарри и Дина; кажется, будто у них появились новые лица, новая походка и новый ум.

Гарри приходилось переносить и другие насмешки. Соседи смеялись над ним и его хозяйкой из-за всего их плана: они никогда не слыхали о том, чтобы содержать коров из расчета менее трех акров на корову или хотя бы пяти акров на двух; они никогда не видели столь глубокой копки; они никогда не знали никого, кто стал бы утруждать себя выкапыванием камней, а не просто закапывал бы их с глаз долой; они никогда не видели, чтобы к кору применяли скребницу; они никогда не встречали трудолюбивого человека, который был бы до того малодушен, чтобы пить одну воду. Молоко должно обходиться мисс Фут в 6 пенсов за кварту; корова издохнет; Гарри забьет себя до смерти и так далее. Однажды, в первую же зиму, корова тяжело заболела. Между страхом перед тем, что эксперимент будет сорван, любовью к животному и страхом перед соседями, Гарри был сам не свой от горя. Слезы текли по его лицу, когда он ухаживал за больной скотиной. Однако она поправилась, и теперь Гарри встречает насмешки с более смелым лицом. В их местности было создано общество трезвости, и он вступил в него, хотя и был далек от всякого искушения выпить. Он находит удобным, когда его принуждают выпить, коротать разговор заявлением, что он дал обет трезвости — и забавный же из него проповедник трезвости. Когда ему недавно сказали, что его коровы сгниют при таком методе ухода, его ответом было: «Нет, гнить будут не они. Я скажу вам, кто сгниет; сгниют те, кто заливает в свои желудки мерзкое спиртное, от которого мутится рассудок, а не мои коровы, которые пьют чистую воду».

Есть и мрачная сторона в нынешней судьбе Гарри, каким бы счастливым он ни был. Время от времени он выглядит серьезным и уязвленным, хотя его здоровье значительно укрепилось, его заработок надежен, жалованье повышено, его воскресный костюм похож на костюм джентльмена, на его столе ежедневно есть мясо, и у него появилась возможность помогать родителям. Несмотря на все это, время от времени на его лице появляется туча. Как говорит его сестра, «он чувствует ущерб от своего невежества». Его разум открывается очень быстро. В любую свободную четверть часа он поучает мисс Фут насчет трудолюбия, трезвости, долга перед родителями и других благих тем. Моральные открытия, которые он сделал, кажутся ему удивительными. Он ходил в церковь всю свою жизнь; но истины входят в его разум с новой силой, когда они проникают через дух надежды и посредством успеха. Он говорит, что «это просто удивительно, какие мысли приходят в голову человеку, когда он берется за работу с усердием, и никакие заботы не отвлекают его». Отсюда и просветленное выражение лица, которое замечают соседи: но отсюда же и горькое сожаление о потраченных впустую школьных годах — о «вреде от своего невежества». Кем бы он мог надеяться быть и сделать сейчас, говорит Сюзан, если бы у него были те знания, обладателем которых, можно сказать, имеет право быть каждый человек? И все же этот славный малый вывел свою семью на уровень достатка. Джентльмен, услышавший о его достоинствах первоклассного работника, написал тем же приходским должностным лицам с вопросом, нет ли у него братьев. Был Том; и Том теперь находится в счастливом положении, пользуется большим уважением работодателя и зарабатывает 14 шиллингов в неделю. Работодатель, обнаружив, что Тому очень не хватает общения с семьей, и зная, что тот не умеет ни читать, ни писать письма, прислал за сестрой, Лиззи, чтобы она была младшей няней в семье. В другом отношении Гарри принес более глубокую и широкую пользу. Друзья мисс Фут говорят ей, что его пример начинает сказываться в округе; его пример не только напряженного и умеренного труда, но также честности, трезвости и бескорыстной привязанности к своему хозяину.

Все это хорошо — на это очень приятно смотреть, — но посреди всего этого возникает тревожный вопрос: что общество может сказать этим прекрасным молодым людям в оправдание их лишения семейной жизни? И опять же, какова в лучшем случае их перспектива на старость?

(Из сборника «Бентли мискеллани».)

ГЛАВА О ВОЛКАХ.

АВТОРА СТАТЬИ «ЛОРД БЭКОН В НЕСЧАСТЬЕ» И ДР.

We rustled through the leaves like wind,

Left shrubs and trees and wolves behind;

By night I beard them on the track,

Their troop came hard upon our back,

With their long gallop, which can tire

The hounds' deep hate and hunter's fire;

Where'er we flew, they followed on,

Nor left us with the morning sun.

Behind I saw them, scarce a rood

At daybreak winding through the wood,

And through the night had heard their feet,

Their stealing, rustling step repeat.

Oh! how I wished for spear or sword

At least to die amidst the horde,

And perish—if it must be so—

At bay, destroying many a foe!

Mazeppa.

С волком связан особый интерес из-за тесной аналогии, которую он во всех своих существенных чертах представляет по отношению к верному спутнику человека. Настолько тесной, что некоторые из способнейших зоологов, включая знаменитого Джона Хантера, придерживались мнения, что собаки во всех их разновидностях и волки происходят от общего предка. За исключением некоторого наклона глаз, между этими животными нет никакой заметной анатомической разницы. Вопрос этот сложный, но мы полагаем, что будем правы, утверждая, что большинство авторитетнейших специалистов сходятся во мнении, что эти животные произошли не от общего родителя, а изначально были различными и всегда таковыми останутся. Известно несколько видов диких собак, совершенно отличных от волка; и хотя было немало возможностей для того, чтобы собаки вернулись к своей первоначальной форме в результате долгого пребывания в диком состоянии, не зафиксировано ни единого случая, чтобы они превратились в волков, как бы сильно они ни вырождались по сравнению с домашней породой. Честная и умная пастушья собака рассматривалась Бюффоном как «fons et origo», от которого произошли все остальные собаки, большие и маленькие; и он составил нечто вроде генеалогического древа, показывающего, как климат, пища, воспитание и смешение пород породили это разнообразие. В Катманду находится множество растений в диком состоянии, которые человек принес с собой во время своих миграций, а также диких животных, которые могут представлять собой типичные формы, от которых произошли некоторые из наших домашних пород; среди них есть дикая собака, которую мистер Ходжсон считает первобытным видом всего собачьего семейства. Профессор Кречнер считал шакала типом собак древнего Египта — идея, подкрепленная изображениями на стенах храмов. Однако этот вопрос о происхождении собачьего семейства настолько затуманен мраком бесчисленных веков, что не поддается прямому доказательству. Философы могут предаваться спекуляциям; но при отсутствии краеугольного камня — доказательства — дело должно покоиться исключительно на основе теории.

Ниже приводятся некоторые из главных различий между волками, дикими собаками и домашними собаками. Уши диких животных всегда торчком, причем вислое или свисающее ухо является по сути признаком цивилизации; за очень редкими исключениями, их хвосты более или менее опущены и покрыты шерстью, а тот честный задорный изгиб хвоста, который так характерен для уважающей себя собаки, отсутствует. Это, безусловно, правило; но, как ни странно, в Зоологическом саду в настоящее время содержится самка португальского волка, которая держит хвост так же прямо и с таким же дерзким видом, как любая собака. Волки и дикие собаки рычат, воют, повизгивают и издают самые нестройные крики, но, за одним исключением, не лают; этим исключением является дикая гиеновидная собака Южной Африки, которая, по словам мистера Камминга, издает три отчетливых крика: один из них исключительно мягок и мелодичен, но различим на большом расстоянии; он аналогичен трувному сигналу кавалерии «стой и сплотись», служа для сбора рассеявшейся стаи при преследовании в горячей погоде. Второй крик, который сравнивают с болтовней обезьян, издается ночью, когда собаки возбуждены; а третья нота описывается как резкий, сердитый лай, обычно издаваемый при виде объекта, который они не могут распознать, но отличающийся от истинного, хорошо известного лая домашней собаки.

Обыкновенный, или европейский, волк встречается от Египта до Лапландии и, по всей вероятности, является именно той разновидностью, которая некогда населяла эти острова. Волки России крупны и свирепы, и имеют на редкость дикий вид. Шведские и норвежские волки похожи на русских по форме, но светлее по окраске, а зимой совершенно белые. Французские волки более коричневые и мелкие, чем те и другие, а альпийские волки еще мельче. Волки весьма многочисленны в северных регионах Америки; «их следы, — говорит сир Джон Ричардсон, — можно увидеть у каждого ручья, и путешественник редко может провести ночь в этих диких местах, не слыша их воя вокруг себя». [1] Эти волки роют норы и приносят потомство в убежищах с несколькими выходами, подобных лисьим. Сир Джон не встретил ни одного волка с исхудалым видом, длинной челюстью и сужающейся мордой, длинными ногами и тонкими лапами, которые свойственны пиренейским волкам.

Индия тоже кишит волками, которые мельче европейских. В Зоологическом саду есть удивительно прекрасное животное, рожденное от европейского отца и индийской матери, которое по размерам и другим признакам настолько полно разделяет характеристики своего родителя, что вполне могло бы сойти за чистокровное.

У древних волки давали повод для множества суеверных вымыслов. Например, утверждалось, что они обладают «дурным глазом» и что, если они посмотрят на человека раньше, чем он увидит их, тот немедленно потеряет голос. Кроме того, мы находим, что римские ведьмы, подобно зловещим сестрам из «Макбета», использовали волка в своих заклинаниях:

"Utque lupi barbam variæ cum dente colubræ

Abdiderint furtim terris."

Hor. Sat. viii. lib. i.

Среди древних был распространен миф о том, что в Аркадии жило некое семейство Антеев, один из членов которого всегда был обязан превращаться в волка. Члены семьи тянули жребий, и все сопровождали несчастного, на которого пал жребий, к водному источнику. Он переплывал его и, попав в дикую прибрежную полосу на другой стороне, немедленно принимал облик волка и девять лет держался волчьей стаи; по истечении этого срока он снова переплывал водоем и возвращался к своему естественному облику, за тем лишь исключением, что на его чертах сказывался прибавленный девятилетний возраст. Также считалось, что в хвосте волка содержится волос, который действует как любовный приворот и разжигает нежную страсть. Миф о Ромуле и Реме, вскормленных волчицей, возник из простого обстоятельства: их кормилицу звали Лупа — объяснение, которое печально разрушает ореол романтики, так долго окружавший историю основателей Рима. Фигура волка одно время служила знаменем для римских легионов, как говорит Плиний: «Гай Марий в свое второе консульство постановил, чтобы только легионы римских солдат имели орла своим знаменем и никакого другого знака; ибо прежде орел хоть и шел впереди, но в ряду четырех других, а именно: волков, минотавров, лошадей и вепрей». [2]

Засушенная волчья морда пользовалась в представлении древних тем же авторитетом, что и подкова ныне у суеверных людей. Ее прибивали к воротам деревенских ферм в качестве оберега от дурного глаза, и считалось, что она служит мощным противоядием против заговоров и колдовства. Новобрачные дамы имели обыкновение в день свадьбы смазывать косяки домов своих мужей волчьим жиром, чтобы сокрушить все демонические чары. Однако в живом виде эти животные пользовались дурной славой; ибо, помимо их разрушительных набегов, считалось, что если лошади случайно наступят в волчий след, ее ноги немедленно немеют; но Плиний также говорит: «Воистину, великие передние и коренные зубы волка, повешенные на шее лошади, заставляют ее никогда не уставать и не утомляться, сколь бы долгой ни была скачка на любых состязаниях». Когда какая-либо местность сильно страдала от волков, совершался следующий обряд с большой торжественностью и последовавшим за ней глубоким застольем: волка ловили живьем и аккуратно ломали ему ноги. Затем его волокли вокруг границ фермы, время от времени раня ножом, чтобы кровь окропляла землю. Поскольку к концу пути он обычно был уже мертв, его хоронили на том самом месте, откуда началась его мучительная гонка.

Едва ли на земле или под землей оставалась хоть одна мерзость, которую древние тем или иным образом не использовали бы в медицинских целях; и мы находим, что Павел Эгинский рекомендует сушеную и толченую волчью печень, настоянную на сладком вине, в качестве верного средства от болезней печени и т. д.

Наше английское слово wolf происходит от саксонского wulf, и от того же корня, вероятно, происходят немецкий wolf, шведский ulf и датский ulv. Волки в свое время были великим бедствием для этой страны, а густые леса, некогда покрывавшие землю, способствовали их выживанию и размножению. Эдгар всерьез взялся за то, чтобы избавить своих подданных от этой напасти, заменив наказание за определенные преступления принятием определенного количества волчьих языков от каждого преступника; а в Уэльсе — заменив налог золотом и серебром, наложенный на принцев Кембрии Этельстаном, ежегодной данью в триста волчьих голов, которую Иенаф, принц Северного Уэльса, платил столь пунктуально, что к четвертому году порода исчезла. Однако не так обстояло дело в Англии, ибо, подобно вредным сорнякам, они плодились и размножались здесь, сделав необходимым назначение в царствование Эдуарда Первого генерального охотника на волков в лице некоего Питера Корбета; и его величество не счел ниже своего достоинства издать указ от 14 мая 1281 года всем судебным исполнителям и др. оказывать помощь и содействие означенному Питеру в истреблении волков в графствах Глостер, Вустер, Херефорд, Шропшир и Стаффорд; и Кемден сообщает нам, что в Дерби земли удерживались в Вормхилле под условием охоты на волков и их отлова в этом графстве. В царствование Этельстана эти вредители в таком изобилии водились в Йоркшире, что в Фликстоне в этом графстве было построено убежище «для защиты проезжих от волков, дабы те не были ими сожраны». Наши предки-саксы также называли январь, когда волки ссужаются, wolf-moneth; а изгнанник именовался wolfshed, будучи вне закона и столь же подверженным уничтожению, как этот разрушительный зверь.

Любопытное свидетельство существования волков и лисиц в Шотландии содержится в переводе Боэция, выполненном Белленденом. [3] «Волки причиняют немалый вред домашнему скоту во всех частях Шотландии, за исключением одной ее части по имени Гленморрис, где домашний скот терпит мало ущерба от диких зверей, особенно от тодов (лисиц); ибо каждый дом в течение нескольких дней выкармливает молодого тода и подмешивает (mengis) его мясо после умерщвления к той пище, которую дают птицам или другим мелким животным, и те из них, которые вкусят этой пищи, на два месяца защищены от любого вреда со стороны тодов; ибо тоды не станут есть мясо, от которого пахнет их собственным родом». Последний волк, убитый в Шотландии, пал, как говорят, от руки сира Юэна Кэмерона около 1680 года; и как ни странно, шкура этого почтенного четвероногого, возможно, существует до сих пор: в каталоге распродажи лондонского музея мистера Доннована в апреле 1818 года встречается следующий лот: «Лот 832. Волк, благородное животное в большой стеклянной витрине. Последний волк, убитый в Шотландии сиром Э. Кэмероном». Было бы любопытно узнать, какова судьба этого лота.

Время образования пар — январь, когда после многих битв с соперниками сильнейшие самцы привязываются к самкам. Волчица готовит для своего потомства теплое гнездо из мягкого мха и собственной шерсти, тщательно перемешанных вместе. Родители следят за детенышами с нежной заботой, постепенно приучают их к мясу, и когда те набираются достаточно сил, начинается их обучение, и их берут участвовать в охоте; не менее любопытной частью является дисциплина, посредством которой их приучают к страданиям и учат переносить боль без жалоб; говорят, что родители кусают, истязают и тащат их за хвост, наказывая за малейший писк, пока те не научатся молчать. На это качество ссылается Маколей, говоря о волке в своем стихотворении «Пророчество Каписа»:

"When all the pack, loud baying,

Her bloody lair surrounds,

She dies in silence, biting hard,

Amidst the dying hounds."

Любопытно наблюдать за хитростью, которую приобретают волки в густонаселенных районах, где на них усердно охотятся; тогда они никогда не покидают укрытий с наветренной стороны: они рысцой бегут вдоль самых окраин леса, пока не поймают ветер со стороны открытой поляницы и не убедятся по своему острому нюху, что в той стороне их не подстерегает опасность, — после чего продвигаются вперед, по возможности укрываясь за живыми изгородями, двигаясь гуськом и ступая след в след; узкие дороги они перепрыгивают, не оставляя следов на земле. Задумав посетить скотный двор, волк сначала тщательно осматривает местность, прислушиваясь, принюхиваясь к воздуху и обнюхивая землю; затем он перепрыгивает через порог, не касаясь его, и хватает свою добычу. При отступлении его голова опущена, повернута искоса, одно ухо направлено вперед, другое назад, а глаза горят. Он бежит крадучись, а хвост-метелка стирает следы его лап до тех пор, пока на некотором расстоянии от места грабежа, почувствовав себя в безопасности, он не вскинет хвост победным знаком и смело не устремится обратно в укрытие.

В северной Индии волки наряду с шакалами и дворовыми собаками рыщут вокруг жилищ европейцев. Полковник Гамильтон Смит рассказывает о любопытном происшествии, случившемся со слугой, который спал на веранде головой близ внешней решетки: волк просунул челюсти сквозь бамбук, схватил человека за голову и попытался вытащить его наружу; крики мужчины разбудили всю округу, и подоспела помощь, но хотя по волку наносили удары многие, ему удалось скрыться. Известны даже случаи, когда волки нападали на часовых, если те несли службу в одиночку; так, во время последней кампании французских армий в окрестностях Вены несколько пикетов были утащены ими. Во время отступления наполеоновской армии из России волки сибирской породы следовали за войсками до самых берегов Рейна; чучела этих волков, застреленных поблизости и легко отличимых от местной породы, до сих пор хранятся в музеях Нойвида, Франкфурта и Касселя.

Капитан Лайон [4] рассказывает о следующем удивительном случае хитрости волка, который был пойман в ловушку и, казалось бы, мертвый, был втащен на корабль: «Однако было замечено, что глаза моргают, когда какой-либо предмет помещают близко к ним; поэтому были сочтены необходимыми некоторые предосторожности, и после того как ноги были связаны, животное подняли вверх головой вниз. Тогда, к нашему удивлению, он сделал яростный прыжок на тех, кто стоял рядом, а затем неоднократно подтягивался вверх, чтобы дотянуться до веревки, на которой висел, пытаясь перегрызть ее и яростно щелкая зубами на тех, кто ему мешал. По затылку ему нанесли несколько тяжелых ударов, и сквозь него пропустили штык, однако прошло больше четверти часа, прежде чем он издох».

Хирн в своем путешествии к Северному океану говорит, что в период размножения волки всегда роют норы под землей, и хотя естественно полагать их в это время весьма свирепыми, он неоднократно видел, как индейцы подходили к их логовищам, вытаскивали детенышей и играли с ними. Они никогда не причиняли им вреда и всегда скрупулезно возвращали их в логовище, хотя временами и раскрашивали свои лица киноварью и красной охрой в странные и причудливые узоры.

Это утверждение подтверждается инцидентами, происходившими в нашей столице; в Тауэрском зверинце жила волчица, которая, несмотря на чрезвычайную привязанность к своим детенышам, позволяла смотрителям брать их на руки и даже выносить из логовища, не проявляя ни малейших признаков гнева или беспокойства; и еще более примечательный случай описывает по собственным наблюдениям мистер Белл: «В Зоологическом саду (рассказывает этот способный натуралист) жил волк, который всегда подходил к передним прутам клетки, едва только я или кто-либо другой из тех, кого она знала, приближались; у нее тоже были щенки, и настолько страстно она желала, чтобы ее малыши разделили с ней внимание ее друзей, что она нечаянно задавила их всех подряд, притирая к прутьям клетки, когда подталкивала их поближе, чтобы их приласкали».

За последний год Компанией Гудзонова залива из своих поселений было импортировано 8807 волчьих шкур; из них 8784 поступили со станций Йорк-Форт и реки Маккензи; недавно нам представилась возможность осмотреть этот запас, и мы обнаружили, что он в основном состоит из шкур белых волков с реки Черчилль, а также черных и серых шкур всевозможных оттенков. Наиболее ценными являются шкуры животных, добытых в разгар зимы, и среди них шкуры белых волков, отличающиеся превосходной мягкостью и тонкостью, стоят около тридцати шиллингов за штуку и экспортируются в Венгрию, где пользуются большой любовью у знати в качестве отделки для меховых пальто и гусарских доломанов; шкуры серых волков стоят от трех шиллингов шести пенсов и выше и экспортируются главным образом в Америку и на Север Европы для использования в качестве подкладки для плащей.

Полковник Г. Смит упоминает любопытный пример коварной свирепости волка. Мясник из Нью-Йорка вырастил и считал, что приручил волка, которого более двух лет держал на цепи в бойне, где тот жил в условиях полного изобилия крови и внутренностей. Однажды ночью, когда ему понадобилось какое-то орудие, которое, как он полагал, было доступно в темноте, он вошел в это небольшое Смитфилдское подворье, не думая о волке. На нем было плотное пальто из фриза, и когда он наклонился, чтобы нащупать то, что ему было нужно, он услышал звон цепи и в следующее мгновение был сбит с ног бросившимся на него зверем. К счастью, любимая собака сопровождала своего хозяина и бросилась на защиту: волк вцепился в ошейник человека, и, будучи вынужден повернуться для собственной защиты, мясник успел выхватить большой нож, которым вспорол нападавшего. Тот же способный писатель рассказывает о случае, произошедшем с английским джентльменом, занимавшим высокий государственный пост на полуострове, во время охоты на волков в горах близ Мадрида. Охотники были расставлены в засаде, а местные жители гнали на них дичь; внезапно к этому джентльмену выпрыгнуло животное, настолько крупное, что среди высокой травы и кустов он принял его за осла; однако это был волк, чьи горящие глаза не сулили ничего доброго, но, испугавшись щелчка винтовки, он повернул назад и спасся, хотя пуля со свистом пролетела ему вслед; по окончании охоты было обнаружено семь убитых зверей, и до того они были велики, что этот джентльмен, несмотря на незаурядную силу, не мог поднять ни одного целиком от земли.

Американский волк порой отличается поразительной трусостью, хотя бывает достаточно смел, когда его прижмет голод или когда он действует вместе с другими волками. Мистер Р. К. Тейлор из Филадельфии утверждает, что это животное в ловушке ведет себя тихо, покорно и не оказывает сопротивления. Он присутствовал при том, как хорошего молодого волка возрастом около пятнадцати месяцев застали врасплох и внезапно атаковали дубиной. Животное не оказало сопротивления, но, припав к земле в умоляющей позе собаки, позволило забить себя до смерти. Старый охотник рассказал мистеру Тейлору, что он часто вынимал волка из капкана и заставлял его несколькими ударами лечь рядом с собой, пока заново устанавливал ловушку.

Эскимосская волчья ловушка изготавливается из прочных ледяных плит, длинных и столь узких, что лисица с трудом может развернуться в ней, а волк вынужден оставаться в том самом положении, в котором он туда попадает. Дверь представляет собой тяжелую ледяную решетку гильотинного типа, скользящую в двух надежно закрепленных пазах из того же материала, и удерживается на весу шнуром, который, проходя по верху ловушки, выводится через отверстие в самом дальнем ее конце. К концу шнура крепится небольшое кольцо из китового уса, и к нему привязывается любая мясная приманка. От плиты, замыкающей ловушку, внутрь вблизи дна выступает ледяной нарост или костяной/деревянный колышек, и за него слегка цепляется кольцо; малейшее дерганье за приманку освобождает его, дверь мгновенно падает, и волка пронзают копьем там, где он лежит.

Сир Джон Ричардсон заявляет, что во время пребывания возле реки Медных Копей в Северной Америке ему не раз доводилось видеть одинокого волка, преследующего северного оленя, и особенно на Пойнт-Лейке, когда он был покрыт льдом, где крупный олень-самец был настигнут большим белым волком и выведен из строя укусом в бок. Прятавшийся индеец подбежал и перерезал оленю горло ножом, а волк сразу же бросил добычу и скрылся. Во время погони несчастный олень спасался огромными прыжками, которые на какое-то время превосходили скорость волка; но он так часто останавливался, чтобы поглядеть на своего безжалостного врага, что последний, продолжая тяжелый долгий галоп (так восхитительно описанный Байроном), с вывалившимся изо рта языком, постепенно настигал его. После каждого поспешного взгляда олень удваивал усилия к бегству, но, истощенный ли усталостью или обессиленный страхом, прямо перед тем, как быть настигнутым, он едва держался на ногах.

Капитан Лайон приводит несколько интересных иллюстраций повадок волков полуострова Мелвилл, которые наносили печальный урон его собакам. «Прекрасная собака пропала во второй половине дня. Она заблудилась среди торосов впереди упряжки, оставшись без хозяина; и мистер Элдер, находившийся неподалеку, видел, как пять волков бросились на нее, атаковали и сожрали за невероятно короткий промежуток времени: прежде чем он смог добраться до этого места, туша была разорвана на куски, и он нашел лишь нижнюю часть одной лапы. Дерзость волков была совершенно поразительной, поскольку их почти постоянно видели среди торосов или мирно лежащими на небольшом расстоянии в засаде на собак. Судя по всему, что мы наблюдали, у меня нет оснований полагать, что они напали бы на одинокого невооруженного человека: и англичане, и эскимосы часто проходили мимо них без палок в руках. Однако животные не выказывали никаких признаков страха, а скорее являли некое молчаливое соглашение не быть зачинщиками ссоры, даже если бы они были уверены в победе». [5] В другой раз, когда волкам досаждал голод, они вломились в снежную хижину, где находилась пара недавно купленных эскимосских собак, и утащили бедных животных, хотя и не без труда; ибо даже потомок хижины на следующее утро был забрызган кровью и шерстью. Когда поднялась тревога и по волкам открыли огонь, было замечено, что один из них несет мертвую собаку в пасти, не касаясь земли, и легко бежит галопом, несмотря на то, что животное было с ним одного веса. Было любопытно наблюдать, какой страх эти собаки порой испытывали перед волками.

Во время пребывания сира Джона Ричардсона в Камберленд-хаусе в 1820 году волк, рыскавший вокруг форта, был ранен пулей из мушкета и отогнан, но вернулся после наступления темноты, когда из раны еще сочилась кровь, и утащил собаку из стаи в пятьдесят других голов, у которых не хватило смелости объединиться для нападения на врага. Тот же автор говорит, что часто замечал, как индейская собака, потерпев поражение в схватке с черным волком, отступала в угол и временами выла целый час подряд; эти индейские собаки также жалобно выют, опасаясь наказания, и принимают позы, сильно напоминающие позы волка, попавшего в капкан.

Лисицы часто попадают в ямы-ловушки, устроенные для волков, и, кажется, обладают большим умом. Забавный случай описывает мистер Ллойд: лисица лежала на дне ямы, казалось бы, беспомощная, когда один весьма дородный крестьянин, установив лестницу, начал с осторожными и скрипучими шагами спускаться, чтобы уничтожить вредителя. Рыжая плутовка, однако, решила, что может извлечь пользу из лестницы не хуже ее дородного гостя, и, как только тот достиг дна, прыгнула сначала ему на задницу, затем на плечо, выскочила из ямы и была такова через мгновение, оставив человека ошеломленно смотреть вслед и ругаться по поводу ее дерзкого побега!

Капитан Лайон упоминает пример сообразительности лисицы: он поймал и приручил одно из этих животных, которое держал на палубе в небольшой конуре на цепочке. Обнаружив, что его неоднократно вытаскивают за нее из жилища, этот сообразительный малыш, всякий раз уединяясь внутри своего замка, брал цепь в пасть и затягивал ее за собой настолько глубоко, что любой, кому дороги его пальцы, не стал бы пытаться ухватиться за конец, прикрепленный к кольцу.

Мистер Ллойд упоминает любопытный поединок, произошедший в окрестностях Уддехольма. Крестьянин только что лег в постель, как его слух потряс страшный шум в коровнике. Услышав этот грохот, он вскочил и, будучи почти в обнаженном виде, бросился в постройку, чтобы посмотреть, в чем дело: там он обнаружил огромного волка, которого отважно схватил за уши и отчаянно позвал на помощь. Его жена — отважная Трулла — пришла ему на помощь, вооружившись топором, которым она тяжело ранила волка в голову; но лишь после того, как она загнала топорище зверю прямо в глотку, ей удалось с ним расправиться. Во время схватки руки и запястья мужчины были искусаны насквозь; и когда их видел мистер Ллойд, раны еще не зажили.

Подобно собакам, волки способны на сильную привязанность; но такие случаи сравнительно редки: наиболее поразительным, пожалуй, является тот, который, по записи м-ра Фредерика Кювье, имел место на его глазах в Парижском зверинце (Ménagerie du Roi). Упомянутый волк был вскормлен как молодой щенок, привык к людям, которых видел постоянно, и, в частности, следовал за своим хозяином повсюду, выказывая огорчение в его отсутствие, повинуясь его голосу и проявляя степень подчинения, едва ли в чем-либо отличающуюся от поведения самой послушной домашней собаки. Будучи вынужден на время отлучиться, его хозяин подарил своего любимца зверинцу, где того заперли в клетке. Там он впал в тоску, зачах и почти не принимал пищу; наконец он примирился со своим новым положением, поправился, привязался к смотрителям и казалось, забыл «старые добрые времена», когда спустя полтора года вернулся его прежний хозяин. При первом звуке его голоса — того хорошо знакомого, горячо любимого голоса — волк, не заметивший его в толпе людей, выказал живейшую радость и, будучи выпущен на свободу, осыпал его самыми нежными ласками, точно так же, как сделала бы самая преданная собака. С некоторым трудом его заманили обратно в клетку. Но за второй разлукой последовали такие же проявления скорби, как и за первой; которые, однако, вновь уступили времени. Прошло три года, и волк счастливо жил с собакой, подселенной к нему, когда его хозяин снова появился — и вновь на давно утраченный, но прекрасно помнимый голос мгновенно последовал ответ в виде самых нетерпеливых криков, удесятеренных, как только бедняга оказался на свободе. Бросившись к хозяину, он поставил передние лапы ему на плечи, облизывая лицо со всеми признаками живейшей радости и угрожая смотрителям, которые пытались оттащить его. Третья разлука, однако, состоялась, но она оказалась слишком тяжелой для нрава бедного создания: он помрачнел, отказался от пищи, и какое-то время опасались, что он умрет. Время, однако, которое притупляет горе волков, как и людей, принесло утешение его раненому сердцу, и здоровье его постепенно вернулось; но, считая человечество лживыми обманщиками, он больше не позволял ласкать себя никому, кроме смотрителей, являя всем чужакам дикость и угрюмость своего вида.

Другой пример привязанности волков упоминается миллером Ллойдом в его труде об охоте на Севере. Мистер Грейфф, изучавший повадки диких животных, чему его должность ofüerjäg mästare предоставляла особые возможности, говорит: «Я вырастил двух молодых волков до их полного взросления: это были самец и самка. Последняя стала настолько ручной, что играла со мной, лизала мне руки, и зимой я часто брал ее с собой в сани. Однажды, во время моего отсутствия, она сорвалась с цепи и отсутствовала три дня. Когда я вернулся домой, то вышел на холм и позвал: „Где моя Тусса?“ — как ее звали, — после чего она немедленно прибежала домой и ласкалась ко мне, как самая дружелюбная собака».

Между собакой и волком существует естественная вражда, и эти животные редко сталкиваются друг с другом на сколько-нибудь равных условиях без того, чтобы не завязаться драке. Если победителем выходит волк, он пожирает своего противника, но если дело обстоит наоборот, собака оставляет тушу своего антагониста нетронутой.

Волк питается крысами, зайцами, лисицами, барсуками, косулями, оленями, северными оленями и лосями, а также тетеревами и глухарями. Он обладает огромной силой, особенно в мышцах шеи и челюстей, и говорят, что он всегда хватает свою добычу за горло, а когда это крупное животное вроде лося, его часто волокут за собой значительное расстояние.

После обильного снегопада волк необычайно свиреп; если он измажется кровью жертвы или получит ранение, при котором течет кровь, утверждается наверняка, что сородичи немедленно убьют и сожрут его.

В 1799 году крестьянин из Фредериксхалль в Норвегии выглянул в окно своего коттеджа и заметил крупного волка, вошедшего на его подворье и схватившего одну из его коз. В это время у него на руках был полуторагодовалый ребенок; неосмотрительно положив его в небольшом крылечке перед домом и схватив палку — ближайшее оружие под рукой, — он напал на волка, который как раз утаскивал козу. Волк бросил ее и, заметив ребенка, в мгновение ока схватил его, перекинул через плечо и был таков со скоростью молнии. Ему удалось благополучно скрыться, и от ребенка не осталось ни следа.

Волки водятся по всей Скандинавии, но наиболее обычны в центральных и северных провинциях Швеции. Подобно «Элии», они великие любители молочных поросят, и спортсмены пользуются этой слабостью следующим образом: они зашивают в мешок маленького поросенка, оставляя свободным лишь его пятачок, и помещают его в сани, к задку которых привязана веревкой длиной около пятидесяти футов небольшая охапка соломы, покрытая черной овечьей шкурой; при движении саней она покачивается из стороны в сторону, точь-в-точь как поросенок.

Во время очень суровой зимы компания отправилась в путь в окрестностях Форсбаки, хорошо снаряженная ружьями и т. д. Добравшись до подходящего места, они ущипнули поросенка, который громко заверещал и, как они и ожидали, быстро привлек к саням множество голодных волков. Когда те приблизились на расстояние выстрела, компания открыла по ним огонь и подстрелила нескольких; все убитые и раненые были быстро разорваны на куски и сожраны их собратьями, но кровь, которой пресытились хищные звери, лишь сделала их еще свирепее, чем прежде, и, несмотря на непрекращающийся огонь охотников, они приблизились вплотную к саням, явно решившись на немедленное нападение. Поэтому, чтобы спасти людей, поросенка бросили волкам, что на мгновение отвлекло их внимание. Пока это происходило, лошадь, доведенная до отчаяния близостью волков, так яростно билась и металась, что разнесла оглобли в щепки, умчалась прочь и благополучно спаслась. Поросенок был сожрован, и волки снова стали угрожать охотникам. Капитан и его друзья, обнаружив, что дело приняло серьезный оборот, перевернули сани вверх дном и укрылись под ними, в каковой позиции оставались много часов, пока волки делали неоднократные попытки добраться до них, раздирая сани зубами, но в конце концов товарищи освободили команду из их опасного положения.

Лейтенант Ольденбург однажды стал свидетелем любопытного случая. Он стоял у кромки большого озера, которое в то время было покрыто льдом. На некотором расстоянии от берега для добычи воды было проделано небольшое отверстие, и у этой проруби пил воду поросенок. Посмотрев на горизонт, лейтенант увидел нечто похожее на крошечную точку или шарик, быстро несущийся по льду: вскоре это приняло форму крупного волка, который на всех парах несся к поросенку. Лейтенант Ольденбург схватил ружье и побежал на помощь поросенку; но прежде чем он добрался до места, волк сошелся с хрюшкой, которую, несмотря на крупные размеры, в мгновение ока перевернул с ног на голову. Волк был настолько поглощен этим, что лейтенант Ольденбург смог приблизиться на несколько шагов и пристрелить его выстрелом. Кусок мяса размером с человеческую стопу был вырван у поросенка из задней части туловища; и он был так ужасно напуган, что последовал за лейтенантом домой, как собака, и ни на секунду не отставал от его ног.

Мистер Ллойд упоминает случай, приключившийся с ним из-за того, что свиньи приняли его собак за волков, к которым они испытывают сильнейшую инстинктивную антипатию. Однажды в разгар зимы вместе со своим ирландским слугой он отправился в лес в окрестности Карлштадта с целью поохотиться на глухарей. Ближе к вечеру они вышли к небольшой деревушке, затерянной в глубине леса. Здесь кормилась старая свинья с выводком; и сразу же заметив двух ценных легавых, сопровождавших охотника, она предприняла решительный и свирепый выпад против них. У слуги в руке было легкое копье, похожее на те, что используют наши уланы. Мистер Ллойд перехватил его и, велев Пэдди перекинуть собак через изгородь, принял удар свиньи на себя, опустив тяжелый удар в область морды тупым концом копья. Ничуть не смутившись, она предприняла вторую атаку на него; и в целях самообороны ему пришлось нанести ей прямой удар лезвием копья. Она повторяла эти нападения трижды, всякий раз насаживаясь на копье по самую рукоять головой или шеей. Только после этого, и не раньше, она медленно отступила, кровоточа со всех сторон. Крестьяне, посчитав мистера Ллойда агрессором, приняли весьма враждебный вид, и лишь продемонстрировав твердость и пригрозив им ружьем, ему удалось благополучно спастись.

Бедный солдат однажды в разгар зимы пересекал большое озеро Стурсён и подвергся нападению стаи волков. Его единственным оружием была шпага, которой он защищался столь храбро, что убил и ранил нескольких волков и сумел отогнать остальных. Спустя некоторое время он снова подвергся нападению той же стаи, но на сей раз уже не смог выпутаться из своего опасного положения прежним способом, ибо, забыв вытереть кровь со шпаги после первой схватки, она накрепко примерзла к ножнам. Свирепые звери поэтому быстро окружили его, убили и сожрали. Если память нам не изменяет, капитан Кинкейд, ныне доблестный экзон гвардии йоменов, чуть не лишился жизни при Ватерлоо из-за схожей причины. Он вел перестрелку со стрелками в течение всей первой половины дня, когда внезапная атака французской кавалерии поставила его в большую опасность. Он попытался вытащить саблю, дергал и дергал, но верная сталь намертво приржавела к ножнам; и мы верим, что своей жизнью он был обязан случайному отвлечению внимания нападавших кавалеристов.

Во многом очень похожий на волка, шакал широко распространен в Индии, Азии и Африке. Эти животные охотятся стаями, и мало что может так испугать непривычное ухо, как хор их криков. «Мы вряд ли знаем, — говорит капитан Бичи, — звук, в котором было бы меньше гармонии, чем тот, о котором идет речь; и в самом деле, внезапный взрыв ответного, долго не утихающего вопля, следующего непосредственно за первым звуком, производит едва ли менее сильное впечатление, чем раскат грома сразу после вспышки молнии. Эффект этой музыки значительно усиливается, когда первая нота слышится вдалеке — обстоятельство, которое происходит часто, — и ответный визг раздается из нескольких точек одновременно, в нескольких ярдах или футах от того места, где спят слушатели».

Домашняя птица и мелкие животные, а также трупы служат обычной пищей для шакалов, но когда голод делает их смелыми, они время от времени нападают на более крупных четвероногих и даже на человека.

Смелый, неустрашимый вид и вызывающая осанка обычно оказываются лучшей защитой, когда невооруженному человеку угрожают эти или другие животные, однако порой необходима хитрость. Забавный случай описывает старый квартермейстер (которого мы знали несколько лет назад) в небольшом томике мемуаров. На Рождество 1826 года его отправили в глубь страны к миссии, примерно в тридцати милях от Сан-Франциско. Он и остальные разбили палатку, после чего все легли на землю. «Я спал как убитый, — рассказывает он, — до четырех часов следующего утра, когда меня разбудил человек, в чьи обязанности входило дежурство в качестве повара на этот день, и сказал, что если я схожу в деревню за огнем, то он приготовит ребятам хороший завтрак к тому времени, как они проснбутся. Я должен описать свою одежду, ибо именно эта одежда спала мне жизнь. Поверх остальной своей одежды моряка на мне был огромный балахон из оленьей шкуры. Он был достаточно длинным, чтобы в спущенном виде хорошо закрывать мои ноги, и подворачивался снизу, застегиваясь на пуговицы по всему краю подола. Наверху был капюшон, сделанный из шкуры, снятой с головы медведя, вместе с ушами. Спереди имелся квадратный клапан, который днем свободно свисал на груди, но по ночам застегивался чуть позади ушей, оставляя свободными для дыхания только рот, нос и глаза, так что в такой одежде можно было лежать где угодно и спать в тепле и комфорте. Мистер С. отдал за него восемь долларов в Камчатке и, по возвращении в более мягкие климатические условия, забыл о будущем и отдал его мне. Вообразите же мою фигуру в таком облачении, выходящую из-под брезентовой палатки с фонарем в руке! Я не успел пройти и двадцати ярдов, как меня окружили сначала только два-три, а затем огромное множество шакалов. Сначала я был склонен относиться к ним легкомысленно, но, видя, как быстро растет их число, встревожился и, вероятно, поддался страху быстрее, чем следовало бы. Несколько выстрелов из палатки, пожалуй, заставили бы их быстро удалиться, но меня никто не видел. С каждой минутой они подходили все ближе и ближе в полном кольце и казались смотрящими на меня с решительным голодом. Некоторое время я пребывал в состоянии ужаснейшей тревоги. Тут мне пришло в голову, что я когда-то слышал о мальчике, который прогнал быка из поля, пройдя назад на руках и ногах. Счастливая мысль! Я ухватился за эту идею; в мгновение ока я оказался на четвереньках, прижав голову к земле как можно ближе, и начал вытворять всевозможные коленца, на какие был способен. Шакалы, которые, несомненно, никогда не видели столь странного животного, сначала остановились, затем отступили и, по мере того как я приближался к палатке, бросились врассыпную. Люди проснулись как раз вовремя, чтобы увидеть мою опасность и вволю посмеяться надо мной и шакалами».

Наш старый друг оказался удачливее некоего юнца, который попытался ограбить сад, обманув свирепого бульдога таким подходом с тыла, но к своему огорчению обнаружил, что собака слишком умна, ибо пронес до конца своих дней отметины зубов стража в том месте, где заседает честь.

Тот же квартермейстер рассказал нам занятную историю об испуге, который испытал другой член экипажа от этих шакалов.

Находясь в Сан-Франциско, корабельная команда закупала провизию; на берегу была установлена большая палатка для засолки мяса; в ней жил бочар, который подвесил свой гамак на одном конце. Забитая за день говядина также была развешена вокруг для подготовки к засолке. Одной ночью большая стая шакалов спустилась из леса и, привлеченная запахом мяса, вскоре проникла в палатку и, потянув за одну из полутуш говядины, обрушила ее с грохотом, который разбудил старого бочара — человека на редкость плотного телосложения и довольно нервного. Обнаружив себя таким образом окруженным среди глухой ночи дикими зверями, чьи смутно видимые очертания и размеры казались преувеличенными от страха, он выстрелил из мушкета и, в агонии ужаса обхватив руками тушу говядины, висевшую близ его гамака, был найден в абсолютно бесчувственном состоянии офицером, пришедшим узнать причину тревоги. Некоторое трудности возникли при попытке заставить его разжать руки, которыми он вцепился в говядину — за которую он держался как истинный британец, — и прошло несколько дней, прежде чем его нервы оправились от пережитого шока.

Племена волков и шакалов отнюдь не лишены своей пользы в экономике природы, хотя из-за своих хищнических привычек они по справедливости считаются бедствием в странах, которые наводняют: то, что они тревожат мертвецов и грабят могилы — правда, но они также уничтожают падаль и вместе с стервятниками являются чистильщиками жарких стран; они следуют по следам стад и быстро кладут конец слабым, раненым и умирающим; они — самые полезные, хотя и самые отвратительные маркитанты, и после битвы, когда тысячи трупов людей и лошадей скапливаются на ограниченном пространстве, от них бывает существенная польза —

I stood in a swampy-field of battle,

With bones and skulls I made a rattle

To frighten the wolf and carrion crow

And the homeless dog—but they would not go;

So off I flew—for how could I bear

To see them gorge their dainty fare.

Coleridge.

Сколько бы ни были отвратительны и тошнотворны подобные сцены, зло от них меньше, чем то, которое проистекало бы от беспрепятственного разложения мертвецов: если бы это происходило, воздух тяготел бы чумой, а несомые ветрами небес зловонные испарения несли бы смерть и опустошение далеко и близко, делая еще более ужасными кошмары и бедствия войны.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] Фауна Бореали-Американа, стр. 62.

[2] «Естественная история» Плиния в переводе Холланда, изд. 1635 г.

[3] Изд. Эдин., 1541 г., цитируется по «Журналу естественной истории».

[4] Частный журнал капитана Дж. Ф. Лайона, 1824 г.

[5] Частный журнал капитана Дж. Ф. Лайона, 1824 г.

ОБРАЗЕЦ РУССКОГО ПРАВОСУДИЯ.

Среди французских пленных, взятых в сражении под Витебском во время бедственного отступления Наполеона в Пруссии, оказался французский генералом, которого сопровождали жена и дочь. Будучи тяжело раненым, он был переведен в военный госпиталь, а дамы были приняты в частном доме мадам Строгоновой, муж которой занимал в то время подчиненную должность на российской службе.

Некий Бовинко был тогда прокурором в Витебске. Без санкции прокурора в его ведомстве ничего не делается, ибо он представляет самого императора и обычно именуется «оком Его Величества». Его жалованье составляет всего около двадцати пяти фунтов стерлингов в год, однако он обычно делает хороший доход на взятках. Среди прочих обязанностей он должен был ежедневно посещать больницы и докладывать о состоянии пациентов из числа пленных. Он уделял большое внимание несчастному генералу, который нуждался во всяческом утешении; ибо, несмотря на собственное плачевное состояние, ему было суждено пережить жену. Эта дама подхватила заразную лихорадку, свирепствовавшую в то время в Витебске, и скончалась через несколько часов. Это событие настолько огорчило генерала, что он вскоре отбыл в иной мир с единственным утешением — что прокурор Бовинко, человек женатый, но бездетный, удочерит его девочку. Это обещание было действительно исполнено, и маленькая сирота была забрана от мадам Строгоновой и поселена под крышей прокурора. Имущество ее родителей, состоявшее из экипажа, лошадей, драгоценностей и немалой суммы наличных денег, также было взято Бовинко в свое владение в качестве опекуна маленькой сироты.

По мере того как девочка, которую называли «Софи», подрастала, она становилась очень привлекательной, и мистер с мадам Бовинко обращались с ней ласково. Она никогда не упускала случая, когда в доме прокурора бывали какие-нибудь гости, восхвалять своих защитников за их доброту к ней; и это, в сочетании с другими обстоятельствами, способствовало продвижению по службе мистера Бовинко, который получил более прибыльное место генерального прокурора в Вильне, столице Литвы.

Переезд от прежних знакомых и от тех, кто знал все обстоятельства истории маленькой Софи, вызвал перемену в обращении новоиспеченного генерального прокурора и его жены по отношению к ребенку. Их доброта стремительно уменьшалась. Софи не позволялось появляться в гостиных в их новом жилище в Вильне. Они беспрестанно придирались к ней, и в конце концов ее не только отправили на кухню под начало кухарки, но при проведении переписи населения в 1816 году ее имя было записано в книгах как имя крепостной.

По мере того как бедная девушка взрослела, она привыкла к возложенным на нее обязанностям. Постоянно общаясь со слугами, те считали ее своей ровней и дразнили ее, когда она, полагаясь на свои детские воспоминания, претендовала на благородное происхождение, презрительно называя ее «мадемуазель французский генерал». Она прекрасно знала, что имеет право на лучшее обращение и что в отсутствие отцовской власти обладает правом распоряжаться собой по собственному усмотрению. Весьма убедительный повод изменить свое положение появился в лице молодого чиновника правительственного ведомства, чья работа иногда приводила его с бумагами к прокурору на подпись. Пока Бовинко был занят завтраком и чтением бумаг, этого клерка порой заставляли часами томиться в передней. Со временем эти часы стали приятно проводиться в обществе Софи, которой он в конце концов сделал предложение руки и сердца. Она согласилась, но, не желая покидать своего опекуна словно беглянка, она известила его о своем решении и смиренно попросила отчета об имуществе, которое, как ей сообщили, он взял под свою опеку после смерти ее родителей.

Генеральный прокурор поначалу уклонился от того, чтобы дать ей немедленный ответ. На следующий день он явился в полицейское управление, все чиновники которого находились в его подчинении. Что он сказал или сделал, неизвестно, но результатом стало то, что Софи была взята полицией под стражу и заключена в тюрьму.

Многие месяцы прошли, прежде чем ее судьба стала известна дома. Утверждалось, что она сбежала. Клерк, изгнанный из дома прокурора, не мог узнать причину исчезновения девушки; а поскольку все российские уголовные процессы ведутся в строжайшей секретности, он лишь по чистой случайности выяснил, что девушка была приговорена высшим судом к определенному числу ударов кнутом и отправке в Сибирь. Преступлением, в котором ее обвиняли, была попытка отравления ее господина и госпожи.

Встревоженный этими сведениями, молодой человек, не дожидаясь подробностей, направил прошение военному губернатору Вильны — старому генералу Корсакову, — чья власть в той провинции была почти неограниченной и, если ее не направляли ложно, весьма часто приносила пользу жителям. Проситель просил вмешательства генерала и расследования этого дела, заверяя его, что девушка невиновна и что осудившие ее судебные инстанции были подкуплены.

Генерал привык решать любое дело по-военному. Он получил из полицейского суда неблагоприятный отзыв о характере просителя, который описывался как «беспокойный»; кроме того, он был несколько оскорблен тем, что к его власти апеллировал подчиненный. Поэтому он покончил с делом в кратчайшем порядке, отправив молодого просителя на пожизненную военную службу на основании закона о бродяжничестве.

И все же петиция молодого человека возымела благой эффект: бедную девушку не стали пороть, опасаясь, как бы это не спровоцировало волнений в городе. Ее лишь нарядили в арестантскую одежду и отправили в Сибирь.

Этап русских каторжников обходится правительству совсем недорого. Они идут пешком, ночуют в этапах, или казармах, а ежедневное пособие на их содержание составляет всего пять копеек, что равняется одному пенсу в английских деньгах. Эту сумму им, как и бедным старым солдатам, конвоирующим их, приходится дополнять подаянием. С этой целью самый приглядный человек из каждой партии ссыльных назначается — с ящиком в руках, но с вооруженным солдатом за спиной — просить милостыню у благотворительных людей; и Софи была назначена просительницей за остальных своих несчастных спутников.

Дорога из Вильны в Сибирь проходит через Витебск. Каторжники недолго пробыли в городе, как Софи встретила мадам Строгонову, которая узнала девушку по ее поразительному сходству с матерью, скончавшейся в доме этой дамы. Когда она узнала, что Софи жила у Бовинко, у нее не осталось никаких сомнений.

Девушка со слезной энергией утверждала свою невиновность в мнимом преступлении, за которое она направлялась в Сибирь, и добрая мадам С. поверила ей; однако ее муж, занимавший в то время пост вице-губернатора Витебска, дабы развеять романтические фантазии своей жены, как он их называл, привел конвоирующего заключенных офицера и показал ей список заключенных, в котором содержалась полная запись не только преступления, вменяемого в вину девушке-сироте, но также и наказания, к которому она была приговорена.

Перед лицом официального документа, который казался оформленным по всей форме и в подробных деталях описывал предполагаемое преступление девушки, мадам Строгонова начала сомневаться в справедливости заверений Софи; однако несчастная девушка настолько твердо и безостановочно настаивала на своей невиновности, что вице-губернатор в конце концов сам склонился к тому, чтобы вникнуть в факты. Первое подозрение, зародившееся в его уме, проистекало из обстоятельства, гласившего, что преступница была наказана кнутом, в то время как по ее внешнему виду было очевидно, что этой страшной пытке она не подвергалась. Он велел врачу осмотреть ее, и тот засвидетельствовал, что на теле нет ни единого шрама; между тем кнут всегда оставляет неизгладимые на всю жизнь следы.

Вследствие этого несоответствия Софи было дозволено на некоторое время остаться в Витебске под предлогом болезни, что по просьбе вице-губернатора было без труда засвидетельствовано официальным лекарем. После некоторой задержки несчастная страдалица переслала меморандум покойному императору Александру, в результате чего в Вильну немедленно был отправлен курьер. Этот джентльмен привез обратно в Санкт-Петербург огромный том, содержащий так называемые показания, взятые в ходе мнимого судебного разбирательства. После тщательного их осмотра император решил, что они доказывают законность судопроизводства. Столь искусно были составлены эти гнусные показания, что среди них фигурировала формула химического анализа яда, в применении которого обвиняли девушку, и полное признание, на котором подпись преступницы была подделана.

Таким образом, ответ с престола оказался не только неблагоприятным, но витебским властям был сделан выговор за то, что они позволили девушке докучать его величеству без достаточных на то оснований.

Несмотря на это, мадам Строгонова не упала духом и, к великому ужасу своего мужа, составила другую петицию и переслала ее вместе с надлежащим меморандумом принцессе Марии Федоровне, матери императора, которая была известна во всей стране как благочестивая и милосердная дама. Это прошение, представленное его величеству его собственной матерью, оказало на него столь сильное влияние, что он приказал доставить девушку в Санкт-Петербург. Он преисполнился убеждения, что в этом деле кроется какая-то необъяснимая тайна.

В свое время Софи прибыла в Санкт-Петербург и подверглась строгому допросу. Она с величайшей правдивостью утверждала, что все показания были вымышленными, что химический анализ являлся злодейским вымыслом, а подпись на ее сфабрикованном признании — поддельной. Она также отрицала, что какой-либо суд вообще имел место или что ее допрашивали в каком бы то ни было суде. После этого император назначил минского губернатора мистера Гизевича, известного как человек высочайшего доверия, лично отправиться в Вильну, расследовать дело и доложить о результатах. С этой целью бумаги и девушку переслали обратно в Вильну.

Миссия мистера Гизевича была отнюдь не легкой и не приятной: ему пришлось бороться с роем чиновничьих насекомых, которые, подобно потревоженным канадским комарам, атакуют новоприбывшего со всех сторон. Тем не менее мистер Гизевич стоял на своем твердо. Он вскоре обнаружил, что секретарь полицейского суда, составивший показания, являлся беглым каторжником, приговоренным пожизненно к каторге в Сибири за связь с разбойниками. Он сбежал и удерживался в своей должности лишь благодаря смене имени и тому, что мистер Бовинко числил его «мертвым». Состав остальных членов суда был не менее подозрительным. В России полиция, земские суды и даже сам провинциальный сенат служат прибежищем для ветеранов военной службы, которые за свою долгую службу никогда не обучались законам. Секретари составляют для них документы, которые те подписывают — зачастую даже не читая, поскольку это занятие утомительно и часто непонятно для них.

Суд, который инициировал и утвердил преследование Софи, состоял из неграмотных, изнуренных офицеров, которые ничтоже сумняшеся предали жертву генерального прокурора суду Первого уголовного департамента (Sond Grodoski).

Но как этот обман проворачивался перед высшими инстанциями? Это озадачило бы самую изощренную бессовестность. Но Бовинко был гением по своей части: он фактически привел перед этот суд, а также перед высший уголовный трибунал другую молотую женщину, которая выдавала себя за упомянутую девушку и признавала свою мнимую вину со всеми желанными подробностями. Эта необычайная интрига тем легче удавалась из-за секретности, с которой в России ведутся уголовные расследования. Когда преступник признает свое преступление, приговор следует без дальнейших рассрочек; а поскольку тюрьма находится в ведении полиции, а судьи уголовных судов не знали заключенных лично, они были вынуждены принимать в данном случае признания любой девушки, которую полиция считала нужным им прислать.

По окончании суда прокурор хорошо заплатил своей наймитке, отпустил ее, а из камеры вывел свою жертву, заменив ею несчастную, стоявшую перед судьями, и отправил ее в Сибирь. Злодеяние же, каким бы хитроумным оно ни было, редко доводит дело обмана до конца наполовину. Если бы Бовинко довел до конца весь приговор и бедную Софи высекли кнутом, он, возможно, не был бы разоблачен своим витебским коллегой и мог бы до сих пор жить уважаемым государственным служащим, ибо именно такие характеры допускает к процветанию русская система. Однако, как бы то ни было, по докладу мистера Гизевича Бовинко, секретарь полиции и многие из его начальства были брошены в тюрьму.

Конец этой ужасной истории печален, ибо в конце концов восторжествовала вина. Генеральный прокурор, имея несколько сообщников по своим преступным делам, имел, если можно так злоупотребить этим выражением, много друзей. Сначала они самым изощренным образом пытались подкупить мистера Гизевича и побудить его отказаться от дальнейшего разбирательства, но, обнаружив его непреклонность, положили конец всему этому делу, отравив несчастную Софи. Они даже угрожали самому минскому губернатору в анонимном письме поступить с ним точно так же.

Эта угроза, судя по всему, возымела должное действие на честного, но слабохарактерного человека. Видя, с какими отчаянными людьми ему приходится бороться — до такой степени, что его собственная жизнь оказалась в опасности, — он направил свой окончательный отчет к (находившемуся тогда в нерешительности) императору Александру с просьбой о дальнейших инструкциях. Между тем он удалился в собственную резиденцию в Минске, оставив именитых виленских чиновников в их собственной тюрьме.

Вскоре после этого император скончался в Таганроге. Его второй брат, нынешний император Николай I, встреченный при восшествии на престол грозным восстанием в Санкт-Петербурге и тревожными заговорами и политическими интригами в армии, не имел времени обращать внимание на столь пустячное дело, как дело нашей героини. Политических заключенных следовало наказать в первую очередь, чтобы посеять ужас среди тех, кто еще не был разоблачен. Прочность тронного здания не позволяла ему пугать административных служащих и прочих преступников, которые никогда не помышляли о ниспровержении династии Романовых. Оттого, за исключением политических преступников, все остальные, чьи дела ожидали решения в различных судебных инстанциях, но еще не были судимы, были амнистированы императором по случаю его коронации в 1826 году в Москве.

Таким образом, прокурор и его подельники были освобождены из тюрьмы, не потеряв ничего, кроме своих прежних должностей. Прокурор, сколотивший состояние на своих взятках и поборах, не слишком опечалился превращением в независимого джентльмена.

Что стало с возлюбленным Софи — несчастным клерком, отправленным в армию за свое честное, но несвоевременное прошение, — выяснить не удалось. Быть может, он теперь думает, что его наказание было заслуженным и что девушка действительно была виновна, но более чем вероятно, что он больше никогда не вмешается в пресечение величайшей несправедливости.

На этом заканчивается наша печальная повесть, публикацию которой в печати ранее пресекала цензура в России. Подтверждение же может быть получено от жителей Вильны, живших там с 1816 по 1826 год; из архивов тамошних уголовных судов, где хранится переписка господина Гизевича; из списков всех коронных служащих России, ежегодно отсылаемых государственному секретарю Министерства внутренних дел в Санкт-Петербург, в которых за 1825 и 1826 годы значилось, что прокурор Бовинко содержится в заключении в Вильне по вышеуказанному делу, а обязанности прокурора временно исполняет ошмянский стряпчий.

НАПОЛЕОН И ПАПА. — СЦЕНА В ФОНТЕНБЛЕО.

Осенью 1804 года двор находился в Фонтенбло. Консульство лишь недавно сменилось Империей с согласия всех сословий государства. Сенат своим декретом провозгласил Первого консула императором французов, а народ, которому был передан вопрос о престолонаследии, большинством в три миллиона против трех тысяч решил, что императорское достоинство должно быть наследственным в его семье. История, как замечает Элисон, фиксируя этот факт, не знает ни одного примера того, чтобы какая-либо нация столь единодушно искала спасения от бедствий смут и анархии под холодной сенью деспотизма.

Поскольку начался новый порядок вещей, все, как легко вообразить, находилось в состоянии трансформации и перемен — как в составе двора, так и в устройстве императорского быта. При республиканском режиме в убранстве различных государственных ведомств, равно как и в домашнем хозяйстве семейных кругов, царила великая простора; однако ее нельзя было назвать лишенной претенциозности: в ней присутствовало определенное жеманство, очевидно принимаемое с тем, чтобы противопоставить, даже в мельчайших деталях, систему республики системе старой монархии — простоту одной пышности другой. Но этому не суждено было продлиться долго: оно уже уступало позиции при Консульстве и теперь исчезало вовсе в соответствии с воззрениями нового монарха. Титулы и достоинства подлежали восстановлению; придворные формальности и церемониалы возрождались, а новые учреждались. Старое дворянство, порожденное феодальной системой и исчислявшее свое начало, как некоторые из них, от крестовых походов, было сметено революционной бурей, и его места в качестве оплота троих должны были занять новые люди. В этот период перехода и перемен движение в замке не прекращалось ни на минуту. Почти каждый час происходили прибытия и отъезды, которым придавались самые разные степени важности. Об одном прибытии, однако, говорили как о представляющем более чем обычный интерес: это было прибытие сановника, которому, как тогда понималось, предстояло возложить императорскую корону на чело нового государя. «Чтобы напомнить, — замечает Элисон, — как Наполеон стремился сделать при каждом удобном случае, о памяти Карла Великого, первого французского императора Запада, Папа был приглашен с настойчивостью, которой было бы неблагоразумно противиться, присутствовать на коронации, и в соответствии с тем пересек для этого Альпы».

Каковы бы ни были соображения, изначально побудившие к этому приглашению — будь то исполнение чисто второстепенной роли в придворном спектакле или главенствующей, как публика полагала поначалу, — или же все подобные представления были смыты каким-то новым потопом идей, как где-то выражается Шатобриан, — «ныне совершенно очевидно, что присутствие понтифика на церемонии было второстепенным соображением и что подлинным мотивом было то, что обнаружилось в их беседе, как покажет продолжение». Как бы то ни было, для всех было очевидно, что император ожидал его приезда с нетерпением; и когда о его приближении было объявлено — хотя приготовления к их первой встрече были тщательно продуманы, — обстановка была устроена так, чтобы придать ей вид непредвиденности. На дороге на некотором расстоянии от Фонтенбло император встретил Папу: властитель сошел с лошади, понтифик — из своей дорожной кареты, и стоявший поблизости экипаж, словно случайно, принял их на свои ступеньки с противоположных сторон одновременно, так что первенство не было ни взято, ни отдано. Какая итальянская уловка!

Они проехали вместе недолго, когда Бонапарт, покинув экипаж, сел верхом и вернулся в замок галопом, почти без сопровождения. Загремел барабан, караул вышел в ружье, но прежде чем они успели выстроиться и отдать честь, он уже спешился и поднимался по ступеням вестибюля.

С ним всегда так было; он придавал такую живость всем своим движениям, такую энергию всем своим поступкам, что скорость казалась необходимым условием его существования. И тем не менее это выглядело настолько естественно, что не казалось суетой. Едва раздавался бой барабана у ворот, как в холле уже разносился стук его каблуков, подобно тому как вспышка пушечного выстрела предшествует грохоту.

На сей раз, однако, он казался беспокойным и даже взволнованным. Войдя в гостиную, он зашагал по ней взад и вперед, как человек, который ждет с нетерпением. Сделав несколько кругов от одного конца до другого, он подошел к окну и начал выстукивать пальцами марш по оконной раме. Во дворе послышался стук колес кареты, он перестал стучать и после небольшой паузы топнул ногой, словно выражая нетерпение оттого, что что-то делается слишком медленно; затем поспешно шагнул к двери, открыл ее — то был Папа.

Пий VII вошел один; Бонапарт закрыл за ним дверь. Папа был высок ростом, но несколько сутулился; его вытянутое и бледное лицо носило выражение страдания, которое, казалось, наложилось на привычный тон возвышенности и учтивости. Глаза его были черными и крупными, а на чуть приоткрытых губах играла улыбка, свидетельствующая одновременно об обходительности и благожелательности. На голове у него была белая солоцкая шапочка, частично прикрывавшая волосы, от природы черные, но теперь смешанные с серебряными прядями; на плечах была пелерина, или камаил, из красного бархата, а длинное облачение достигало ног. Те, кто видел его портрет работы Лоуренса, хотя он написан одиннадцатью или двенадцатью годами позже, сразу узнают точность этого описания. Войдя в комнату, он двигался медленно, спокойным и размеренным шагом старой женщины; и, заняв кресло, он потупил взор в пол и словно ждал того, что собирался сказать другой итальянец.

Бонапарт, как всем известно, отличался невысоким ростом, будучи ниже среднего; но во всем остальном он в рассматриваемый период сильно отличался по своей внешности от того, каким стал впоследствии. Далеко не обладая той полнотой, которая граничила с тучностью, — той бледной одутловатостью щек, что приближалась к нездоровью, — или той тяжестью конечностей и общей полнотой, что грозили немощью, он был строен словом, но крепок и пропорционален; однако в нем было нечто, указывающее на преждевременное изнурение от невзгод в полях и трудов в кабинете; он был быстр и нервен в каждом движении, стремителен и почти конвульсивен в жестах в минуты возбуждения. И тем не менее он в любой момент умел быть грациозным в осанке и изящным в манерах. Даже тогда он слегка сутулился, из-за чего его плечи подавались вперед, что придавало его груди некоторую уплощенность. Лицо его было тонким и продолговатым; но что за лоб! Что за глаза! Какая красота в очертаниях его интеллектуального лика! В покое его обычное выражение было задумчивым и сосредоточенным, с сильным оттенком меланхолии.

Бонапарт не переставал шагать по комнате после того, как вошел Папа. Спустя мгновение, несколько изменив траекторию и сделав круг вокруг кресла, словно проводя рекогносцировку, он резко остановился и возобновил нить беседы, начатой в карете и резко прерванной.

— Повторяю вам, святой отец, я не вольнодумец и не люблю словоблудов и фабрикантов идей. Уверяю вас, вопреки моим старым республиканцам я пойду к обедне.

Эти слова он бросил в сторону Папы, словно окатил его струей из кадильницы, затем замолк, наблюдая за их эффектом. Казалось, он воображал, будто после нечестия республиканского режима подобное признание должно произвести решительное впечатление.

Пий, однако, оставался неподвижным; он продолжал, как и прежде, упорно смотреть вниз и, крепко сжимая руками головы орлов, венчавшие подлокотники его кресла, казалось, приняв неподвижность статуи, говорил: «Я должен смириться и выслушать все те кощунства, которые ему заблагорассудится мне высказать».

Видя это, Бонапарт совершил круг по комнате и еще один вокруг кресла, стоявшего посередине, чувствуя себя мало удовлетворенным своим противником и еще меньше — самим собой за тот легкомысленный тон, с которым он возобновил разговор. Он тут же переменил манеру и заговорил более спокойно, продолжая расхаживать по комнате. Прохаживаясь туда-сюда, он бросал взгляды на зеркала, украшавшие стены и отражавшие суровый лик понтифика, поглядывая на него время от времени в профиль, но никогда анфас, чтобы не казаться озабоченным тем впечатлением, которое могут произвести его слова.

— Одну вещь я должен сказать, святой отец, она тяготит меня: это то, что вы, кажется, соглашаетесь на коронацию по принуждению, как некогда на конкордат. Сидя передо мной здесь, вы имеете вид мученика и принимаете позу покорности, словно приносите свои скорби в жертву Небесам. Но вы ведь не узник; таково ваше положение отнюдь не в каком-либо смысле: grand Dieu! вы свободны как птица.

Пий улыбнулся и посмотрел ему прямо в глаза. Он, казалось, ощущал, сколь огромно требование этого деспотического характера, который требует — и все подобные натуры поступают так же — не просто послушания, но подчинения, абсолютного подчинения, причем облаченного в одежды преданности их воле.

— Да, — продолжал Бонапарт с нарастающей энергией, — вы свободны, совершенно свободны: вы можете вернуться в Рим; дорога перед вами открыта, никто вас не удерживает.

Пий вздохнул, слегка поднял правую руку и посмотрел вверх, не произнеся ни слова; затем, медленно склонив голову вниз, принялся внимательно разглядывать золотой крест, висевший у него на груди. Бонапарт продолжал говорить, но шаги его стали медленнее, в то время как в голос он внес заметную степень мягкости, а в выражение лица — куртуазности.

— Святой отец, — произнес он, — если бы серьезность вашего характера не запрещала мне, я бы сказал, что вы несколько неблагодарны. Вы, кажется, не сохранили достаточной памяти о тех услугах, которые Франция вам оказала. Если я не ошибаюсь, венецианский конклав, избравший вас, казалось, черпал вдохновение из моей итальянской кампании и тех слов, которые я обронил относительно вас. Нельзя сказать, что Австрия обошлась с вами хорошо; отнюдь нет; и я искренне сожалел об этом. Если память мне не изменяет, вы были вынуждены возвращаться в Рим морем, так как не могли отважиться на пересечение австрийских территорий.

Он резко остановился, словно ожидая ответа от своего молчаливого гостя. Пий, однако, лишь слегка наклонил голову и вновь погрузился в подобие апатии, которая казалась несовместимой даже с простым слушанием; между тем Бонапарт, поставив ногу на край скамеечки, придвинул ее ближе к папскому креслу и продолжил: — Воистину, как католика этот инцидент огорчил меня; ибо хотя у меня никогда не было времени изучать теологию, я питаю великое доверие к силе церкви: она обладает колоссальной живучестью. Вольтер нанес ей некоторый урон в свое время, но я спущу на него нескольких расстриженных ораторианцев: вы будете довольны, если я не ошибаюсь, результатом. Теперь послушайте, мы с вами можем сделать много общего впоследствии, если вы того пожелаете. — Затем, с беззаботно-юношеским видом, он продолжил: — Что до меня, то я не вижу — и устал гадать — какие у вас могут быть возражения против того, чтобы обосновать свою кафедру в Париже, как она некогда была в Авиньоне. Я уступлю вам дворец Тюильри: я редко бываю там. Вы найдете там свои апартаменты готовыми для вас, как в Монте-Кавалло. Разве вы не видите, padre, что Париж — это истинная столица мира? Что до меня, я сделаю все, чего вы пожелаете. Вы обретете во мне больше покладистости, чем принято считать. При условии, что война и политика со всеми их тяготами будут оставлены мне, вы можете обустраивать церковь как вам угодно: я буду солдатом в вашем распоряжении. Только подумайте, какой эффект это возымеет и до чего это будет блестяще, если мы станем проводить наши соборы так, как Константин и Карл Великий делали в свое время! Я бы просто открывал и закрывал их, оставляя ключи от мира в ваших руках. С мечом я пришел, с мечом бы и остался, и с ним же — привносил бы его для вашего благословения после каждой победы, одержанной нашим оружием. — И, произнеся эти слова, он слегка поклонился.

Пий, который до того момента оставался неподвижным, как статуя, медленно поднял голову, задумчиво улыбнулся и, испустив глубокий вздох, выдохнул слог за слогом слово: «Com-me-di-an-te!»

Слово едва наполовину сорвалось с уст, как Бонапарт подпрыгнул на полу, словно раненый леопард. Им овладела безудержная ярость; он пожелтел от гнева. Он закусил губы почти до крови, шагая к концу комнаты. Он больше не ходил кругами; он шел прямо из конца в конец, не произнося ни слова, топая ногами по мере того, как мчался вперед, и заставляя комнату гудеть от ударов шпор о пол. Все вокруг него казалось вибрирующим; сами занавески колыхались, как деревья в бурю. Наконец сдерживаемая ярость нашла выход и разразилась, подобно разорвавшейся бомбе: — Комедиант, говорите вы? Ах, ах! Я тот, кто будет играть для вас комедии, от которых вы заплачете, как женщины и дети. Комедиант, и впрямь! Но вы глубоко заблуждаетесь, если думаете, что можете безнаказанно демонстрировать мне свою хладнокровную дерзость. Комедиант! Где же мой театр, позвольте спросить, и каков он? Это весь мир, и роль, которую я играю, — это роль господина и автора; тогда как в актерах у меня все вы — папы, короли и народы; и нить, за которую я дергаю вас всех, — это страх! Комедиант, говорите вы? Но тот, кто осмелился бы шипеть мне или аплодировать, должен быть слеплен из другого теста, чем вы, синьор Кьярамонти! Разве вы не знаете отлично, что до сих пор оставались бы лишь бедным викарием, если бы не я, и что если бы я не носил серьезного вида, когда приветствую вас, Франция стала бы смеяться и глумиться над вами и над вашей тиарой? Три или четыре года назад кто произнес бы вслух имя основателя вашей системы? Скажите на милость, кто стал бы говорить о папе? Комедиант, эх! Сир, вы довольно быстро освоились среди нас. И вот, право же, вы в дурном расположении духа ко мне за то, что я не настолько туп, чтобы подписать отказ от вольностей галликанской церкви, как это сделал Людовик XIV. Но меня не удастся провести таким манером. В моей руке вы держитесь крепко; одним кивком я заставляю вас порхать с севера на юг, с востока на запад, словно каких-то марионеток. И теперь, когда мне угодно притвориться, будто вы для меня что-то значите, лишь потому, что вы представляете архаичную идею, которую я хочу оживить, у вас не хватает ума разглядеть мой умысел или вы делаете вид, будто не замечаете его. Видя же, что я должен высказать все свои мысли начистоту и поднести дело прямо к вашему носу, дабы вы могли его разглядеть — тем более что вы возомнили себя незаменимым для меня и задираете нос, драпируясь в мантию вашей старухи-матери, — я хочу, чтобы вы знали: подобные замашки ничуть на меня не действуют; и если вы будете упорствовать в этом направлении, я поступлю с вашей мантией так же, как Карл XII поступил с мантией великого визиря — я распорю ее вам одним ударом шпоры!

Он умолк. На протяжении всей этой тирады Пий сохранял ту же неподвижность позы, то же спокойствие на лице. Под конец же он лишь поднял глаза, горьковато улыбнулся и вздохнул, медленно выговаривая слово: «Tra-je-di-an-te!»

Бонапарт в этот момент находился в дальнем конце комнаты, опираясь на каминную полку. Внезапно вздрогнув от этого слова и обернувшись, он словно весь подался вперед, а черты его лица расширились по мере того, как в нем поднимался гнев. Взгляд его сделался неподвижным, а глаза вспыхнули; затем со стремительностью стрелы он бросился к старику, словно с каким-то зловещим умыслом. Но он резко остановился, схватил со стола фарфоровую вазу, разнес ее вдребезги о каминную решетку и принялся топтать осколки, разлетавшиеся по полу! Затем, замерши на мгновение, словно чтобы перевести дух, он рухнул на сиденье в полном изнеможении. Трудно было сказать, что было страшнее — его внезапный вспыхнувший гнев или последовавшие за ним неподвижность и молчание.

Спустя несколько минут буря начала постепенно стихать, сменяясь затишьем. Его взгляд и осанка изменились; нечто вроде угнетенности словно навалилось на него; голос сделался глубоким и меланхоличным, и первые же произнесенные им слога показали, что этот Протей вернулся к самому себе и укрощен двумя словами. «Злосчастное существование!» — воскликнул он, затем замолчал, погрузившись в задумчивость, и через некоторое время продолжил: — «Слишком верно: комедиант ли я, трагик ли, все для меня — вопрос игры и костюма; так было до сих пор, и так, судя по всему, будет продолжаться. Как утомительно и как мелко — позировать, вечно позировать: в профиль для этой партии, анфас для той, согласно их представлениям! Угадывать фантазии слабоумных и казаться тем, кем, по их мнению, следует быть. Изучать, как поставить их между надеждой и страхом, ослеплять престижем имен и расстояний, дат и бюллетеней, быть господином всего и не знать, что с ними делать; и после всего этого чувствовать себя таким уставшим, как я, — это уж слишком! Стоит мне сесть... — он скрестил ноги и откинулся на спинку кресла, — как тоска овладевает мной. Быть обязанным охотиться три дня вон в том лесу повергло бы меня в смертельную тоску. Активность — это для меня необходимость; я должен находиться в движении сам и заставлять двигаться других, но черт побери, если я знаю куда. Видите же, я открываю вам свои сокровенные мысли. Планов у меня предостаточно, хватит на жизни десятка императоров. Я составляю один каждое утро и еще один каждый вечер; мое воображение не устает; но прежде чем удалось бы воплотить в жизнь хотя бы три или четыре моих плана, я износился бы душой и телом: наш маленький светильник жизни горит недолго, прежде чем начать мерцать. И теперь, говоря со всей откровенностью, уверен ли я, что мир станет счастливее, даже если все мои планы будут приведены в исполнение? Он, безусловно, станет несколько краше, чем сейчас, ибо во всем воцарится великолепное единообразие. Я не философ; и в вопросах здравого смысла я вынужден признать, что флорентийский секретарь был мастером для всех нас. Я не знаток теорий: у меня размышление предшествует решению, а исполнение следует незамедлительно: краткость жизни не позволяет нам стоять на месте. Когда я уйдет в небытие, найдется достаточно комментариев к моим поступкам, чтобы превознести меня, если я преуспею, и умалить, если потерплю неудачу. Парадоксы уже процветают — их никогда не не хватает во Франции, — но я заставлю их замолчать, пока я жив; а когда меня не станет — неважно. Моя цель — преуспеть; к этому у меня есть некоторая способность. Свою Илиаду я слагаю в действиях; каждый день добавляет по эпизоду».

Произнеся эти последние слова, он легко и упруго поднялся с места и казался совсем другим человеком. Освободившись от бури страстей, он становился весёлым, жизнерадостным и в то же время простым и естественным. Он не пытался рисоваться, не стремился возвысить и идеализировать себя, как делал это впоследствии в беседах на острове Святой Елены, чтобы соответствовать какому-то философскому замыслу или дополнить собственный портрет, который он желал завещать потомству. Он был далек от чего-либо подобного: в самой своей простоте он был самим собой, словно вывернутым наизнанку. Сделав небольшую паузу, он шагнул на шаг или два к Папе, который не сдвинулся с места, и с улыбкой, в которой пополам смешались серьезность и ирония, продолжил в новом ключе — как это часто бывало у него, вперемежку с возвышенным и мелочным, напыщенным и тривиальным, — и все это время говорил с той беглостью, которую так часто проявлял этот на редкость многогранный гений.

"Происхождение — это все: те, кто появляется на мировой сцене бедными и одинокими, ведут отчаянную борьбу за существование. В зависимости от склада ума они обращаются к действию или к самоубийству. Когда у них хватает решимости взяться за дело, как это сделал я, они часто выигрывают партию. Человек должен жить; он должен завоевать положение и создать себе пристанище. Я создал свое подобно пушечному ядру; тем хуже для тех, кто встал у меня на пути. Кто-то довольствуется малым, другим всегда мало: люди едят по аппетиту, а у меня он большой. Заметьте, когда я был в Тулоне, у меня не было денег на пару эполет, но вместо них у меня на плечах сидели мать и неизвестно сколько братьев. Теперь все они устроены сносно; а что касается Жозефины, про которую говорили, что она вышла за меня из жалости, мы собираемся короновать ее назло ее нотариусу Рагедо, который однажды сказал ей, что я потерял свое жалование и шпагу и не стою ломаного гроша, — и право же, он был не так уж неправ! Но что же встает передо мной теперь в перспективе? Императорская мантия и корона. Что для меня такие вещи? Костюм, простой актерский костюм. Я надену их по случаю, и хватит с меня: затем, снова надев свой солдатский сюртук, я сяду на коня. На коня, сказал я? — да, и пожалуй, на всю жизнь; но едва я займу свое новое положение, как тут же рискну быть сброшенным с пьедестала. Разве это завидная доля? Есть лишь два класса людей — те, у кого что-то есть, и те, у которых нет ничего. Первые отдыхают, остальные не спят. Поскольку я понял это еще на старте жизненного забега, я достиг финиша так рано. Я знаю лишь двоих мужчин, которые добились этого, начав в сорок лет, — это Кромвель и Руссо. Будь у одного лишь ферма, а у другого — несколько сотен франков и слуга, они не стали бы ни командовать, ни проповедовать, ни писать. Есть разные роды художников — в строительстве, в формах, в красках, во фразах. Я — художник по части сражений; к тридцати пяти годам я совершил то, что называют восемнадцатью победами. Я имею право на плату за свой труд, и если плата за него — трон, дорого это не назовешь. Но в конце концов, что такое трон? Две или три доски, отесанные так или иначе и сбитые вместе, с полосой красного бархата поверх. Сам по себе он ничто; его силу определяет тот, кто на нем сидит. И все же, с троном или без, я буду следовать своему призванию: вы увидите еще кое-что из моих дел. Вы увидите, как все династии будут вести счет от моей, пусть я и выскочка; и избранный, да, избранный, как и вы, и выбранный из толпы. По крайней мере, в этом вопросе мы можем пожать друг другу руки".

С этими словами он шагнул вперед и протянул руку. Папа не отказался от этого знака внимания, но в его манере сквозило явное напряжение, когда он чуть ли не в испуге протянул ему кончики пальцев. Казалось, он находился под влиянием сложной волны чувств. Возможно, его отчасти тронул тон добродушия, прозвучавший в последних словах, и искренность шага, которым они завершились; но преобладающее чувство явно было мрачным — оно проистекало из раздумий о собственном положении и еще больше — о положении стольких христианских общин, отданных на произвол эгоистичных капризов и слепого случая.

Эти движения внутренней жизни не укрылись от проницательного взгляда Бонапарта; свет и тень быстро пробежали по его лицу. Он добился своего — коронация была молчаливо признана; остальное можно предоставить времени. Было очевидно, что, хотя чувство удовлетворения и не было абсолютно чистым, оно преобладало, когда он зашагал из комнаты с той же резкостью, с какой вошел в нее.

[Из «Журнала Фрейзера»]

ГАБРИЭЛЬ, ИЛИ СЕСТРЫ.

Those who weep not here, shall weep eternally hereafter.

Ecclesiæ Græcæ Monumenta.

Тусклые голоса преследуют меня из прошлого — ведь сон жизни досмотрен и теперь может быть открыт; сновидец бредет по Тропе Погребения, ведущей к поросшим зеленой травой холмикам, откуда тлеющие руки словно указывают вверх и говорят: «Взгляни в последний раз на синее небо и приходи отдохнуть с нами».

Мне не припомнить счастливого детства; ведь я начала размышлять так рано, что боль и мысль сплелись воедино. У меня были отец и сестра, на два года старше меня; наш дом представлял собой небольшой коттедж, окруженный цветником на окраине города, где отчетливо слышался перезвон церковных колоколов. Все это — милые, романтические ассоциации, но «садовые цветы», «серебристые перезвоны» и «детский дом» — это слова, которые не находят отклика в моем сердце, ибо действительность была суровой, а фантазия не ткала никаких сказочных полотен, чтобы прикрыть суровую правду.

Моя мать умерла при родах; отец был худым, бледным человеком, чья голова и горло всегда были укутаны фланелью, и он передвигался медленно, опираясь на трость. Он никогда не завтракал с нами — нас держали на кухне, чтобы экономить топливо, — но спускался поздно до полудня, а когда стояла теплая и солнечная погода, совершал неспешную прогулку в поле, неизменно в противоположную от города сторону. Мы обедали поздно, и для отца всегда находились лакомства; после обеда он подолгу сидел за вином, куря сигары и читая газеты, пока не наступало время ложиться спать. Он почти не обращал внимания на Габриэль или на меня, если не считать приказов соблюдать тишину или сбегать за тем, что ему требовалось. В коттедже было две гостиные, по одной с каждой стороны от двери; мебель в них была скудной и убогой, а в гостиной по левую руку никогда не топили печь, поскольку отец вечно занимал другую. Зимой Габриэль и мне было страшно холодно в этой левой комнате, ведь нас часто загоняли туда развлекаться; наша единственная служанка — старая ирландка, которую отец держал исключительно ради ее кулинарных талантов, — никогда не пускала нас, бедных дрожащих девочек, на кухню, когда стряпала, потому что, как говаривала Нелли,

— Если меня донимать или расстраивать, я, чего доброго, испорчу обед, и тогда спаси нас Матерь Божия от рычания хозяина.

Никто к нам не заглядывал — мы казались совершенно заброшенными, а само наше существование — никому не известным. Дом был насквозь пропитан табачным дымом, а сад, где мы играли, представлял собой заросший сорняками дикий участок, среди которого летом распускались розы, и мы с Габриэль ждали их появления с восторгом: те летние розы на огромных спутанных кустах казались нам куда прекраснее, чем другим, более удачливым детям — мы срывали и берегли каждый упавший лепесток, и не было аромата слаще!

Теперь можно было бы вполне предположить, что по неведению наши впечатления не были тяжелыми; но с того самого времени, как я впервые начала замечать и понимать, я стала горько ощущать наше положение, и Габриэль чувствовала это гораздо острее меня. Мы знали, что мы — полуголодные, полураздетые, заброшенные, нелюбимые создания, а наш родитель — олицетворение Эгоизма. Мы видели других детей, красиво одетых, проходивших мимо с матерями или нянями или семенивших в школу, здоровых и счастливых; и наши сердца тосковали по тому, чтобы быть такими же, тосковали по материнскому поцелую! Габриэль по привычке была молчалива и горда, хотя порой и вспыльчива, когда мы играли вместе; но вспышка быстро проходила, и она тотчас снова обнимала меня. Глядя на нее, я рано научилась ненавидеть все безобразное — ее красота ослепляла ребенка: она была до крайности ослепительно белой, без единой румянки, с каскадами золотых волос до пояса и большими мягкими голубыми глазами, которые всегда заставляли меня думать о небе и ангелах; ибо, спасибо Его милости, я знала о них, еще будучи ребенком.

Разумеется, мы не были знакомы с историей нашего отца в том виде, в каком услышали ее позже. Он происходил из обедневшего, но знатного рода и — увы, это избитая история — разорил свое состояние и разбил сердце жены игрой. Хуже того, он был безнадежно опозорен и потерян для общества, будучи пойман на мошенничестве; сломленный во всех смыслах, существуя лишь на скромную ренту, он жил — таким я его помню — избалованным, ведущим роскошную жизнь и совершенно забывшим обо всем на свете, кроме себя самого. И о, дай Бог, чтобы не нашлось никого — бедного или богатого, высокого или низкого, — кто мог бы повторить священное слово «отец» так, как это делаю я, без малейшего трепета нежности, без тончайшей паутинки любви или уважения, обвивающей память и скрепляющей с ней родительское благословение.

Нелли последовала за нашей покойной матерью с ее родного острова, ибо сама она тоже была ирландкой, и привязалась к нашему отцу, потакая его привычкам и вкусам во многом, как я полагаю, ради нас самих и чтобы держаться поближе к нам. Она была грубоватой женщиной и, в отличие от своего народа в целом, выказывала мало внешних проявлений привязанности. Вечером, закончив работу, она порой учила нас алфавиту и чтению слов из трех букв; остальное мы постигали сами, обучая друг друга, и со временем научились читать. То же было и с письмом: Нелли указала на основы, а Габриэль, одаренная магической силой быстрого восприятия, стремительно усвоила уроки и для себя, и для меня. Единственными книгами в доме были поваренная книга; букварь, который Нелли одолжила; огромная, толстая «История Англии», служившая ей обычной скамеечкой для ног; и древняя, столь же огромная Библия, полная причудливых картинок. О, если бы эта благословенная книга была переплетена сейчас в золото и усыпана бриллиантами! В моей жизни началась новая эпоха. Я уже умела думать, теперь я понимала; и божественный свет озарил мою душу, когда Нелли, скромное орудие благодати, простыми словами объяснила все, чего не хватало: ведь наша вера очень проста, несмотря на невыразимую славу Иисуса и искупления. Я грезила по ночам об Иисусе, об ангелах и о пастухах, стерегущих свои стада «все сидя на земле»; и бывало, я спрашивала Нелли, не считает ли она, что ангел должен быть точь-в-точь как Габриэль, непременно со сверкающими крыльями? Но Нелли отвечала, что мисс Габриэль слишком горда для ангела и вряд ли им станет, если только не полюбит Библию сильнее; и было слишком правдой то, что моя дорогая сестра не испытывала к святым вещам той любви, что была присуща мне тогда. Ей нравилось читать о королеве Бесс и о лихом короле Хэлле; но когда мы добирались до церкви и слышали пение, ее чувства намного превосходили мои, и она громко рыдала. Наконец Габриэль, которая много дней размышляла молча, доверила мне свое решение попросить отца определить нас в школу.

— Почему бы мне не попросить его, Руфь? — сказала она. — Удивительно, как это мы раньше не додумались — только он вечно хворает, курит или пьет.

Я заметила, как ее прекрасная губа скривилась, когда она произнесла это с презрительным видом, и подумала, что Иисус учил не так; но побоялась заговорить — поэтому я заплакала, опустилась на колени в одиночестве и стала молиться за свою сестру.

Габриэль все же обратилась к нему, и отец отложил газету, вытащил сигару изо рта и уставился на говорившую с тупым изумлением, но я видела, как его взгляд становился все более серьезным и внимательным, когда он произнес:

— Ишь ты, девочка, а сколько же тебе лет?

— В прошлом месяце исполнилось тринадцать, — ответила Габриэль.

— Ну, для своих лет ты чертовски высокая девица, должно признать; и читать тебя научила Нелли, не так ли?

— Да, научила, — последовал спокойный ответ, — но мы хотим узнать нечто большее.

— Тогда ступаите в какую-нибудь благотворительную школу, мисс, ибо у меня нет денег платить за подобную чепуху; читать, писать и шить вы умеете, чего же вам еще? Подвинь-ка кларет поближе, дай мне сигары и убирайтесь обе, раскалывается у меня голова.

Я должна прикрыть вуалью гнев Габриэль, когда мы остались одни.

— Я скорблю не только о себе, — воскликнула она, когда ее рыдания утихли, — но ты, бедная, маленькая, хрупкая девочка, со своей хромотой, что с тобой будет в большом мире, если ты останешься одна? Ты не можешь быть служанкой, и что нам делать без образования? Ведь Нелли сказала мне, что отцовский доход умирает вместе с ним.

Ее слова были бессвязными; а когда я попыталась утешить ее уверениями, что благословенный Спаситель заботится о сиротах, она отвернулась и ушла. Так закончилось первое и последнее обращение к нашему родителю.

Когда я вспоминаю жизненный путь Габриэль с того периода до ее шестнадцатилетия, я не перестаю удивляться ранней зрелости ее интеллекта и силе ума, которыми она была наделена. У нас не было денег на книги, не было средств купить даже самые обычные предметы одежды, из-за чего нам слишком часто было стыдно показываться в церкви. Но внезапно Габриэль словно превратилась в женщину, а я — в ее доверчивого ребенка. Она была молчалива и холодна; но не угрюма и не холодна со мной, хотя ее рот сжался так, будто от горьких мыслей, и больше уже не терял этого выражения, кроме тех мгновений, когда она улыбалась. О, эта солнечная улыбка сияющей красоты! Я вижу ее сейчас — я вижу ее сейчас! Я пыталась ласками и нежностями склонить ее к чтению Священной Книги, но Габриэль говорила, что мы — изгои и брошены Богом. Когда я слышала это, мои бледные щеки горели от возмущения, и я восклицала: «Грешно так говорить!»; но Габриэль не сердилась, лишь слезы стояли в ее глазах, когда она устремляла их на меня, шепча:

— Бедная моя хромоножка, милая, кроткая, любящая сестренка — ангелы, что нашептывают тебе эти добрые вести, обходят меня стороной. Я не слышу их, Руфь.

— Сестра, сестричка, они говорят, а ты не хочешь слушать: неужели ты думаешь, что глупенькая, хромая Руфь удостоилась большей милости, чем умная, красивая, благородная Габриэль?

Тогда со вспышкой страстной любви она заключала меня в объятия и долго, горько плакала. Я знала, что не могу проникнуть в глубину ее чувств, но понимала ее гордую осанку и презрительные взгляды: соседи смотрели на нас с жалостью, и Габриэль корчилась от этого; ребенок ребенком, но в ее одиноком величии манеры было нечто устрашающее и величественное. Ее самоотверженную, неизменную преданность ко мне — вечно хворавшей и чахнувшей — я вознаграждала любовью, которая, уверена, совершенно не похожа на ту, что испытывают друг к другу сестры, находящиеся в счастливых условиях: Габриэль была мне одновременно матерью, сестрой, другом, нянькой и товарищем по играм. Она и яркие молодые розы в нашем заброшенном саду были единственными двумя прекрасными творениями, которые я видела в жизни. Счастье для меня в моей детской наивности, что я не ведала крушения разума — расточения блестящих способностей из-за отсутствия образования, жертвой которого стала Габриэль; но она знала это, предавалась тяжелым думам, и ядовитый гной ненависти и презрения изменил ее невинную, ласковую натуру по отношению ко всему живому — за исключением ее собственной и единственной сестры.

Нам никогда не надоедало слушать рассказы Нелли о былом величии наших предков по материнской линии, перемежающиеся дикими легендами о рыцарской любви и доблестной отваге. Она рассказывала нам и о нашем древнем роде со стороны отца, и о том, что мы — правнуки графа, имеющего право носить перевязь. Бледные щеки Габриэль не алели — глаза ее были опущены; но я знала, как страдает эта гордая, прекрасная девушка. Я тоже, как ни скромна была моя роль, чувствовала, кто мы такие и какими должны были быть, и кровь де Курси и О'Брайенов приливала к моим пульсирующим вискам.

Габриэль была леди — леди в каждом поступке, слове и взгляде; бедно и скудно одетая, она несла в своей высокой грациозной фигуре безошибочную печать наследственной породы, которую не могли искоренить ни нищета, ни пренебрежение. Причиной всеобщего внимания была не одна лишь ее чрезвычайная прелесть, но утонченность и изящество, которых не способно дать никакое воспитание — это была печать самой Природы на одном из ее самых безупречных и изысканных творений. Однажды вечером, когда мы слушали рассказы Нелли у кухонного очага, мое воображение захватила внезапная новая мысль, и я не знала покоя, пока не поделилась ею с Габриэль. Заключалась она в том, что та могла бы выйти замуж за какого-нибудь великого богача и тем самым избавить нас от нужды и лишений; ведь мой дом, разумеется, всегда остался бы с ней!

Габриэль серьезно посмотрела на мое поднятое вверх лицо, пока я стояла перед ней на коленях и доверяла ей этот «новый план».

— Руфь, — сказала она, — ты мудрый и необычный ребенок, и ты заслуживаешь доверия. Я намерена стать женой богача, если представится такая возможность; а вот как это осуществить, тебе, пожалуй, подскажет твоя хорошая книга.

— О, дорогая, — воскликнула я, — не улыбайся так презрительно, когда говоришь об этой благословенной, милой книге; она утешила бы и направила тебя, поверь, непременно утешила бы, если бы ты только открыла и прочла ее страницы.

— Ну-ну, пасторка Руфь, — смеясь, воскликнула она, — хватит. Когда богач спустится с небес, чтобы сделать меня своей невестой, обещаю тебе, у меня будет книга в золотом переплете, точно такая же; а ты получишь образование, моя дорогая Руфь, подобающее дочерям рода де Курси, и забудешь, что у нас нет ни отца, ни матери.

— Забыть нашего отца? — сказала я. — Никогда, никогда!

Габриэль была страшно потрясена и взволнована: будучи ребенком едва ли не по одним лишь годам, несправедливость и скорбь привили ей чувства зрелого человека, и все же в житейских делах она оставалась наивным ребенком, что вскоре и подтвердили события.

Мы бывало выходили побродить на соседние луга, и наши странствования, несомненно, простирались бы далеко и широко, если бы моя хромота не препятствовала долгим пешим прогулкам, а Габриэль и в мыслях не держала бросить меня. Так что мы довольствовались тем, что слонялись у сияющего ручья, изгибающегося среди богатых пастбищ неподалеку от нашего дома; этот ручей посещали лишь те удачливые рыболовы, которые получали у хозяйки имения разрешение удить в нем рыбу, причем разрешение это раздавалось не щедро, а потому наше излюбленное место обычно было уединенным. Но вскоре после того, как Габриэль исполнилось шестнадцать лет, мы заметили болезненного юношу, который терпеливо предавался своему тихому занятию часами напролет и ни разу не оглянулся, когда мы проходили мимо него туда и обратно. Какая-то ничтожная «случайность» (как это принято называть) привела к тому, что он поблагодарил Габриэль за помощь в распутывании лески, зацепившейся за свисающие над водой ветки ивы; та же «случайность» заставила его разглядеть свою прекрасную помощницу, и я заметила, как он вздрогнул от удивления и восхищения. Нам показалось, что он выглядит глуповатым юнцом, одетым по-джентльменски и ведущим себя соответственно; и с тех пор его уже не было ни разу, чтобы он отсутствовал на лугах, когда там находились мы. Он всегда кланялся и часто обращался к нам с какими-нибудь мимолетными словами, но робко и почтительно, ибо Габриэль была девушкой, способной внушить и преклонение, и уважение. Она жалела одинокого бледного юношу, которому так нравилось находить собеседников и который проявлял столь необычное терпение и упорство, ведь, насколько мы видели, он так ничего и не поймал. Через болтливую служанку Нелли, работавшую горничной в главном постоялом дворе, мы выяснили, что наше новое знакомство объясняется тем, что он остановился там ради поправления здоровья и рыбной ловли; что зовут его Эрминстаун, и он — единственный сын богатого мистера Эрминстауна, банкира из Т——. У болтливой знакомой Нелли жила сестра в Эрминстаун-Холле, так что сомнений в достоверности сведений не оставалось — как в отношении личности мистера Томаса Эрминстауна, так и в отношении баснословного богатства, которым, как говорили, владел его отец. Информатор добавила, что бедный мистер Томас, возможно, чуточку с придурью, но является кумиром своего родителя; и что он швыряет «деньги направо и налево», будучи «щедрым, широким и добрым молодым джентльменом».

Услышав это, я заметила в поведении Габриэль большую перемену по отношению к ее поклоннику — ибо его следовало называть именно так, поскольку восхищение так и сквозило в каждом ее слове и взгляде; мало-помалу Габриэль стала выходить на прогулки одна — некому было расспрашивать ее или делать ей выговоры; и ровно через шесть недель со дня первой встречи мистера Томаса Эрминстауна с ней она стала его женой. Да, как бы ошеломляюще это ни выглядело, тогда все казалось очень естественным и простым в исполнении; ранним ярким летним утром Габриэль разбудила меня и велела немедленно встать, так как хотела доверить мне нечто крайне важное, что должно было произойти через несколько часов. Бледная, но собранная, она принялась облачать себя и меня в простые белые платья и соломенные шляпки; новые и совершенно белые, притом абсолютно скромные и недорогие, хотя куда лучше тех нарядов, к ношению которых мы привыкли. Габриэль достала их из коробки, которая, должно быть, прибыла, пока я спала; и когда наш туалет завершился, мысленно я сравнила ее с теми юными девами, которых видела в церкви, когда толпы прекрасных созданий собирались для конфирмации. Она выглядела вовсе не как невеста — не было ни румянца, ни дрожи; но царило спокойное самообладание и твердость намерений, которые внушали мне благоговение.

— Моя мудрая сестренка Руфь, — сказала она, — сегодня утром я выхожу замуж за мистера Томаса Эрминстауна в церкви ——. Ты моя подружка невесты, а выдает меня церковный сторож. Больше я сюда не вернусь, ибо в Ярроу-Вуд нас ждет запряженная четверкой лошадей карета, чтобы увезти нас сразу после венчания. Ты вернешься домой, дорогая, и снимешь подвенечный наряд, чтобы предстать перед ним; а поскольку я нечасто обедаю с ним, и он никогда не спрашивает о мне, моего отсутствия не заметят. Так что молчи — язык Нелли привязан к нёбу, не бойся ее. Будь терпелива, любимая, пока не получишь от меня весточку: настают светлые дни, Руфь, и мы расстаемся ненадолго.

Тут она заплакала — о, так горько, что мне показалось, она умрет. Изумленная и трепещущая, я осмелилась спросить, любит ли она мистера Томаса Эрминстауна больше, чем меня, ибо в сердце затаилась ревность, а в четырнадцать лет я ничего не знала о любви.

— Любить его! — страстно воскликнула она, безумно сцепя руки; — я люблю на земле только тебя, моя Руфь, моя сестра. Он — глупец; и я выхожу за него замуж, чтобы спасти тебя и себя от унижения и нищеты. Он покупает меня своим богатством. Мне чуть больше шестнадцати, — она опустила свою прелестную головку, бедняжка, — но я стара в скорби; я ожесточена во грехе, ибо собираюсь совершить великий грех. Я даю обет любить там, где презираю; повиноваться, когда намереваюсь властвовать; и почитать, когда питаю к этому слабоумному юнцу глубочайшее презрение!

Уговоры и мольбы подождать были напрасны. Габриэль увела меня на луга, где поджидал наемный экипаж, который отвез нас в церковь. Я видела ее венчание; я расписалась в какой-то огромной книге; я чувствовала ее теплые слезы и объятия и знала, что мистер Томас Эрминстаун тоже поцеловал меня, когда они с Габриэль скрылись, а церковный сторож посадил меня одну в экипаж, который высадил меня на прежнем месте, на тихих лугах у сияющей воды. Я села на землю и плакала, пока не выбилась из сил. Неужели все это было сном? Габриэль действительно уехала? Моя сестра-ребенок вышла замуж? Стала богатой и знатной? Но я бережно сохранила ее слова, поспешила домой, надела свое старое темное платье, и Нелли не произнесла ни слова. Золото мистера Томаса Эрминстауна обеспечило ее молчание; а ей полагалось «ничего не знать», но пока приглядывать за мной.

Перед тем как отец отправился почивать в ту ночь, ему принесли письмо. Я никогда не узнавала его содержания, но оно было от Габриэль и мужа Габриэль. Я несколько дней не видела отца, и тогда он даже не взглянул на меня; и странно, как же странно — Габриэль исчезла, словно снежный сугроб, в тишине и тайне; и я в агонии воскликнула: «Бывало ли когда-нибудь на свете что-то подобное?»

Отец справился о положении молодого человека, с которым сбежала его дочь, а также о законности их брака; убедившись в этом к своему удовлетворению, он погрузился в прежнюю безнадежную лень и бездеятельность, прозябая жизнь в полудреме и считая, что совершил титанический труд, проведя необходимые расспросы.

Очень скоро после этого я получила свое первое письмо — вдвойне дорогое и интересное оттого, что оно было от Габриэль. Служанка из гостиницы принесла его под предлогом визита к Нелли, так что отец ничего не знал. Ах, это первое письмо! Разве забуду я, как омывала его слезами и покрывала поцелуями? Оно было коротким и гласило лишь, что пока они живут на съемной квартире, поскольку мистер Эрминстаун еще не простил сына: ни слова о ее счастье; ни слова о муже; но в заключение она писала, «что очень скоро надеется прислать за своей любимой Руфью — чтобы не расставаться никогда».

Я знаю, что мысли, явившиеся ко мне в голову, пока я читала и размышляла, нашептывал мне мой ангел-хранитель; ибо я молилась о том, чтобы меня вели, как овцу пастухом, будучи лишь простым, слабым ребенком. Я решила сделать две вещи — показать отцу письмо, полученное от Габриэль, ибо совесть громко шептала, что утаивать его нельзя; и никогда не покидать его, потому что может настать время, когда я понадоблюсь ему или когда он будет рад моему уходу. Помолившись и приняв эти решения, я почувствовала себя совершенно счастливой и написала Габриэль письмо, рассказав о них. Не знаю, заметил ли мой отец то, о чем я говорила, но он никак на это не отреагировал, ибо был полусонным и курил; поэтому я оставила письмо рядом с ним, как поступала и всегда впоследствии, ведь я часто получала весточки от любимой сестры; и о, как же трудно было сопротивляться ее мольбам приехать к ней — тому, что она решилась на столь смелый шаг ради меня не меньше, чем ради себя самой; и тому, что теперь у нее есть для меня уютный дом, а я отказывалась. Отказаться было тяжело; но Бог был со мной, иначе у меня никогда не хватило бы собственных сил на то, чтобы упорствовать в долге и «отречься от себя». Когда Габриэль обнаруживала бесплодность доводов и уговоров, она предавалась приступам тоски, которые едва не ломали меня; но когда «я была немощна, тогда сильна», и я прижимала к груди драгоценную Библию, говоря ей, что не смею оставить отца.

Затем посыпались подарки: книги и всякого рода прекрасные и полезные вещи, призванные сделать мою жизнь удобнее или способствовать моему развитию. Габриэль сообщила мне, что они обосновались в хорошеньком коттедже неподалеку от Холла и что мистер Эрминстаун простил сына. Мистер Эрминстаун был вдовцом и имел пятерых дочерей от первого брака — муж Габриэль приходился единственным ребенком от его второго союза; мисс Эрминстаун преуспевали в незамужнем блаженстве и были известны по всей округе как «гордые мисс Эрминстаун». Эти дамы отличались высоким ростом и тем, что некоторые люди называют «бравыми женщинами»; они носили высокие перья, яркие цвета и разъезжали туда-сюда в роскошных экипажах или отправлялись в церковь по воскресеньям в сопровождении лакея, шествовавшего следом за их торжественным и величественным приближением к дому молитвы и невшего богато украшенные гербами книги этих «жалких грешников».

Как же я тосковала услышать от Габриэль, что она счастлива и окружена заботой новых родственников; что она также в какой-то мере смирилась — пристыжена столь смелым шагом. Такая юная — такая прекрасная — такая решительная. Я трепетала, будучи девчонкой, при мыслях о том, что гнев Божий может пасть на ее дорогую голову и укротить ее мятежный дух.

Спустя полгода после отъезда Габриэль наш отец скончался после всего нескольких дней тяжелых мучений. Умирая, он взял меня за руку и пробормотал: «Хороший ребенок!» — и эти драгоценные слова легли благословением на мою душу; и я знаю, что он внимал молитвам, которые Бог вложил мне в сердце вознести за его отлетающий дух. Я оплакивала умершего, потому что он был моим отцом, а я — его ребенком...

Нелли сопровождала меня в дом моей сестры; и когда я снова обняла Габриэль, моим взорам словно открылась страна фей. Каким же уютным оказался этот дом! — коттедж ненамного больше того, что я оставила, но какой же другой! Изысканность и комфорт сочетались в нем; а когда я увидела редкие экзотические растения в со вкусом устроенной оранжерее, то вспомнила розы в нашей дикой заросли. Ах, сомневаюсь, что мы когда-либо ценили цветы так же, как те драгоценные бутоны в росе. «Вуд Энд Коттедж» стоял на вершине холма, открывая взору прекрасный вид на тихие лесистые места; рядом находился старый дом священника, где жил неженатый викарий, «бедный и благочестивый», а из скопления деревьев выглядывала церковная колокольня. Перезвон мягких колоколов в этой обветшалой башне казался мне неземной музыкой: мое сердце замирало, когда я слышала их необычный, меланхоличный звон. Внутри церкви находились прекрасные памятники, и в ней красовалось великолепное расписное окно, на которое лучи солнца всегда бросали последние отблески во время вечерней летней службы.

Мой шурин, мистер Томас Эрминстаун, стал бледнее и тоньше с нашей последней встречи, и его внешний вид испугал и встревожил меня. Его любовь к Габриэль граничила с идолопоклонством; и ради нее он любил и лелеял меня. Сама же она держалась холоднее и надменнее прежнего, пассивно принимая всю беззаветную нежность, расточаемую мужем: это меня горько огорчало; ибо, хотя он несомненно был простаком, в нем жила искренняя правдивость и доброта, которые удивительным образом располагали к себе. Он мог часами говорить со мной о Габриэль с нарастающим восторгом; мы оба дивились ее превосходящей все мерки красоте, чей облик с каждой неделей становился все более ангельским и чистым.

Лишь мне одной доставались все ласки сестры; вся накопившаяся любовь страстной натуры находила выход в моих объятиях, обвивавших ее с дивной восторженной нежностью; именно поэтому ее изъяны причиняли мне такую боль — ведь я не могла их не видеть; и я одна во всем мире знала ее благородную природу — знала, «кем она могла бы стать». Я сказала ей, что ожидала увидеть ее жизнерадостной, раз уж у нее появился собственный счастливый дом.

— Счастливой! Жизнерадостной! — грустно воскликнула она. — Детство вроде моего отбрасывает темные тени на все будущее, Руфь.

— О, не говори так, любимая, — ответила я, — разве у тебя нет хорошего мужа, разве твое заблуждение не прощено милосердно? Разве ты не окружена благами?

— И зависима, — с горечью ответила она.

— Но зависима от мужа, как, по словам Библии, должна зависеть каждая женщина.

— А мой муж всецело зависит от своего отца, Руфь; у него нет ни способностей, ни здоровья, чтобы прокормить себя самому, и от отца зависит наш хлеб. Я лишь сменила одно рабство на другое; и вся моя надежда теперь сосредоточена на тебе, дорогая, — дать тебе образование, сделать тебя независимой от этого холодного, жестокого мира.

— Послушай, Габриэль, — сказала я, — тебе ведь еще нет и семнадцати — разве уже поздно учиться и тебе самой?

— Слишком поздно, слишком поздно, — скорбно ответила Габриэль. — Послушай, мудрая Руфь, скоро я стану матерью; и своему ребенку, если он уцелеет, и тебе я посвящаю себя. Ты видела мисс Эрминстаун — ты видела вульгарность, наглость и нелепые претензии; они попрекали меня моим невежеством, и теперь я не стану меняться. Кровь де Курси и О'Брайенов сделала меня леди, и все богатства Индии не сделают этого с ними. Нет, Руфь, я останусь невежественной, и все же буду возвышаться над ними, подобно облакам высоко над тусклой землей, в своем врожденном превосходстве и силе ума!

— О, моя сестра, — робко уговаривала я ее, — нехорошо высокого мнения быть о себе — Библия учит не так.

— Руфь! Руфь! — нетерпеливо воскликнула она. — Дело вовсе не в том, что я высокого мнения о себе, как ты отлично знаешь; ты прекрасно знаешь, с каким терзанием я оплакивала нашу нужду; я презираю претензии и возвышаюсь над ними; а талант, ученость, добродетель и благородство я почитаю и готова им поклоняться!

— Но, любимая, — настаивала я, — люди могут быть очень добрыми и хорошими, не будучи при этом великими умниками.

— Женщины семейства Эрминстаун не добры и не хороши, — надменно ответила она: — мужчины семейства Эрминстаун — глупцы! Руфь, я сменила одно рабство на другое, и грехи отца падают на ни в чем не повинного ребенка. Я сменила голод, холод и унижение на ненавистную зависимость от вульгарных и презренных людей. Горе мне, горе мне! Если я смогу лишь спасти тебя, сестра моя, и сделать независимой, я стерплю свою участь.

Мое обучение началось, и меня называли «мудрым ребенком»: все были добры к бедной хромоножке, даже «гордые мисс Эрминстаун», которые бросали завистливые и презрительные взгляды на мою прекрасную сестру, на что она отвечала невыразимым презрением — молчаливым, но верным. О, как я молила Габриэль попытаться завоевать их любовь; почитать Библию и найти там слова о том, что «кроткий ответ отвращает гнев»; но Габриэль была горда, как Люцифер, и ей не нравилось читать о смирении и кротости. Я нашла ревностного друга и наставника в лице мистера Дейкра, «бедного, благочестивого викария»; он был университетским другом моего шурина и на несколько лет старше его. Я была уверена, что мистер Дейкр считал жизнь мистера Томаса весьма ненадежной — судя по тому, как он говорил с ним на религиозные темы и какое беспокойство проявлял о его духовном благополучии. Мистер Дейкр тоже имел обыкновение называть меня своей «мудрой маленькой подругой»; и мы часто беседовали об отрывках из книги, которую я любила больше всего. Что думала о нем я? Ну, порой про себя я сравнивала его с апостолом — например, с апостолом Павлом: искренним, ученым и вдохновенным; но тогда апостол Павел представал в моих мечтах преподобным мужем с бородой и в струящихся одеждах, в то время как мистер Дейкр был молодым, красивым и исключительно аккуратным в своем церковном облачении и в общем виде. У мистера Дейкра были серьезные темные глаза — в моем представлении они казались торжественными, но при этом обладали самой милой на свете улыбкой: и одна из мисс Эрминстаун, судя по всему, разделяла это мнение; однако люди говорили, что благочестивый молодой священник дал обет безбрачия.

Был в Эрминстаун-Холле и другой частый гость, который нередко захаживал в «Вуд Энд Коттедж»; и им оказался не кто иной, как лорд Трехерн, проживавший в Трехерн-Эбби с княжеской роскошью и недавно овдовевший. Этот нобиль перешагнул шестидесятилетний рубеж, был статен, холоден и сдержан в манерах, и редко смягчался улыбкой — разве что созерцая женскую красоту, горячим поклонником которой он, по правде говоря, являлся. Покойная леди Трехерн не подарила супругу детей; и это разочарование тяжело переживалось лордом Трехерном, страстно желавшим наследника для продолжения своего древнего титула и огромных владений. Ходили слухи, что старшая из мисс Эрминстаун может стать той избранной дамой, на которую падет второй выбор его милости: она все еще оставалась красивой женщиной и такой же холодной и надменной, как сам лорд Трехерн; однако, несмотря на ее улыбки и поощрения, пожилой кавалер в поисках невесты так и не сделал предложения. Напротив, он выказывал немалый интерес к ухудшающемуся здоровью мистера Томаса Эрминстауна; он приходился бедному молодому джентльмену крестным отцом, и казалось вполне вероятным, что в случае бездетной кончины его милости крестник мог бы унаследовать завидное состояние. Из Эбби в изобилии доставлялись редкие фрукты и цветы, а лорд проявлял большой интерес к моим успехам, в то время как Габриэль обращалась с ним гораздо свободнее, чем с кем-либо еще, и казалась довольной и польщенной его отеческим вниманием.

Наконец настало время, когда Габриэль стала матерью столь прелестного младенца, какого только видел этот мир скорби; и было прекрасным и трогательным зрелищем созерцать юную матерь, ласкающую свою крошечную дочку. Я часто удивлялась, почему я не испытывала уколов ревности, ибо прекрасная незнакомка не просто разделила любовь сестры ко мне — она завладела ею почти целиком; и было нечто пугающее и возвышенное в чрезмерном идолопоклонстве Габриэль по отношению к ее сладкому малютке. Собственное «я» было принесено в жертву всецело; и когда вечерами она склонялась над детской кроваткой, наблюдая за его счастливым, безмятежным сном, трудно было решить, кто из двоих красивее. На лицах обоих лежа печать покоя — лицо же Габриэль было пропитано неземным покоем материнской любви.

Менее чем через двенадцать месяцев после рождения тот бедный малыш остался без отца. Я предвидела и предчувствовала это бедствие; и Габриэль повела себя, как я и полагала, без лицемерия, но с истовой благопристойностью. За этим торжественным событием последовали печальные сцены: мисс Эрминстаун пожелали забрать у Габриэль ребенка, чтобы воспитывать его в Холле. Мистер Эрминстаун настаивал на ее согласии и рекомендовал моей сестре поискать для меня «место», поскольку «ему и так приходится содержать столь дорогостоящий штат; а теперь, когда бедный Томас ушел, в том, чтобы «Вуд Энд Коттедж» оставался на его балансе, поистине нет никакой необходимости. Габриэль должна найти кров в каком-нибудь фермерском доме».

Все это разрешилось за несколько месяцев, одно за другим; и молодая вдова, которую вечно ненавидели как жену, теперь вызывала у семьи покойного мужа скупость на оплату ее ежедневного пропитания. «Отдать своего ребенка?» Габриэль лишь рассмеялась, когда они завели об этом речь; но ее смех до сих пор звенит у меня в ушах — хоть он и был так же мягок и музыкален, как старые церковные колокола.

Мы покинули «Вуд Энд Коттедж» и нашли приют на уединенной ферме, как и предлагал мистер Эрминстаун; но мы были вместе: и нашлось немало тех, кто клеймил «позором» богатого банкира за то, что он так отринул невестку и внучку. Питание нам выделялось самое скудное; а мисс Эрминстаун перестали замечать Габриэль после ее отказа расстаться с ребенком. «Она не способна, — разносили они по всей округе слухи, — воспитывать дочку их бедного брата. Она невежественна, необразованна и нелюдима, к тому же черна неблагодарностью за оказанную щедрость; у нее холодное сердце и отталкивающие манеры, которые заставили их сочувствие к ней замерзнуть». Они считали себя обиженными в Эрминстаун-Холле, и пять мисс Эрминстаун рассматривали Габриэль и ее бедную малышку не иначе как самозванмок, грабящих деньги их отца.

Права была Габриэль, говоря: «Я сменила одно рабство на другое!» — но больше я не слышала от нее этих слов. Она молчала даже со мной. Ни один ропот не слетал с ее губ; и что она чувствовала или претерпевала, я не знала. Маленькая Элла была бледным цветком, как и ее мать; но столь же похожим на родительскую розу, как распускающийся бутон.

«Что же мне делать?» — постоянно повторяла я про себя. «Я не должна становиться дополнительным бременем для мистера Эрминстауна. Я уже извлекла пользу из брака моей сестры с его сыном, с благодарностью получив образование в различных областях знаний, неужели я не способна сделать что-то сама?» Каким именно должно быть это «что-то», я определить не могла. Моя хромота препятствовала активной работе, а для роли «компаньонки» я была слишком юна. Я доверила свои мысли и желания мистеру Дейкру, который часто навещал нас, изливая бальзам и утешение скорбящим. Габриэль внимала его словам так, как никогда не внимала моим; и он умел пожурить, предостеречь, увещевать или приободрить, когда казалось, что всякая человеческая надежда покидает нас. Ибо где искать укрытия, если мистеру Эрминстауну вздумается урезать наше пособие, вынуждая Габриэль бросить ребенка на произвол голодной смерти? Поистине верю, что, не будь этого драгоценного малютки, она предпочла бы побираться и позволила бы мне делать то же самое, чем зависеть от выдаваемой с бору по сосенке щедрости мистера Эрминстауна.

В течение двенадцати месяцев, последовавших за кончиной ее мужа, Габриэль пребывала в состоянии «великого штиля» — безмятежности, напоминающей поведение лунатика. Я ожидала отчаяния и бурных страстей, когда ее гордый дух втоптали в грязь; но нет, как я уже говорила, она была странно тиха — странно молчалива. О смирении речь не шла — это совсем другое; и за исключением тех случаев, когда сестра прислушивалась к мистеру Дейкру, она никогда не раскрывала Библию и не позволяла мне читать ее ей; но его глубокий, полный, богатый голос, невыразимо трогательный и мягкий во всех переливах, неизменно завоевывал ее безраздельное, прикованное внимание. Она посещала церковь, где он служил; и хотя у Эрминстаунов имелась там роскошно украшенная скамья, молодая вдова направлялась вовсе не туда — она садилась среди бедняков в проходе, под величественным памятником семейства Трехерн, где струящиеся сквозь расписное окно лучи славного заката падали прямо на ее пышные золотые волосы и опущенные глаза.

В этом было не смирение, а гордость; и Габриэль обманывала себя, когда со свойственной ей тихой грацией скользнула на свое скромное место, отвергнув предложенное лордом Трехерном любезное гостеприимство, в то время как он вежливо стоял у открытой двери церковной скажи, кланяясь прекрасной создании, словно она была королевой. Пять мисс Эрминстун преклонили колени на бархатных подушках, облаченные в перья и изысканные наряды, сильные своим богатством и мирскими преимуществами; но моя бледная сестра в грубо сшитом траурном платье, сидевшая на скамье и стоявшая на коленях на камне, могла сойти за царственную особу, а они — за ее простолюдинок-служанок.

Злобные взгляды бросали они на Габриэль то и дело, когда лорд Трехерн столь демонстративно выказывал ей свое уважение; и в сердце Габриэль таилось столько же гордости и надменности, сколько и в их сердцах. Бедняжка! Она справедливо говорила, что «ранние тени омрачили ее душу», и что же осталось у нее, кроме гордости? Ни йоты женской мелочности не было в моей сестре — благородной, великодушной, самоотверженной, преданной там, где она любила; ее мягкость была отравлена, и она не искала того источника живой воды, который один способен очистить такую горечь. Обладая мягкими манерами, чистым сердцем и нежным нравом, Габриэль принесла себе немало страдания собственной гордыней. Лорд Трехерн никогда не приходил лично в наш скромный дом — он лишь единожды нанес визит вежливости Габриэль после ее вдовства; но самые редкие экзотические цветы продолжали украшать нашу бедную комнату, постоянно доставляемые из аббатства Трехерн и присылаемые с карточкой его милости через доверенного слугу. Теперь он постоянно бывал в церкви, и люди замечали, «как благочестив стал в последнее время мой лорд». Я была тогда слишком молода и неопытна, чтобы понять или оценить эту деликатность и приличия со стороны лорда Трехерна. Но мистер Дакр понимал это; и он не стал бы вторгаться в нашу частную жизнь иначе как в своем пастырском качестве и с целью помогать мне в учебе, которую я старалась продолжать. Вокруг мистера Дакра витал «ореол святости», который эффективно исключал любую фамильярность или легкомысленный разговор в любом обществе, где бы он ни находился. Он задавал тон этому обществу, и веселые, дерзкие мисс Эрминстун становились сдержанными в его присутствии; в то время как лорд Трехерн с отменным вкусом выказывал не только внешнее уважение, подобающее священному и высоком сану мистера Дакра, но и то почтение, которого заслуживали его личные качества.

Я часто с удивлением вспоминала то время, последовавшее сразу за кончиной моего зятя, нашу безмятежность — нет, почти удовлетворенность и счастье; несмотря на боль и унижение, которые, как я знала, Габриэль должна была перенести, ее улыбка всегда оставалась прекрасной и милой и озаряла наш бедный дом небесным солнцем.

Наш ребенок был, пожалуй, одинаково дорог нам обеим — у него было две матери, говорила Габриэль; а благодаря заботам о маленьком сокровищу, изучению уроков и визитам мистера Дакра время летело быстро.

При появлении каждого нового знака внимания со стороны лорда Трехерна я замечала на лице сестры неуловимое выражение; оно сочетало в себе торжество и боль, и она неизменно бросалась к своему ребенку, судорожно прижимая его к груди и шепча странные слова. На выразительном, серьезном лице мистера Дакра я также замечал проходящие тени, когда Габриэль восхищенно любовалась великолепными экзотическими цветами. Почему так происходило, я никак не могла решить удовлетворительным образом, ведь мистер Дакр, столь добрый и великодушный, должен был одобрять бескорыстную деликатность, проявленную лордом Трехерном в его дарах сироте и вдове. Но бескорыстие знаков внимания моего лорда оказалось мифом, от которого я вскоре отказалась: ибо через двенадцать месяцев после кончины мистера Томаса Эрминстуна Габриэль принесли письмо из аббатства Трехерн, запечатанное гербом Трехернов и подписанное нынешним представителем этого благородного рода. Мы сидели у камина, занятые домашним рукоделием, и я видела, как у Габриэль дрожали руки, когда она распечатывала его, в то время как то странное, дикое выражение торжества и боли не раз пробегало по ее лицу во время чтения послания. Она молча протянула его мне, и с изумлением я прочла его содержимое — подобная мысль никогда раньше не приходила в мою простую голову. Лорд Трехерн предлагал Габриэль свою руку и сердце, давая понять, что если она благосклонно склонит слух к его ухаживаниям, ее дочь ждет блестящее будущее — на нее и на ее прекрасную мать будут оформлены самые щедрые дарственные. Я громко рассмеялась, читая рапсодии его милости, подобающие молодому поклоннику, и сказала, возвращая послание Габриэль: «Какая жалость, дорогая, что мы не можем заполучить столь благородного отца для нашей маленькой Эллы!» Сама мысль о том, что Габриэль может выйти замуж за человека почти семидесяти лет, ни на мгновение не приходила мне в голову. Поэтому мое изумление было безграничным, когда она серьезно ответила:

«Почему лорд Трехерн не может быть отцом моему ребенку, Руфь?»

«Потому что, дорогая, ты не можешь выйти за него замуж — он такой старый».

«Но я намерена выйти за него замуж, Руфь: неужели ты сомневалась? Могла ли я продолжать жить так, как жила, не будь у меня пророческой надежды, подкрепляющей меня? Думаешь ли ты, что если бы лорд Трехерн был вдвое старше, я бы отказалась от титула, богатства и власти? О, Руфь, будь я одна, все могло бы быть иначе». Она говорила тоном подавленной боли и страстного сожаления. «Но посмотри на нее» — указывая на спящего херувима, — «ради нее я готова принести себя в жертву на любом алтаре. Ее судьба будет светлее судьбы ее матери, если у этой матери есть сила спасти и благословить! Она не должна быть обречена на нищету или зависимость. Нет-нет! Я дарую ей отца, который сможет возродить в ней былое величие нашего рода, ибо моя Элла — потомок рыцарственных О'Брайенов и благородных де Курси».

«И Эрминстунов из Эрминстун-Холла», — мягко подсказала я, так как Габриэль была сильно возбуждена.

«Не упоминай их, Руфь; не упоминай, если любишь меня. Чего бы я ни сделала, чтобы изменить их ненавистное имя?»

Увы! — думала я, — ты обманываешь себя, моя бедная сестра, воображая эту жертву на алтаре; дело здесь не только в ради твоего ребенка, хотя тебе так кажется. Но Бланш Эрминстун будет разочарована, месть — достигнута, а гордость — сполна удовлетворена, и поистине «сердце обманчиво более всего».

Мистер Дакр вошел в комнату, когда Габриэль умолкла, так как мы не услышали его тихого стука, и он появился без предупреждения. При виде молодого пастора моя сестра вспыхнула до самых корней волос, и ее руки задрожали в безуспешной попытке сложить письмо лорда Трехерна, которое она в конце концов нетерпеливо скомкала. Я услышала полузадушенный истерический всхлип, когда она срывающимся голосом пожелала нашему гостю «доброго вечера». О! Когда сердце ноет и бьется от боли, скрываемой и подавляемой, требуется героическая самодисциплина, чтобы опуститься до банальностей этого суетного мира; но женщины рано учатся скрывать и подавлять свои чувства, когда преждевременные скорби отделяют их от поддельного или настоящего сочувствия.

Я читала в сердце сестры, знала ее тайну и про себя прошептала: «Увы женской любви, ее отбросили прочь!»

Брак моей сестры с лордом Трехерном был сугубо частным (на этом настаивала Габриэль), церемонию проводил капеллан его милости. Мои мысли вернулись к первому замужеству Габриэль, когда к алтарю ее вел церковный служка и она была облачена в муслин; теперь же она блистала в атласе и драгоценных камнях, а пэр королевства, старый друг жениха, передал ее лилейную руку у алтаря ее благородному возлюбленному. Дважды она давала ложную клятву; но осквернение ее души было не столь велико в первый раз, как в нынешний, ибо тогда ее сердце все еще принадлежало ей; теперь же, увы женской любви, оно было отброшено прочь!

Через несколько недель после свадьбы мы все отправились на Континент, где оставались в течение последующих шести лет, причем мы с Габриэль обучались всем искусствам, подобающим нашему положению. Было очаровательно наблюдать, с какой быстротой моя прекрасная сестра осваивала все, за что бы ни бралась, ибо она так же страстно желала украсить высокое положение, к которому теперь принадлежала, как и ее лорд. Куда бы мы ни направлялись, слава о красоте леди Трехерн сопровождала нас, в то время как очарование ее манер и аристократическая элегантность вполне удовлетворяли ее разборчивого мужа в том, что он сделал мудрый и благоразумный выбор. Был лишь один изъян в совершенном довольстве его милости, и заключался он в отсутствии столь желанного наследника, ибо Габриэль не родила мужу детей; и наша крошечная Элла, сказочный ребенок с блестящими талантами и почти сверхчеловеческой прелестью, стала столь же необходима для счастья лорда Трехерна, сколь и для ее обожающей матери. Перед нашим возвращением в Англию было решено, что Элла откажется от фамилии Эрминстун, и, как признанная наследница лорда Трехерна, надлежало немедленно принять юридические формальности, дабы закрепить смену фамилии на родовое имя Трехернов.

С чувством робкой благодарности я видела, как Габриэль опустилась на колени перед своим пожилым мужем и нежно поблагодарила его за это проявление внимания; в ее глазах искрилось торжество, а лорд Трехерн возложил руку на ее светлую голову, благословляя ее. Она была ему хорошей женой во всех смыслах этого слова: он никогда не забывал, что ее кровь равна его собственной. Но сама Габриэль забывала об этом именно по той причине, что ее благодарность делала ее смиренной перед ним, поскольку и он был кроток с ней; и лорд Трехерн никогда не переставал думать, что Габриэль оказала ему честь, выйдя за него замуж.

После нашего возвращения в аббатстве Трехерн давалась череда празднеств и приемов, и Габриэль была той звездой, на которую все смотрели с восхищенным восторгом. Все провинциальные семейства стекались засвидетельствовать свое почтение, однако Эрминстун не являлись до тех пор, пока леди Трехерн сама не протянула руку приветствия семье своего первого мужа; она была слишком возвышена и по положению, и духом, чтобы лелеять мелочные воспоминания об их прежней неприязни. Оставалось лишь две мисс Эрминстун, остальные же удачно вышли замуж (по меркам света, разумеется); а младшая, так и не оставившая надежд стать миссис Дакер, превратилась в похожую на монахиню девицу, нечто среднее между сестрой милосердия и квакершей по внешнему виду: возможно, мистер Дакр слишком хорошо видел то, что у нее внутри; и несмотря на усердные визиты дамы к беднякам, посещение благотворительных школ и регулярные громкие молитвы в церкви, мистер Дакр оставался непреклонным и хранил обет безбрачия. Быть может, он и не одобрял брак духовенства, но я думаю, что в какой-то момент он был уязвим в этом вопросе.

Как же я была рада снова увидеть его, услышать, как он называет меня своим «мудрым другом», с прежней милой улыбкой и ласковым нравом; шесть лет изменили его — он выглядел несколько уставшим от забот, и немудрено, ведь он был истинным тружеником в винограднике Господнем; его миссия не ограничивалась бедняками, богатые и знатные также ощущали его влияние. Лорд и леди Трехерн приветствовали его как старого и ценного друга; и я не заметила ни малейшего волнения в манерах Габриэль, так что мои прежние подозрения почти рассеялись. Она привела нашу белокурую Эллу поприветствовать «друга папы и мамы» в Трехерне; и Элла своими чарующими, кроткими манерами вскоре дала мистеру Дакру понять, что она действительно очень сильно любит его: это был чистый душой ребенок, и главной радостью ее невинной жизни было слушать, как я рассказываю ей те истории, которыми так любила забавляться в свои ранние годы — как же они контрастировали с ее собственными! Она пела свои милые гимны, сидя на низенькой скамеечке у ног лорда Трехерна; и степенный вельможа со слезами на глазах с чувством восклицал:

«Сестра Руфь, сестра Руфь, сердце мое предчувствует неладное; ангелы наверняка заберут этого ребенка к себе и оставят нас в одиночестве».

Мистер Дакр не часто бывал в Трехерне, но он обладал проницательным взглядом и видел, что мы сотворили кумира из этого ребенка; он предостерег нас, но Габриэль затрепетала — да, затрепетала от ужаса при одном лишь намеке, который он высказал: о том, что Бог есть «Бог ревнивый» и не позволяет никому безнаказанно воздавать идолопоклоннические почести.

Бедная молодая мать, как могу я описывать сцены, свидетелем которых мне довелось стать!

Элла умерла на десятом году жизни. Мать просидела у ее гроба четыре дня и ночи, безмолвная и неподвижная; мы не смели попытаться увезти ее, в ее глазах при этом таилось столь тревожное выражение, что врачи не знали, как поступить. Она не притронулась к пище с тех пор, как ребенок умер; она надеялась до последнего: это было невозможно, говорила она, чтобы ее ребенок умер; ее рассудок не мог вместить всю безмерность предстоящей ей боли. И вот она сидела там подобно изваянию — холодная, молчаливая и бледная, как статуя, за которой она наблюдала. Кто осмелился бы пробудить мать?

Мистер Дакр взял на себя эту страшную задачу, но она оказалась едва ли не непосильной для его нежного, сочувствующего сердца; подкрепленный силой свыше, он пришел к нам — ибо я никогда не покидала сестру, — и мы втроем остались наедине с умершей.

Душа моя разрывается при мысли об этом, и казалось жестоким возвращать оцепеневшую мать к реальности и жизни, но это было сделано; и тогда прозвучали слова, слишком торжественные и священные, чтобы повторять их здесь, и открылись сердца, которые иначе могли оставаться запечатанными до Судного дня. Габриэль впервые в жизни осознала себя таковой, какова она есть; и, повергшись ниц перед своим мертвым ребенком, воскликнула: «Я заслужила твою карающую десницу, ибо ты — Господь, а я твое творение; поступай со мной так, как сочтешь нужным». Смиренная гордость, сокрушенная надежда, раскаявшееся и сокрушенное сердце — никогда, никогда еще Габриэль не была мне столь дорога; и в течение многих недель, пока я дежурила у ее постели, когда она балансировала между жизнью и смертью, я знала, что она стала другим человеком и что это горькое испытание послано не напрасно. Она кротко вернулась к Богу и смиренно преклонила колени просительницей у престола милосердия, вечно взывая:

«Ты мудрейший! Ты лучший! Ты один знаешь, что благо для нас! Да будет воля Твоя!»

Удар тяжело обрушился на лорда Трехерна, но еще два года моя сестра жила, чтобы утешать его и дарить ему благословение; затем всем стало очевидно, что мать готовится воссоединиться со своим ребенком в обителях блаженных. Она выразила пожелание, чтобы заупокойную службу по ней провел мистер Дакр, и он даровал ее отлетающей душе последние благословенные утешения; в его сердце не осталось никаких следов земной слабости, когда он стоял у ложа умирающей, ибо он знал, что в этом мире они были лишь странниками и пришельцами, но в том, к которому спешила Габриэль, они воссоединятся во славе — без расставаний и без слез. Она скончалась тихо, со сцепленными в руке лорда Трехерна и моих руках; пока мистер Дакр стоял на коленях, погруженный в молитву, она отошла в мир иной, и мы посмотрели друг на друга в безмолвной скорби, а затем на то, что осталось от моей юной и прекрасной сестры.

Я не буду говорить о собственном глубоком горе и растерзанном сердце; лорд Трехерн нуждался во всей моей заботе и внимании, и он не хотел и слышать о том, чтобы я оставила его — поистине, он едва выносил меня вне поля своего зрения; тяжкие недуги преклонных лет резко обострились после его двойной утраты, и я чувствовала огромную благодарность за то, что благодаря моим скромным усилиям в его жизнь проникал хоть какой-то лучик света.

Он много лет страдал от тяжелых физических недугов, но скорбь была послана не напрасно, ибо лорд Трехерн оказался полностью готов к ждущей его страшной перемене, уповая исключительно на Его заслуги. Это были блаженные часы, когда мистер Дакр беседовал с ним о дорогой усопшей, которая лишь отправилась в путь раньше, — о путях Божьих, приводящих нас к Самому Себе, укрощающих гордыню и самонадеянность и не терпящих идолопоклонства. Лорд Трехерн с щедрой щедростью обеспечил содержание для своей «маленькой мудрой Руфи», как он неизменно с улыбкой называл меня до конца своих дней. Он мирно скончался, и аббатство перешло во владение отдаленной ветви семьи Трехерн.

Коттедж Вуд-Энд пустовал, и я приобрела его; а с помощью мистера Дакра в труде любви ради нашего благословенного Учителя жизнь не прошла втуне, и, я смею надеяться, не совсем без пользы для моего поколения. Перед своей кончиной лорд Трехерн велел воздвигнуть в церкви Вуд-Энда великолепный памятник памяти Габриэль и Эллы, его приемной дочери: безупречный мрамор искусно высечен, мать и ребенок покоятся бок о бок, словно заснув, с кротко сложенными на груди руками и закрытыми глазами, будто уставшие — уставшие.

Последние увядающие краски заката, так часто ложившиеся на фигуру Габриэль, когда она в годы своего вдовства молилась под величественными сводами памятников Трехернов, теперь озаряют изваянный из камня монумент, таинственно намекающий на скрытое — тление и червей.

Я люблю преклонять колени в том храме, где молилась Габриэль: смутные голоса преследуют меня из прошлого; мое место уготовано среди зеленых травяных холмиков, ибо никакая плита или надпись не обозначат то место, где почивает «калека Руфь», сладко засыпая под дерном на груди, «прах к праху».

БЕЗУМИЕ ВОЙНЫ.

Give me the gold that war has cost,

Before this peace-expanding day;

The wasted skill, the labor lost—

The mental treasure thrown away;

And I will buy each rood of soil

In every yet discovered land;

Where hunters roam, where peasants toil,

Where many-peopled cities stand.

I'll clothe each shivering wretch on earth.

In needful; nay, in brave attire;

Vesture befitting banquet mirth,

Which kings might envy and admire.

In every vale, on every plain,

A school shall glad the gazer's sight;

Where every poor man's child may gain

Pure knowledge, free as air and light.

I'll build asylums for the poor,

By age or ailment made forlorn:

And none shall thrust them from the door,

Or sting with looks and words of scorn.

I'll link each alien hemisphere;

Help honest men to conquer wrong;

Art, Science, Labor, nerve and cheer;

Reward the Poet for his song.

In every crowded town shall rise

Halls Academic, amply graced;

Where Ignorance may soon be wise,

And Coarseness learn both art and taste

To every province shall belong

Collegiate structures, and not few—

Fill'd with a truth-exploring throng,

And teachers of the good and true.

In every free and peopled clime

A vast Walhalla hall shall stand;

A marble edifice sublime,

For the illustrious of the land;

A Pantheon for the truly great,

The wise, beneficent, and just;

A place of wide and lofty state

To honor or to hold their dust.

A temple to attract and teach

Shall lift its spire on every hill,

Where pious men shall feel and preach

Peace, mercy, tolerance, good-will;

Music of bells on Sabbath days,

Round the whole earth shall gladly rise;

And one great Christian song of praise

Stream sweetly upward to the skies!

НОЧЬ С ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕМ.[6]

Звук еще не успел затихнуть, как ноги, на которых я стоял, казалось, внезапно свело судорогой. Чашка и кофейник выпали из рук Дона Марцио так же безжизненно, как шар из ладони святого Франциска. Раздался гул, похожий на шум многих вод, и в течение примерно десяти секунд моя голова была охвачена страшным головокружением, которое ошеломило и парализовало все чувства. Дон Марцио, атлет по телосложению, с сердцем льва, но человек внезапного сангвинистического темперамента, засуетился и выскорхнул из комнаты с легкостью холостяка, не отягощенного ни женой, ни домочадцами. Донна Бетта, дородная матрона, также инстинктивно поднялась; но я — я до сих пор не могу объяснить эту странную прихоть — ухватил ее за руку, приказав оставаться на месте. Ревет ли восемьсот домов — или сколько их еще наберется в Аквиле? — все они качались и дрожали, вопли десяти тысяч голосов в внезапной агонии уже полностью утихли, прежде чем я позволил бедной женщине спокойно и величественно семеня направиться к ее благоверному в сад. Таково было, полагаю, мое представление об организованном отступлении. Розальбина вылетела из окна на лужайку, словно птица. Слава Богу, мы все оказались на открытом воздухе под широким сводом небес. Мы начали считать головы. Да, мы все стояли там — повар, прачка, доярки, конюхи, все столь же послушные грозному призыву, как лучшие дисциплинированные войска при первом бое барабана.

Был февраль, как я уже дважды отмечал; и мы находились в самом сердце высочайших Апеннин. День стоял довольно погожий, но пронизывающе холодный; и когда лихорадка первого ужаса улеглась, сеньорита и юная леди начали дрожать всем телом. Никто не смел нарушить молчание; однако взгляд Дона Марцио выразительно блуждал по лицам собравшихся в этой охваченной трепетом группе. Ошибиться в его призыве было невозможно. Тем не менее, слуги и работники один за другим отвечали на его взгляд с наигранным недоумением. Нет никого тупее тех, кто не хочет понимать. Добрые мои друзья, мне было двадцать три года. Мне довелось пережить испытания, и я мог похвастаться довольно счастливыми избавлениями. Быть может, в свои годы я и был безрассуден. Я смутно улыбнулся, кивнул старику, бодро хлопнул в ладоши и в следующее мгновение снова очутился там, где в ту минуту ни один житель Аквилы ни за что на свете не пожелал бы оказаться, — под крышей. Я загреб огромную охапку плащей и одеял, схватил каждую тряпку со всей спешностью мародеров и двинулся к двери, покачиваясь под тяжестью ноши. Но теперь приближался страшный кризис.

Землетрясения, как известно, развиваются путем действия и противодействия. Второй толчок, как я понимал, был неизбежен. Я только коснулся порога и стоял под навесом, как то странное спазматическое ощущение снова сковало каждый мускул в моих конечностях. Вскоре я почувствовал, что меня оторвало от земли. Теперь я находился под портиком и был брошен на колонну справа от меня; отскок снова отбросил меня к столбу на противоположной стороне; и после того, как меня так неоднократно швыряло и трепало из стороны в сторону, как волан, меня выбросило наружу, на землю вниз головой, вместе со всем этим узлом тряпья, причем я кубарем скатился со всех четырех мраморных ступеней входа. Ущерб, впрочем, оказался не так велик, как испуг; и благодаря моей лихой самоотверженности все были укутаны и завернуты в одеяла так, что стали похожи на шайку диких индейцев; теперь мы стояли на относительно твердой почве и имели время оглядеться по сторонам. Сад Дона Марцио был открытым и просторным, с трех сторон его ограничивала полуразрушенная городская стена. С четвертой стороны стоял дом — добротное, прочное здание, но теперь до ужаса расшатанное и хлипкое. Рядом с домом находилась часовня монастыря урсулинок, а над ней возвышался ее тонкий шпиль, чистый и непорочный, «указывающий путь на небеса». Любой здравомыслящий человек мог бы счесть себя достаточно удаленным от кирпича и раствора и, следовательно, вне опасности. Только не Дон Марцио. Он указал на тень того шпиля, которая в блеклом зимнем закате простиралась через весь его сад, и, в силу странного извращения рассудка, утверждал, что докуда простирается эта тень, туда же может дотянуться при падении и отбрасывающий ее предмет, ибо падение его неминуемо; а поскольку опасность была насущной, он считал неразумным обсуждать, в какую из четырех стран света башенка может наклониться, когда под воздействием подземной карающей силы она «оглядится вокруг и выберет себе площадку». Дон Марцио обладал природной смелостью и даже хладнокровием, соответствовавшими мощи его крепкого телосложения. Но в данном случае это был лишь боевой дух. Мускулы и жилы здесь не помогали. Сад не был для него безопасным местом, и он решил незамедлительно эвакуироваться.

Жители Аквилы, как вам, конечно же, хорошо известно, как и большинства городов Южной Италии, имеют привычку к землетрясениям — и потому обладают к ним особой склонностью. Они знают, как с ними обращаться, и редко застаются врасплох. В двухстах ярдах за городской стеной находится около полуквадратной мили плато на вершине холма — в мирные дни рыночная площадь, а в часы смертельной опасности спасительная гавань. С момента первого падения земного шара из рук их святого покровителя самые дальновидные из горожан были заняты установкой палаток. Все население — то есть те, кто избежал увечий от летящих черепицы и дымоходов — теперь кишело там, таща, толкая, волоча и колотя изо всех сил: женщины падали в обморок, дети визжали, капуцины проповедовали. Это напоминало генеральную репетицию Страшного суда. Дон Марцио, как благоразумный хозяин, имел ключ от калитки в задней части сада. Он распахнул ее — не без душевного трепета при виде замшелой стены над головой. В ту ночь даже звезды казались ему недостаточно крепко вбитыми в небосвод! Его семья и домочадцы гурьбой бросились за ним, стремясь не отставать. Розальбина оглянулась назад — на того, кто остался позади. Дон Марцио почувствовал, что задолжал мне по меньшей мере одно слово прощания. Он дважды откашлялся, вернулся на два шага назад и горячно потряс мне руку.

«Мне от души жаль тебя, парень, — воскликнул он. — Изгнанник, так сказать, птица в кустах — ты не смеешь высунуть нос за дверь. Ты же понимаешь, что скомпрометируешь не себя одного, а всех нас и наших друзей; мы вынуждены оставить тебя — здесь, должно быть, вполне безопасно», — бросив украдкой взгляд на шпиль урсулинок, — «но — видишь ли — неотложный долг — глава семьи — позаботиться о дамах — итак, храни тебя Бог!»

С этими словами он оставил меня там, под смертоносной сенью колокольни — более губительной для него, чем анчар; выстроил свой маленький домашний отряд, и они двинулись гуськом один за другим, причем глава семейства мужественно замыкал шествие...

Я остался один — один на один с землетрясением... В одном из хозяйственных строений нашелся дровяной сарай, доступ к которому был прост и безопасен. Один из слуг моего хозяина сунул мне в руки огниво. Менее чем через полчаса передо мной весело потрескивал огонь. Я вытащил из дровяного сарая старое тяжелое кресло вместе с запасом дров. Укутавшись в просторные складки одного из дорожных плащей Дона Марцио, я сидел скрестив руки, приковав глаза к разгорающемуся пламени, собирая все свое мужество вокруг сердца и приказывая ему держаться. Солнце уже давно село, и последний отблеск болезненных сумерек быстро угас. Пронзительный, сырой северо-восточный ветер пронесся над землей; тонкие, черные, разорванные тучи проносились перед ним, словно неспокойные призраки. Кое-где на небосводе мерцала одинокая звезда, а на западе висел серп луны. Но свет этих бледных светил был тусклым и непостоянным. Они словно сознавали всю безнадежность своей борьбы и скорбели в предвкушении минуты, когда падут в битве и безраздельная тьма воцарится над небесными полями.

Город Аквила, или Орел, как называют его местные жители, примостился, подобно орлу, на краю обрывистой скалы в самом сердце высочайших Апеннин. Монте-Реале, Монте-Велино и гигант всей цепи, «Гран-Сассо-д'Италия», взирают на него со своих возвышенных престолов. Под защитой этих массивных доспехов город вполне мог казаться неуязвимым для времени и человека. Но теперь, когда я уныло оглядывался по сторонам, казалось, сами вечные холмы качаются в своем основании, а их вершины склоняются к погибели. Который из этих могучих пиков должен был открыть огонь подземной артиллерии по нам? Разве Этна некогда не была столь же тихой и темной, как вон та великая скала? И тем не менее ныне по ночам она полыхает зловещим маяком, а у ее подножия были стерты с лица земли города и целые царства.

Два часа прошли в мрачных раздумьях. Весь город представлял собой пустыню. Лагерное собрание оставшихся без крыши над головой аквиланцев происходило где-то вдалеке: его смутный ропот до меня не доходил. Только мои соседки, монахини-урсулинки, бодрствовали. Со сжавшимся от робости сердцем, страшась взглядов и прикосновений мирских еще больше, чем стен своей тюрьмы, они стояли на своем с героизмом истинной веры и возвели временное убежище под своими увитыми виноградом беседками, в тени монастырских стен. Лишь высокая садовая стена отделяла меня от святых дев. Они бодрствовали и молились. Каждая нота их серебристых голосов глубоко западала мне в сердце и наполняла меня частью той благочестивой уверенности, того молящего усердия, с которым они обращались к своим ангелам-хранителям и святым. Прошло два часа. Жуть царившего вокруг спокойствия, благотворное тепло моего огня и сладкая монотонность этого тихого, скорбного пения постепенно проникали в мои смятенные чувства, усыпляя их в обманчивой безопасности. «Точно так же, — рассуждал я, — толчок и противотолчок. Ужасная напасть к этому времени исчерпала свою силу. В конце концов, это была лишь комедия. Много шума из ничего. Жители этого города настолько привыкли к землетрясениям, что устраивают из них карнавал. К этому времени они, возможно, пируют и предаются веселью под своими навесами. Ха! неужели я здесь единственный трус? Разве не об этом я мечтал? Разве я сейчас не на короткой ноге с землетрясением?»

Снова мои слова вызвали к жизни пробудившегося врага. Низкий, глухой, раскатистый гул, словно доносившийся с расстояния многих сотен миль, послышался стремительно несущимся вдоль всей гряды Апеннин. Он докатился до нас, казалось, замер у нас под ногами и, внезапно сменив горизонтальное направление на вертикальное, вырвался вверх. Вся земля содрогнулась от внезапной боли; затем последовал скачок назад, точно корабль, зарывающийся носом в волну. Движение приобрело волнообразный характер и распространилось далеко и широко, подобно пушечному выстрелу, пробуждая каждое эхо в горах. В городе раздался такой треск и грохот, будто тысяча повозок сваливали булыжную мостовую. Колокольня урсулинок качалась в воздухе, как тростник, терзаемый бурей. Стул, на котором я стоял, чуть не перевернулся, а огонь у моих ног был повержен. Сам небесный свод раскачивался из стороны в сторону, поднимаясь и опускаясь в общем катаклизме. Скорбное пение псалмов на соседнем участке внезапно оборвалось. Хор множества женских голосов издал лишь один раздирающий душу вопль. Шум тысяч горожан из их палаточного лагеря откликнулся на него бодрствующим эхом. Затем последовала мертвая тишина изумления. Я подобрал каждую палку и головню, которые были разбросаны вокруг, утвердился в кресле и опустил голову. «Эти черные псы, — размышлял я, — охотятся парами. А теперь жди ответного удара».

Мне не пришлось долго ждать. Снова послышался топот окованных железом копыт и стук тяжелых колес государственной колесницы князя тьмы. Еще раз подземная лавина собралась и грянула. Еще раз земля под ногами затрепетала и заколебалась, словно в муках родов. Еще раз небо и земля словно потянулись друг к другу; а угли моего сторожевого костра взметнулись вверх и разлетелись в разные стороны. Это была ужасно долгая зимняя ночь. Те же черные тучи, бушующие в небе, тот же жестокий ветер, с гневом стонущий в трещинах и щелях разрушенных зданий. Одиночество, ночной холодок и неопределенность опасности, пугавшая даже больше, чем ее неизбежность, страшным образом действовали на мое истощенное тело. Оцепенение и летаргия вскоре сменили эти кратковременные мгновения бессловесного возбуждения. Помраченное воображение населяло воздух смутными, невыразимыми ужасами. Легионы фантомов резвились на этих уродливых тучах. Звон тысяч мечей несло ветром. Языки живого пламени танцевали и трепетали повсюду. Казалось, весь небосвод пылает ими. Я видел себя одиноким, беспомощным, безнадежным, жалким посмешищем всей ярости воюющих стихий. Это была неуютная ночь. Десять и двенадцать раз повторялось страшное бедствие между закатом и восходом солнца, и каждый толчок заставал меня все более обессилевшим; а унылое, безмолвное смирение, с которым я заново складывал и поправлял свой костер, выглядело чем-то предельно жалким по сравнению с унылыми голосами, которыми бедные полуохрипшие монахини, мои соседи, взывали к пресвятой Деве о защите.

Наступившее утро застало меня совершенно поверженным; и когда слуги Дона Марцио настолько оправились от паники, чтобы вторгнуться в мое уединение и предложить свои услуги по установке моей палатки в саду, у меня едва хватило дыхания, чтобы поприветствовать их. Под этой палаткой я провел дни и ночи в течение всего оставшегося февраля. Толчки, хотя и уменьшившиеся по силе, почти каждую ночь поднимали нас с постели. Но жители Аквилы быстро научились презирать их. По одному, по двое, по трое они возвращались на порог своих полуразрушенных жилищ. Последним свернул свою палатку Дон Марцио. Его страхи в конце концов уступили настолько, чтобы позволить ему подумать о ком-то еще, кроме себя, и он приложил усилия, чтобы освободить меня из заточения. Он снабдил меня верными проводниками, с помощью которых я добрался до морского побережья. Там мальтийское судно ждало, чтобы унести меня в страну свободы и безопасности. Могу сказать вам, друзья мои, что с тех пор я навсегда излечился от всякого любопытства к землетрясениям.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[6] Из только что вышедшего в Лондоне труда под названием «Сцены итальянской жизни» за авторством Л. Мариотти.

В ЗАЩИТУ БРИТАНСКИХ ПРЕСМЫКАЮЩИХСЯ.

То, что процветающий лавочник с гордостью выводит над своим магазином, мы могли бы в большинстве случаев написать над нашим складом антипатий — «основано в 1720 или 1751 году». По какой уважительной причине мы в 1851 году должны содрогаться при соприкосновении с пауком или испытывать отвращение к жабам, сказать трудно. Наши предки по своему невежеству действительно возводили напраслину на характер многих невинных и любопытных животных, и многие из нас поныне верят части их наговоров. Быть пресмыкающимся, например, — это, пожалуй, величайшее бесчестие, которое может пасть на любое животное в наших глазах. Слово «рептилия» считается едва ли не худшим ругательством, которым можно назвать человека. Это несправедливо — по крайней мере, в Англии. Мы не помышляем похлопывать крокодилов по подбородку или обнимать удавов, но для наших английских пресмыкающихся мы требуем доброго слова и благосклонности. Мы хотели бы здесь официально представить наших недооцененных друзей тем из наших собратьев-людей, которые еще не завели с ними знакомства.

Обыкновенная ящерица — неужели вы не знаете обыкновенную ящерицу, если не по ее официальному имени — Zootoca vivipara. Она носит блестящую курточку, и вы подружились с ней как с проворным, изящным созданием, как с частичкой макушки лета. Само ее имя напоминает вам о теплом деревенском косогоре и солнечном дне. Является ли она пресмыкающимся? Безусловно; давайте уделим две минуты тому, чтобы вспомнить, что представляет собой пресмыкающееся.

Сердце рептилии имеет три полости; иными словами, оно не является полностью двойным, как наше собственное. Оно направляет на обновление в воздушные камеры — легкие — лишь малую часть поступающей в него крови, в то время как остальная масса циркулирует вновь неочищенной. Изменение крови, происходящее при контакте с кислородом воздуха, служит главным источником тепла у животных. Поскольку аэрация у пресмыкающихся носит весьма частичный характер, выделяемое ими количество тепла невелико; поэтому рептилии и называются хладнокровными. Они не способны поднимать температуру своего тела выше температуры окружающего воздуха. Рыбы являются хладнокровными в силу недостаточной аэрации иного рода: у них вся кровь проходит из сердца в место, где она соприкасается с воздухом; но здесь существует ограничение на запасы поставляемого воздуха, количество которого не может превышать объем, извлеченный из воды. Температура воды ниже поверхности поддерживается на определенном уровне, и мы знаем, как колеблется температура воздуха, поскольку для жизненных процессов требуется определенное количество тепла; рептилии, зависящие в плане тепла от воздуха, впадают в спячку или оцепенение, когда температура падает ниже определенной отметки. Скорость всех их жизненных процессов зависит от состояния термометра; они переваривают пищу быстрее в летнюю жару, чем в мягком тепле весны. Их выделения (такие как яд гадюки) более обильны в жаркую погоду и совсем не образуются зимой. Рептилии дышат во всех случаях легкими; однако здесь следует сделать исключение для так называемых батрахий, или земноводных, таких как лягушки или тритоны, которые на первой стадии дышат жабрами, а впоследствии — жабрами и легкими либо только легкими. Батрахии, в свою очередь, составляют единственное исключение из другой важной характеристики класса пресмыкающихся — твердого, сухого покрова из пластинок или чешуек. Все рептилии производят потомство из яиц, то есть являются «яйцекладущими», — некоторые высиживают яйца внутри тела и производят на свет живых детенышей, то есть являются «яйцеживородящими». Таковы признаки, присущие всем представителям класса пресмыкающихся. Этот класс подразделяется на отряды примерно следующим образом: 1. Черепаховые (сухопутные и морские черепахи). 2. Эналиозавры (все ископаемые, ихтиозавр и им подобные). 3. Панцирные (крокодилы и аллигаторы). 4. Чешуйчатые, или ящерицы. 5. Змеи; и последний отряд — батрахии (лягушки, жабы и т. д.), который некоторыми отделяется от пресмыкающихся и выделяется в качестве самостоятельного класса.

Итак, в Англии у нас нет ни черепах, ни крокодилов, а ископаемый отряд повсеместно вымер; следовательно, наши пресмыкающиеся могут принадлежать лишь к трем последним из названных отрядов: ящерицам, змеям и батрахиям.

Таким образом, мы возвращаемся к нашим ящерицам, среди которых у нас насчитывается всего два рода, по одному виду в каждом. Это хорошо знакомая всем нам обыкновенная ящерица и песчаная ящерица, известная лишь тем из нас, кому довелось жить на южном побережье. Вид ящериц, столь чрезвычайно распространенный в нашей стране, не встречается в более южных краях и, по сути, свойственен именно нашей широте. Следовательно, мы можем любить его как сочувствующего друга. Песчаная ящерица (Lacerta agilis) встречается столь далеко на севере, как земли Линнея, и столь далеко на юге, как северная часть Франции; однако в Англии она кажется редкой и была обнаружена лишь в Дорсетшире — главным образом близ Пула, или в некоторых других южных графствах. Она обитает на песчаных вересковых пустошах и имеет песчано-коричневую окраску с отметинами и крапинками; однако упоминается и зеленая разновидность, якобы встречающаяся среди зелени болотистых мест. Она крупнее нашей обыкновенной ящерицы, достигает в среднем семи дюймов в длину, очень пуглива, а в неволе чахнет и погибает. Ее самка откладывает яйца, подобно черепахе, в песок, засыпает их и оставляет дозревать под лучами летнего солнца. Этот вид ящерицы, следовательно, является яйцекладущим. Яйца нашей обыкновенной ящерицы также высиживаются солнцем, ибо пресмыкающиеся, не имея собственного тепла, не могут обеспечить то, что необходимо для развития зародыша; но в данном случае солнце высиживает их внутри тела родительницы. Самка этой ящерицы вытягивается на солнечном припеке и позволяет ярким лучам падать на ее тело, пока она лежит неподвижно. В этот период она не сдвинется с места ни из-за чего, кроме реальной причины для беспокойства. Однако она не просто лениво греется на солнышке, а исполняет веление Божие. Яйца лопаются по мере того, как на свет появляются молодые ящерицы — от трех до шести штук. Эта ящерица, следовательно, является яйцеживородящей. Малыши сразу начинают бегать и вскоре стремительно преследуют насекомых, составляющих их естественную пищу; однако некоторое время они следуют за матерью с некоторой долей привязанности. Эти ящерицы весьма разнообразны по размеру и окраске; различия в этом отношении не означают различия видов. Мелкие чешуйки, покрывающие их, располагаются особым образом на голове, под шейкой и т. д.; и некоторые отличия в таком расположении служат отличительными признаками. Лучшее различие между единственными двумя видами ящериц, известными в нашей стране, было указано мистером Беллом. На задних лапах, под каждым бедром, имеется ряд отверстий, каждое из которых открывается на отдельной чешуйке. У песчаных ящериц отверстие явно меньше чешуйки; у наших обыкновенных ящериц отверстие настолько сравнительно велико, что чешуйка кажется лишь краем окружающей его трубочки.

Таковы наши ящерицы, наши чешуйчатые рептилии; и они не заслуживают никакой ненависти. Позвольте теперь представить вам английских змей.

Первая змея, веретеница, не является ни змеей, ни червем. Это промежуточное животное — нечто среднее между ящерицей и змеей. Ящерицы переходят в змей столь незаметно, — даже удав сохраняет зачаточные задние лапы, — что некоторые натуралисты советуют объединить их в единый класс чешуйчатых рептилий. Согласно более мягкой классификации, всех тех животных, которые обитают на пограничной полосе между ящерицами (или сауриями) и змеями (или офидиями), следует называть ящерозмеями. Следовательно, веретеница — ящерозмея; она в равной степени и ящерица, и змея. У змей кости головы подвижны, так что их челюсти могут растягиваться до тех пор, пока они, подобно дорожным сумкам, не проглотят что угодно. У ящерицы челюсти неподвижны; то же самое относится и к веретенице. У змей длинный язык, раздвоенный на некотором расстоянии и образующий двойную развилку; язык веретеницы имеет лишь небольшую выемку на кончике. У нее гладкая круглая мордочка, с помощью которой она легко прокладывает себе путь под сухой почвой для зимней спячки; впрочем, она может устроить себе зимний сон и в любой крупной куче опавших листьев. Она появляется ранней весной, так как способна переносить большие холода, нежели рептилии обычно любят, и встречается по всей Европе — от Швеции до юга Италии. Она питается червями, слизнями и насекомыми. Подобно змеям, она сбрасывает старую шкуру по мере роста, цепляя ее за какой-нибудь неподвижный предмет и выползая из нее, так что сброшенная кожа стягивается назад и выворачивается наизнанку. Веретеница имеет темно-серую, серебристую окраску и в среднем около фута в длину. Она яйцеживородящая. Она чрезвычайно кротка; очень редко помышляет укусить тех, кто берет ее в руки, а когда все же кусает, не наносит раны своими маленькими зубами. Разумеется, у нее нет ядовитых зубов, и она не ядовита. В ужасе сжимаясь при поимке, она сокращает тело и делает его настолько жестким, что оно может сломаться, если мы ударим или согнем ее. Поэтому она носит название, данное ей Линнеем, — Anguis fragilis.

Среди наших рептилий мы пока не нашли никого, от кого стоило бы содрогнуться. «О! но, — возможно, скажете вы, — то была не настоящая змея». Что ж, вот наша настоящая змея. Обыкновенный уж, Natrix torquata, — он встречается очень часто. Он может быть длиной в три или четыре фута, серовато-бурый сверху, с зеленым отливом, желтыми отметинами на шее и рядами черных пятен вдоль спины и боков, чередующихся, как лондонские фонарные столбы. Вы найдете его повсюду в Англии, почти везде в Европе ниже широты Шотландии. Чаще всего он встречается в сырых местах или у воды, поскольку он довольно высокого мнения о себе как о пловце. У него красивый наряд, и он меняет его два, трех, четырех или пяти раз за сезон, если того требует его рост. Когда новая кожа становится совсем твердой и пригодной для использования под старой, он сдирает старую среди кустов терновника. Он и его подруга впадают в зимнюю спячку. Самка отставляет шестнадцать или двадцать яиц, соединенных клейким веществом, чтобы солнце их оживило. Язык змеи, как мы уже говорили, раздвоенный, челюсти растяжимые; на обед он предпочитает лягушек, но довольствуется и мышами, или маленькими птичками, или ящерицами. Он заглатывает добычу целиком. Схватив ее сначала, как выразилась бы миссис Гласс, между зубами, которые расположены двойными рядами на каждой челюсти и направлены назад, чтобы действовать эффективнее, он сначала приводит жертву в подходящее положение — голову вперед он предпочитает, затем, оставляя один ряд зубов, скажем нижний, неподвижным, он выдвигает верхнюю челюсть, вонзает ее зубы в кожу и удерживает их там, пока продвигает вперед нижнюю челюсть, и так продолжает до тех пор, пока птица или лягушка не окажутся у него в горле; после этого она проглатывается с помощью других мышц. Эта способность двигать каждую челюсть свободно и независимо от другой свойственна только пресмыкающимся из отряда змей. Лягушка может попасть в желудок живой и активной, так что если змея впоследствии разинет пасть, как она склонна делать, то бывали случаи, когда лягушка выпрыгивала обратно. Жизненные процессы у рептилий протекают настолько медленно, что один прием пищи змея переваривает в течение многих дней. Она неспособна переваривать растительную пищу. Наша змея совершенно безобидна и, если ее содержать и кормить, быстро научится узнавать своего благодетеля, будет брать корм из рук и прятаться в рукав; однако она выказывает страх перед незнакомцами.

Есть ли у нас гадюки? Да, у нас есть гадюка — Pelias Berus, таково ее название, и ее клыки неоспоримы. Это единственная местная рептилия, которая может хоть в какой-то степени навредить человеку. Она распространена в Англии и, в отличие от ужа, предпочитает сухие места влажным. «Гадюка» (adder) и «вайпер» (viper) — это два слова, обозначающие одно и то же: adder происходит от саксонского слова, означающего «нижний», а viper — от viviper, поскольку эта рептилия, подобно нашей обыкновенной ящерице, высиживает яйца внутри тела, то есть является живородящей. Наша гадюка водится по всей Европе, но не в Ирландии. Что касается Ирландии, ирландцы издавна хвастаются тем, что святой Патрик изгнал всех пресмыкающихся. Малочисленность рептилий в Ирландии поразительна, но они не отсутствуют полностью. Наша обыкновенная ящерица имеет в Ирландии обширные родственные связи, а лягушки были завезены в Ирландию много лет назад. Их икра была привезена, помещена в воду, прижилась, и с тех пор лягушки размножились. Была также предпринята попытка завезти нашего обыкновенного ужа, но сельские жители с ужасом перебили пришельцев; за известную особи, оставшуюся не пойманной, даже предлагали награду. Ирландия свободна от гадюк.

Самым простым различием между обыкновенным ужом и гадюкой для неопытного глаза является разница в окраске. В то время как у ужа пятна раздельные и чередующиеся, у гадюки вдоль спины тянется цепь темных пятен, имеющих форму нерегулярных квадратов и соединенных друг с другом. Гадюки обычно бурые, но сильно различаются по цвету. На верхней челюсти, а не на нижней, у них имеется ряд зубов — хорошо известных клыков. Это длинные, изогнутые зубы, закрепленные на подвижном кусочке кости и полые. Полость образована не за счет массы самого зуба; она выглядит так, будто широкий плоский зуб был загнут сам на себя, образуя трубку. Трубка открыта снизу и сзади, на изгибе, небольшой щелью. Сверху она открыта и опирается на крошечный мешочек, соединенный с железой, которая соответствует слюнной железе человека, но в данном случае секретирует яд. Клык в нерабочем состоянии согнут и спрятан в мясистом футляре; во время приема пищи он используется редко. Вайпер ловит птиц или мышей привычным для безобидной змеи образом. Но когда он ранен или разгневан, он откидывает назад шею, опускает клык, готовя его к бою, кусает и тут же убирает голову. При проникании клык неизбежно надавливает на маленький мешочек с ядом у своего основания и впрыскивает каплю по трубке в рану. После нескольких укусов мешочек истощается, и гадюка должна ждать новой секреции. Яд не имеет вкуса или запаха и может быть проглочен безнаказанно при отсутствии открытой поверхности во рту, язвочки на горле или в желудке. Он может действовать как яд только через рану. Укус гадюки в этой стране еще никогда не заканчивался смертельным исходом; однако, в зависимости от здоровья укушенного и от большей или меньшей жары на улице (поскольку в очень жаркую погоду выделяется более активный яд), нанесенная рана будет более или менее тяжелой. Благоразумнее держаться от гадюки подальше.

Все остальные рептилии в этой стране представлены двумя видами лягушек, двумя видами жаб и четырьмя видами тритонов. Они не только совершенно безобидны, но лягушки, во всяком случае, и жабы служат человеку; кроме того, они принадлежат к классу животных, пожалуй, более интересных, чем любые другие во всей естественной истории. Все мы хорошо знакомы с обычной лягушкой, чье громкое имя — Rana temporaria. Мы видим ее — и, боюсь, некоторые из нас убивают ее — в наших садах, среди клубничных грядок и сырой растительности. Но поскольку лягушки питаются теми слизнями и насекомыми, которые имеют обыкновение пастись на наших растениях, и сами не должны нам ни единого грамма растительной пищи, мы должны быть им всемерно благодарны. Лягушки настолько усердно охотятся на слизней, что было бы вполне целесообразно привлечь их в качестве помощников-садовников на наши цветочные клумбы. Пойманную добычу лягушка удерживает внезапным броском языка, который сзади закреплен свободно и покрыт липким веществом. Насекомое оказывается поймано, и язык возвращается назад с поразительной быстротой. Только что вылупившаяся лягушка имеет организацию рыбы: она чисто водная; у нее рыбье сердце, рыбье кровообращение и рыбьи жабры. Головастик плавает как рыба — благодаря боковым движениям хвоста. Для невооруженного глаза и тем более для микроскопа какое зрелище может быть более удивительным, чем постепенный процесс превращения этой крошечной рыбки в рептилию? Прорастают лапки; рыбьи жабры уменьшаются в результате жизненного процесса всасывания; рыбий плавательный пузырь чудом преобразуется в ячеистую структуру легких; хвост день ото дня становится короче — не отрывается, а всасывается; в сердце прибавляются камеры; рыба становится рептилией по мере того, как головастик превращается в лягушку. Тот же процесс мы наблюдаем у жаб; он происходит и у наших тритонов, за исключением того, что у тритонов сохраняется хвост. В природе нет ничего равного этому удивительному и поучительному метаморфозу.

Совершенно сформировавшаяся лягушка не обязательно живет в воде или возле нее, но время от времени нуждается во влажном воздухе. Как мы уже говорили, она дышит легкими; но поскольку у нее нет ребер, грудная клетка не поднимается механически. Воздух лягушке приходится заглатывать, буквально вталкивать в легкие. Это невозможно, если рот закрыт; и поэтому, как мы могли бы удушить человека, удерживая его рот закрытым, так мы удушили бы лягушку, держа ее рот открытым. И все же мы не задушили бы ее мгновенно; мы вывели бы из строя легкие, но у этого класса животных вся кожа представляет собой дыхательную поверхность. Лягушка прожила месяц после того, как у нее извлекли легкие. Все дыхательные поверхности, подобно внутренней выстилке наших собственных легких, могут действовать только тогда, когда они расслаблены и влажны. Именно поэтому кожа лягушки всегда влажная и почему лягушке требуется влажный воздух. Ей не нужно это постоянно, потому что при изобилии влаги у нее есть мешочек, где она запасает излишки воды, чтобы использовать их в день нужды. Именно эту воду — чистую и прозрачную — лягушки или жабы извергают, когда их пугает прикосновение рук. Разве не сказано здесь достаточно, чтобы избавить лягушек от нашего презрения? Мы можем добавить, что они способны понимать доброту и поддаются приручению. Лягушки впадают в спячку под илом прудов, где лежат тесно прижавшись друг к другу слоем, пока весна не пробудит их к возобновлению жизни и любви. Они откладывают огромное количество яиц на дно водоема, и множество молодых лягушек, кишащих на берегу по завершении превращения, породило множество легенд о лягушечьем дожде. Эти массы служат пищей для многих животных: змей, как мы видели, птиц, рыб. А выжившие — наши друзья.

Другим видом лягушек, встречающимся в этой стране, является прудовая лягушка (Rana esculenta). Она уже давно имеет колонию в Фоулмайрском болоте в Кембриджшире, хотя по своему происхождению принадлежит к континентальной расе. Она отличается от нашей обычной лягушки отсутствием темной полосы, идущей от глаза к плечу, и наличием вместо нее светлой отметки — полоски — от головы до хвоста по центру спины. Самец квакает гораздо громче наших привычных музыкантов благодаря воздушному мешку на каждой щеке, в который нагнетается воздух и в котором он мощно вибрирует во время кваканья. Этот вид лягушек всегда находится в воде или возле нее и, будучи очень пугливым, скрывается из виду при чьем-либо приближении.

Таковы наши лягушки; что же до наших двух жаб, то они ничуть не менее безобидны. Это обыкновенная жаба, именуемая по всей форме Bufo vulgaris, и разновидность камышовой жабы, которую можно встретить на Блэкхите, во многих местах вокруг Лондона и в других местах. Жаба претерпевает такие же превращения, как и лягушка. Она медленнее в движениях и менее привлекательна внешне, но сходна по строению. От ее кожи исходит несколько неприятный секрет, являющийся продуктом дыхания. Ничего хотя бы отдаленно ядовитого в ней нет. Она удивительно чувствительна к добру; даже более чувствительна, чем лягушка. Примеры прирученных жаб не редкость. Рассказывают истории об обнаружении живых жаб в глыбах мрамора, куда не мог проникать воздух; однако до сих пор было трудно найти хотя бы один такой пример, исключающий возможность ошибки. Тем не менее может выясниться, что жабы способны оставаться в оцепенении в течение ряда лет. Было доказано, что улитки после кажущейся гибели длиною в пятнадцать лет снова становились активными при смачивании водой. Столь же очевидного доказательства в случае с жабами в настоящее время не хватает. Жаба, подобно другим рептилиям, время от времени сбрасывает кожу. Старая кожа трескается вдоль спины и постепенно расходится, пока не сползает с обеих сторон при небольшом мышечном усилии со стороны жабы. Затем, скатав свою курточку в комок, она съедает ее!

Из рептилий осталось упомянуть лишь четыре вида тритонов. Эти маленькие создания в изобилии водятся в наших прудах и канавах, и некоторых из них совершенно безосновательно обвиняют в ядовитости. Они абсолютно безобидны. За их превращениями, повадками, линькой и откладыванием яиц может легко наблюдать любой, кто поселит их в миниатюрном пруду. Большая банка с водой, песком и камнями на дне, разложившимися растительными остатками для питания и несколькими живыми водными растениями, взятыми из их родной среды, обеспечит дюжине тритонов комфортное существование. Водные растения необходимы, потому что тритон предпочитает откладывать яйца на лист. Она встает на него, сворачивает его задними лапками и помещает яйцо между складками, где оно остается приклеенным. Раз уж таковы наши рептилии, являются ли они подходящими объектами для отвращения? В это время года все они завершают свой зимний сон. Через несколько недель они появятся среди нас, и тогда —

"the songs, the stirring air,

The life re-orient out of dust,

Cry through the sense to hearten trust

In that which made the world so fair"—

разве мы не можем позволить рептилиям также наставить наши сердца?

[Из журнала Ли Ханта.]

СОН И ТОЛКОВАНИЕ ОНОГО.

Они стояли у ее постели — отец и мать девушки — и наблюдали за ее сном. Ибо она вернулась уставшей из Севильи после долгого отсутствия в своем лиссабонском доме. Они не видели это прекрасное невинное лицо уже много месяцев подряд; и они тоже улыбались, пожимая друг другу руки, когда замечали лучезарную улыбку, блуждающую вокруг рта спящей. Это была улыбка, полная счастья — проявление переполненного сердца, находящегося в абсолютном мире. И она принесла радость в сердца родителей, которые с охотой поцеловали бы щеку своей кроткой девочки, но сдержались, чтобы не разрушить чары — чтобы даже родительский поцелуй не притупил блаженство спящей. Спи же, Луиза! И улыбайся всегда во сне — пусть это даже сон смерти.

Эти люди были бедны земными благами, но богаты сокровищами дома и сердца. Луиза, старшая дочь, гостила у испанской родственницы, которая взяла на себя ее образование, а теперь вернулась в родной Лиссабон «насовсем». Было у них еще трое младших детей — веселых, ласковых щебетунов, чья радость по поводу возвращения Луизы была столь бурной и шумной, что их отправили играть в соседние виноградники, чтобы они не тревожили покой уставшей сестры.

Долго играла эта улыбка на ее лице; и те двое ничуть не уставали смотреть на нее и улыбаться в ответ. Им казалось, что Луиза выглядела немного грустной и уставшей, когда ступила на порог дорогого и знакомого дома. Но эта улыбка была настолько полна невыразимой радости, столь преисполнена благодатного смысла, так отражала блаженное видение, что она развеяла их страхи и говорила о многом там, где мнимая печаль не высказала ни единого слова.

Пронзительная песня погонщика мулов, проходящего мимо окна, разбудила спящую. Улыбка исчезла, и когда она вздрогнула и торопливо, вопросительно огляделась вокруг, тень смешанного разочарования и недоумения мрачно легла на ее чело.

«Тебе нужно повернуться и уснуть снова, дитя мое, — прошептала мать. — Жаль, что Педро так гордится своим голосом, иначе ты могла бы продолжать видеть приятные сны».

«Значит, я спала? — с некоторой грустью произнесла Луиза. — Мне казалось, это наяву, и это делало меня счастливой! Ах, если бы я могла увидеть это снова и снова — три раза подряд, понимаешь, — пока это не станет правдой!»

«Что именно, Луиза? — спросил отец. — Мы должны узнать, какая радостная мысль сделала тебя такой счастливой. Это сон, который стоит узнать, а значит, и рассказать».

«Не сейчас, — прервала его жена. — Дай ей отдохнуть еще; а затем, когда она полностью придет в себя после столь утомительного путешествия, она осчастливит нас всех как явью, так и снами».

«Разве сны — никогда не реальность?» — с вздохом спросила девушка.

«Дитя мое, дитя мое! Если мы сейчас ударимся в философию и всё прочее, мы никогда больше не уложим тебя спать. Не разговаривай больше, моя Луиза; лучше закрой глаза и попробуй сама воплотить сон в реальность; это будет лучшим ответом на твой вопрос».

«Я не могу снова уснуть, — ответила она. — Видишь, я совершенно бодра, и пытаться бесполезно. Да к тому же при таком высоком солнце! Нет; сегодня вечером вы отправите меня в постель на час-другой раньше, и завтра утром я буду резвее пчелки. Мне столько нужно услышать и столько рассказать, что засыпать снова до наступления сумерек исключено».

И она встала; и они втроем пошли и сели в садике. Луиза с жадностью разглядывала каждый цветок и каждое фруктовое дерево, и ей было что сказать обо всех переменах, произошедших с тех пор, как она была здесь в последний раз. Но то и дело она пристально всматривалась в лица родителей — и непременно со слезинкой в своих больших лучистых глазах.

Конечно же, они расспросили ее об этом. И она, которая никогда не скрывала от них ни единой мысли или желания, рассказала им на свой лад, откровенно и простодушно, почему она выглядела печальной, когда впервые увидела их после долгой разлуки, и как случилось, что во сне ее посетили мысли — вестники мира и радости, весть которых огорчила ее по пробуждении своей воздушностью и призрачностью.

В Севилье она была так счастлива, как только могут сделать доброта и забота человека, находящегося так далеко от дома и так сильно любящего его. Но ее тревожила детская фантазия, говорила она — детская, как она понимала, и та, чего стоит стыдиться, но преследовавшая ее тем не менее, посещавшая ее в часы сна и бодрствования: это было чувство уныния при мысли о том, что родители стареют, а перемены и случайности разрушают привычное спокойствие ее маленького семейного кружка. Что поступь времени столь неотвратима, что его полет не может быть остановлен или замедлен папой римским или кайзером, что его указы столь неизменны, судьба столь неумолима, а младшие вскоре перестанут быть молодыми, а люди среднего возраста состарятся — или умрут! Именно эта мысль терзала ее душу. Она не могла вынести убеждения в том, что ее собственный отец однажды будет ходить менее упругой походкой и улыбаться ей глазами, хотя и неизменно любящими, но все более тускнеющими от старости, а ее собственная мать однажды будет передвигаться шатающейся походкой и говорить дрожащими голосами тех стариков, которые, казалось Луизе, никогда не могли быть детьми вовсе. Это была слабая, фантастическая мысль; но она не могла справиться с ней или избежать ее присутствия.

И когда она встретила их на пороге любимого дома — о, быстрый взгляд уехавшей выхватил новую морщинку на щеке отца и пучок седых волос на челе матери, где все было угольно-черным, когда Луиза уезжала в Севилью. Бедная Луиза! Печали ее юного сердца умножились. Время не бездельничало в разлуке с задумчивой девушкой.

Правда, оно не украло очарования у ее маленьких товарищей по играм. Карлос был мальчиком еще более жизнерадостным, чем прежде; а что касается этой веселой Изабель, похожей на цыганку, и еще более веселого Мануэля — они ничуть не изменились, разве что в лучшую сторону, лицом, манерами и любовью. И все же излишне чувствительную Луизу ранила мысль о том, что они не смогут всегда оставаться детьми, что Время намерено стереть ее самые ранние и дорогие впечатления, удаляя из ее дома тот идеал семейных отношений, к которому все ее привязанности липли со страстной мольбой. Что бы будущее ни приготовило в плане наслаждений и привязанностей, прошлое никогда не могло быть прожито заново; прошлое никогда не могло стать единым целым с настоящим и будущим; и именно прошлому было обручено ее сердце — прошлому, которое пошло путем всего живого и оставило ее словно вдовой и неутешной.

«А теперь я расскажу вам свой сон, — сказала бедная глупенькая Луиза; — и вы поймете, почему я выглядела счастливой во сне и опечаленной наяву. Мне казалось, что я сижу здесь, в саду, плачу над тем, о чем вам рассказывала, и вдруг передо мной предстал ангел и велел не плакать. Каким бы странным ни был его облик и солнечным в своем чрезмерном сиянии, я не испугалась; ибо слова его были очень, очень мягкими, а взгляд — слишком полным доброты, чтобы вызвать во мне хоть малейший трепет тревоги. И он сказал, что то, о чем я так сильно мечтала, будет даровано; что мои отец и мать не будут стареть, и Карлос не перестанет быть мальчиком, каков он есть сейчас, и Изабель не вырастет в степенную женщину, и Мануэль не утратит веселой ребячливости, за которую мы все его балуем, и я не почувствую, как покидаю старое привычное прошлое и пускаюсь в смутные бурные моря вечных перемен. Он пообещал, что все мы без исключения будем освобождены от великого закона времени; и что как мы в этот день являемся родителями и детьми, так и останемся навсегда — в то время как превратности и тление по-прежнему будут властвовать в большом мире в целом. Стоит ли удивляться, что я улыбнулась? Или тому, что мне было больно, когда я проснулась и обнаружила, что светлый ангел и сладкое обещание были всего лишь… сном?»...

В тот вечер в лиссабонском коттедже не было недостатка в беседах. Все любили Луизу; а она посреди стольких простодушных знаков привязанности и ликования по случаю ее возвращения забыла все болезненные фантазии, породившие ее сон, и была такой же беспечной и легконогой, как в былые дни. Все предались реальности нынешней радости; каждый голос дрожал от музыки восторга; каждый взгляд излучал и отражал любовь. Не было в тот вечер дома счастливее в Лиссабоне, да и во всем мире.

Но не прошло и нескольких часов, как сам Лиссабон зашевелился и забился в предсмертных судорогах. Море бурно взметнулось против рушащегося города; земля задышала огнем, задрожала и раскололась; дома зашатались и рухнули, и тысячи жителей погибли под их обломками. Среди них, в один ужасный миг, и обитатели того счастливого уютного дома. Вместе эти смертные облеклись в бессмертие.

Так и исполнился сон.

СЕМЕЙСТВО СИРА ТОМААСА МОРА. [7]

LIBELLUS A MARGARETA MORE, QUINDECIM ANNOS NATA, CHELSEIÆ INCEPTVS.

"Nulla dies sine linea."

Нынче утром, намекнув Бесс, что она слишком туго шнуруется, я живо получила в ответ: «Можно подумать, что иметь толстую талию — такая же великая заслуга, как быть ранним христианином!»

Подобные остроумные колкости всегда у нее на языке; и хотя, как гневно заметил однажды Джекки, когда она его дразнила: «Бесс, твое остроумие — это глупость», однако для человека, который говорит столько наугад, никто не может быть столь едким, когда она этого пожелает. Отец отозвался о ней наполовину с нежностью, наполовину извиняясь перед Эразмом: «Ее ум обладает тонкой изворотливостью, ускользающей от вас почти прежде, чем вы успеете осознать, какова она на самом деле». На что Эразм охотно согласился, добавив, что ей присуща редкая заслуга высмеивать вещи, а не людей, и никогда — телесные недостатки.

Хм! — интересно, говорили ли когда-нибудь такое в мою пользу. Я-то знаю, впрочем, что Эразм называет меня избалованной девчонкой. Увы, это можно понять двояко.

Тяжелая работа предстояла вчера вечером с пахтением масла. Ничто не могло убедить Гиллиан в том, что сливки не заколдованы матушкой Гурни, которая в прошлую пятницу осталась недовольна своей милостыней и ковыляла прочь, бормоча и проклиная. Во всяком случае, масло никак не сбивалось; но матушка была непреклонна в своем решении не дать пропасть стольким хорошим сливкам и позвала меня с Бесс, Дейзи и Мерси Гиггз, настояв, чтобы мы сбивали масло по очереди, пока оно не появится, хоть бы мы просидели ради этого всю ночь напролет. Это было суровое слово; и оно могло связать ее по рукам и ногам, подобно опрометчивому обету Иеффая: однако, как только она оставила нас, мы превратили это в забаву и от начала до конца пропели «Чеви-Чейз», чтобы скоротать время; тем не менее масло не появлялось; тогда мы утихли и по просьбе милой Мерси пропели 119-й псалом; и к тому времени, как мы добрались до «Lucerna pedibus», я услышала, как пахта отделяется и плещется в полную силу. Было, однако, около полуночи; а Дейзи заснула на буфете. Гиллиан никогда не убедить в том, что латынь не разрушила чары.

Эразм отправился сегодня утром в Ричмонд с Полусом (так латинизирует он Реджинальда Пола на свой обычный манер) и некоторыми другими своими друзьями. По возвращении он рассмешил нас следующим рассказом. Они взбирались на холм и любовались видом, как вдруг Пол, подняв глаза к небесам и начав совершать всевозможные жестикуляции, воскликнул: «Что я вижу? Да предотвратит небеса это знамение!» — и тому подобными восклицаниями вызвал любопытство всех присутствующих. «Разве вы не видите, — кричит он, — этого огромного дракона, летящего по небу? Его огненные рога? Его закрученный хвост?»

«Нет, — отвечает Эразм, — ничего подобного. Небо чисто, как ненаписанная бумага».

Тем не менее он продолжал утверждать свое и таращиться, пока наконец, один за другим, напрягая глаза и воображение, они не признали сначала, что что-то видят; затем — что это вполне может быть дракон; и наконец — что это он и есть. Конечно же, по дороге домой они ни о чем другом говорить не могли — одни предавались серьезным размышлениям, другие — философским спекуляциям, а Пол с лукавством торжествовал, что первым разглядел это зрелище.

«И вы действительно верите, что на небесах было знамение?» — спросили мы Эразма.

«Что я знаю? — ответил он с улыбкой. — Вы же знаете, Константин увидел крест. Почему Полу не увидеть дракона? Мы должны судить по исходу. Быть может, его миссия в том, чтобы улететь вместе с ним. Он поклялся за закрученный хвост».

Как трудно отличить сверхъестественное от невероятного! Мы смеемся над верой Гиллиан в нашу латынь; Эразм смеется над драконом Пола. Имеем ли мы право верить только в то, что можем увидеть или доказать? Нет, так дело не пойдет. Отец говорит, что способность к рассуждению увеличивает способность к вере. Он верит в существование колдовства, хотя и не в то, что бедная старушка матушка Гурни — ведьма; он верит, что святые могут творить чудеса, хотя и не во все чудеса, о которых сообщают из кентерберийской усыпальницы.

Будь я мировым судьей, как королевская бабушка, я бы очень ревностно относилась к обвинениям в колдовстве и приложила бы бесконечные усилия, чтобы выявить причины злобы, ревности и т.д., которые могли двигать врагами бедных старух. Священное Писание гласит: «Не оставляй ворожеи в живых»; но несомненно, что многие пострадали, не будучи никакими ведьмами; и что до меня, то я всегда считала испытание водой столь же ненадежным, сколь и жестоким методом.

Я не могу удержаться от улыбки, всякий раз как вспоминаю утреннюю встречу с Уильямом. Мистер Ганнелл задал мне утомительный список кораблей Гомера; и из-за чрезмерной жары в доме я взяла книгу в орешник, чтобы укрыться от гнева дальнобойного Феба Аполлона, где взобралась на свое любимое сиденье в фундуке. Вскоре появляется Уильям сквозь деревья, не замечая меня, и садится у подножия моего орешника; затем достает свои таблички и в позе, которую я сочла бы заученной, знай он, что кто-то находится в поле зрения, принимается, вне всякого сомнения, сочинять стихи. Не желая прерывать его, я позволила ему остаться, думая, что он скоро исчерпает свое вдохновение; но гусеница, упавшая с листьев на мою страницу, заставила меня ради шутки стряхнуть ее на его таблички. На беду, однако, маленькая рептилия упала прямо ему в кудри; это застало меня врасплох, и я не удержалась от поспешного возгласа: «Прошу прощения». Стоило посмотреть на то, как он подпрыгнул! «Что! — кричит он, поднимая глаза. — Неужели здесь и вправду есть гамадриады?» — и хотел было немного поухаживать за мной, но я велела ему опустить голову, пока я прутиком сгоняю гусеницу. Ни тот, ни другая не удержались от смеха; и тогда он стал умолять меня спуститься, но я была настроена оставаться там, где сидела. Однако, после минутной паузы, он произнес серьезным, добрым тоном: «Поди сюда, женушка»; и, крепко взяв мою руку в свою, я потеряла равновесие и волей-неволей вынуждена была спуститься. Мы некоторое время гуляли, juxta fluvium; и он рассуждал о своих путешествиях весьма недурно, так что я обнаружила: в нем действительно больше скрыто, чем можно было бы подумать.

— Бывало ли когда-нибудь что-то более превратное, злополучное и откровенно неприятное? Мы поспешили с послеобеденными заданиями, чтобы прокатиться по воде с моим отцом; и, собираясь дать мистеру Ганнеллу мой латинский перевод, который находится в тетради, похожей на эту, я понятия не имела, что у него вместо этого мой дневник, пока он не разразился смехом. «Так вот он, знаменитый libellus», — молвил он... Я не стала дожидаться другого слова и выхватила его из его рук; что он, для столь строгого человека, перенес вполне сносно. Я не думаю, что он успел прочитать и дюжину строк, причем они были ближе к началу; но я бы ужасно хотела узнать, какая именно дюжина строк это была.

Хм! Мне хочется никогда больше не написать ни слова. Однако этим я накажу себя, а не Ганнелла. А он велел мне не принимать это близко к сердцу, подобно покойному епископу Даремскому, с которым приключился схожий случай, так сильно его расстроивший, что он умер от огорчения. Тем не менее я никогда больше не напишу ничего, отдающего хоть малейшим легкомыслием или нелепостью. Да помогут мне в этом святые! А чтобы отличать дневник от тетради для упражнений, отныне я буду обвязывать его синей лентой. Более того, я завяжу сию ленту на столь тугой узел, что никому больше не покажется стоющим трудов распутывать его. Наконец, для полной надежности я буду носить его в своем кошеле, куда помещаются вещи и покрупнее.

Сегодня за обедом мистер Клемент занял место чтеца за пюпитром; и вместо того, чтобы продолжить обсуждаемую тему, прочел парафраз 103-го псалма, чью верность оригиналу и изящный слог Эразм высоко оценил, хотя и высказал возражения против фразы «обновляется подобно орлу юность твоя», баснословную историю которого, как он полагал, псалмопевец не знал, а потому, как бы поэтична она ни была, ее не стоило вводить. Глубокий румянец на лице милой Мерси привел к разоблачению автора парафраза и привлек к ней заслуженные похвалы. Эразм, обращаясь к моему отцу, с воодушевлением воскликнул: «Я назвал бы этот дом академией Платона, если бы не было несправедливо сравнивать его с местом, где обычные споры о числах и фигурах лишь изредка перемежались рассуждениями о нравственных добродетелях». Затем, в более серьезном тоне, он добавил: «Можно было бы позавидовать вам, если бы ваши драгоценные привилегии не были сопряжены со столь мучительными тревогами. Скольких заложников вы отдали судьбе!»

«Если моим детям суждено умереть против хода природы, раньше их родителей, — твердо ответил отец, — я предпочел бы, чтобы они умерли образованными, а не невежественными».

«Вы напоминаете мне, — возражает Эразм, — Фокиона, жена которого перед тем, как он должен был испить роковую чашу, воскликнула: „О, мой муж! Ты умираешь невинным“. „А ты бы хотела, моя жена, — ответил он, — чтобы я умер виновным?“»

Немногим позже Гонелл попросил позволения взглянуть на перстень-печатку Эразма, который тот передал ему. Передавая его обратно, Уильям, занятый вырезанием журавля, сделал это столь небрежно, что перстень упал на пол. Никогда не видела такого выражения лица, какое было у Эразма, когда его выуживали из камышей! И тем не менее наши перстни обновляются чуть ли не ежедневно, что многие считают излишней щепетильностью. Он взял его бережно своими прекрасными, женственными руками, вымыл и вытер, прежде чем надеть обратно; что не ускользнуло от неудовольствия моей мачехи. И вправду, эти голландцы донельзя чистоплотны, хотя мать называет их свиньями за то, что они едят сырую зелень; впрочем, если на то пошло, отец любит кресс-салат и редиc. Она также невзлюбит Эразма за то, что он ест сыр и масло вместе со сдобным хлебом — или тем, что он зовет boetram; и за то, что он вообще переборчив в еде за столом, что, по ее словам, подает дурной пример стольким молодым людям и не пристало тому, у кого так мало денег в кошельке: впрочем, я думаю, что дело не в привередливости, а в слабом желудке, из-за которого ему противна наша солонина с Михайлова дня до Пасхи и который заставляет его избегать грубых сортов рыбы. Он не может завтракать холодным молоком, как отец, но любит похлебку с небольшим количеством пряностей. За обедом он скорее клюет, чем ест, турухтанов, чибисов или любых мелких птиц, какие подвернутся; но предпочитает сладости и изысканные блюда и любит чаркой вина или эля, размешанного с розмарином. Отец никогда не касается кубка с вином иначе как ради чествования гостя, а любит ключевую воду. Мы, растущие девочки, едим больше каждого из них; и отец говорит, что любит смотреть, как мы отрезаем увесистые ломки от буханки; это идет ему на пользу. Какой же он добрый отец! Хотелось бы мне, чтобы мачеха была столь же добра. Ненавижу всякие придирки и шпильки, насмешки, издевки, щипки, уколы и тому подобное; это порождает лишь озлобление вместо раскаяния и унижает ум обеих сторон. Гиллиан бросает скалку в голову вертельщика, и мы называем это низкопробным; но мы и ждем подобных манер из кухни. Кнут годен лишь для Тисифоны.

Когда мы встали из-за стола, я заметила АРгуса, сидевшего на подоконнике и с нетерпением ждавшего своего обеда, который он ожидает столь пунктуально, будто может определять время по солнечным часам; и чтобы угодить доброй, терпеливой птице, пока кухонный мужик не принес ему порцию садовых овощей, я принесла ему немного бобовых, которые он взял с моей руки, соблюдая большую осторожность, чтобы не ранить меня своим острым клювом. Пока я кормила его, подошел Эразм и расспросил меня о Мерси Гиггз; и я рассказала ему о том, как она была осиротевшей сиротой, которой дорогой отец предоставил защиту и полный доступ в дом; и поведала о ее благодарности, кротости, терпении, послушании, склонности ко всяким добрым делам и милостыне; и о том, как в своей маленькой комнатке она посвящала каждую свободную минуту учебе и молитве. Он повторил: «Сирота? Ее нельзя назвать сиротой, если у нее есть Мор в качестве защитника, а его дети — в качестве компаньонов», а затем пожелал услышать больше о печальной истории ее родителей. Также он захотел услышать кое-что о Руперте Аллингтоне и о том, как отец выиграл свой судебный процесс. И о Дейзи, чье имя, как он полагал, было истинным сокращением от Маргарет, но я рассказала ему, как моя сводная сестра, Мерси и я — все трое носили одно имя, а меня всегда звали Мег — в шутку дали одной из нас значение ее характерной добродетели, а другой — французского слова Marguerite, которое действительно может переводиться как «жемчужина» или «маргаритка». И Чосер, говоря о нашей английской маргаритке, произносит

"Si douce est la Marguerite."

Поскольку та малость мудрости, которую я способна приобрести, так часто доводит меня до головной боли, я не удивляюсь боли в голове у Юпитера, когда богиня мудрости выпрыгнула из нее в полном расцвете.

Сегодня утром, чтобы унять боль, вызванную слишком усердными занятиями, мистер Ганнелл велел мне закрыть книгу и отправиться погулять с Сеси в поле. Мы прогулялись в сторону Валхэм-Грин; и она собирала пастушью сумку и ворсянку, когда прибежала ко мне назад, выглядя довольно бледной. Я спросила, что ее испугало, и она ответила, что матушка Гурни идет вдоль живой изгороди. Я велела ей отбросить страхи, и вскоре мы догнали матушку, которая щипала фиолетовые цветки смертоносного паслена. Я сказала: «Матушка, с какой целью ты собираешь эту сорную траву? Разве ты не знаешь, что она злая?»

Она отвечает бормоча: «То, что создал Бог, не называй злым».

«Ну да, — говорю я, — но ведь это яд».

«Ага, и лекарство тоже, — возражает матушка. — Интересно, до чего мы, бедные люди, докатились бы, если бы не брали от своих болезней и болей ничего, кроме того, что можем купить у аптекаря. У нас нет доктора Клемента, мы, бедный люд, не имеем собственного домашнего лекаря».

«Но неужели ты не боишься, — говорю я, — передозировки?»

«Множество докторов, — произносит она с неприятной усмешкой, — давали ее сперва. Со временем они набивают руку; а у меня практики предостаточно — спасибо себе и сестре».

«Я не знала, — говорю я, — что у тебя есть сестра».

«Откуда тебе знать, хозяйка, — резко отвечает она, — коль ты никогда не заходишь к нам? Мы трудимся бок о бок уж столько лет».

«Это так далеко», — ответила я, наполовину стыдясь.

«Ну да, так оно и есть, — отвечает матушка: — далеко от соседей, далеко от церкви и далеко от священника; впрочем, мои старые ноги носят меня в ваш дом по пятницам; но я не знаю, приду ли еще когда-нибудь — ржаной хлеб в прошлый раз был таким твердым; он сгодится для молодых зубов и для тех, у кого их вовсе нет, но мои, видишь ли, только на ходу»; и она открыла рот с жуткой улыбкой. «Не то чтобы, — добавила она, — я неблагодарна; но видишь ли, хозяйка, я действительно не могу есть корки».

Мгновение спустя я спросила: «Где твое жилище?»

«Вон там, — молвила она, указывая на бесформенную массу, похожую на огромное птичье гнездо в углу поля. — Там живем мы с бедной Джоан. Заглянешь внутрь, хозяйка, посмотришь, как может умирать христианин?»

Я молча подчинилась, несмотря на то, что Сеси тянула меня за юбку. Добравшись до убогого жилища, в котором имелось отверстие для дымохода, а другое служило одновременно и дверью, и окном, я обнаружила сидевшую в углу, прислоненную к куче камыша, сухих листьев и старых тряпок, пожилую больную женщину, которой, казалось, оставалось жить совсем недолго. Кружка с водой стояла в пределах ее досягаемости; никакой другой пищи я не увидела; но в ее лице — о, какое умиротворение!.. Шепчет матушка с благоговейным видом: «Она видит их теперь!»

«Кого видит?» — спрашиваю я.

«Да ангелов в два длинных ряда перед престолом Божьим, кланяющихся вот так, лицами к земле и с протянутыми вперед руками».

«Видела ли она священника?» — спрашиваю я.

«Господи помилуй вас, — отвечает матушка, — что мог бы сделать для нее священник? Она уже на небесах. Сомневаюсь, слышит ли она меня». И тогда громким, отчетливым голосом, совершенно свободным от своего обычного бормотания, она принялась читать по-английски: «Блажен всякий, боящийся Господа, ходящий путями Его» и т.д., что умирающая услышала, хотя уже и потеряла дар речи; и протянув слабую руку к шее сестры, она притянула ее так, что их лица соприкоснулись; а затем, глядя наверх, указала на что-то, что пыталась заставить ее увидеть... и мы все посмотрели вверх, но ничего не увидели. Однако она указала наверх трижды и лежала словно преобразившись перед нами, созерцая какое-то восхитительное зрелище, и то и дело обращая на сестру взгляды полные любви; и пока мы стояли вот так в оцепенении, ее дух отошел без единого трепета или содрогания. Мы с Сеси принялись плакать; а спустя мгновение заплакала и матушка; затем, выпроваживая нас, она сказала: «Идите, дети, идите; от слез нет толку; и все же я благодарна вам за ваши слезы».

Я спросила: «Есть ли что-нибудь, что мы можем для тебя сделать?»

Она ответила: «Может быть, дадите мне два пенса, хозяйка, положить ей на бедные веки, чтобы они не открывались. Благослови вас Бог! Вы прямо как добрый самаритянин — он вынул два пенса. И может, если я приду к вам завтра, вы дадите мне полный фартук розмарина, положить на ее бедное тело... Я знаю, у вас его вдоволь. Пребудет с вами Бог, детки; и помните же, как умеет умирать христианин».

Итак, мы ушли и вернулись домой вполне трезвыми. Сеси говорит: «Умирать не так страшно, Мег, как я думала, но неужели тебе хотелось бы умереть без священника? Мне — нет; и все же бабуся сказала, что он ей не нужен. Впрочем, уж точно, бабуся Гарни — не ведьма, иначе она не стала бы так хвалить Бога».

В заключение, отец, выслушав все, дал бабусе более чем достаточно для ее нынешних нужд; а мы с Сеси — алмонеры его милосердия.

24 июня.

Вчера вечером, в канун дня св. Иоанна, мы ходили в город посмотреть на смотр стражи. Мистер Расталл обеспечил нам окно напротив «Кингс Хед» в Чипсайде, откуда их величества наблюдали за зрелищем в парадном убранстве. Улицы представляли собой дивное зрелище, будучи похожи на непрерывный ряд прекрасных беседок или арноров, украшенных гирляндами поперек и над дверями из зеленой березы, длинного фенхеля, зверобоя, белых лилий и тому подобного; повсюду были расставлены бесчисленные свечи, которые, зажженные едва наступили сумерки, делали все похожим на сказочную страну; в то же время начались прыжки через костры, вызывавшие всеобщий смех. Молодежь звала отца спуститься и присоединиться к ним; Руперт, особенно, сильно умолял его, но тот отговорился: «Сэр авантюрист, неужели ты думаешь, что это подобает судье Шерифского суда?»

Наконец, под звуки труб, вверх по Чипсайду двинулись две тысячи стражников в белых фустианах с городской эмблемой; и семьсот носильщиков факелов, каждый со своим помощником, снабжавшим его маслом, и их яркие огни делали ночь светлой, как день. За ними следовали танцоры морриса и городские музыканты; лорд-мэр на лошади, очень изящный, со своими великанами и праздничными повозками: и шериф со своей стражей, и своими великанами и повозками. На обратном пути к барже на улицах было очень шумно, но поездка домой выдалась восхитительной; ночной воздух прохладным, а звезды сияли ярко. Отец и Эразм вели ученые беседы; правда, мне показалось, что Эразм менее знаком с небесными светилами, чем отец. Впоследствии они говорили о Короле, но не слишком свободно, поскольку баржовники прислушивались. Оттуда перешли к извечному вопросу о Мартине Лютере, о коем Эразм отзывался с искренней, но сдержанной похвалой.

«Если Лютер невиновен, — изволил он сказать, — я бы не стал травить его злой фракцией; если же он заблуждается, я предпочел бы его исправить, а не погубить; ибо это наиболее отвечает учению нашего дорогого Господа и Учителя, который не сокрушит надломленной трости и не угасит курящегося льна». И многое другое в том же духе.

Мы, молодежь, принялись выбирать наши любимые девизы и эмблемы, к чему в конце концов присоединились и старшие. Девиз матушки был исполнен верности — «Держись за корону, даже если она висит на кусте». Меткое изречение Эразма — «Фестина ленте» («Тише едешь — дальше будешь»). Уильям сказал, что своим девизом обязан апостолу Павлу — «Не вашего я ищу, а вас». Что до меня, то я процитировала то, что увидела в старой сельской церкви: «Mieux être que paroitre» («Быть, а не казаться»), что очень понравилось отцу и Эразму.

Бедняга Эразм простудился на воде прошлой ночью и сидит сегодня дома, принимая теплые посласти. Ныне моя неделя хозяйствования под руководством матушки, и я никогда не испытывала от этого большего удовольствия: мне доставляет радость угождать его вкусу в сластях, каковые, как мне мнится, любят все мужчины. У меня остается достаточно времени для учебы, когда все закончено.

Он провел большую часть утра в нашей академии, просматривая книги и рукописи, делая выписки из некоторых, беседуя с мистером Ганнеллом и другими; и, в некотором роде, прерывая нашу утреннюю работу; но сколь приятно! К тому же, как говорит отец, «разнообразие не всегда есть прерывание. То, что время от времени задерживает и препятствует нашим привычным занятиям, может оказаться для человека смышленого не менее полезным, чем сами занятия».

Они начали с обсуждения произношения латыни и греческого, в чем Эразм сильно расходится с нами, хотя и придерживается нашего произношения буквы тета. Оттуда перешли к нелепой партии цицеронианцев ныне в Италии, которые не допускают чтения или цитирования ни одного автора, кроме Туллия, и не разрешают использовать ни единого слова, не встречающегося в его сочинениях. Затем перешли к латыни отцов Церкви, чей стиль он оценил довольно невысоко, но поставил Иеронима выше Августина. Наконец, зашла речь о его греческом и латинском Новом Завете, недавно вышедшем из печати, и о невероятном труде, которого стоило сделать его столь совершенным, сколь возможно: на эту тему он так распалился, что Бесс и я слушали затаив дыхание. «Да будет угодно Богу, — изрекает он, страстно сжав руки, — сделать его благословением для всего христианства! Я не ищу иной награды. Ученые и верующие еще не рожденные могут иметь причину благодарить и все же могут забыть Эразма». Затем он принялся объяснять Ганнеллу то, в чем остро ощущал недостаток и надеялся, что какой-нибудь ученый все же предпримет это, а именно: нечто вроде Index Bibliorum, показывающего, в скольких местах Священного Писания встречается любое заданное слово и т. д.; и он даже предложил это Ганнеллу, говоря, что это лишь труд терпения и усердия, и сие можно отложить и возобновить по мере возможности, и завершить на досуге к великой благодарности ученых. Но Ганнелл лишь улыбнулся и покачал головой. И тем не менее Эразм изложил свой план столь ясно, что я, имея перо в руке, тайком записала все главные его положения, думая себе: если никто другой за это не возьмется, почему бы не сделать мне? раз требуются лишь досуг и усердия, и поскольку это будет столь приятно многим, особенно Эразму.

СНОСКИ:

[7] Продолжение из апрельского номера.

 УКРАДЕННЫЙ ФРУКТ. — ИСТОРИЯ ДЕТСТВА НАПОЛЕОНА.

15 августа 1777 года две маленькие девочки семи или восьми лет играли в саду близ Аяччо на Корсике. Покружив среди деревьев и цветов, одна из них остановила другую у входа в темный грот под скалой.

«Элиза, — сказала она, — не ходи дальше: мне страшно смотреть в эту черную пещеру».

«Глупости! Это всего лишь грот Наполеона».

«Этот сад принадлежит твоему дяде Фешу: неужели он отдал эту темную дыру Наполеону?»

«Нет, Панория; мой двоюродный дед не отдавал ему этот грот. Но поскольку он часто приходит сюда и проводит здесь по нескольку часов в одиночестве, мы все называем его гротом Наполеона».

«И что же он там делает?»

«Разговаривает сам с собой».

«О чем же?»

«О, я не знаю: о самых разных вещах. Но поди лучше помоги мне набрать большой букет цветов».

«Только что, когда мы были на нижней аллее, ты велела мне ничего не срывать, хотя там было полно сладких цветов».

«Да; но то было в саду моего дяди каноника».

«А его цветы священнее, чем цветы дяди Феша?»

«Именно так, Панория».

«И почему же?»

«Уж не знаю почему, но когда кто-нибудь хочет помешать нам играть, говорят: „От этого у вашего дяди каноника разболится голова!“ Когда нам нельзя к чему-то прикасаться, всегда говорят: „Это принадлежит канонику!“ Если мы хотим съесть какого-нибудь спелого фрукта: „Не трогай это; это для твоего дяди каноника!“ И даже когда нас хвалят или вознаграждают, всегда говорят, что это потому, что каноник нами доволен!»

«Это потому, что он архидиакон Аяччо, что люди его так боятся?»

«О нет, Панория; а потому, что он наш наставник. Папа недостаточно богат, чтобы нанимать учителей обучать нас, а сам он не имеет времени заниматься нашим образованием; так что наш дядя каноник учит нас всему. Он не злой, но очень строгий. Если мы не знаем уроков, он нас больно шлепает».

«И ты не называешь это злом, Элиза?»

«Не совсем. А тебя разве никогда не лупят, Панория?»

«О нет, конечно, Элиза. На корсиканский манер детей принято бить; но наша семья — греческого происхождения, и мама говорит, что греков бить нельзя».

«Тогда я просто уверена, Панория, что хотела бы быть гречанкой; ибо очень неприятно получать шлепки!»

«Бьюсь об заклад, твой брат Наполеон тоже этому не рад».

«Он единственный из моих братьев, кто не плачет и не жалуется, когда его наказывают. Если бы ты слышала, какой шум поднимают Жозеф и Люсьен, тебе показалось бы, что дядя живьем сдирает с них кожу!»

«Но что насчет Наполеона? О чем он может говорить один в гроте?»

«Тихо! Вот и он! Давай спрячемся за этим кустом сирени, и ты услышишь».

«Я вижу, Северия идет звать нас».

«Ах! У нее уйдет целый час на то, чтобы собрать спелые фрукты для дяди каноника. У нас еще достаточно времени. Пойдем!»

И маленькие девочки, скользнув между скалой и свисающими кустами, заняли позицию в полном укрытии.

Мальчик, шедший к гроту, отличался от большинства детей своего возраста размером головы, массивной формой своего благородного чела и сосредоточенно-пытливым выражением глаз. Он шел медленно, глядя на ярко-синее море, и не подозревал, что за его действиями пристально следят две пары маленьких блестящих черных глаз.

«Здесь я сам себе хозяин! — сказал он, входя в грот. — Здесь мне никто не указ!» И, по-царски усевшись на скамью у темного входа, он продолжил: «Сегодня мой день рождения. Сегодня мне исполняется восемь лет. Хотел бы я жить среди спартанцев, тогда я был бы вне власти женщин; но теперь мне приходится подчиняться такому множеству людей — старой Северии в том числе. Ах, если бы я был хозяином!»

«Ну хорошо, а если бы ты был хозяином, что бы ты сделал?» — воскликнула Элиза, высунув свою хорошенькую головку.

«Прежде всего, я бы научил вас не подслушивать у дверей», — ответил Наполеон, смущенный тем, что его подслушали.

«Но, брат, я не вижу здесь никаких дверей».

«Неважно, ты все равно подслушивала».

«Элиза! Панория!» — раздался громкий голос. — «Куда это дети могли подеваться?»

Юные леди вышли из своего листового укрытия как раз вовремя, чтобы встретить няню маленьких Бонапартов — Северию, высокую старуху, которая несла на руке корзину, наполненную самыми сочными, манящими грушами, виноградом и инжиром.

«Грушу, Северия!» — крикнул Наполеон, бросаясь вперед и запуская руку в корзину.

«Упаси бог, дитя!» — воскликнула Северия. — «Они для вашего дяди каноника!»

«Ах!» — сказал Наполеон, отдернув руку так быстро, будто его ужалила оса.

Панория разразилась смехом.

«Никогда не видела таких людей! — сказала она, как только веселье позволило ей говорить. — Мой дядя каноник кажется пугалом для всей семьи. Неужели Северия тоже его боится?»

«Не больше, чем я», — смело ответил Наполеон.

«И тем не менее ты побоялся взять грушу?»

«Потому что я не хотел этого, Панория».

«Не посмел этого сделать, Наполеон!»

«Не хотел этого делать, Панория».

«И если бы ты захотел, ты бы сделал это?»

«Конечно, сделал бы».

«По-моему, ты хвастун, Наполеон; и в присутствии твоего дяди был бы таким же трусом, как Элиза или Полина».

«Ну-ка, дети, за мной», — сказала Северия, продолжая путь.

«Думаешь, я трусишка? — шепнула Элиза своей маленькой подруге. — Зайди в дом и посмотри, не съем ли я столько дядиных фруктов, сколько мне захочется. Мама уехала с визитом и вернется только завтра».

«Тогда я помогу тебе», — сказала Панория. И маленькие девочки, устремив тоскливые взгляды на манящие фрукты, последовал за Северией в дом.

Наполеон оставался в своем гроте еще некоторое время; а когда приближался час ужина, он вошел в дом. Почувствовав сильную жажду, он зашел в столовую, где стоял большой шкаф, в котором обычно держали свежую воду. Как раз когда он собирался войти, он услышал шум: дверцы шкафа быстро захлопнулись, и он заметил мелькнувшее белое платье, скрывавшееся в открытом окне. Однако вместо того, чтобы преследовать беглянку, он спокойно подошел к шкафу за стаканом воды. Тут к своему ужасу он увидел, что корзина с фруктами его дяди наполовину пуста! Пока он, забыв о жажде, с изумлением смотрел на фрукты, раздумывая, кто бы мог оказаться столь дерзким вором, чей-то голос за его спиной вывел его из задумчивости.

«Что ты там делаешь, Наполеон? Ты же знаешь, тебе не дозволено брать еду без спросу».

Это был сам дядя каноник — низкорослый, плотный старик с лысой головой, чьи заурядные в остальном черты лица освещались орлиным взором, который впоследствии отличал его внучатого племянника.

«Я ничего не брал, дядя», — ответил Наполеон. И тут же при мысли о том, что его могут обвинить в краже фруктов, кровь горячей волной бросилась ему в щеки.

Его смущение было столь очевидным, что каноник произнес: «Надеюсь, ты не лжешь, Наполеон?»

«Я никогда не лгу», — гордо ответил мальчик.

«Что ты здесь делал?»

«Я хотел пить; я пришел взять воды».

«В этом нет ничего дурного — а потом, мальчик мой?»

«Это все, дядя».

«Ты выпил воду?»

«Нет, дядя; еще нет».

Архидиакон покачал головой. «Ты пришел пить и не выпил; это как-то не вяжется одно с другим. Наполеон, берегись. Если ты чистосердечно признаешь свою вину, каковой бы она ни была, тебе будет прощено; но если ты солжешь и будешь упорствовать, предупреждаю тебя, я сурово тебя накажу».

Появление господина Бонапарта, господина Феша и Жозефа, старшего брата Наполеона, прервало разговор; и в течение нескольких минут старшие господа беседовали друг с другом на политические темы, пока внезапный возглас Северии, открывшей шкаф, не привлек всеобщее внимание.

«Санта Мадона! Кто взял фрукты?»

«Вот и загадка разрешилась!» — сказал каноник, поворачиваясь к Наполеону. — «Так это ты украл фрукты?»

«Я к ним не прикасался», — ответил мальчик.

«Позовите остальных детей», — сказал архидиакон.

Через несколько минут пять прекрасных детей, три мальчика и две девочки, образовали группу вокруг отца, который, оглядев каждого по очереди, спросил: «Кто из вас взял фрукты, сорванные в саду вашего дяди каноника?»

«Я не брал!» «И я!» «И я!» — закричали все. Но голос Элизы был тише и менее уверенным, чем у остальных.

«А ты, Наполеон?»

«Я уже сказал, папа, что не делал этого».

«Какая ложь!» — воскликнула Северия, которая, будучи старой служанкой, позволяла себе большую вольность.

«Если бы ты не была женщиной!» — сказал Наполеон, грозя ей маленьким сжатым кулаком.

«Молчи, Наполеон», — строго сказал его отец.

«Должно быть, это ты, Наполеон, — сказала Северия, — потому что, положив фрукты в шкаф, я не покидала переднюю, и через нее не прошла ни одна живая душа, кроме архидиакона и тебя. Если он их не брал...»

«Поистине лучше бы это сделал я, — произнес старый господин, — и тогда у меня не было бы горя видеть, как один из моих детей упорствует во лжи».

«Дядя, я не виновен», — твердо повторил Наполеон.

«Не будь упрям, признайся», — сказал его отец.

«Да, — добавил каноник, — это единственный способ избежать наказания».

«Но я никогда не прикасался к фруктам — право слово, не прикасался».

«Наполеон, — сказал дядя, — я не могу тебе верить. Я даю тебе пять минут; и если по истечении этого времени ты не покаешься и не попросишь прощения, я выпорю тебя».

«Плеть — для лошадей и собак, а не для детей!» — произнес мальчик.

«Плеть — для непослушных, лживых детей», — ответил его отец.

«Тогда несправедливо применять ее ко мне, ибо я не лжец и не бунтарь». С этими словами Наполеон скрестил руки на груди и принял непреклонную позу.

Тем временем его братья и сестра Полина подошли к нему близко и принялись шепотом уговаривать его во всем признаться.

«Но как я могу, если я не совершал дурного?»

«Значит, ты все еще упрямишься?» — сказал его дядя. И, взяв за руку, отвел его в соседнюю комнату. Вскоре посчастливился звук резких повторяющихся ударов, но от маленького страдальца не донеслось ни крика, ни жалобы.

Мадам Бонапарт была вне дома, и вечером ее муж отправился ей навстречу в сопровождении Жозефа, Люсьена и Элизы. Господин Феш и каноник также собирались уходить, и, проходя через переднюю, они увидели Наполеона — бледного и серьезного, но по-прежнему гордого и выглядящего непреклонным.

«Ну что ж, дитя мое, — сказал отец, — надеюсь, теперь ты попросишь у дяди прощения?»

«Я не трогал фрукты, папа».

«Все еще упрямишься! Раз розга не помогает, я попробую другой способ. Твоя мать, братья, Элиза и я уедем на три дня, и все это время ты будешь питаться только хлебом и водой, если не попросишь у дяди прощения».

«Но, папа, разве ты не позволишь дать ему немного сыра к хлебу?» — шепнула маленькая Полина.

«Да, но только не бруччо».

«Ах, пожалуйста, папа, разреши ему взять бруччо — это же самый вкусный сыр на Корсике!»

«Вот почему он его не заслуживает», — произнес отец, с тревожным выражением глядя на мальчика, словно надеясь увидеть на его лице хоть какой-то знак раскаяния. Но такового не последовало, и он направился к карете.

Жозеф и Люсьен тепло попрощались с братом, но Элиза казалась не желающей и боящейся подойти к нему или взглянуть на него.

Три дня тянулись довольно томительно для бедного Наполеона, находившегося в немилости и перебивавшегося хлебом, водой и сыром, который был вовсе не бруччо. Наконец путешественники вернулись, и маленькая Панория, ожидавшая свою подругу Элизу, вошла вместе с ними в дом.

«Доброе утро, дядя, — обратилась мадам Бонапарт к архидиакону. — Как вы поживаете? И где Наполеон с Полиной?»

«А вот и я, мамочка», — произнесла последняя, обвивая руками шею матери.

«А Наполеон?»

«Он здесь», — ответил каноник.

«Он признался?» — спросил его отец.

«Нет, — ответил дядя. — Никогда еще не видел такого упрямства».

«Что он натворил?» — спросила мать.

В ответ каноник рассказал историю с фруктами; но прежде чем он успел закончить, Панория воскликнула:

«Конечно же, бедняга, он не стал бы признаваться в том, чего не делал!»

«А кто же взял фрукты?» — спросил каноник.

«Я и Элиза», — без колебаний ответила девочка.

Раздался всеобщий возглас изумления.

«Мое бедное дитя, — нежно обнимая Наполеона, произнес архидиакон, — почему же ты нас не разубедил?»

«Я подозревал Элизу, — ответил Наполеон, — но не был уверен. Во всяком случае, я бы не стал говорить ради Панории, которая не лгунья».

Читатель может представить, как Наполеона ласкали и вознаграждали, дабы компенсировать ему незаслуженно перенесенную боль. Что же до Элизы, то она была сурово и справедливо наказана: сначала за свое обжорство; а затем за нечто куда худшее — свое малодушие и коварство, из-за которых ее невиновный брат пострадал за ее вину.

УИЛБЕРФОРС И ЧАЛМЕРС.

Редко доводилось мне наблюдать столь забавный и приятный контраст между двумя великими людьми, как между Уилберфорсом и Чалмерсом. Чалмерс плотен и держится прямо, с широким лицом; Уилберфорс же миниатюрен и удивительно ссутулен: Чалмерс, как телом, так и умом, движется размеренным шагом; Уилберфорс же, какими бы немощными ни казались его преклонные годы, порхает с поразительной живостью, и пока проворным пальцем он схватывает все, что украшает или разнообразит его путь, ум его перепархивает с предмета на предмет с непрекращающейся изворотливостью. Я часто думаю, что отдельные люди несут в себе сходство с определенными животными: Чалмерс похож на добродушного льва, Уилберфорс — на пчелу. Чалмерс может время от времени сказать нечто приятное и посмеяться над собственной шуткой, и в его чертах сквозит сильный отпечаток юмора, но в целом он серьезен, мысли его набирают огромный вес, прежде чем быть высказанными; Уилберфорс искрится жизнью и остроумием, а характеристикой его ума является «стремительная плодовитость». Человек может провести в обществе Чалмерса целый час, особенно в большой компании, так и не поняв, кто он и каков — хотя в конце концов он наверняка выдаст себя каким-нибудь неожиданным проявлением мощной оригинальности. Уилберфорс, если не считать моментов глубокого сна, никогда не бывает пассивен. Чалмерс умеет окутывать себя пристойной дымкой, Уилберфорс же всегда залит солнечным светом. Пожалуй, редко какой ум был столь точно настроен на вечный лад любви и хвалы. И все же эти люди, столь отличающиеся от широкого мира и друг от друга, демонстрируют несколько восхитительных точек соприкосновения. Оба они — масштабные мыслители и обладатели широкого сердца; оба облачены в смирение, кротость и милосердие; оба, кажется, ни во что не ставят собственное «я»: пуще всего же оба любят Господа Иисуса Христа и благоговейно признают Его своим единственным Спасителем. — «Мемуары Чалмерса» Ханны.

МОЙ РОМАН, ИЛИ РАЗНООБРАЗИЕ АНГЛИЙСКОЙ ЖИЗНИ.

(Продолжение со стр. 698.)

ГЛАВА XIII.

Мистер Дейл проговорил с миссис Эйвенел более четверти часа и, по-видимому, мало преуспел в целях своей дипломатической миссии, ибо теперь, неторопливо натягивая перчатки, он произнес:

«Мне горько думать, миссис Эйвенел, что вы так ожесточили свое сердце — да, вы должны меня простить — таков мой долг: говорить суровую правду. Вы не можете сказать, что я нарушил слово, но теперь я должен призвать вас вспомнить, что я особо оговорил за собой право действовать по своему усмотрению в интересах ребенка при любых обстоятельствах в будущем; и именно на этом условии вы дали мне обещание, от которого вы теперь уклоняетесь, — обеспечить его, когда он достигнет совершеннолетия».

«Я же говорю, что обеспечу его. Я говорю, что вы можете отдать его в ученики в любой далекий город, а со временем мы откроем для него лавку. Чего еще вы хотите, сэр, от таких людей, как мы, которые сами держали лавку? То, о чем вы просите, неразумно, сэр!»

«Дорогая моя, — сказал пастор, — все, о чем я прошу вас в данный принять его — радушно принять — прислушаться к его беседе — судить самим. У нас может быть лишь общая цель: чтобы ваш внук преуспел в жизни и сделал вам честь. А теперь я весьма сомневаюсь, сможем ли мы добиться этого, сделав из него мелкого лавочника».

«И неужели Джейн Фэрфилд, вышедшая замуж за простого плотника, воспитала его презирающим мелких лавочников?» — гневно воскликнула миссис Эйвенел.

«Упаси бог! Некоторые из виднейших людей Англии были сыновьями мелких лавочников. Но разве это преступление для них или их родителей, если их таланты вознесли их до такого ранга или славы, которым позавидовал бы самый надменный герцог? Англия не была бы Англией, если бы человек должен был оставаться там, где начал его отец».

«Хорошо!» — произнес, или скорее проворчал, одобряющий голос, но ни миссис Эйвенел, ни пастор его не услышали.

«Все это прекрасно, — отрезала миссис Эйвенел. — Но отправить такого мальчика в университет — откуда взять деньги?»

«Дорогая миссис Эйвенел, — вкрадчиво произнес пастор, — расходы в небольшом колледже в Кембридже не обязательно должны быть велики; и если вы заплатите половину расходов, я заплачу другую половину. У меня нет собственных детей, и я могу себе это позволить».

«Это очень благородно с вашей стороны, сэр, — произнесла миссис Эйвенел, несколько тронутая, но все же не любезно. — Но деньги — не единственный вопрос».

«Оказавшись в Кембридже, — продолжал мистер Дейл, говоря быстро, — в Кембридже, где дисциплины математические — то есть такого рода, к которому он проявил столь великую склонность, — и я не сомневаюсь, что он отличится; если так, то по окончании он получит так называемую стипендию — то есть академическое звание, сопровождаемое доходом, на который он сможет содержать себя, пока не проложит себе дорогу в жизнь. Полноте, миссис Эйвенел, вы состоятельны; у вас нет более близких родственников, нуждающихся в вашей помощи. Ваш сын, как я слышу, очень преуспел».

«Сэр, — прервала пастора миссис Эйвенел, — не потому, что наш сын Ричард делает нам честь, является хорошим сыном и сколотил состояние, мы должны грабить его в том, что нам оставить, и отдавать мальчику, о котором мы ничего не знаем и который, вопреки тому, что вы говорите, вовсе не может сделать нам никакой чести».

«Почему же? Я так не думаю».

«Почему? — свирепо воскликнула миссис Эйвенел. — Почему? Вы и сами знаете почему. Нет, я не хочу, чтобы он поднимался в жизни: я не хочу, чтобы люди вынюхивали и расспрашивали о нем. Я считаю великим злом то, что ему в голову вбили высокие понятия, и я уверена, что моя дочь Фэрфилд не могла сделать этого сама. И теперь просить меня обобрать Ричарда и вытащить великовозрастного парня — который был садовником, пахарем или кем-то в этом роде — на позор джентльмену, который держит собственную карету, как мой сын Ричард... Знайте же, сэр, нет! Я этого не сделаю, и точка».

В течение последних двух-трех минут, как раз перед тем, как одобряющее «хорошо» отозвалось на патриотический пассаж пастора, дверь, сообщающаяся с внутренней комнатой, была тихо приоткрыта и оставалась приоткрытой; но этого инцидента не заметил ни один из собеседников. Но теперь дверь распахнулась настежь, и путник, которого пастор встретил в гостинице, подошел к мистеру Дейлу и произнес: «Нет! Это еще не конец дела. Вы говорите, что мальчик — толковый, смышленый парень?»

«Ричард, неужели ты подслушивал?» — воскликнула миссис Эйвенел.

«Ну, полагаю, да — последние несколько минут».

«И что же ты услышал?»

«Да то, что этот преподобный джентльмен так высоко оценивает сына моей сестры Фэрфилд, что предлагает платить половину его содержания в колледже. Сэр, я вам очень признателен, и вот моя рука, если вы хотите ее пожать».

Пастор вскочил вне себя от радости и, бросив торжествующий взгляд на миссис Эйвенел, крепко пожал руку мистеру Ричарду.

«А теперь, — сказал последний, — наденьте-ка шляпу, сэр, и прогуляйтесь со мной, мы обсудим это дело по-деловому. Женщины ничего не смыслят в бизнесе; никогда не говорите с женщинами о делах».

С этими словами мистер Ричард вытащил портсигар, выбрал сигару, поднес ее к свече и вышел в прихожую.

Миссис Эйвенел схватила пастора за руку. «Сэр, будьте осторожны с Ричардом. Помните свое обещание».

«Значит, он знает еще не все?»

«Он? Нет! И вы же видите, он не подслушал ничего лишнего. Я уверена, что вы джентльмен и не нарушите своего слова».

«Мое слово было условным; но я обещаю вам никогда не нарушать молчания без больших оснований, чем те, что я вижу здесь. Во всяком случае, мистер Ричард Эйвенел, похоже, избавляет нас от всякой необходимости в этом».

«Вы идете, сэр?» — крикнул Ричард, открывая уличную дверь.

ГЛАВА XIV.

Пастор присоединился к мистеру Ричарду Эйвенелу на дороге. Стоял прекрасный вечер, луна светила ясно.

«Итак, — задумчиво произнес мистер Ричард, — бедная Джейн, которая всегда была в семье за чернорабочую, ухитрилась хорошо воспитать своего сына; и мальчик действительно таков, как вы говорите, э? — мог бы сделать карьеру в колледже?»

«Я в этом уверен», — ответил пастор, берясь под руку, которую предложил мистер Эйвенел.

«Я бы хотел на него посмотреть, — сказал Ричард. — Есть ли у него манеры? Благонравен ли он? Или просто деревенский увалень?»

«По правде говоря, он изъясняется столь благопристойно и в нем столько скромного достоинства, я бы сказал, что многие богатые джентльмены гордились бы таким сыном».

«Удивительно, — заметил Ричард, — какая разница бывает в семьях. Вот Джейн теперь — которая не умеет ни читать, ни писать, и годилась лишь в жены рабочему; у нее не было ни единой мысли выше ее положения; а когда я вспоминаю мою бедную сестру Нору — вы не поверите, сэр, но она была самым изящным созданием на свете — да, даже будучи ребенком (она была совсем ребенком, когда я уехал в Америку). И часто, по мере того как я преуспевал в жизни, я часто говорил себе: „Моя маленькая Нора все-таки станет леди“. Бедняжка — но она умерла молодой».

Голос Ричарда осип.

Пастор дружески пожал руку, на которую опирался, и после паузы произнес:

«Ничто так не облагораживает нас, как образование, сэр. Я верю, что ваша сестра Нора получила прекрасное наставление и обладала талантами, чтобы извлечь из него пользу; то же самое и с вашим племянником».

«Я увижу его, — сказал Ричард, твердо ступая ногой по земле, — и если он мне понравится, я стану ему отцом. Послушайте, мистер... как ваша фамилия, сэр?»

«Дейл».

«Мистер Дейл, послушайте, я человек холостой. Может быть, я когда-нибудь женюсь; а может, и нет. Я не собираюсь растрачивать себя попусту. Если я смогу заполучить леди из высшего общества, почему бы и нет — но сейчас не об этом; между тем я был бы рад иметь племянника, за которого мне не пришлось бы краснеть. Видите ли, сэр, я человек новый, сам сколотил свое состояние; и хотя я поднаторел в науках — сам не знаю как, пробиваясь как придется, — теперь, когда я вернулся на старую родину, я прекрасно осознаю, что я не совсем ровня этим проклятым аристократам; выгляжу в гостиной не столь блестяще, как хотелось бы. Я мог бы заседать в парламенте, если бы захотел, но могу и свалять дурака; так что, взвесив все за и против, если я смогу завести нечто вроде младшего партнера, который будет заниматься светскими манерами и показывать товар лицом, думаю, фирма „Эйвенел и Ко“ сможет стать весьма заметной гордостью для британцев. Вы понимаете меня, сэр?»

«О да, весьма», — ответил мистер Дейл, улыбаясь, хотя и довольно сдержанно.

«Теперь, — продолжал Новоявленный Человек, — я не стыжусь того, что поднялся в жизни собственными заслугами; и я не скрываю, кем был. И когда я нахожусь в своем роскошном доме, я люблю приговаривать: „Я высадился в Нью-Йорке с 10 фунтами в кармане, и вот я здесь!“ Но было бы не годится держать при себе стариков. Люди принимают вас со всеми вашими недостатками, если вы богаты; но они не проглотят вашу семью впридачу. Так что, если я не могу оставить у себя собственных отца и мать, которых я горячо люблю и хотел бы видеть сидящими за столом с моими слугами за их стульями, тем более я не могу приютить сестру Джейн. Я очень хорошо ее помню, а благороднее она с возрастом не стала. Поэтому я прошу вас не натравливать ее на меня; ни в коем случае это не пойдет. Не говорите ей обо мне ни слова. Но пришлите мальчика сюда к его деду, и я повидаю его тихонько, вы понимаете».

«Да, но будет трудно разлучить ее с мальчиком».

«Ерунда! Все мальчики отрываются от родителей, когда выходят в свет. Итак, решено! А теперь скажите мне. Я знаю, старики вечно шпыняли Джейн — то есть матушка. Мой бедный дорогой отец никогда не шпынял никого из нас. Возможно, матушка вела себя по отношению к Джейн не совсем справедливо. Но мы не должны винить ее за это; понимаете, все вышло вот как. Нас было много, пока отец и матушка держали лавку на Хай-стрит, так что всех нас надо было так или иначе пристраивать; а Джейн, будучи очень полезной и мастеровитой к работе, устроилась в служанки, когда была маленькой девочкой, и у нее не было времени на учебу. Позже отец сорвал куш, добившись расположения моего лорда Лансмара после выборов, на которых он сильно помог «синим» (ибо он был знаменитым мастером предвыборных интриг, мой бедный отец). Моя леди стала крестной матерью Норы; а затем большинство моих братьев и сестер умерли, и отец отошел от дел; и когда он забрал Джейн из служанок, она была настолько простоватой, что матушка не могла не сравнивать ее с Норой. Видите ли, Джейн была их ребенком, когда они были бедными маленькими лавочниками, едва сводившими концы с концами; а Нора была их ребенком, когда они преуспели, отошли от торговли и зажили как джентльмены: так что разница огромная. И матушка не вполне воспринимала ее как собственную дочь. Но это была вина самой Джейн; ведь матушка помирилась бы с ней, выйди она замуж за сына нашего соседа, крупного торговца мануфактурой, как она вполне могла бы сделать; но она предпочла Марка Фэрфилда, простого плотника. Родители больше любят тех из детей, которые больше преуспели в жизни. Это естественно. Да они и ко мне не питали интереса, пока я не вернулся тем человеком, каков я есть. Но возвращаясь к Джейн: боюсь, они пренебрегали ею. Как она живет?»

«Она зарабатывает на жизнь сама, бедна, но довольна».

«Ах, будьте добры, передайте ей это» (и Ричард вытащил из портмоне банкноту в 50 фунтов стерлингов). «Можете сказать, что ей прислали старики; или что это подарок от Дика, не говоря ей, что он вернулся из Америки».

«Дорогой мой сэр, — произнес пастор, — я все больше и больше благодарен за то, что познакомился с вами. Это весьма щедрый дар с вашей стороны; но лучше всего будет отправить его через вашу мать. Ибо, хотя я вовсе не хочу предавать доверие, которое вы мне оказали, я не буду знать, что ответить, если миссис Фэрфилд начнет расспрашивать меня о своем брате. Мне приходилось хранить всего один секрет, и я надеюсь, что мне никогда не придется хранить другой. Секрет очень похож на ложь!»

«Значит, у вас был секрет», — сказал Ричард, забирая банкноту обратно. В Америке он, пожалуй, научился быть весьма любопытным человеком. Он добавил в упор: «И что же это было, позвольте узнать?»

«Ну, то же самое, чем он не будет, если я вам его открою, — с натянутой улыбкой ответил пастор. — Секрет!»

«Что ж, полагаю, мы в свободной стране — поступайте как знаете. Теперь, надо полагать, вы считаете меня престранным типом за то, что я вот так запросто перед вами раскрылся. Но вы мне приглянулись, еще когда мы были вместе в гостинице. И только что я необычайно обрадовался, обнаружив, что, хоть вы и пастор, вы не желаете держать человека у прилавка носом книзу, если в нем что-то есть. Вы не из аристократов...»

«Вовсе нет, — с безрассудной горячностью возразил пастор, — аристократия нашей страны вовсе не склонна притеснять людей. Они дают дорогу у себя любому человеку, каково бы ни было его происхождение, если у него есть талант и энергия дорасти до их уровня. В этом особая гордость британской конституции, сэр!»

«О, вы так думаете, да? — сказал мистер Ричард, кисло посмотрев на пастора. — Держу пари, именно в таком духе вы и воспитали этого мальчика. Возьмите-ка его на свое попечение, да предоставьте аристократии заботиться о нем!»

Щедрый и патриотический пыл пастора мгновенно улетучился от этого внезапного притока холодного воздуха в беседу. Он понял, что совершил ужасную оплошность; и поскольку в тот момент его задачей было не защищать британскую конституцию, а послужить Леонарду Фэрфилду, он самым трусливым и скандальным образом отрекся от дела аристократии. Ухватившись за руку, которую мистер Эйвенел отдернул от него, он воскликнул:

«Поистине, сэр, вы заблуждаетесь; я никогда не пытался влиять на политические взгляды вашего племянника. Напротив, если в его возрасте вообще можно говорить о каких-то сложившихся взглядах, я сильно опасаюсь — то есть я полагаю, что его взгляды отнюдь не здравы, то есть неконституционны. То есть я хочу сказать...» И бедный викарий, стараясь подобрать слово, которое не оскорбило бы его собеседника, умолк в жалобной путанице мыслей.

Мистер Эйвенел на мгновение насладился его замешательством с сатурнианской улыбкой, а затем произнес:

«Ну, я полагаю, он радикал. Вполне естественно, если ему нечего терять ни гроша, — со временем все образуется. Я не радикал — по крайней мере, не разрушитель, надеюсь, я для этого слишком умный человек. Но я хочу, чтобы все было совсем не так, как сейчас. Не воображайте, будто я хочу, чтобы простой народ, у которого ничего нет, возомнил, будто он может диктовать тем, кто выше его, потому что я терпеть не могу видеть кучку малых, которых называют лордами и сквайрами, пытающихся верховодить. Я думаю, сэр, что именно такие люди, как я, должны быть на вершине дерева! Вот и вся недолга. Что вы на это скажете?»

«У меня нет ни малейших возражений», — подобострастно произнес упавший духом викарий. Но, отдавая ему должное, я должен добавить, что он ни малейшего понятия не имел о том, что говорит!

ГЛАВА XV.

Не ведая об изменениях в своей судьбе, которые дипломатия викария пыталась осуществить, Леонард Фэрфилд вкушал первую девственную славу; ибо главный город в его окрестностях последовал тогдашней нарастающей моде века и учредил Институт механики; и некие достойные лица, заинтересованные в создании этого провинциального Афинея, учредили приз за лучшее эссе о распространении знаний — весьма избитую тему, на которую люди, кажется, никогда не устают говорить, и о которой, тем не менее, еще многое предстоит сказать. Этот приз Леонард Фэрфилд недавно выиграл. Его эссе было публично отмечено комплиментами на общем собрании Института; оно было напечатано за счет Общества и отмечено серебряной медалью с изображением Аполлона, венчающего Заслугу (у бедной Заслуги не было за душой ни гроша, но Заслуга, оставленная на попечение одного лишь Аполлона, никогда не является хорошим клиентом портного!). А «Оунти Газетт» объявила, что Британия породила еще одно чудо в лице самообразованного садовника доктора Риккабоччи.

Теперь внимание было обращено на механические изобретения Леонарда. Сквайр, всегда страстно увлеченный улучшениями, привел инженера осмотреть систему орошения юноши, и инженер был весьма поражен теми простыми средствами, с помощью которых удалось преодолеть весьма значительную техническую трудность. Соседние фермеры теперь называли Леонарда «мистером Фэрфилдом» и на равных приглашали к себе в гости. Мистер Стерн встретил его на большаке, приподнял шляпу и выразил надежду, что «он не держит зла». Все это, повторяю я, было первой сладостью славы; и если Леонарду Фэрфилду суждено стать великим человеком, он никогда больше не найдет таких сладостей в последующих плодах. Именно этот успех определил шаг, который только что предпринял викарий и о котором он уже давно с тревожным раздумьем помышлял. Ибо в течение последнего года или около того он возобновил свое старое знакомство с вдовой и мальчиком; и он с великой надеждой и великим страхом замечал стремительный рост интеллекта, который теперь резко и дисгармонично выделялся на фоне окружавших его скромных обстоятельств.

Вечером после своего возвращения домой викарий направился к Казино. Он положил призовое эссе Леонарда Фэрфилда в карман. Ибо он чувствовал, что не может отпустить юношу в мир без предварительного наставления, и намеревался отхлестать бедную Заслугу тем самым лавровым венком, который она получила от Аполлона. Но в этом деле ему требовалось содействие Риккабоччи; вернее, он опасался, что, если не привлечет философа на свою сторону, философ может разрушить всю работу викария.

ГЛАВА XVI.

Сладкий звук донесся сквозь ветви апельсиновых деревьев и достиг ушей викария, когда он медленно поднимался по пологому склону — такой сладкий, такой серебристый, что он замер в восхищении, не подозревая, несчастный человек, что тем самым потворствует папистским заблуждениям! Звук лился мягко и сладко: всё мягче и слаще — «Ave Maria!» Виоланта распевала вечерний гимн Деве Марии. Викарий наконец расслышал смысл слов и покачал головой с благочестивым покачиванием ортодоксального протестанта. Он решительно вырвался из-под влияния чар и зашагал дальше твердым шагом. Добравшись до террасы, он обнаружил семейство сидящим под тентом. Миссис Риккабоччина вязала; синьор сидел, скрестив руки на груди: книга, которую он читал мгновение назад, упала на землю, а его темные глаза были мягкими и мечтательными. Виоланта закончила свой гимн и уселась на землю между ними, положив голову на колени мачехи, но при этом держа руку на колене отца и с нежностью устремив взгляд на его лицо.

«Добрый вечер», — сказал мистер Дейл. Виоланта подкралась к нему и, потянув за рукав, чтобы приблизить его ухо к своим губам, прошептала: «Поговорите с папой — и пободрее; ему грустно».

Сказав это, она ускользнула от него и принялась делать вид, будто занята поливом цветов, расставленных на подставках вокруг тента. Но ее влажные, лучистые глаза с тоской следили за отцом.

«Как поживаете, мой дорогой друг?» — ласково произнес викарий, опуская руку на плечо итальянца. «Нельзя позволять ему падать духом, миссис Риккабоччи».

«Я была бы перед ней очень неблагодарна, если бы это когда-нибудь случилось», — произнес бедный итальянец со всей свойственной ему галантностью. Иная хорошая жена, которая считает себя упрекнутой, если ее муж хоть раз «падает духом», могла бы раздраженно отвернуться от этих слов — более изящных, чем искренних, — и тем самым сделать худшее еще хуже. Но миссис Риккабоччи с нежностью приняла протянутую руку мужа и с великим простодушием произнесла:

«Видите ли, я такая бестолковая, мистер Дейл; я и не знала, что я такая бестолковая, пока не вышла замуж. Но я очень рада, что вы пришли. Вы сможете поговорить на какие-нибудь ученые темы, и тогда он не будет так сильно скучать по своей...»

«По чьей?» — пытливо спросил Риккабочча.

«По родине. Или вы думаете, что я иногда не читаю ваши мысли?»

«Очень часто. Но в ту минуту вы их не прочли. Язык чешется там, где болит зуб, но лучший дантист не угадает, какой зуб болит, пока человек не откроет рот. — Basta! Не предложить ли вам вина нашего собственного приготовления, мистер Дейл? Оно чистое».

«Я бы лучше выпил чаю», — поспешно заявил викарий.

Миссис Риккабоччи, счастливая возможностью заняться своим привычным делом — домашними хлопотами, — поспешила в дом, чтобы приготовить наш национальный напиток. А викарий, устроившись на ее стуле, произнес:

«Но вы же унываете! Тьфу! Если и есть на свете добродетель, к которой мы должны всегда стремиться, так это жизнерадостность».

«Я не спорю с этим, — тяжело вздохнув, сказал Риккабочча. — Но хотя какой-то грек, которого, кажется, цитирует ваш любимый Сенека, говорил, что мудрец носит свою родину с собой на подошвах ног, он не может носить с собой и солнце».

«Я вам вот что скажу, — прямолинейно заявил викарий. — У вас было бы гораздо более острое чувство счастья, если бы вы испытывали гораздо меньшее уважение к философии».

«Cospetto! — воскликнул доктор, встрепенувшись. — Объясните-ка, если не трудно?»

«Разве поиск мудрости не порождает желания, которые не находят удовлетворения в этом тесном кругу, которым ограничена ваша жизнь? Вы тоскуете не столько по родине, сколько по простору для своего интеллекта, применению для своих мыслей, поприщу для своих устремлений».

«Вы угадали болящий зуб», — с восхищением произнес Риккабочча.

«Это было несложно, — ответил викарий. — Зубы мудрости прорезываются последними и доставляют нам больше всего боли. И если бы вы немного поморили голодом ум и побольше питали сердце, вы были бы меньше философом и больше...» У викария вертелось на языке слово «христианин»: он подавил слово, которое, будучи произнесенным так, могло бы показаться чрезвычайно раздражающим, и заменил его в неискусном противопоставлении: «...и больше счастливым человеком!»

«Я делаю все возможное для своего сердца», — молвил доктор.

«Ничуть не бывало! Человек с таким сердцем, как у вас, никогда не должен чувствовать нехватки солнечного света. Мой друг, мы живем в эпоху чрезмерного умственного развития. Мы слишком пренебрегаем простой, здоровой внешней жизнью, в которой так много неподдельной радости. Обращаясь к миру внутреннему, мы слепнем перед этим прекрасным миром внешним; изучая самих себя как людей, мы почти забываем оглядываться на небеса и греться в лучах божественной улыбки».

Философ механически пожал плечами, как он всегда делал, когда другие морализировали — особенно если морализатором был священник; но в его улыбке не было иронии, когда он задумчиво ответил:

«В ваших словах есть доля правды. Признаюсь, мы живем слишком так, будто состоим из одних лишь мозгов. У знания есть свои издержки и муки, равно как и свои награды».

«Как раз это я и хочу, чтобы вы сказали Леонарду».

«Как вы уладили цель вашей поездки?»

«Я расскажу вам по дороге к нему после чая. Сейчас я слишком занят вами».

«Мной? Дерево уже выросло — пытайтесь гнуть только молодой прутик!»

«Деревья есть деревья, а прутики есть прутики, — догматично заявил викарий, — но человек растет всю жизнь, пока не свалится в могилу. Кажется, я слышал, как вы говорили, что однажды едва избежали тюрьмы?»

«Едва-едва».

«Просто представьте, что вы сейчас в той тюрьме, и какая-то фея рисует в вашем воображении перспективы этого тихого дома на безопасной земле; что вы видите цветущие апельсиновые деревья, чувствуете вечерний ветерок на щеке; видите своего ребенка — радостного или грустного, в зависимости от того, улыбаетесь вы или хмуритесь; что внутри этого призрачного дома находится женщина, пусть, конечно, не всё, о чем могли мечтать ваши юношеские романы, но верная и преданная, и каждый удар ее сердца принадлежит только вам — разве вы не завопили бы из глубины темницы: "О фея! Такое преображение — просто рай"? Неблагодарный человек! Вы требуете разнообразия для своего ума, в то время как ваше сердце должно удовлетворять всем запросам!»

Риккабочча был тронут и молчал.

«Подойди сюда, дитя мое», — сказал мистер Дейл, поворачиваясь к Виоланте, которая всё еще стояла среди цветов вне пределов слышимости, но с бдительными глазами. «Подойди сюда», — произнес он, раскрывая объятия.

Виоланта подпрыгнула и прижалась к груди доброго человека.

«Скажи мне, Виоланта, когда ты остаешься одна в поле или в саду и видишь отца довольным и безмятежным, так что на сердце у тебя нет тревоги за него — скажи мне, Виоланта, хоть ты и совсем одна, внизу расстилаются цветы, а над головой поют птицы, чувствуешь ли ты, что сама жизнь — это счастье или печаль?»

«Счастье!» — ответила Виоланта, наполовину прикрыв глаза и размеренным голосом.

«Можешь ли ты объяснить, какое это счастье?»

«О нет, невозможно! И оно никогда не бывает одинаковым. Иногда оно такое тихое — такое тихое — а иногда такое радостное, что мне хочется обрести крылья, чтобы взлететь к Богу и поблагодарить Его!»

«О друг, — произнес викарий, — это истинное созвучие жизни и природы, и мы всегда чувствовали бы это так, если бы больше заботились о сохранении здоровья и невинности ребенка. Нам велено стать как дети, чтобы войти в Царство Небесное; мне думается, мы должны стать как дети и для того, чтобы познать всю прелесть нашего земного достояния!»

ГЛАВА XVII.

Служанка (ибо Джакеймо был в поле) вынесла стол под тент, и помимо английской роскоши чая на нем были другие напитки, столь же недорогие и освежающие в летние вечера — напитки, которые Джакеймо сохранил и перенял из обычаев юга: безалкогольные настои, выжатые из охлажденных фруктов, подслащенные медом и восхитительно охлажденные льдом; лед ведь ничего не стоит в стране, где половину года стоишь во льду! И Джакеймо также добавил к нашему хорошему, плотному, тяжелому английскому хлебу изделия из пшеницы, гораздо более легкие и благоприятные для пищеварения — с теми хрустящими гриссини, которые, кажется, получают удовольствие от того, что их едят, так приятно они похрустывают на зубах.

Викарий почитал за небольшое удовольствие пить чай у Риккабоччи. Было что-то элегантное и изящное в этой простой трапезе за столом бедного изгнанника, что радовало как глаз, так и вкус. И сама утварь, хотя это был скромный Веджвуд, обладала классической простотой, из-за которой старый индийский фаянс миссис Хейзелдин и лучший фарфор Вустера миссис Дейл казались на ее фоне безвкусными и варварскими. Ибо именно Флаксман создавал рисунки для Веджвуда, и самый утонченный из всех видов нашего фарфорового производства (если не обращать внимания на сам материал) доступен самым экономным.

Маленькое застолье поначалу протекало довольно молчаливо; но Риккабочча сбросил с себя мрачность и стал веселым и оживленным. Тогда бедная миссис Риккабоччи улыбнулась и предложила гриссини; а Виоланта, забыв всю свою важность, смеялась и подшучивала над викарием, утаскивая у него чашку теплого чаю, когда он отворачивался, и заменяя ее охлажденным вишневым соком. Тогда викарий вставал и бегал за Виолантой, строя сердитые гримасы, а Виоланта прекрасно уворачивалась, пока викарий, изрядно выбившись из сил, не был только рад завопить «Мир!» и вернуться к вишневому соку. Так шло время, пока они не услышали издалека удар далеких церковных часов, и мистер Дейл подскочил со словами: «Но мы же опоздаем к Леонарду. Ну-ка, капризная девчонка, принеси отцу шляпу».

«И зонтик!» — добавил Риккабочча, глядя на безоблачное, залитое лунным светом небо.

«Зонтик против звезд?» — смеясь, спросил викарий.

«Звезды мне не друзья, — сказал Риккабочча, — и никогда не знаешь, что может случиться!»

Философ и викарий мирно зашагали дальше.

«Вы пошли мне на пользу, — сказал Риккабочча, — но я надеюсь, что я не всегда столь неразумно меланхоличен, как вам кажется. Вечера иногда начинают казаться долгими и скучными человеку, чьи мысли о прошлом служат ему почти единственными спутниками».

«Единственными спутниками? — А ваш ребенок?»

«Она еще так молода».

«Ваша жена?»

«Она так...» — любезный итальянец, казалось, сдержал какое-то уничижительное прилагательное и мягко добавил: «...так хороша, признаю; но вы же должны согласиться, что у нас не может быть много общего».

«Ничего подобного я не признаю. У вас есть дом и ваши интересы, ваше счастье и ваша жизнь — общие. Мы, мужчины, столь требовательны, мы рассчитываем найти идеальных нимф и богинь, когда снисходим до женитьбы на смертной; а если бы мы их нашли, наши цыплята разваривались бы в лохмотья, а баранина подавалась бы холодной как камень».

«Per Bacco, да вы оракул, — смеясь, сказал Риккабочча. — Но я не столь скептичен, как вы. Я слишком уважаем прекрасный пол. Найдется немало женщин, воплощающих мужской идеал... в поэзии!»

«А вот моя дорогая миссис Дейл, — возобновил викарий, не обращая внимания на этот саркастический комплимент в адрес пола, но понизив голос до шепота и осторожно оглядываясь, — а вот моя дорогая миссис Дейл, лучшая женщина на свете — ангел, я бы сказал, если бы это слово не было кощунственным; но...»

«В чем же “но”?» — скромно спросил доктор.

«Но я тоже мог бы сказать, что "у нас не так уж много общего", если бы стал сравнивать разум с разумом и, когда моя бедняжка Кэри говорит что-то менее глубокое, чем могла бы сказать мадам де Сталь, свысока и презрительно улыбался ей с высоты логики и латыни. И всё же, когда я вспоминаю обо всех маленьких горестях и радостях, которые мы разделили на двоих, и чувствую, как одиноко было бы мне без нее — о, тогда я мгновенно осознаю, что между нами есть нечто бесконечно более тесное и прекрасное, чем если бы один и тот же курс обучения дал нам одинаковое равенство идей; и мне не приходилось бы настраиваться на интеллектуальную борьбу, как это бывает, когда я сталкиваюсь с таким надоедливым мудрецом, как вы. Я не претендую на то, чтобы миссис Риккабоччи была четой Дейл, — добавил викарий с возвышенной откровенностью, — на свете есть лишь одна миссис Дейл; но тем не менее вы вытянули счастливый билет в брачной лотерее! Вспомните Сократа, и тем не менее он был доволен даже своей... Ксантиппой!»

Доктор Риккабочча припомнил «маленькие капризы» миссис Дейл и мысленно порадовался, что на его долю не досталось второй миссис Дейл. Его тихая Джемима только выиграла от такого сравнения. Тем не менее он бестактно ответил: «Сократ был человеком вне всякого подражания! И все же я полагаю, что даже он проводил дома очень мало вечеров. Но, revenons à nos moutons, мы почти у коттеджа миссис Фэрфилд, а вы так и не рассказали мне, что вы решили насчет Леонарда».

Викарий остановился, взял Риккабоччу за пуговицу и в самых кратких словах сообщил ему, что Леонард должен отправиться в Лансмир навестить тамошних родственников, у которых хватит средств, если будет воля, дать полный простор его способностям.

«Главное в данный момент, — сказал викарий, — было бы немного просветить его насчет того, что он называет просвещением».

«Ах! — произнес Риккабочча, отвлекаясь и потирая руки. — Я с интересом послушаю, что вы скажете на этот счет».

«И вы должны мне помочь; ибо первый шаг в этом современном марше просвещения заключается в том, чтобы оставить бедного викария позади; и если кто-то кричит: "Стой! Посмотри на указатель", путешественник спешит быстрее, говоря себе: "Эка невидаль! — это всего лишь крик викария!" Но мой молодой человек, когда усомнится во мне, послушает вас — вы ведь философ!»

«Мы, философы, время от времени бываем полезны даже викариям!»

«Если бы вы и так не были столь самовлюбленной шайкой заблуждающихся бедняг, я бы сказал "да"», — великодушно ответил викарий и, схватив зонтик Риккабоччи, постучал его латунной ручкой в дверь коттеджа вместо молотка.

ГЛАВА XVIII.

Конечно же, это славная лихорадка — страсть к познанию! И в моральном мире найдется немного зрелищ столь же возвышенных, какие могло бы предложить иное мансардовое окошко, если бы Асмодей обнажил крыши для нашего взора — а именно: храбрый, терпеливый, ревностный человек, прокладывающий свой трудный путь сквозь железные стены нищеты в великолепную Бесконечность, сияющую звездными душами.

Итак, Леонард, самоучка, сидит в маленьком коттедже один; ибо, хотя едва минул час, когда ужинают великие мира сего, это час, когда простые люди ложатся спать, и миссис Фэрфилд удалилась на покой, в то время как Леонард погрузился в книги. Он поставил стол под решетчатым окном и время от времени поднимал глаза, наслаждаясь тишиной луны. Как хорошо для него, что в возмещение за те часы, украденные у ночи, с рассветом начинался тяжелый физический труд. Студенты не были бы столь унылыми страдальцами желудка, какими они являются, если бы работали на свежем воздухе столько же часов, сколько мой ученый парень-крестьянин. Но даже на нем было заметно, что разум начал немного сказываться на теле. Те, кто нагружает интеллект, должны платить за это телом. Поверьте мне, этому рабочему миру пришлось бы худо, будь в нем одни лишь усердно читающие, книжные животные, расстраивающие к чертям всю ганглиозную систему.

Леонард вздрогнул, услышав стук в дверь; хорошо знакомый голос викария успокоил его. С некоторым удивлением он впустил гостей.

«Мы пришли поговорить с тобой, Леонард, — сказал мистер Дейл, — но боюсь, мы потревожим миссис Фэрфилд».

«О нет, сэр! Дверь на лестницу закрыта, и она крепко спит».

«Ба, да это французская книга — неужто ты читаешь по-французски, Леонард?» — спросил Риккабочча.

«Я не нашел французский трудным, сэр. Стоит только осилить грамматику, и язык становится таким ясным; кажется, это самый подходящий язык для рассуждений».

«Верно. Вольтер справедливо заметил: "Всё, что неясно, — не по-французски"», — заметил Риккабочча.

«Хотел бы я сказать то же самое об английском», — пробормотал викарий.

«Но что это? И латынь тоже? Вергилий?»

«Да, сэр. Но я вижу, что без учителя я здесь мало чего добьюсь. Боюсь, придется бросить» (и Леонард вздохнул).

Оба джентльмена переглянулись и сели. Молодой крестьянин остался стоять скромно, и в его облике и манерах было нечто трогающее сердце и радующее глаз. Он больше не был тем робким мальчиком, который сникал от хмурого взгляда мистера Стерна, и не тем грубым олицетворением простой физической силы, пробужденной к необузданной храбрости, которое потерпело крах на деревенской лужайке Хейзелдина. На его челе лежала печать мысли — все еще несколько беспокойная, но мягкая и серьезная. Черты лица приобрели ту утонченность, которую часто приписывают происхождению, но которая на самом деле проистекает из изящества идей — перенятых ли от родителей или почерпнутых из книг. В его густых каштановых волосах, небрежно отброшенных со лба и вьющихся почти до плеч, в его больших синих глазах, углубленных до фиолетового оттенка длинными темными ресницами, в твердости губ, возникающей от схватки с трудностями, было немало красоты, но это была уже не красота простого крестьянина. И все же во всем его облике по-прежнему сохранялось то выражение доброты и чистоты, которое художник придал бы своему идеалу крестьянского влюбленного — такого, какого Тассо вывел бы в «Аминте» или Флетчер допустил бы рядом с «Верной пастушкой».

«Придвинь сюда стул и садись между нами, Леонард», — сказал викарий.

«Если кто-то, — промолвил Риккабочча, — и имеет право сидеть, так это тот, кто будет слушать проповедь; а если кто-то и должен стоять, так это тот, кто собирается ее читать».

«Не пугайся, Леонард, — милостиво произнес викарий, — это всего лишь критика, а не проповедь», и он извлек призовое эссе Леонарда.

ГЛАВА XIX.

Викарий. — «В качестве эпиграфа вы берете этот афоризм[8]: "Знание — сила. — Бэкон"».

Риккабочча. — «Бэкон — и выдал такой афоризм! Меньше всего он подошел бы на роль человека, сказавшего столь банальную и поверхностную вещь».

Леонард (удивленно). — «Вы хотите сказать, сэр, что этого афоризма нет у лорда Бэкона? Да ведь я видел, как его цитируют как его собственные слова чуть ли не в каждой газете и почти в каждой речи в поддержку народного образования!»

Риккабочча. — «Тогда это должно послужить вам предостережением: никогда больше не впадайте в ошибку доморощенного ученого, то есть не цитируйте с чужих слов. Лорд Бэкон написал великую книгу, чтобы показать, в чем знание является силой, как эту силу следует определять и в чем в отношении нее можно заблуждаться. И скажите на милость, неужели вы думаете, что столь здравомыслящий человек стал бы утруждать себя написанием великой книги на эту тему, если бы мог упаковать все, что хотел сказать, в портативную догму: "Знание — сила"? Эка! Ничего подобного никакой афоризм Бэкона не содержит — от первой до последней страницы его сочинений».

Викарий (откровенно). — «Что ж, я полагал, что это принадлежит лорду Бэкону, и очень рад слышать, что этот афоризм не подкреплен его авторитетом».

Леонард (оправившись от удивления). — «Но почему же?»

Викарий. — «Потому что он либо говорит слишком много, либо не говорит... абсолютно ничего».

Леонард. — «По крайней мере, сэр, это кажется мне неоспоримым».

Викарий. — «Ну хорошо, допустим, это неоспоримо. Доказывает ли это многое в пользу знания? Скажите на милость, разве невежество — не сила тоже?»

Риккабочча. — «И сила, которая куда чаще побеждала в драке на шестах».

Викарий. — «Любое зло есть сила, но делает ли зло его сила хоть в чем-то лучше?»

Риккабочча. — «Фанатизм — это сила, и сила, которая часто сметала знания, словно ураган. Мусульманин сжигает библиотеку целого мира — и навязывает Коран и меч от школ Византия до коллегий Индостана».

Викарий (продолжая наступление с новым рядом иллюстраций). — «Голод — это сила. Варвары, лишенные энергии собственным перенаселенным народом, ворвались в Италию и уничтожили письменность. Римляне, какими бы падшими они ни были, обладали большими знаниями, по крайней мере, чем галлы и вестготы».

Риккабочча (водя в бой резервы). — «И даже в Греции, когда сходились равные соперники, афиняне — наши учителя во всяком знании — были разбиты спартанцами, которые презирали ученость».

Викарий. — «Откуда вы видите, Леонард, что хотя знание и является силой, оно представляет собой лишь одну из сил этого мира; что существуют и другие — столь же мощные, а зачастую и куда более сильные; и это утверждение либо означает бесплодную банальность, не стоящую столь частых повторений, либо означает нечто такое, доказать что вам было бы крайне трудно».

Леонард. — «Один народ может быть побежден другим, обладающим большей физической силой и большей воинской дисциплиной; последняя, позвольте заметить, сэр, есть разновидность знания...»

Риккабочча. — «Да; но ваши торговцы знаниями нынче призывают нас исключить воинскую дисциплину и качества, которые ее порождают, из перечня полезных искусств. И в своем собственном эссе вы настаиваете на знании как на великом разрушителе армий и враге всякой воинской дисциплины».

Викарий. — «Пусть молодой человек продолжит. Нации, говорите вы, могут быть побеждены другими нациями, менее учеными и цивилизованными?»

Леонард. — «Но знание возвышает класс. Я призываю к знанию свое собственное скромное сословие, потому что знание вознесет их к власти».

Риккабочча. — «Что вы на это скажете, мистер Дейл?»

Викарий. — «Во-первых, верно ли, что класс, обладающий наибольшими знаниями, получает наибольшую власть? Полагаю, философы, подобные моему другу доктору Риккабочче, считают, что обладают наибольшими знаниями. И скажите на милость, в какую эпоху философы правили миром? Разве они не вечно ворчат, что никто их не слушает?»

«Per Bacco, — сказал Риккабочча, — если бы люди прислушивались к нам, к настоящему времени это был бы презабавный мирок!»

Викарий. — «Очень может быть. Но, как общее правило, наибольшими знаниями обладают те, кто посвящает им себя больше всего. Давайте оставим в покое философов (которые зачастую являются лишь изобретательными безумцами) и поговорим только об эрудированных ученых, людях литературы и практической науки, профессорах, тьюторах и университетских коллегах. Я полагаю, любой член парламента сказал бы нам, что нет другого такого класса людей, который оказывал бы меньшее реальное влияние на общественные дела. У них больше знаний, чем у фабрикантов и судовладельцев, сквайров и фермеров; но находите ли вы, что у них больше власти над правительством и голосами в Палате общин?»

«Они должны ее иметь», — сказал Леонард.

«Должны? — сказал викарий. — Мы обсудим это позже. Между тем вы не должны уклоняться от собственного утверждения, заключающегося в том, что знание есть сила, а вовсе не в том, что оно должно ею быть. Теперь, даже допуская ваше следствие о том, что власть класса поэтому пропорциональна его знаниям — скажите на милость, неужели вы полагаете, будто пока ваше сословие, рабочие, занимается самообразованием, все остальное общество будет стоять на месте? Как ни распространяйте знания, вам никогда не добиться равенства знаний. Те, у кого больше досуга, усердия и склонности к учебе, все равно будут знать больше. Более того, по вполне естественному закону: чем общие аппетит к знаниям, тем сильнее возросшая конкуренция будет благоприятствовать тем, кто более приспособлен преуспевать благодаря обстоятельствам и природе. В наши дни наблюдается колоссальный рост знаний, распространенных по всему обществу, по сравнению со Средними веками; но разве нет еще большей разницы между высокообразованным джентльменом и интеллигентным механиком, чем была тогда между бароном, не умевшим расписаться, и пахарем? Между искусным государственным деятелем, искушенным в любой исторической премудрости, и избирателем, чья политика формируется его газетой, чем между законодателем, принимавшим законы против ведьм, и бюргером, защищавшим свою гильдию от какого-нибудь феодального посягательства? Между просвещенным ученым и сегодняшним тупицей, чем между монахом-алхимиком и вчерашним болваном? Крестьянин, избиратель и тупица нынешнего столетия, без сомнения, умнее пахаря, буржуа и болвана двенадцатого века. Но джентльмен, государственный деятель и ученый нынешней эпохи являют собой по меньшей мере столь же благоприятный контраст с алхимиком, охотником на ведьм и бароном старины. Как шел прогресс просвещения до сих пор, так будет идти и всегда. Знание подобно капиталу: чем его больше в стране, тем сильнее имущественное неравенство между людьми. Следовательно, если рабочий класс приумножает свои знания, то же делают и другие классы; и если рабочий класс мирно и законно возвышается до власти, то происходит это не пропорционально одним лишь его знаниям, но скорее в соответствии с тем, насколько в представлении других сословий общины подобное возрастание пропорциональной власти справедливо, безопасно и умно».

Оказавшись зажатым между викарием и философом, Леонард почувствовал, что его позиция не располагает к демонстрации своих сил. Он незаметно чуть отодвинул стул и с горечью произнес:

«Значит, по-вашему, царство знания не станет большим шагом вперед к общей свободе и благополучию человека?»

Викарий. — «Давайте дадим определения. Под знанием вы подразумеваете интеллектуальное развитие? Под царством знания — господство наиболее развитых умов?»

Леонард (после паузы). — «Да».

Риккабочча. — «О неблагоразумный юноша, это прискорбная уступка с вашей стороны: ибо господство наиболее развитых умов стало бы ужасной олигархией!»

Викарий. — «Совершенно верно; и теперь мы отвечаем на ваше восклицание о том, что люди, по роду занятий обладающие наибольшей ученостью, должны иметь больше влияния, чем сквайры и купцы, фермеры и механики. Заметьте, все те знания, что мы, смертные, способны приобрести, суть знание не позитивное и совершенное, а относительное и подверженное всем человеческим заблуждениям и страстям. И представьте, что вы смогли бы сделать единственными регуляторами дел тех, кто обладает наибольшим умственным развитием, неужели вы думаете, что они не привязались бы к этой власти настолько, чтобы пустить в ход все средства, какие может измыслить их превосходящий интеллект, ради удержания ее в своих руках? Этот эксперимент некогда ставили египетские жрецы; да и в Китайской империи в наши дни аристократию избирают из числа тех, кто наиболее отличился в ученых коллегиях. Если я могу назвать себя членом того сословия, что зовется "народом", я предпочту быть англичанином, как бы ни был недоволен тупоумными министрами и нерадивыми парламентами, нежели китайцем под властью отборных мудрецов Поднебесной империи. К счастью, поэтому, мой дорогой Леонард, нации управляются самыми разными вещами помимо того, что обычно зовется знанием; и величайшие практические министры, которые, подобные Фемистоклу, делали малые государства великими, и самые доминирующие расы, которые, подобные римлянам, простирали свое правление от одной деревни почти на полвселенной, — отличались самыми разными качествами, над которыми философ посмеялся бы, а торговец знаниями назвал бы "печальными предрассудками" и "прискорбными заблуждениями разума"».

Леонард (с горечью). — «Сэр, вы используете самое знание, чтобы спорить против знания».

Викарий. — «Я использую то немногое, что знаю, чтобы доказать всю глупость идолопоклонства. Я спорю не против знания; я спорю против культа знания. Ибо здесь, в вашем эссе, я вижу, что вы не довольствуетесь возведением человеческого знания в ранг чего-то вроде божественного всемогущества, вы должны также смешать его с добродетелью. Согласно вам, нам стоит лишь распространить просвещенность немногих среди масс — и все, к чему мы, проповедники, стремимся, будет достигнуто. Более того; в то время как мы, смиренные проповедники, никогда не осмеливались утверждать вместе с языческим стоиком, будто даже добродетель непременно дарует счастье в дольнем мире (хотя она и есть лучшая к нему дорога), вы прямо заявляете нам, что это ваше знание не только дарует добродетель святого, но и наделяет блаженством бога. Перед стопами вашего идола исчезают жизненные невзгоды. Послушать вас, так стоит лишь "познать", чтобы освободиться от грехов и скорбей невежественных. Разве бывало когда-нибудь так? Допустим, вы распространите среди масс все знания, когда-либо достигнутые немногими. Неужели мудрые немногие были столь непогрешимы и счастливы? Вы полагали, что ваш эпиграф точно процитирован из Бэкона. Кем был сам Бэкон? Поэт говорит вам...

'The wisest, brightest, meanest of mankind.'

Можете ли вы надеяться даровать огромной массе вашего сословия лучезарную просвещенность этого "лорд-канцлера природы"? Допустим, вы сделаете это — и какова ваша гарантия добродетели и счастья, которые вы преподносите как неизбежные спутники этого дара? Посмотрите на самого Бэкона: какая черная неблагодарность! какое жалкое корыстолюбие! какое низкопоклонное холуйство! какой отвратительный и жалкий дух! Далеко не будучи гарантом добродетели и блаженства, интеллектуальное знание в своей высшей форме и типе отнюдь нередко сочетается с великим моральным разложением» (В сторону Риккабоччи). — «Жми дальше, ну!»

Риккабочча. — «Сочетание столь же примечательное для эпох, сколь и для индивидуумов. Петроний показывает нам состояние нравов, перед которым покраснел бы заурядный дьявол, посреди общества, куда более интеллектуально развитого, нежели то, что породило Регула или Горациев. И самые ученые эпохи в современной промышленности... то есть в современной Италии, были как раз теми, которые довели пороки до самого жуткого изящества».

Леонард (поднимаясь в великом волнении и сцепляя руки). — «Я не могу спорить с вами, противопоставляющим моим скудным и сырым познаниям те сокровища, что оказались заперты от меня. Но я чувствую, что у этого щита должна быть и другая сторона — щита, который вы даже отказываетесь признать серебряным. И о, если вы так отзываетесь о знании, зачем же вы поощряли меня познавать?»

ГЛАВА XX.

«Ах, мой мальчик! — сказал викарий. — Если бы я захотел доказать ценность религии, подумал ли ты, что я сослужил ей большую службу, взяв в качестве эпиграфа: "Религия — это сила"? Разве это не было бы низким и грязным взглядом на ее преимущества? И разве ты не сказал бы, что тот, кто рассматривает религию как силу, намерен злоупотреблять ею как поповщиной?»

«Хорошо подмечено!» — сказал Риккабочча.

«Погодите минуту... дайте подумать. А... я понимаю, сэр!» — сказал Леонард.

Викарий. — «Если дело свято, не взвешивай его на рыночных весах; если его цели мирны, не пытайся вооружить его оружием распри; если оно призвано стать цементом общества, не превозноси его как триумф одного класса над другим».

Леонард (простодушно). — «Вы благородно поправляете меня, сэр. Знание — это сила, но совсем не в том смысле, в каком истолковал это изречение я».

Викарий. — «Знание — одна из сил в моральном мире, но сила, которая в своем непосредственном результате не всегда приносит наибольшую мирскую пользу своему обладателю. Это один из самых медленных, поскольку один из самых долговечных факторов. Могут пройти тысячи лет, прежде чем мысль обретет силу; а мыслитель, породивший ее, мог умереть в лохмотьях или в цепях».

Риккабочча. — «Наша итальянская пословица гласит, что "учитель подобен свече, которая освещает других, сгорая сама"».

Викарий. — «Поэтому тот, кто обладает истинным стремлением к знанию, должен питать его ради силы своей идеи, а не ради той власти, которую оно может даровать ему самому; оно должно храниться в совести и, подобно совести, не искать верной награды по эту сторону могилы. И поскольку знание совместимо как с добром, так и со злом, не лучше ли сказать: "Знание — это доверенное нам достояние"?»

«Вы правы, сэр, — бодро сказал Леонард, — прошу вас, продолжайте».

Викарий. — «Вы спрашиваете меня, почему мы поощряем ваше стремление познавать. Во-первых, потому что (как вы сами говорите в своем эссе) знание, независимо от выгоды, само по себе есть наслаждение и должно быть чем-то гораздо большим. Подобно свободе, подобно религии, им можно злоупотребить; но я имею не больше прав утверждать, что бедные должны оставаться невежественными, чем заявлять, будто лишь богатые должны быть свободны, а познавать истины искупления дозволено лишь духовенству. Вы справедливо замечаете в своем трактате, что знание открывает нам иные волнения, нежели чувства, и иную жизнь, нежели сиюминутная. Разница между нами в том, что вы забываете: то же самое облагораживание, что приносит нам новые радости, подвергает нас и новым мукам — мозолистая рука крестьянина не чувствует крапивы, что жалит нежную кожу ученика. Вы забываете также, что все, расширяющее сферу желаний, открывает перед ними и новые искушения. Тщеславие, жажда одобрения, гордыня, чувство превосходства — грызущее недовольство там, где это превосходство не признают — болезненная мнительность, приходящая со всеми новыми чувствами — принижение простых радостей в отрыве от интеллектуальных — погоня воображения, зачастую чрезмерно стимулированного, за вещами недостижимыми внизу — все это, вне всякого сомнения, входит в число первых искушений, подстерегающих при входе в знание».

Леонард заслонил лицо рукой.

«Отсюда, — продолжал викарий благосклонно, — отсюда: вместо того чтобы считать, будто мы делаем всё необходимое для собственного совершенствования как людей, когда развиваем лишь интеллект, мы должны помнить, что тем самым мы неуклонно расширяем круг наших желаний, а следовательно, и наших искушений; и мы должны стремиться одновременно развивать как те движения сердца, которые доказывают, что невежественные являются детьми Божиими ничуть не меньше мудрых, так и те моральные качества, которые делали людей великими и добрыми, когда чтение и письмо едва были известны — а именно: терпение и стойкость в нищете и бедствиях, смирение и благотворение посреди величия и богатства; и в противовес тому эгоизму, который склонно внушать любое превосходство — умственное или мирское — Справедливость, мать всех более прочных добродетелей, смягченную Милосердием, которое является их любящей матерью. Сопровождаемое сим, знание действительно становится великолепной короной человечности — не властным деспотом, но сдержанным и укрощенным владыкой души».

Пастор умолкнул, и Леонард, приблизившись к нему, робко взял его за руку с детским, полным любви и благодарности побуждением.

Риккабокка. — «И если, Леонард, вы не удовлетворены прекрасными определениями нашего пастора, вам стоит лишь прочесть то, что сам лорд Бэкон говорил об истинных целях знания, чтобы сразу понять, как рассердился бы тот бедный великий человек, к которому мистер Дейл относится столь сурово, на тех, кто урезал его пространные различия и дальновидные предостережения до столь щегольского маленького афоризма, а затем извратил все, что он стремился доказать в пользу военачальника и авторитета учености. Ибо, — добавил мудрец, поднимая глаза, как это делает человек, напрягающий свою память, — я полагаю, именно так он продолжает после того, как говорит, что величайшая ошибка из всех — это заблуждение или подмена конечной цели знания, и осуждает различные цели, ради которых его обычно ищут; — я полагаю, именно так он продолжает... "Знание — это не лавка для наживы или продажи, но богатая сокровищница для славы Творца и облегчения участи людей"».

Пастор (с раскаянием). — «Это слова лорда Бэкона? Мне очень жаль, что я так немилосердно отозвался о его жизни. Я должен изучить ее снова. Теперь я могу найти для нее оправдания, которых не мог найти, когда впервые вынес свое суждение. Тогда я был зеленым юнцом в Оксфорде. Но я вижу, Леонард, у вас все еще что-то на уме».

Леонард. — «Это правда, сэр. Я лишь хотел спросить, не приходим ли мы посредством знания к тем качествам и добродетелям, которые вы так хорошо описываете, но которые, кажется, проистекают для нас из источников, не зависящих от знания?»

Пастор. — «Если под словом "знание" вы понимаете нечто совсем отличное от того, что выражаете в своем эссе — и что те, кто ратует за умственное образование независимо от религии и этики, также вкладывают в это слово, — вы правы; но помните, мы уже сошлись на том, по словом "знание" мы подразумеваем культуру чисто интеллектуальную».

Леонард. — «Это верно — мы так это и понимали».

Пастор. — «Таким образом, когда этот великий лорд Бэкон заблуждался, можно сказать, что он заблуждался по недостатку знания — того знания, которое стремятся передать моралисты и проповедники. Но лорд Бэкон перечитал все, что моралисты и проповедники могли сказать по таким вопросам; и он, конечно, не заблуждался по недостатку интеллектуального развития. Позвольте мне здесь, дитя мое, предложить вам заметить, что Тот, Кто лучше всех знал наши человеческие сердца и наши бессмертные судьбы, не настаивал на этой интеллектуальной культуре как на чем-то существенном для добродетелей, которые формируют наше благополучие здесь и ведут к нашему спасению в будущем. Будь она существенна, Всемудрый не стал бы избирать скромных рыбаков учителями Своего учения, вместо того чтобы набирать учеников из римского Портика или афинской Академии. И это обстоятельство, столь разительно отличающее Евангелие от этики языческой философии, где знание объявляется необходимым для добродетели, служит доказательством того, сколь поверхностно было понимание человеческой природы языческим мудрецом по сравнению со Спасителем; ибо поистине тяжело пришлось бы людям, высоким или низким, богатым или бедным, если бы наука и ученость или созерцательная философия были единственными путями к миру и искуплению; поскольку в этом состоянии испытаний, требующем активных обязанностей, очень немногие в любую эпоху, будь то высокие или низкие, богатые или бедные, предаются или могут предаваться занятиям сугубо умственным. Христос не представляет небеса как колледж для ученых. Поэтому правила Небесного Законодателя сделаны столь же ясными для самого простого понимания, сколь и для глубочайшего».

Риккабокка. — «И то, чего не смогли сделать Платон и Зенон, Пифагор и Сократ, было совершено людьми, чье невежество стало бы притчей во языцех в школах Греции. Боги простолюдинов были свергнуты, лик мира изменился! Эта мысль может заставить нас признать, поистине, что существуют силы, более могущественные, чем просто знание, и спросить в конце концов: каково же призвание, которое должно исполнить знание?»

Пастор. — «Священная Книга говорит нам даже об этом; ибо, установив истину о том, что для множества людей знание не является обязательным для счастья и блага, она все же отводит знанию его возвышенную роль в подготовленном и возвещенном откровении. Когда для божественной цели потребовалось орудие необычайной сообразительности — когда Евангелие, записанное простыми людьми, надлежало объяснить людям проницательным, подкрепить энергичным, донести до сомнений язычника, — Верховная Воля соединила с рвением ранних апостолов ученость и гений святого Павла — не более святого, чем остальные, называющего себя наименьшим, однако трудившегося более усердно, чем все они, — делающегося всем для всех, чтобы некоторых спасти. Невежественный может быть спасен не менее надежно, чем мудрый; но тут появляется мудрец, который помогает спасать! И как полнота и живость этого великого Присутствия, этой непреклонной Энергии словно оживляют труд и ускоряют дело! "В частых путешествиях, в опасностях на реках, в опасностях от разбойников, в опасностях от соплеменников, в опасностях от язычников, в опасностях в городе, в опасностях в пустыне, в опасностях на море, в опасностях между лжебратиями". Видишь ли, сын мой! Не кажется ли здесь Небесам истинный образ Знания — неусыпная деятельность, всепроникающее начало, бесстрашный героизм, всеподдерживающая вера? — сила — поистине сила, сила, отделенная от возвеличения собственного "я", сила, которая приносит тому, кто ею владеет и передает ее, лишь "усталость и изнурение, в бдении часто, в голоде и жажде, в посте часто, в наготе и стуже" — но сила, отличная от простых обстоятельств человека, исторгающаяся из него, как лучи от солнца; несомая по воздуху и облачающая его светом, проникающая под землю и вызывающая к жизни урожай! Не поклоняйся знанию — не поклоняйся солнцу, о дитя мое! Пусть солнце лишь возвещает Творца, пусть знание лишь озаряет поклонение!»

Добрый человек, побежденный собственным усердием, умолкнул; его голова склонилась на грудь молодого студента, и все трое долго хранили молчание.

ГЛАВА XXI.

Какие бы насмешки ни расточали просвещенные острословы в адрес диссертаций мистера Дейла, они возымели значительное и, думаю, благотворное влияние на Леонарда Фэрфилда — влияние, которое, возможно, покажется менее удивительным, если читатель вспомнит, что Леонард не привык к спорам и все еще сохранял многие предрассудки, свойственные его деревенскому воспитанию. Более того, он действительно считал возможным, что, поскольку и Риккабокка, и мистер Дейл были вдвое старше его и имели возможность не только прочитать вдвое больше книг, но и приобрести опыт в самых разных сферах жизни, — он действительно, повторяю, считал возможным, что они лучше него разбираются в свойствах и различиях знания. Во всяком случае, слова пастора пришлись как нельзя более кстати, ибо они вызвали в Леонарде то самое душевное состояние, которое мистер Дейл желал создать, прежде чем сообщить ему ошеломляющую новость: ему предстоит навестить родственников, которых он никогда не видел, о которых слышал лишь немногое, и что по меньшей мере возможно, будто результатом этого визита станет открытие для него больших возможностей к обучению и более высокого положения в обществе.

Без подобной подготовки я боюсь, что Леонард отправился бы в большой мир с преувеличенным представлением о собственных познаниях и с еще более преувеличенным представлением о том роде власти, какую такие знания, какими он обладал, способны обрести сами по себе. Но так или иначе, когда мистер Дейл сообщил ему новости о предстоящей поездке-эксперименте, предостерегая от излишней самоуверенности, Леонард принял известие с серьезным смирением и мыслями благородно-торжественными.

Когда за его посетителями закрылась дверь, он несколько мгновений оставался неподвижным и в глубоком раздумье, затем отворил дверь и выскользнул наружу. Ночь уже далеко продвинулась, небеса сияли сонмищем звезд. "Мне кажется, — говорил студент, вспоминая в зрелые годы тот переломный момент своей судьбы, — мне кажется, именно тогда, когда я стоял один и в то же время окруженный столь бесчисленными мирами, я впервые почувствовал разницу между разумом и душой". — "Скажи мне, — обратился Риккабокка, расставшись с мистером Дейлом, — как ты думаешь, стоило ли нам читать Фрэнку Хазелдину при вступлении в жизнь ту же лекцию о границах и целях знания, которую мы преподали Леонарду Фэрфилду?"

«Друг мой, — изрек пастор с оттенком человеческого тщеславия, — я ездил верхом и знаю, что некоторых лошадей следует вести на поводке, а некоторых подгонять шпорой».

«Cospetto! — воскликнул Риккабокка. — Умудряешься же ты извлекать пользу из любого своего опыта — даже из поездки на кляче мистера Хазелдина! И теперь я вижу, почему в этом маленьком мирке деревни ты приобрел столь обширное знакомство с жизнью».

«Вы никогда не читали "Естественную историю Селборна" Уайта?»

«Нет».

«Прочтите, и вы обнаружите, что вам не нужно далеко ходить, чтобы изучить повадки птиц и узнать разницу между ласточкой и стрижом. Узнайте разницу в деревне, и вы будете знать разницу везде, где ласточки и стрижи скользят по воздуху».

«Ласточки и стрижи! — верно; но люди...»

«Находятся с нами круглый год, чего нельзя сказать о ласточках и стрижах».

«Мистер Дейл, — произнес Риккабокка, с величайшей торжественностью снимая шляпу, — если я когда-нибудь снова окажусь в затруднении, я приду к вам, а не к Макиавелли».

«Ах! — воскликнул пастор. — Если бы мне довелось хоть часок спокойно поговорить с вами об ошибках папской религ...»

Риккабокка скрылся быстрее молнии.

ГЛАВА XXII.

На следующий день у мистера Дейла состоялся долгий разговор с миссис Фэрфилд. Сначала он встретил некоторое сопротивление в преодолении ее гордости и склонении ее к тому, чтобы принять предложение от родителей, столь долго пренебрегавших и Леонардом, и ею самой. И было бы тщетно указывать доброй женщине на те мирские выгоды, которые сулили подобные предложения. Но когда мистер Дейл сказал почти сурово: «Ваши родители стары, ваш отец немощен; их малейшее желание должно быть для вас столь же непреложно, как приказ», вдова склонила голову и промолвила:

«Бог благослови их, сэр, я сильно согрешила — "Почитай отца твоего и мать твою". Я не ученая, но Заповеди знаю. Пусть Ленни идет. Но он скоро забудет меня, и, чего доброго, научится стыдиться меня».

«В этом я на него полагаюсь», — сказал пастор и легко сумел успокоить и утешить ее.

Лишь после того, как все это было улажено, мистер Дейл извлек нераспечатанное письмо, которое мистер Ричард Эйвенел, следуя его намеку, передал ему от имени дедушки и бабушки Леонарда, и произнес: «Это для вас, и здесь есть вложение некоторой ценности».

«Не прочтете ли вы его, сэр? Как я уже говорила, я не ученая».

«Зато Леонард ученый, и он прочтет его вам».

Когда тем вечером Леонард вернулся домой, миссис Фэрфилд показала ему письмо. В нем было написано следующее:

«Дорогая Джейн — Мистер Дейл передаст тебе, что мы хотим, чтобы Леонард приехал к нам. Мы рады слышать, что ты здорова. Мы пересылаем с мистером Дейлом банкноту на 50 фунтов стерлингов, которая исходит от Ричарда, твоего брата. На этом пока всё от твоих любящих родителей,

Джон и Маргарет Эйвенел».

Письмо было написано жестким женским почерком, и Леонард заметил, что две или три орфографические ошибки были исправлены либо другим пером, либо другой рукой.

«Дорогой братец Дик, как это благородно с его стороны!» — воскликнула вдова. — «Когда я увидела, что там деньги, то сразу подумала, должно быть, это он. Как бы мне хотелось снова увидеть Дика. Но я полагаю, он все еще в Америке. Ну что ж, на это можно купить тебе одежду».

«Нет, вы должны оставить все себе, мама, и положить в сберегательную кассу».

«Я не до такой степени глупа», — с презрением воскликнула миссис Фэрфилд и опустила пятьдесят фунтов в треснувший чайник.

«Им нельзя там оставаться, когда я уеду. Вас могут ограбить, мама».

«Боже мой, Боже мой, это верно. Что же мне с ними делать? — да и зачем они мне самой? Боже мой! Лучше бы они их не присылали. Я не буду спать спокойно. Тебе придется сунуть их в собственный карман да застегнуть покрепче, мальчик мой».

Ленни улыбнулся и взял банкноту, но отнес ее мистеру Дейлу и попросил положить ее в сберегательную кассу на имя матери.

На следующий день он отправился проститься со своим хозяином, с Джейкеймо, с фонтаном, с садом. Но после того, как он завершил первое из этих прощаний с Джейкеймо — который, бедняга, предавался всем тем живым жестам горя, что составляют половину красноречия его соотечественников, а затем, откровенно рыдая, поспешно удалился, — сам Леонард был до того потрясен, что не смог сразу направиться к дому, а остановился у фонтана, изо всех сил стараясь сдержать слезы.

«Ты, Леонард — и ты уходишь!» — произнес мягкий голос, и слезы полились еще быстрее, ибо он узнал голос Виоланты.

«Не плачь, — продолжала девочка с мягкой и трогательной серьезностью. — Ты уходишь, но папа говорит, что с нашей стороны было бы эгоистично горевать, ведь это делается ради твоего блага, и мы должны радоваться. Но я эгоистка, Леонард, и я горюю. Я буду очень сильно по тебе скучать».

«Вы, юная леди — вы будете скучать по мне!»

«Да. Но я не плачу, Леонард, ибо я завидую тебе и жалею, что я не мальчик: я хотела бы поступать так, как ты».

Девочка сжала руки и распрямила свой хрупкий стан с какой-то страстной гордостью.

«Поступать как я и расстаться со всеми, кого любишь!»

«Но чтобы служить тем, кого любишь. Однажды ты вернешься в хижину своей матери и скажешь: "Мы победили судьбу". О, если бы я могла уйти и вернуться, как это сделаешь ты! Но у моего папы нет родины, а его единственная дочь — никчемная девчонка».

Пока Виоланта говорила, Леонард утер слезы; ее волнение отвлекло его от собственного.

«О, — продолжала Виоланта, снова гордо поднимая голову, — каково это — быть мужчиной! Женщина вздыхает: "Я бы хотела", но мужчина должен говорить: "Я сделаю"».

И раньше Леонард порой замечал вспышки величественной и героической натуры в итальянской девочке, особенно в последнее время, — вспышки тем более примечательные из-за их контраста с изысканно-женственным обликом и мягкостью нрава, которая делала даже ее гордость кроткой. Но теперь казалось, что девочка говорит с властностью королевы — почти с вдохновеньем музы. Странное и новое чувство мужества проникло в его душу.

«Хоть бы мне запомнить эти слова!» — пробормотал он вполуголоха.

Девочка повернулась и окинула его взглядом глаз, ставших еще ярче от влаги. Затем она быстрым движением протянула ему руку, и когда он склонился над ней с грацией, подсказанной искренним чувством, произнесла: «И если ты сделаешь это, то, девочка и ребенок каковой я являюсь, я буду думать, что помогла храброму сердцу в великой борьбе за честь!»

Она помедлила мгновение, улыбнулась, словно про себя, а затем, скользнув прочь, затерялась среди деревьев.

После долгой паузы, за время которой Леонард постепенно оправился от удивления и волнения, в которые повергло его дух выступление Виоланты — и без того взбудораженный, — он направился к дому, бормоча что-то себе под нос. Но Риккабокка отсутствовал. Леонард механически повернул к террасе и занялся цветами. Однако темные глаза Виоланты светились в его мыслях, и ее голос звенел у него в ушах.

Наконец появился Риккабокка, за которым по дороге шел работник, несший под мышкой что-то неразличимое.

Итальянец поманил Леонарда следовать за ним в гостиную и, побеседовав с ним ласково и довольно долго, упаковав, так сказать, значительный запас мудрости в портативную форму афоризмов и пословиц, мудрец оставил его одного на несколько минут. Затем Риккабокка вернулся с женой, неся небольшой рюкзак:

«Не так много мы можем сделать для тебя, Леонард, а деньги — худший в мире подарок на память; но мы с женой поразмыслили вместе, чтобы снабдить тебя небольшим гардеробом. Джакомо, который был посвящен в наш секрет, уверяет, что одежда придется впору; и, полагаю, стащил для этой цели твое пальто. Надень их, когда пойдешь к родственникам; поразительно, какую разницу производит то, какие идеи люди составляют о нас в зависимости от того, так или иначе скроены наши пальто. Я бы не смог показаться в Лондоне в таком виде; и нет ничего правдивее того, что портной зачастую делает человека».

«Рубашки тоже из очень хорошего голландского полотна», — сказала миссис Риккабокка, собираясь расстегнуть рюкзак.

«Не обращай внимания на мелочи, дорогая, — воскликнул мудрец; — рубашки подразумеваются в общем принципие одежды. А Леонард, на память несколько более личную, прими это, что я носил много лет назад, когда время было вещью важной для меня и более благородные судьбы, чем моя, висели на волоске. Мы упустили этот момент или злоупотребили им, и вот я здесь, обломок чужих берегов. Полагаю, с Временем я покончил».

Изгнанник, говоря так, вложил в нерешительные руки Леонарда часы, которые привели бы в восторг антиквара и шокировали бы денди. Они были чрезвычайно толстыми, с внешней крышкой из эмали и внутренней из золота. Стрелки и цифры часов изначально были сделаны из бриллиантов, но бриллианты давно исчезли. И все же, даже в таком лишенном их виде, часы гораздо больше соответствовали дарителю, чем получателю, и подходили Леонарду столь же мало, сколь подошел бы красный шелковый зонт.

«Они старомодные, — сказала миссис Риккабокка, — но идут лучше любых часов в округе. Поистине думаю, что они прослужат до конца света».

«Carissima mia! — воскликнул Доктор. — Я думал, что убедил тебя в том, что мир вовсе не доживает свои последние дни».

«О, я ничего такого не имела в виду, Альфонсо», — покраснев, произнесла миссис Риккабокка.

«И это все, что мы имеем в виду, когда говорим о том, о чем ничего не можем знать», — изрек Доктор менее галантно, чем обычно, ибо он обиделся на эпитет "старомодные", примененный к часам.

Леонард, как мы видим, все это время молчал; он не мог говорить — буквально и по-настоящему не мог вымолвить ни слова. Как он выбрался из своего смущения и как вышел из комнаты, он так и не объяснил к моему удовлетворению. Но несколько минут спустя его видели очень бодро спешащим по дороге.

Риккабокка и его жена стояли у окна, глядя ему вслед.

«В сердце этого мальчика есть такая глубина, — сказал мудрец, — которая могла бы выдержать целый корабль».

«Бедный милый мальчик! Кажется, мы уложили в рюкзак все, что ему может понадобиться», — задумчиво произнесла добрая миссис Риккабокка.

Доктор (продолжая свой монолог). — «Они прочны, но не бросаются в глаза сразу».

Миссис Риккабокка (продолжая свой). — «Они на самом дне рюкзака».

Доктор. — «Они выдержат долгую носку и трение».

Миссис Риккабокка. — «По крайней мере год, при надлежащем уходе при стирке».

Доктор (вздрогнув). — «Уход при стирке! О чем вы вообще говорите, сударыня!»

Миссис Риккабокка (мягко). — «О рубашках, разумеется, дорогой мой! А вы?»

Доктор (тяжело вздохнув). — «О чувствах, сударыня!» Затем, после паузы, любовно взяв жену за руку: «Но ты поступила совершенно верно, подумав о рубашках; мистер Дейл совершенно справедливо сказал...»

Миссис Риккабокка. — «Что?»

Доктор. — «Что между нами много общего — даже тогда, когда я думаю о чувствах, а ты лишь о... рубашках».

ГЛАВА XXIII.

Мистер и миссис Эйвенел сидели в гостиной — мистер Ричард стоял на коврике у камина, насвистывая "Янки-дудл". — «Пастор пишет, что мальчик приедет сегодня, — внезапно произнес Ричард. — Дай-ка мне взглянуть на письмо — ага, сегодня. Если бы он сел на дилижанс до... он мог бы пройти остаток пути за два-или три часа. Он уже почти должен быть здесь. У меня огромное желание пойти и встретить его: это избавит его от расспросов и от рассказов обо мне. Я могу обойти город с тыльной стороны и выйти на большак».

«Ты не узнаешь его среди прочих», — сказала миссис Эйвенел.

«Ну, это уж прелестно! Не узнать Эйвенела! У нас у всех один склад фигуры — не так ли, отец?»

Бедный Джон от души рассмеялся, пока слезы не покатились у него из глаз.

«Мы всегда были красивой семьей, — сказал Джон, совладав с собой. — Был Люк, но он ушел; и Гарри, но он тоже умер, и Дик, но он в Америке... нет, он здесь; и моя дорогая Нора, но...»

«Тише! — прервала миссис Эйвенел. — Тише, Джон!»

Старик уставился на нее, а затем приложил трепещущую руку к лбу. «И Нора тоже ушла!» — промолвил он голосом глубокой скорби. Обе руки упали ему на колени, и голова склонилась на грудь.

Миссис Эйвенел встала, поцеловала мужа в лоб и отошла к окну. Ричард взял шляпу и тщательно почистил ворс носовым платком; но губы его дрожали.

«Я ухожу, — бросил он. — Теперь запомни, мама, пока ни слова об дяде Ричарде; сначала мы должны посмотреть, понравимся ли мы друг другу, и... (шепотом) ты постараешься вбить это в голову моему бедному отцу?»

«Да, Ричард», — тихо ответила миссис Эйвенел. Ричард надел шляпу и вышел через задний ход. Он крался вдоль полей, окаймлявших город, и ему пришлось лишь единожды пересечь улицу, прежде чем он вышел на большак.

Он шел до тех пор, пока не добрался до первого верстового столба. Там он уселся, закурил сигару и стал ждать племянника. Был уже близок час заката, и дорога перед ним уходила на запад. Ричард время от времени заглядывал вдаль, заслоняя глаза рукой от солнца, и наконец, как раз когда диск светила наполовину погрузился за горизонт, по дороге показалась одинокая фигура. Она внезапно появилась из-за поворота дороги: багровеющие лучи окрасили всю атмосферу вокруг нее. Одинокая и молчаливая, она шла словно из Страны Света.

ГЛАВА XXIV.

«Вы прошли долгий путь, молодой человек», — сказал Ричард Эйвенел.

«Нет, сэр, не очень. Перед моим взором Ленсмир, не так ли?»

«Да, это Ленсмир; вы останавливаетесь там, я полагаю?»

Леонард кивнул в знак согласия и прошел еще несколько шагов, затем, заметив, что заговоривший с ним незнакомец все еще рядом, произнес:

«Если вы знаете город, сэр, не будете ли вы так добры подсказать мне, где примерно живет мистер Эйвенел?»

«Я могу провести вас напрямик через поля, это выведет вас прямо к задней части дома».

«Вы очень любезны, но это отклонит вас от вашего пути».

«Нет, это мне по пути. Значит, вы направляетесь к мистеру Эйвенелу? — хороший старый джентльмен».

«Я всегда так слышал; а миссис Эйвенел...»

«Особенная, выдающаяся женщина, — заметил Ричард. — Хотите расспросить еще о ком-нибудь — я хорошо знаю эту семью».

«Нет, благодарю вас, сэр».

«У них, кажется, есть сын; но он ведь в Америке, не так ли?»

«Кажется, да, сэр».

«Вижу, пастор сдержал слово передем мной», — пробормотал Ричард.

«Если вы можете рассказать мне что-нибудь о нем, — сказал Леонард, — я был бы очень рад».

«С чего бы это, молодой человек? — быть может, к этому времени его уже повесили».

«Повесили!»

«Он был печальным гулякой, как мне сказывали».

«Тогда вам сказывалищующую ложь», — покраснев, ответил Леонард.

«Отчаянный дикий гуляка — родители так обрадовались, когда он дал драла и отправился в Штаты. Говорят, он сколотил состояние; но если так, он бессовестно забросил своих родственников».

«Сэр, — сказал Леонард, — вы совершенно дезинформированы. Он был предельно великодушен к родственнику, который имел на него мало прав; и я никогда не слышал, чтобы его имя упоминалось иначе как с любовью и хвалой».

Ричард мгновенно принялся насвистывать "Янки-дудл" и прошел несколько шагов, не произнося ни слова. Затем он принес легкие извинения за свою дерзость — выразил надежду, что не обидел — и в своей обычной смелой, но проницательной манере разговора сумел выведать кое-что из мыслей своего спутника. Он явно был поражен ясностью и пристойностью, с какими выражался Леонард, не раз в удивлении приподнимал брови и в упор разглядывал его внимательным и довольным взглядом. Леонард надел новую одежду, которой его снабдили Риккабокка с женой. Это были вещи, подобающие молодому деревенскому ремесленнику в хорошем достатку; но поскольку он не думал о своем наряде, в нем бессознательно присутствовало нечто от непринужденности джентльмена.

Теперь они вышли на поля. Леонард остановился перед клочком земли, засеянным ржью.

«Я бы подумал, что под сенокос земля подошла бы лучше, так близко к городу», — заметил он.

«Несомненно подошла бы, — ответил Ричард; — да только здесь ужасно отстали от жизни. Видишь вон тот большой парк по другую сторону дороги? Он подошел бы для ржи лучше, но тогда что стало бы с оленями моего лорда? Аристократия пожирает нас, молодой человек».

«Но аристократия ведь не засевала этот участок ржью, полагаю?» — улыбнувшись, сказал Леонард.

«И что же ты из этого заключаешь?»

«Каждый человек должен присматривать за своей собственной землей», — произнес Леонард с остроумной репликой, подсмотренной у доктора Риккабокки.

«Ловкий ты парень, — сказал Ричард, — и мы поговорим об этих материях в другой раз».

Теперь они подошли к дому мистера Эйвенела.

«Ты можешь пройти через лазейку в живой изгороди возле старого дуба с обрубленной вершиной, — сказал Ричард, — и выйти к фасаду дома. Ну что ты, не боишься ведь?»

«Я чужой здесь».

«Хочешь, я тебя представлю? Я же говорил, что знаю эту старую чету».

«О нет, сэр! Я бы предпочел встретиться с ними один на один».

«Иди; и — постой-ка, послушай, молодой человек, миссис Эйвенел женщина холодной манеры; но не смущайся этим».

Леонард поблагодарил добродушного незнакомца, пересек поле, миновал лазейку и на мгновение остановился под скудной сенью старого дуба с дуплистым стволом. Вороны возвращались в свои гнезда. При виде человеческой фигуры под деревом они сделали круг и принялись наблюдать за ним издалека. Из гущи ветвей молодые вороны издавали свой хриплый глухой крик.

ГЛАВА XXV.

Молодой человек вошел в аккуратную, чопорную, строгую гостиную.

«Добро пожаловать!» — твердым голосом произнесла миссис Эйвенел.

«Джентльмен сердечно пожаловал!» — воскликнул бедный Джон.

«Это твой внук, Леонард Фэрфилд», — сказала миссис Эйвенел.

Но Джон, поднявшийся с дрожащими коленями, пристально всмотрелся в Леонарда, а затем бросился ему на грудь, громко рыдая: «Глаза Норы! — у него в глазах есть искорка, как у Норы».

Миссис Эйвенел уверенным шагом подошла и нежно отвела старика.

«Он слабый человек, — прошептала она Леонарду. — Ты волнуешь его. Пойдем, я покажу тебе твою комнату».

Леонард последовал за ней по лестнице и попал в аккуратно и даже красиво обставленную комнату. Ковер и занавески были выцветшими от солнца и старомодного узора, но от комнаты веяло ощущением того, что ею давно не пользовались.

Миссис Эйвенел опустилась на первый попавшийся стул при входе.

Леонард любовно обвил рукой ее талию: «Боюсь, я сильно побеспокоил вас, моя любезная бабушка».

Миссис Эйвенел поспешно выскользнула из его объятий, и ее лицо сильно исказилось — каждый нерв на нем буквально подергивался; затем, положив руку ему на пряди волос, она страстно произнесла: «Да благословит тебя Бог, мой внук», — и вышла из комнаты.

Леонард бросил рюкзак на пол и тоскливо огляделся. Комната казалась некогда обитаемой женщиной. На комоде стояла шкатулка для рукоделия, а над ней — висячие полки для книг, подвешенные на лентах, которые когда-то были синими, с шелком и бахромой по краям каждой полки и узлами то тут, то там; это был вкус женщины или скорее девочки, стремящейся придать изящество самым обычным вещам вокруг нее. С механической привычкой студента Леонард снял один или два тома, все еще остававшихся на полках. Он обнаружил "Королеву фей" Спенсера, "Расина" на французском языке, "Тассо" на итальянском; и на форзаце каждого тома, в изысканном почерке, знакомом его памяти, красовалось имя: "Леонора". Он поцеловал книги и водрузил их обратно с чувством, сродним одновременно и нежности, и благоговению.

Не прошло и четверти часа его пребывания в одиночестве в комнате, как горничная постучала в дверь и позвала его к чаю.

Бедный Джон оправился от потрясения, и его жена сидела рядом с ним, держа его руку в своей. Бедный Джон был даже весел. Он задавал много вопросов о своей дочери Джейн и не дожидался ответов. Затем он заговорил о Сквайре, которого спутал с Одли Эджертоном, и рассуждал о выборах, и о голубой партии, и выражал надежду, что Леонард всегда будет хорошим "синим"; а после принялся за чай с тостами и умолк.

Миссис Эйвенел говорила мало, но то и дело искоса поглядывала на Леонарда; и после каждого взгляда нервы на ее суровом лице снова подергивались.

Немногим позже девяти часов миссис Эйвенел зажгла свечу и, вложив ее в руку Леонарда, сказала: «Вы должно быть устали — свою комнату вы теперь знаете. Спокойной ночи».

Леонард взял свечу и, по обыкновению своему с матерью, поцеловал миссис Эйвенел в щеку. Затем он взял руку Джона и тоже поцеловал его. Старик был наполовину сонным и сонно пробормотал: «Это Нора».

Прошло около получаса с тех пор, как Леонард уединился в своей комнате, когда Ричард Эйвенел тихо вошел в дом и присоединился к родителям.

«Ну что, мама?» — спросил он.

«Ну, Ричард — ты видел его?»

«И он мне понравился. Знаешь ли ты, что в нем есть огромное сходство с бедной Норой — больше похож на нее, чем Джейн?»

«Да; он красивее, чем когда-либо была Джейн, но больше похож на твоего отца, чем кто-либо другой. Джон был так хорош собой. Значит, мальчик тебе приглянулся?»

«Еще бы, да. Просто скажи ему утром, что он поедет с джентльменом, который будет ему другом, и больше ничего не говори. Экипаж будет у крыльца после завтрака. Пусть садится в него: я подожду его за городом. Что за комнату вы ему отвели?»

«Комнату, которую ты отказался занять».

«Комнату, в которой спала Нора? О нет! Я бы не смог там сомкнуть глаз. Какое очарование было в этой девушке! — как мы все любили ее! Но она была слишком прекрасна и добра для нас — слишком хороша, чтобы жить!»

«Никто из нас не слишком хорош, — с величайшей строгостью произнесла миссис Эйвенел, — и я прошу тебя не говорить в таком духе. Спокойной ночи — мне нужно уложить твоего бедного отца спать».

Когда на следующее утро Леонард открыл глаза, они остановились на лице миссис Эйвенел, склонившемся над его подушкой. Но прошло немало времени, прежде чем он смог узнать эти черты, столь изменилось их выражение — стало таким нежным, таким материнским. Пожалуй, даже лицо его собственной матери никогда не казалось ему столь мягким от материнской страсти.

«Ах!» — пробормотал он, приподнимаясь на постели и обвивая ее шею своими юными руками. Миссис Эйвенел на сей раз, и впервые застигнутая врасплох, горячо ответила на объятие: она прижала его к груди, целовала снова и снова. Наконец, быстро отпрянув, она освободилась и зашагала взад и вперед по комнате, крепко сжав руки. Когда она остановилась, ее лицо вновь обрело обычную суровость и холодную точность.

«Вам пора вставать, Леонард, — сказала она. — Сегодня вы покидаете нас. Один джентльмен пообещал позаботиться о вас и сделать для вас больше, чем можем мы. Скоро у крыльца будет экипаж — поторапливайтесь».

Джона не было за завтраком. Его жена сказала, что он никогда не встает рано и тревожить его нельзя.

Едва трапеза подошла к концу, как к крыльцу подкатил экипаж с парочкой лошадей.

«Нельзя заставлять экипаж ждать — джентльмен очень пунктуален».

«Но он же не пришел».

«Нет, он ушел пешком вперед и сядет в него, когда вы выедете из города».

«Как его зовут, и почему он должен заботиться обо мне, бабушка?»

«Он сам тебе расскажет. А теперь иди».

«Но вы благословите меня еще раз, бабушка. Я уже люблю вас».

«Я благословляю тебя», — твердо произнесла миссис Эйвенел. — «Будь честным и добрым и остерегайся первого ложного шага». Она судорожно сжала его руку и вывела к наружной двери.

Ямщик щелкнул хлыстом, экипаж со стуком покатил прочь. Леонард высунул голову в окно, чтобы поймать последний взгляд на старушку. Но ветви обрубленного дуба и его узловатый чахлый ствол скрыли ее от его взоров. И как он ни всматривался, пока дорога не повернула, он видел лишь печальное дерево.

(Продолжение следует.)

ПРИМЕЧАНИЯ:

[8] Этот афоризм приписан лорду Бэкону, вероятно, лишь на основании указателя к его трудам. Это афоризм составителя указателя, но уж точно не великого мастера индуктивной философии. Бэкон, правда, неоднократно останавливался на силе знания, но с таким количеством пояснений и разграничений, что ничто не было бы более несправедливым по отношению к его общему смыслу, чем попытка втиснуть в одну фразу то, на определение чего у него уходит целый том. Так, если на одной странице он, по-видимому, смешивает знание с властью, то на другой он противопоставляет их друг другу резчайшим образом, а именно: "Adeo, signanter Deus opera potentiæ et sapientiæ diseriminavit". Но было бы столь же несправедливо по отношению к Бэкону превращать в афоризм фразу, проводящую различие между знанием и властью, сколь несправедливо превращать в афоризм любую фразу, которая их смешивает.

[9] "Но величайшая ошибка из всех остальных — это заблуждение или подмена конечной или дальнейшей цели знания: ибо люди предавались страсти к учености и знанию то из естественного любопытства и пытливой жажды; то чтобы занять свой ум разнообразием и наслаждением; то ради украшения и репутации; то чтобы дать себе возможность одержать победу в остроумии и споре; и чаще всего ради наживы и ремесла;" — [то есть ради большинства тех целей, которые подразумевают обычные цитаты из изречения "Знание — сила"]; — "и редко искренне, чтобы принести истинный отчет в этих дарах разума на благо и пользу людям; как будто в знании искали ложе, на котором можно было бы упокоить ищущий и беспокойный дух; или террасу для прогулок блуждающего и непостоянного ума с прекрасным видом; или парадную башню, на которую может вознестись гордый ума; или форт или командную высоту для борьбы и соперничества; или лавку для наживы и продажи — а не богатую сокровищницу для славы Творца и облегчения участи людей". — О преуспевании знания, книга I.

ДЯДЯ ДЖОН; ИЛИ, ТРУДНЫЙ ПУТЬ К БОГАТСТВУ.

Англия представляет, даже в эти выродившиеся мирные дни, бесчисленные примеры класса людей, именуемых "счастливчиками"; иными словами, людей, начавших жизнь с приходским школьным образованием и шиллингом в кармане, а ныне преуспевающих в богатстве и положении. Пожалуй, вряд ли справедливо приписывать простой удаче то, что главным образом может быть обязано трудолюбию, бережливости, терпению и настойчивости. Но в конце концов, можно протянуть ноги со всеми этими добродетелями вопреки всему, что гласят прописи в прописях. В успехе есть доля удачи, какими бы качествами эта удача ни была схвачена в нужный момент и обращена на пользу. Трудолюбие, бережливость, терпение и настойчивость образуют идеальный локомотив — а удача является машинистом, который поворачивает рычаг и приводит их в движение в нужный момент.

Люди, которые стали «творцами своего собственного благополучия», никогда не признают, что удача сыграла хоть какую-то роль в их процветании. Их простительное тщеславие по поводу собственного успеха делает их виновными в некотором роде неблагодарности по отношению к Провидению. Послушайте одного из таких старых дженжульменов, вещающего своему подающему надежды сыну или племяннику о своей, означенного старого джентльмена, прошлой жизни; о своей ранней бедности, своем самоотречении, своем тяжелом труде и последующем вознаграждении — и суть его рассуждений всегда остается прежней,

"Alone I did it, boy!"

Если слушатель в какой-то момент искусится опрометчиво воскликнуть: «Как повезло!», старый джентльмен повернется к нему с суровым нахмуренным лицом и скажет: «Удача, сэр; чепуха. Нет никакой удачи. Живи впроголодь, сэр; это единственный способ для человека преуспеть в мире». Старый джентльмен совершенно забывает, что если бы его первая спекуляция на ост-индском судне «Чутни» провалилась или его первая игра на бирже не сопровождалась битвой при Лейпциге, или же его старший партнер, которому принадлежали девять десятых прибыли предприятия, не скончался бы внезапно от апоплексического удара, он занимал бы совсем другое положение в мире и, вероятно, был бы сейчас обитателем второго этажа над своей конторой в Сити, а не жителем Хайд-Парк-Гарденс.

Прекрасным образцом этого класса старых джентльменов является «дядя Джон». Неизвестность его ранних лет столь велика, что даже ему самому трудно в нее проникнуть. Что у него были отец и мать — неоспоримо, но эти достойные люди покинули сей грешный мир столь рано в жизни «дяди Джона», что со всеми практическими целями он мог бы обойтись и без них. Его первые детские воспоминания связаны с желтыми чулками, кожаными коротченными штанами, укороченным сюртучком с жестяным значком на нем и маленькой круглой шерстяной шапочкой с кисточкой посредине, сидевшей на голове, которая от природы была создана для того, чтобы вместить шапочку вдвое больших размеров. Одним словом, «дядя Джон» был воспитанником благотворительного училища.

Не следует думать, что вышеупомянутый факт когда-либо сообщался самим дядей Джоном, ибо этот достойный человек достаточно слаб, чтобы стыдиться его, хотя он и рассуждает о своих ранних лишениях в мистическом духе, очевидно с тем намерением, чтобы заставить вас рассматривать его скорее как двойника Луи Филиппа в годы его раннего изгнания, чем как заурядного, хотя и одинаково интересного (для здравомыслящего ума) молодого человека в желтых чулках. Однако этот факт столь же неоспорим, как и то, что дядя Джон сейчас владеет тридцатью или сорока тысячами фунтов стерлингов.

Выйдя из благотворительного училища и сменив кожаные короткие штаны и желтые чулки на вельвет и серые шерстяные носки, дядя Джон получил место рассыльного в конторе стряпчего при Темпле. Его обязанности были разнообразны: подметать контору и вручать судебные повестки, чистить сапоги и переписывать исковые заявления. Его заработок был невелик — семь шиллингов в неделю и «содержи себя сам», что для бедного мальчика было куда менее трудно, чем найти хоть что-нибудь для самого себя. Но дядя Джон упорствовал и не падал духом. Он жил буквально впроголодь и лакомился лишь ароматами, доносившимися из кулинарной лавки, что было не только экономным излишеством, но и имело то преимущество, что служило стимулом для воображения. Он действительно откладывал по два шилллинга в неделю из своего жалования, не говоря уже о редких подарках в виде шиллинга по случаю праздников от своего хозяина.

Дядя Джон никогда не сидел сложа руки. Когда у него не было поручений от хозяина, что случалось редко, он брал перо и любой попавшийся под руку клочок бумаги или пергамента и копировал или имитировал изнурительный почерк адвоката, известный как канцелярский шрифт, пока не овладел хорошим письмом в этом стесненном стиле. Достигнув этой цели, дядя Джон решил «улучшить свое положение», устроившись писцом вместо рассыльного. Ему сопутствовал успех в попытках, и он устроился в контору другого стряпчего писцом с жалованием в двенадцать шиллингов в неделю — жалованием, которое казалось ему тогда огромным. Но богатство не вскружило ему голову. Единственное увеличение его прежних расходов заключалось в ношении более чистой рубашки и отказе от вельвета в пользу более благородного материала. Дядя Джон был слишком разумен и воздержан, чтобы позволить заманить себя внутрь кулинарной лавки.

Теперь он откладывал по меньшей мере шесть шиллингов в неделю, что составляло 15 фунтов стерлингов в год! В течение четырех лет в его положении не происходило никаких изменений. Он по-прежнему жил на своей одинокой мансарде; усердно работал целыми днями и брал у помощников адвоката по договору конторские книги, которые читал дома по ночам. Дома! Бедняга — какое название для его жалкого крошечного помещения под самой крышей дома в узком дворе возле Флит-стрит! Но дядя Джон был храбрым парнем и продолжал трудиться, не останавливаясь для сантиментов.

В конторе произошло повышение, и дядя Джон стал старшим клерком по общему праву с жалованием в один фунт стерлингов в неделю. Он сделал себя вполне пригодным для выполнения этих обязанностей благодаря полуночным занятиям. Он никогда не отсутствовал на своем месте, ничего не забывал и никогда не болел, ибо обладал здоровьем лошади. Есть подозрение, что примерно в это время дядя Джон нанес один или два визита в кулинарную лавку, но не следует полагать, что этих визитов было больше одного или двух. Как правило, дядя Джон обедал куском самого дешевого мяса, которое мог купить, сваренным им самим на своей мансарде.

Однако он был достаточно разумен, чтобы одеваться очень аккуратно, и благодаря этому заслужил репутацию весьма респектабельного молодого человека в глазах своего работодателя; ибо весьма примечателен тот факт, что от клерков всегда ждут одежды джентльменов, когда их жалование даже невелико настолько, чтобы купить им еду.

Прошло еще четыре года, когда однажды дядя Джон, должным образом набравшись храбрости, вошел в кабинет своего хозяина и после некоторого предварительного колебания осмелился намекнуть, что хотел бы поступить к нему учеником по договору! Хозяин уставился на него — клерк молча ждал ответа.

— Известно ли вам, — поинтересовался первый, — что расходы на гербовый сбор и прочее составляют сто двадцать фунтов стерлингов?

Дядя Джон знал об этом, и деньги у него были готовы. Он скопил их со своего жалкого жалования.

Хозяин уставился на него еще сильнее. Но вскоре он согласился заключить с дядей Джоном договор об ученичестве и сохранить за ним жалование на весь срок действия контракта. Дядя Джон был на седьмом небе от счастья и в тот вечер настолько забыл свою обычную осмотрительность, что позволил себе полпинты скверного портвейна — вкус, к слову сказать, сохранившийся у него по сей день.

Теперь он был счастливым человеком. Все шло к тому, чтобы сделать его однажды «джентльменом по акту парламента» — как шутливо называют стряпчих. Пожалуй, чтобы наделить этим качеством некоторых представителей братства, потребовалось бы нечто большее, чем даже всемогущество акта парламента.

В течение первого года его ученичества управляющий клерк умер, и дядя Джон был повышен до этой должности с жалованием в двести фунтов в год. Вот это действительно был взлет в жизни — с семи шиллингов в неделю до двухсот фунтов в год! Счастливый дядя Джон. Но ты заслужил все это, ибо в тебе было полно мужества, которое готово к любым бедам и переносит те, что невозможно преодолеть.

Задолго до того, как истекли пятилетние сроки его ученичества, клерк стал настолько абсолютно необходим хозяину, что тот едва ли смог бы вести дела и месяц без него. Поэтому, когда наступило время, когда он перестал быть клерком и сам стал стряпчим, дядя Джон намекнул своему хозяину, что собирается покинуть его. Хитрый дядя Джон! У тебя не было таких намерений, но ты знал, что твой хозяин встревожится, станет умолять тебя остаться и предложит партнерство. Разумеется — так он и сделал.

С тех пор путь дяди Джона в жизни был сравнительно гладким. Он был работающим партнером в деле, которое было как прибыльным, так и весьма солидным. Через несколько лет его партнер имел глупость поссориться с ним и потребовать расторжения партнерства. Дядя Джон охотно согласился, и все клиенты, прекрасно зная, кто именно понимал дело и вел его, последовали за ним; и он стал стряпчим с практикой в две тысячи фунтов в год и без какого-либо партнера, с которым приходилось бы делить прибыль.

Его экономные привычки никогда не оставляли его. Он женился и содержал приличный стол; но, за исключением любви к хорошему вину (или по крайней мере к тому, что его неразвитый вкус таковым считал), у него не было ничего, кроме обычных предметов первой необходимости. Кто скажет, сколько он сберегал каждый год? Детей у него не было, а его практика росла, в то время как запросы оставались прежними, и он стал тем, кто он есть теперь — преуспевающим и весьма уважаемым старым джентльменом.

У стариков вошло в привычку указывать на таких людей как на модели для подражания подрастающему поколению. Молодежь, напротив, делает их объектом насмешек за их дурную грамматику и еще худшие манеры. Давайте посмотрим, сможем ли мы докопаться до истины, не будучи предвзятыми ни одной из сторон. Дядя Джон теперь богатый человек, честный человек, трудолюбивый человек и в целом разумный человек. Он достиг своего положения в жизни терпением, настойчивостью и трудолюбием, чему также способствовала толика той удачи, о которой мы упоминали в самом начале. Но дяде Джону недостает многих черт, украшающих человеческую природу. Разве не естественно, что это так? Где ему было постигать более мягкие чувства своего рода — привязанность, сочувствие, благожелательность? На своей мансарде, в одиночестве и без друзей? Он мелочен и скуп. Его состояние исчисляется сорока тысячами фунтов стерлингов, а ребенок его покойного брата голодает вместе с женой в мансарде на окраине. Дядя Джон не поможет ему ни единым пенни. Кто помогал ему? Разве он не жил на мансарде и не копил деньги? Разве он был таким дураком, чтобы жениться прежде, чем сможет прокормить жену? Дядя Джон не предавался слабостям в те дни; он не может простить их другому.

Его единственный брат умирает, оставляя большую семью и вдову — без средств к существованию: ибо дети съели все, что он мог заработать. Дядя Джон не любит вдову (возможно, потому, что у нее было так много детей), но он дает ей 50 фунтов в год. Его собственный доход составляет около четырех тысяч.

Его единственная сестра также остается вдовой без гроша в кармане. Дядя Джон дает ей 50 фунтов в год. «Людям не следует жениться опрометчиво. Он не может позволить себе больше; у него очень много расходов». Возможно и так; но ответом на подобные призывы всегда служит: «нас нет дома».

Теперь у него много клерков. Он заставляет их всех работать по двенадцать часов в день. Почему бы и нет? Он работал по двенадцать часов в день.

У него есть и ученики по договору. Они тоже должны работать по двенадцать часов в день. Он делал это. Верно, дядя Джон; но ты получал за это жалование, в то время как они, напротив, платят тебе за привилегию работать на тебя.

Существует старая поговорка, что раб становится худшим тираном. Дядя Джон подтверждает ее. Поскольку он претерпел бедность и лишения, он считает, что каждый юноша должен вынести то же самое. Поскольку природа наделила его здоровьем лошади, он считает, что оно должно быть у каждого.

Такие люди, как дядя Джон, являются яркими примерами определенных качеств и тех конкретных качеств, которые способствуют успеху в жизни. Их высшая похвала (возможно, в мире нет более высокой похвалы) — это их непреклонная честность. Но мы не можем заставить себя считать их — в целом — образцами для подражания. В конце концов, в основе их первых побуждений лежит эгоизм, и это качество растет вместе с их ростом и крепнет вместе с их силами, пока в старости они не начинают раздражаться на все радости юности. Тяготы их собственных молодых дней вызывают жалость не только из-за боли, которую они, должно быть, причинили в то время, но и потому, что они закрыли все пути, через которые более мягкие, благородные и щедрые проявления нашей природы находят дорогу в сердце. Отсутствие у них образования коснулось не только ума, но и чувств; и поскольку в сто тысяч раз труднее выучить язык или науку в старости, чем в молодости, точно так же бесконечно труднее (если не невозможно) обучить науке чувств и языку сердца старика, юность которого ничего из этого не знала. Скорби и невзгоды часто учат сочувствию и благожелательности; но для этого они должны следовать за более счастливыми временами, а не быть уделом от рождения. Вы можете хвалить и уважать «дядь Джонов», но вы не можете их любить — и они не могут любить вас.

ДОРОГАЯ ДОРЕЛЬ.

Доротея Сибилла, герцогиня Бригская, родилась в Кёльне на реке Шпрее в Пруссии 19 октября 1590 года. Она была дочерью Елизаветы Ангальтской и Иоганна Георга, маркграфа и курфюрста Бранденбургского из старинного княжеского рода Асканиев. После смерти своего мужа в 1598 году овдовевшая маркграфиня удалилась в Кроссен, чтобы руководить воспитанием дочери. В свое время недостатка в женихах для юной Доротеи Сибиллы не было: среди прочих сватался король Дании, но тщетно. Доротея в конце концов отдала свое сердце Иоганну Христиану, герцогу Лигницкому и Бригскому, который пользовался великой репутацией добродетели, способностей и честности. За него после непродолжительного ухаживания Доротея вышла замуж 12 декабря 1610 года в Кроссене и прибыла в Бриг — малую столицу ее будущих владений — первого января следующего года.

Таков сухой итог прелестной придворной биографии, которая впервые появилась в журнале, изданном в 1829 году в Силезии, и была дважды переиздана отдельной книгой — один раз (в 1838 году) в Бриге под заглавием «Эпизоды из жизни Доротеи Сибиллы, герцогини Лигницкой и Бригской». Предполагается, что она состоит из выдержек из дневника некоего кожевенника и скорняка из Брига по имени Валентинус Гирт, временами бывавшего гостем в герцогском замке и страстного поклонника герцогини. Как простая и — если внутренние свидетельства чего-то стоят — правдивая картина немецкой придворной жизни первой половины семнадцатого века, она неоспорима, хотя в ее подлинности возникали сомнения, подобные тем, что подорвали очарование «Дневника леди Уиллоуби», в конце концов оказавшегося вымыслом.

Доротея описывается как образец доброты, здравого смысла, добродетели и благочестия. В ведении домашнего хозяйства ей не было равных. Для собственных приближенных она назначила четырнадцать фрейлин, и первые семейства края почитали за бесценную привилегию отдавать своих дочерей ко двору герцогини, который представлял собой высшую школу всех благородных добродетелей и искусств, «каковых сама герцогиня была главным учителем и совершеннейшим образцом».

Ничто не могло быть более простым, чем общение герцогини с горожанами. Время от времени она прогуливалась по улицам Брига в сопровождении фрейлин и беседовала с теми из горожан, которые сидели на скамейках у своих дверей. Маленькие дети с величайшим нетерпением ждали этих прогулок герцогини по городу, ибо фрейлины неизменно носили с собой по карманам всяческие сладости, которые герцогиня раздавала маленьким просителям. По этой причине малыши поджидали, выглядывая из-за углов улиц, когда до них доходили слухи, что герцогиня собирается выйти на прогулку; особенно когда предполагалось, что герцога с ней не будет. Поэтому, как только Доротея Сибилла покидала ворота замка, ребятня стремительно разбегалась по всему городу с криками: «Дорогая Дорель идет! — Дорогая Дорель идет!»

То, как это ласковое прозвище впервые дошло до ее слуха, описано с трогательной простотой. «Случилось это, — говорит мастер Гирт с истинно немецкой обстоятельностью, — 10 сентября (по старому стилю) в год от Рождества Христова 1613-го», в каковой день праздновался день святой Сибиллы — одной из святых покровительниц герцогини, а также второй день рождения ее сына Георга. В замке был великий пир, на который пригласили горожан и детей Высшей и Цеховой школ.

«С террасы, — повествует летописец, — вся процессия двинулась по широкой ровной аллее перед оранжереей, где как знатные особы, так и дети были щедро угощены крепким пряным вином, померанцевой водой и сластями. Ее сиятельство также преподнесла кое-какие подарки юному господину, своему сыну; она также осмотрела школьные учебники детей и отчет учителя, в коем отмечалось поведение детей, и задавала им уместные вопросы касательно их христианской веры и тому подобного; а получая весьма достойные ответы, лицо ее сияло, как у ангела.

Одна же маленькая девочка, слабая и несведущая, не смогла правильно ответить на вопросы, после чего ее сиятельство спросила:

— Дитя мое, как тебя зовут? На что та ответила: «Анна Полин».

— Хорошо, — спросила ее милость, — а как меня зовут?

Тотчас же маленькая девочка ответила: «Дорогая Дорель!»

Тут мастер Валентинус Гирт был несколько смущен, но быстро оправился и, подойдя к ее сиятельству, сказал:

— Всемилостивейшая госпожа! Уповаю, ваше сиятельство простит эти слова и не сочтете их за дурное; ибо истина в том, что женщины сего города, равно как и окрестных деревень, говоря о вашем сиятельстве, обычно называют ваше сиятельство Дорогой Дорель».

Тогда герцогиня сложила руки и, воздев их к небесам, произнесла:

— Хвала Богу за столь драгоценный титул! Который, пока я в своем уме, я бы не променяла на титул «Ваше Величество»!

Герцог тогда обнял ее сиятельство со словами:

— Долой титул «княжеская супруга»! Отныне и впредь я буду звать тебя не иначе как «Дорогая Дорель»!

Мы вовсе не намереваемся следовать за добрым кожевником в его детальных записях, но пишем лишь столько, сколько необходимо в качестве предисловия к причудливой маленькой истории любви. Сделав оговорку, что герцогиня по своему обычаю отправила свадебный подарок некоей даме с двумя своими фрейлинами (по имени Агнес и Мария), мы перенесем повествование на наши страницы в манере самого мастера Гирта.

После вручения даров и по завершении свадебной церемонии две фрейлины стали готовиться к возвращению в Бриг, когда отец невеста остановил их со словами:

— Как? Позволю ли я двум таким ангелам радости уехать, не отведав моей еды и моего питья? Нет, благородные девы, вы должны пребудете здесь некоторое время после свадебных торжеств и предаться веселью! Я немедленно отправлю верного гонца на коне к ее всемилостивейшему сиятельству герцогине и испрошу разрешения на ваше пребывание здесь.

И две девицы пробыли там в течение трех дней, и познакомились с двумя местными кавалерами, с которыми обменялись любовными знаками и кольцами. Но когда те две девицы вернулись в Бриг держать ответ за свою миссию, герцогиня заметила кольца на пальцах двух фрейлин и расспросила их, откуда они у них взялись. И как только обе девицы во всем признались, их госпожа полушутя-полусерьезно сказала им:

— Как же так, вертихвостки! Вы едва вылупились из скорлупы и еще не имеете средств, чтобы содержать дом, учитывая, что вы бедные сироты и несовершеннолетние; и при этом вы смеете слушать вздор чужих кавалеров тайком от вашей приемной матери! Скажите мне, глупые создания, не следует ли мне взять розги для вашего вразумления? Снимите кольца с пальцев и отдайте их мне. Я отправлю их назад, ибо помолвка эта ничтожна, недействительна и естьщая лишь сущая детская забава.

Тогда молодые девы послушались ее сиятельства, но при этом горько плакали. Это заставило ее сиятельство сжалиться над ними, и она утешила их следующим образом:

— О, возлюбленные дочери! Вы проливаете горькие, жгучие слезы из-за того, что на вас еще не надет чепец [немецкий головной убор замужних женщин]. Но если бы вы только знали всю тяжесть замужней жизни, даже когда заботы наименее тягостны, вы бы радовались! Между тем дело было обставлено вопреки всякому христианскому порядку. Я всегда слышала, что возлюбленный сначала заявляет о своем намерении родителям или опекунам, и лишь затем происходит помолвка. Ваши женишки должны быть великими торопыгами. Отчего они испытывают такую великую нужду в том, чтобы торопить сватовство?

Тут девица Агнес набралась храбрости и быстро произнесла:

— Всемилостивейшая госпожа! Господа приехали вместе с нами и уже имеют согласие собственных родителей на сватовство, если будут ободрены знаком одобрения.

— О, помилуй Боже! — воскликнула герцогиня, всплеснув руками. — Неужели вы, озорницы, и впрямь привели сюда своих кавалеров? Я не смею расспрашивать дальше. Быть может, вы спрятали их в своих покоях? Мэгги (кормилица герцогини), попроси его светлость пожаловать сюда; я должна обсудить это дело с ним.

После того как герцог пришел и услышал о том, что произошло, он тотчас спросил имена кавалеров; и когда девицы сообщили их его светлорсти, тот обратился к своей супруге, сказав:

— Послушай, Дорогая Дорель: родители с обеих сторон — лица весьма достойные и безупречного происхождения. Я советую тебе дать на это свое согласие! Помни, дорогая, что мы с тобой были единомышленники задолго до того, как я открыл сватовство твоей матери.

На что ее сиятельство ударила своего господина по губам платком и сказала:

— Ну! Ну! — но сначала мы должны посмотреть на этих юношей и узнать, что они собой представляют. Скажите же нам, молодые девы, где спрятаны ваши возлюбленные и каков условный знак, о котором вы сговорились?

Агнес немедленно сообщила ее сиятельству, что кавалеры разместились в «Золотом кувшине», и поскольку оттуда прекрасно видна Львиная башня дворца, они договорились привязать белый платок на шею одного из львов как знак того, что для них есть надежда! Кавалеры согласились пробыть в гостинице восемь дней. Если же дело обернется дурно, вывешенный платок должен был быть черным.

— Славненько, — сказала герцогиня мужу; — они хотят взять две крепости разом и желают, чтобы белый флаг развевался без единого выстрела и без попытки штурма.

После этого герцог Христиан взял за руку свою любимую жену и заговорил несколько вполголоса:

— Любимая жена! Разве зеленый ветка не выставлялась так часто в твоем окне в Кроссене, подобно белого флагу? К тому же ты мало что смыслишь в осаде: приготовления к штурму цитадели не ведутся среди бела дня, но тайно, под покровом ночи, дабы гарнизон не заметил их. Быть может, выстрелы уже прогремели. Скажите, юные девы, вы уже целовались с кавалерами? Мария, говори ты; ты еще не открыла рта: выкладывай все как есть.

— О, всемилостивейший государь, — ответила Мария, — господа и вправду сжимали руки в тайне, пока мы сидели за столом; а во время свадебного танца и на всяких других танцах мы целовались, видя, что и другие делают то же самое. Но мы не могли оставаться с ними наедине в какое-либо другое время, ибо мать невесты неотступно находилась при нас, и мы ночевали в ее комнате. И по дороге домой у нас было немного свободы, поскольку старый секретарь, которого ее сиятельство отправила с нами, наблюдал за нами наистрожайше. Но когда старик выглядывал из окна кареты, тогда кавалеры смотрели на нас с нежностью и посылали нам воздушные поцелуи.

— Вот видишь, — произнес его светлость, поворачиваясь к жене, — ты видишь, что осада велась с энтузиазмом. Пожатие рук было парламентрованием; поцелуи — пушечными ядрами, отправленными столь щедро; а нежные взгляды — гранатами. Будь уверена, штурм не может долго откладываться.

— Пусть барабаны бьют шамад [парламент], и покажем наши цвета! — сказала герцогиня, обвивая шею мужа руками и закрывая ему рот поцелуем. Тогда герцог шутливо спросил ее: — Но какой именно флаг это будет?

Тут две юные девы громко воскликнули в один голос:

— Белый! — всемилостивейший государь! — белый!

Герцогиня не могла не рассмеяться от души, и его светлость немедленно приказал слуге подняться на башню и привязать белый платок к шее одного из львов. Его светлость затянул старую песню, которую дети обычно поют в Первомай:

"'A stately house my lord doth keep,

Two maidens from the windows peep;

A kerchief white the one doth wave,

Because they fain would husbands have.'

И затем удалился, чтобы надеть лучший наряд, в коем подобает ожидать прибытия женихов. Он также приказал, чтобы все придворные дамы и кавалеры присутствовали при сватовстве. Тем временем «Дорогая Дорель» спросила девиц, откуда у них те кольца, которые они преподнесли своим кавалерам в ответ на их дары? На это Агнес ответила ее сиятельству:

— Всемилостивейшая госпожа! Мы всего лишь бедные сироты и не имеем ничего, кроме скромных золотых колечек, принадлежавших нашим покойным матерям. И с ними мы не могли расстаться. Поэтому мы пообещали купить кольца на свои сбережения и вручить их нашим кавалерам при удобном случае.

— В таком случае, — произнесла ее сиятельство, — вы обручены лишь наполовину, и у вас еще есть время подумать дважды об этом деле; однако ее сиятельство похвалила юных дев за то, что они легко и опрометчиво не расстались с матушкиными безделушками. Более того, она посоветовала им повременить, так как они или их кавалеры еще могут передумать.

Эта речь сильно встревожила девиц, которые тотчас же уверовали, что все дело откладывается, и тут же принялись плакать и умолять ее сиятельство не из-за этого заставлять их возлюбленных менять свое мнение, поскольку они, девицы, бедны и вряд ли скоро найдут других женихов.

Тогда герцогиня сказала им: «Несчастье было бы невелико! Я бы нашла вам мужей достаточно скоро». После этого она повернулась к старой Мэгги и произнесла:

— Ах! Досточтимая кормилица, какую же жизнь ведет несчастная принцесса! Если бы я вышла замуж за честного бюргера, у меня не было бы ничего, кроме забот по хозяйству и детей; я могла бы спокойно ложиться спать, спать без тревог и просыпаться с радостью; но в моем положении все обстоит иначе. Увы, когда прибудут другие мои девицы и узнают, что эти глупые девочки уже обручены, они все посходят с ума, и мне придется рассылать их по всем свадебным пирам в герцогстве, чтобы они добывали себе мужей».

После этого она послала кормилицу Мэгги за своей шкатулкой с драгоценностями, открыла ее и подарила каждой из двух девиц по красивому кольцу, которое те могли преподнести своим возлюбленным и тем самым вернуть залог; но под тем условием, что они не отдадут кольца до тех пор, пока герцогиня не подаст им знак платком.

Пока все это происходило, герцог со своей стороны вошел в покои герцогини в сопровождении камергера, всех господ своего двора и фрейлин. Возлюбленные тем временем были начеку и не подозревали, что их любовные дела зашли так далеко. Они с радостью повиновались белому сигналу и стояли возле ворот замка, ожидая какой-нибудь возможности повидать своих невест. Герцог заметил это, после чего открыл окно и крикнул стражникам: «Арестовывайте-ка мне этих двух малых и препроводите их на гауптвахту до дальнейших приказаний!»

От этого девицы Агнес и Мария сильно испугались. Однако герцог утешил их следующими словами:

— Это из-за вас; поспешите надеть подобающие наряды; на вас все еще старая одежда, и вы должны украсить себя.

Девицы радостно и быстро побежали в свои комнаты, куда герцогиня отправила вслед за ними двух других девиц, чтобы помочь им заплести волосы. Вскоре они вернулись, и каждая из собиравшихся обручиться девиц надела принадлежавший ее матери свадебный венок.

Теперь герцог велел позвать женихов с гауптвахты. Войдя в комнату, они были сильно смущены, особенно когда его милостивый господин обратился к ним с такими вопросами:

— Как ваши имена? Есть ли у вас паспорта и какова ваша воля?

Молодые люди вертели в руках шапки, глядя то на своих возлюбленных, то на своих милостивых государей, но не могли вымолвить ни слова и стояли с весьма глупым видом.

— О, — изрек его светлость, — отроду не встречал двух столь неразговорчивых парней. Мои владения скоро примкнут к землям Оппельна, и вы отлично сгодитесь в качестве межевых столбов! Неужели никто из вас не может сказать «да» или «нет»? Отвечайте прямо! Получили ли вы согласие родителей на сватовство к этим девчонкам и готовы ли вы подтвердить это честным словом джентльменов?

Тогда молодые люди обрели дар речи, и оба ответили: «Да».

— Ну что ж, — сказал герцог, — я поверю вам и подержу вас при своем дворе еще несколько дней; но поскольку вы вполне можете оказаться жуликами и бродягами, я отправлю гонца на коне к вашим родителям для получения дополнительных сведений, а вам придется пока набраться терпения.

Тогда девица Мария повернулась к герцогине и с великой простотой произнесла:

— Всемилостивейшая госпожа, господа сказали правду! Их родители дали им позволение свататься к нам. Мы ничего не скрыли от них, а признались в присутствии старой госпожи Венцкин, что мы бедные сироты и не имеем приданого. Но матери двух наших возлюбленных сказали, что все хорошо; лишь бы мы принесли благословение от Дорогой Дорель, и тогда они оценят его выше графства! В том мы с Агнес можем поклясться.

Услышав это, герцогиня сложила руки в молитве, с умилением и слезами на глазах взглянула на небеса и, продолжая молиться, подала знак платком. Тотчас девицы надели кольца на пальцы своих возлюбленных, опустились перед герцогиней на колени и испросили ее благословения. Герцогиня возложила руки на головы девушек и произнесла:

— Один лишь Бог, сущий на небесах, знает, обернется ли это благословением или проклятием; но если Бог внемлет молитве слабой женщины, это будет благословение! Помните о своих усопших родителях, и да пребудет их благословение с вами вовеки! А потому вознесем же со всем усердием молитву Господню.

После этого все присутствующие опустились на колени и стали молиться вполголоса; а ее всемилостивейшее сиятельство произнесла молитву Господню вслух.

По окончании молитвы герцогиня подала знак главной придворной даме, которая на серебряном подносе принесла два полувенка, кои были вплетены в волосы девиц Агнес и Марии после того, как те сняли собственные венки; ибо в Бриге был обычай, по которому обрученные девушки носили лишь полувенки до самого дня свадьбы, когда надевали венки целиком. Камергер вывесил из окна красный флаг; по этому сигналу герцогский оркестр грянул с башни замка веселую мелодию трубами и литаврами, после чего в городе собралась толпа, желавшая узнать причину такого ликования во дворце.

Поэтому, как только обрученные пары должным образом поблагодарили его светлость и герцогиню, поцеловав края их одежд, ее милостивая госпожа объявила обрученным девицам, что они пробудут у нее в течение одного года, дабы полнее постичь обязанности по хозяйству и укрепиться в практике христианских добродетелей, поскольку они все еще, как выразились герцогиня, невежественны, как молодые гусыни! К тому же их одежда и убранство должны были быть обеспечены и тому подобное. Господам же она сказала:

— Помните, господа, вам тоже придется извлечь из этого максимум пользы! Вы едва вышли из пеленок и должны пройти через некое испытание. Я бы посоветовала вам попутешествовать, если родители могут себе это позволить.

— Непременно, — добавил герцог; — моя Дорогая Дорель абсолютно права: вы должны путешествовать; а ежели не знаете куда, отправляйтесь в Иерихон и отрастите себе бороды на лицах.

Поскольку было еще рано, его светлость приказал приготовить обед, на который помимо городского совета, их жен и детей были приглашены мастер Валентинус Гирт с женой Сусанной.

Его светлость был чрезвычайно весел, и герцогиня выказывала величайшую любезность; тем не менее гости не преминули заметить, что ее милостивая госпожа то и дело поглядывала на новых невест и что крупные слезы порой скатывались при этом по ее щеке.

ЛЮБЕЗНОСТЬ АМЕРИКАНЦЕВ.

Американцы нравятся мне все больше и больше: то ли они в последнее время чудесным образом исправились, либо же критика в их адрес была жестоко преувеличена. Они исключительно вежливы и предупредительны и, мне кажется, с милым стремлением желают, чтобы иностранцы увезли о них благоприятное впечатление. Что до меня, то пусть другие путешественники говорят о них что им угодно, я решила не поддаваться предрассудкам, а судить о них точно такими, какими я их нахожу; и я буду упорнейшим образом продолжать хвалить их (если не увижу веских причин изменить мое нынешнее скромное мнение), и особенно за их любезную вежливость и гостеприимное внимание к незнакомцам, свидетелем коих я уже неоднократно была.

До сих пор мне довелось стать свидетелем лишь очень немногих единичных случаев неотесанных манер, столь часто приписываемых им; и эти случаи определенно происходили не среди высших слоев общества, ибо в Америке, как и везде, в некоторых отношениях наблюдается столь же большая разница. Высшие классы здесь почти всегда обладают превосходными манерами и большой долей подлинного и естественного, а также благоприобретенного изящества, а кроме того, часто (что, пожалуй, не поверят в пресветлой Англии) выглядят чрезвычайно аристократично. Между прочим, капитаны пароходов кажутся в целом на редкость джентльменской породой людей, особенно учтивыми в своем поведении и весьма внимательными и предупредительными к пассажирам. — Леди Эмелин Уортли.

Ежемесячная хроника текущих событий.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ И ОБЩИЕ НОВОСТИ.

СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ.

Прошедший месяц выдался примечательным своей общей тишиной и отсутствием какого бы то ни было ажиотажа, нежели событиями политического или общего характера. Часто отмечалось как характерная черта Американской Республики то, что, сколь бы яростным и угрожающим ни казалось народное волнение, оно исчезает вместе с непосредственным событием, которое его породило. Президентские выборы, например, вызывают самые ожесточенные и казалось бы опасные споры между различными частями Союза, и наблюдатель, незнакомый с характером нашего народа и практической работой наших институтов, естественно ожидал бы, что исход, каков бы он ни был, подтолкнет проигравшую сторону к вооруженному сопротивлению и ввергнет страну в гражданскую войну. Но никогда вся страна не бывает так спокойна — общественный разум никогда не бывает столь свободен от волнений, как сразу после напряженной предвыборной борьбы. Перерыв в работе Конгресса возымел схожий эффект. Стимулы к региональным или партийным настроениям там больше не применяются; общественное внимание более не приковано к общественным деятелям, и общественная и гражданская жизнь возвращаются в свои обычные русла тихого и гармоничного развития.

Некоторые законодательные собрания штатов все еще заседают, но их деятельность слишком локальна, чтобы вызывать всеобщий интерес. Законодательное собрание штата Нью-Йорк приняло весьма важный закон, реорганизующий систему государственных школ штата и переводящий ее частично на бесплатную основу. По закону 1849 года все государственные школы штата стали полностью бесплатными, а их содержание оплачивалось за счет окружных, городских и районных налогов. Это оказалось крайне неприятным, главным образом из-за того положения, которое предоставляло избирателям в любом округе право облагать налогом имущество округа по своему усмотрению для школьных нужд. Новый закон был принят для устранения этих возражений. Согласно его положениям, на имущество штата ежегодно налагается государственный налог в размере 800 000 долларов, который распределяется между школами. Разница, если таковая потребуется, взыскивается по платежной ведомости с тех, кто посылает детей в школу, причем неимущие освобождаются от этого за счет имущества города. Законопроект стал законом и вступит в силу грядущей осенью. Другая весьма важная мера была внесена в Законодательное собрание и касается расширения канала Эри. Конституция штата выделяет избыточные доходы каналов каждого года на завершение расширения; однако быстро растущая конкуренция железных дорог заставила Законодательное собрание осознать необходимость более быстрого выполнения этой работы, чем это могло быть сделано принятым доселе способом. Упомянутый законопроект предлагает занять деньги под кредит избыточных доходов, выделенных Конституцией; и на полученные таким образом деньги завершить расширение немедленно, выделив доходы в качестве фонда для погашения сертификатов. Эта мера встретила упорное сопротивление со стороны Демократической партии, главным образом на том основании, что она неконституционна. Это, однако, отрицалось сторонниками законопроекта. Он обсуждался с большим мастерством и усердием с обеих сторон. В Ассамблее законопроект был принят 76 голосами «за» и 21 «против». В Сенате он все еще находится на рассмотрении. Мы уже сообщали о попытке и неудаче Законодательного собрания избрать сенатора в Конгресс Соединенных Штатов. 18 марта эта попытка была возобновлена совместной резолюцией, и после заседания, затянувшегося до двух часов после полуночи, в результате отсутствия двух сенаторов-демократов она завершилась избранием Гамильтона Фиша раздельным выдвижением от каждой палаты. В Сенате за него было отдано 16 голосов, против — 12. В Палате он получил 68 голосов, и против было всего 8. Он принял эту должность. — Члены Законодательного собрания и должностные лица штата нанесли трехдневный визит в город Нью-Йорк по приглашению мэра и общего совета. Они посетили различные государственные и благотворительные учреждения этого города и Бруклина и были приняты на общественном обеде в «Астор Хаусе» вечером 22 марта. Это первый визит подобного рода в истории. — Законопроект о пресечении азартных игр, содержащий некоторые суровые положения, был внесен в Сенат и передан в комитет из трех человек; Джордж В. Булл, сержант по оружию этого органа, попытался вступить в переговоры с предполагаемым владельцем игорного «притона» в Нью-Йорке с целью затянуть принятие законопроекта или сорвать его за надлежащее вознаграждение. Ему удалось раздобыть записку от комитета о том, что законопроект не будет рассматриваться на текущей сессии. Попытка была разоблачена, и правонарушитель незамедлительно уволен с должности. Была предпринята безуспешная попытка вовлечь сенатский комитет в это скандальное дело на том основании, что они якобы не могли не знать о целях, для которых была получена их записка.

Ничего особо важного ни в одном из регионов страны не произошло. В Огайо Законодательное собрание приняло ряд резолюций относительно Закона о беглых рабах, призывая к добросовестному исполнению закона, но рекомендуя внести в него такие изменения, необходимость которых может обнаружиться на практике. Ввиду акта Законодательного собрания Южной Каролины, предусматривающего назначение делегатов на Южный конгресс, Генеральная ассамблея Виргинии приняла серию резолюций следующего содержания: 1. Что, хотя Виргиния сочувствует чувствам, вызванным вмешательством штатов, не использующих труд рабов, во внутренние институты Юга, тем не менее народ этого штата «не желает предпринимать в связи с этим каких-либо действий, рассчитанных на подрыв целостности этого Союза». 2. Что, рассматривая компромиссные меры «в совокупности как урегулирование вызывающих тревогу вопросов, к которым они относятся, и лелея надежду, что при честном исполнении они вернут стране те согласие и уверенность, которые в последнее время были столь прискорбно нарушены, штат Виргиния считает неблагоразумным при нынешнем состоянии страны направлять делегатов на предложенный Южный конгресс». 3. Виргиния призывает Южную Каролину «воздержаться от любого задумываемого ею отделения, которое неизбежно ведет к разрушению Союза и утрате для всех штатов проистекающих из него благодеяний». 4. Полагая, что Конституция обеспечивает надлежащую защиту прав всех штатов, Виргиния «призывает всех, кто живет под ее сенью, более строго придерживаться ее и неукоснительно сохранять те гарантии, которые она предоставляет правам отдельных штатов и интересам секционных меньшинств». 5. Выражает порицание любому законодательству или объединениям, нацеленным на ущемление институтов, присущих Югу, как унизительным и оскорбительным для южных штатов и рассчитанным на то, чтобы «сорвать восстановление мирных и гармоничных настроений в этих штатах». Эти исполненные достоинства и сдержанные резолюции были приняты с исключительным единогласием: третья — всего с тремя, первая — только с одним, а четвертая и пятая — без единого голоса против из 118 присутствовавших и голосовавших членов. Было велено разослать их исполнительной власти каждого из штатов, за исключением Вермонта. В Сенате была принята поправка, исключающая это упоминание Вермонта; однако Палата представителей подавляющим большинством голосов отказалась с этим согласиться, и Сенат отступился.

Существует мало сомнений в том, что эти резолюции выражают преобладающие настроения Юга. «Ричмонд энкуайрер» (Richmond Enquirer), одна из самых авторитетных и влиятельных южных газет, утверждает, что они представляют собой «такое выражение мнения, которое, за редкими исключениями, гармонирует с универсальными настроениями Юга. Южная Каролина, — продолжает она, — по-прежнему являет собой оплот сопротивления и войны; и в части Миссисипи мы рассчитываем услышать о тайных клятвах мрачного толка, о картах, чертежах и линиях разграничения для Южной конфедерации, о президенте в зародыше, ожидающих своего часа иностранных министрах и, короче говоря, обо всей атрибутике Южного двора. Мы следили за южным горизонтом ровным и зорким взглядом, и, за упомянутыми выше незначительными исключениями, мы не можем не считать свершившимся фактом то, что Юг уже смирился с компромиссными мерами».

В Джорджии, Алабаме, Теннесси и Кентукки все проявления общественных настроений имеют ту же тенденцию. В Миссури Государственный конвентом принял обращение и резолюции в поддержку курса, проводимого г-ном Бентоном в противовес тем, кто считается врагами Союза.

В Южной Каролине тон прессы и общественных деятелей решительно враждебен по отношению к Союзу. Однако показательным фактом является то, что выборы делегатов на Государственный конвент не привлекли и трети голосов избирателей штата. Полковник Айзек В. Хейн, генеральный прокурор штата и избранный член Государственного конвента от Чарлстона, опубликовал письмо, в котором сокрушается по поводу подобной апатии избирателей. Он утверждает, что любой штат имеет «право выйти из Союза с причиной или без таковой»; что он начал «испытывать отвращение к узам, связывающим нас с нашими так называемыми братьями с Севера». «Даже жертвы тирании Мезенция, — продолжает он, — не могли бы с большим отвращением отпрянуть от противоестественного союза теплой и дышащей жизни с разлагающимся трупом некогда бывшего тебе братом человека, чем я — от этой некогда лелеемой, а ныне презираемой и навязанной связи». Политика, которую он рекомендует теперь, когда возможность, которую могли бы предоставить «прием Калифорнии и расчленение Техаса», упущена безвозвратно, заключается в следующем: «учить тому, что дезинтеграция в будущем неминуема; направить ввиду этого всю энергию нашего народа прежде всего на подготовку к физическому противостоянию», а затем «развивать все наши собственные ресурсы и по возможности пресечь любые контакты с провинившимися штатами. Сделав это, быть готовыми выступить при первом же общем волнении на Юге, которое, ручаюсь головой, произойдет очень скоро, а тем временем — взращивать самые добрые отношения и настойчиво, систематически поддерживать теснейшие связи с нашими братскими штатами Юга».

В южных газетах появилось письмо сенатора Фелпса от штата Вермонт члену Законодательного собрания Виргинии, касающееся вермонтского закона о беглецах. Оно датировано январем, но, полагаем, публикуется впервые. Он высказывает мнение, что закон Вермонта, краткое содержание которого можно найти в нашем январском номере, был принят в спешке и без должного рассмотрения и не выражает обдуманного мнения народа или законодательного органа этого штата. Он утверждает, что вся конгрессиональная делегация штата разделяет его осуждение по поводу принятия этого закона, и выражает уверенность, что он будет отменен на следующей сессии Законодательного собрания.

Шевалье Гульземан, австрийский поверенный в делах, в ответ на знаменитое послание г-на Вебстера заявляет, что мнения его правительства относительно миссии г-на Манна остаются неизменными, однако оно «отказывается от дальнейшего обсуждения этого досадного инцидента» из нежелания нарушать дружественные отношения с Соединенными Штатами. Австрия не требовала и не станет требовать ничего, кроме претворения в жизнь принципов невмешательства, провозглашенных президентом Филлмором, и «искренне склонна сохранять дружественные отношения с правительством Соединенных Штатов до тех пор, пока Соединенные Штаты не отступят от этих принципов». Г-н Вебстер в ответ указывает, что президент сожалеет о том, что послание оказалось неудовлетворительным, но рад узнать, что имперское правительство желает продолжать нынешние дружественные отношения, а также что оно одобряет те настроения, которые были выражены в его послании и в соответствии с которыми он намерен действовать. Он говорит, что правительство Соединенных Штатов в равной степени не склонно затягивать дискуссию, но заявляет, что принципы и политика, провозглашенные Соединенными Штатами, «предопределены и закреплены за ними их характером, их историей и их положением среди наций мира; и можно считать несомненным, что от этих принципов и этой политики не откажутся и не отойдут до тех пор, пока в общем течении человеческих дел не произойдет какого-то чрезвычайного изменения».

Амин-бей, турецкий комиссар, прощаясь с президентом перед возвращением на родину, зачитал обращение, в котором выразил признательность за оказанную ему во время визита любезность, а также свое понимание прогресса и ресурсов этой страны. Он везет с собой в Константинополь множество ценных трудов, преподнесенных правительством и частными лицами, которые касаются сельского хозяйства, промышленности и торговли Соединенных Штатов.

В Огайо Конституционный конвент завершил свою работу 10 марта, заседая почти шесть месяцев. Конституция, которую они разработали, будет вынесена на голосование в третий вторник июня. Она включает 16 статей, разделенных на 168 разделов. Она предусматривает свободу религии, равенство политических прав, суд присяжных, хабеас корпус, свободу слова и печати, а также отсутствие тюремного заключения за долги. Избирательное право принадлежит всем свободным белым гражданам мужского пола, достигшим совершеннолетия. Всякое право патроната изъято у Генеральной ассамблеи; судебные и исполнительные должностные лица должны избираться народом, а государственные заказы на печать — передаваться подрядчику, предложившему самую низкую цену и обладающему необходимой надежностью. Никакой новый округ не может быть образован без одобрения большинства избирателей во всех округах, границы которых будут при этом изменены. Предусмотрены меры по ликвидации государственного долга, и Генеральная ассамблея не может создавать новый долг, за исключением случаев войны или мятежа либо в ограниченных размерах для покрытия временного дефицита; средства, заимствованные на эти цели, не могут быть использованы ни для каких иных. Не может быть даровано ни одного специального акта об инкорпорации, однако может быть принят общий закон, подлежащий изменению или отмене, на основании которого могут формироваться объединения. Генеральной ассамблее запрещено брать на себя долги какого-либо округа, города или местечка, а также предоставлять кредит штата или становиться акционером какой-либо корпорации или ассоциации. Законодательный орган не может даровать развод. Статья, запрещающая выдачу лицензий на продажу спиртных напитков, подлежит отдельному голосованию. Предусмотрены меры по судебной реформе и периодическому внесению поправок в Конституцию. Каждые двадцать лет вопрос о созыве Конституционного конвента должен выноситься на голосование. Детали законодательной, исполнительной и судебной систем по существу не отличаются от тех, что преобладают повсеместно.

В Виргинии в настоящее время заседает Конституционный конвент. В данное время он занят обсуждением вопроса об основе представительства. Часть штата к востоку от Голубого хребта, на которую приходится около четырех девятых свободного населения, выплачивает почти две трети налогов. Ее представители желают, чтобы половина депутатов распределялась пропорционально числу избирателей, а вторая половина — пропорционально налогообложению, что обеспечило бы перевес восточной части. Запад требует, чтобы представительство определялось пропорционально числу избирателей, что дало бы политическое преобладание их части штата. Дебаты затянулись и носят острый характер.

Границы Техаса продолжают страдать от набегов мародерствующих индейских отрядов. Снаряжена экспедиция с целью призвать их к порядку.

Маленькая деревушка Сокорро в Нью-Мексико стала ареной страшной трагедии. Там постепенно скопилась шайка отъявленных головорезов, предавшихся самым беспричинным актам насилия и варства в отношении мексиканских жителей, что в конечном счете вылилось более чем в одно преднамеренное убийство. Несколько остававшихся там членов Пограничной комиссии возглавили организацию, которая захватила часть бандитов, из которых трое были преданы суду и повешены на месте. Главарь, которому удалось бежать, вскоре был пойман и разделил ту же участь.

Из Калифорнии поступают сведения по 5 марта включительно. Количество полученного за месяц золота, не считая того, что находится у пассажиров, составляет около 1 817 000 долларов. Добыча остается обильной, хотя доходы от сельского хозяйства, как отмечается, вполне равны доходам от добычи полезных ископаемых и являются более надежными. Военные действия с индейцами продолжаются. Прошло еще одно боестолкновение, в котором было убито 40 индейцев, со стороны же белых потерь не было. В Сакраменто-Сити некий картежник, ввязавшись в драку, застрелил горожанина, пытавшегося предотвратить бесчинство. Убийца был схвачен толпой, судим судом Линча, признан виновным и, несмотря на усилия некоторых граждан, повешен на ветке дерева спустя всего несколько часов после совершения убийства. В Сан-Франциско два человека едва не разделили ту же участь за попытку убийства и грабежа. Впрочем, их в конце концов отбили у толпы и передали гражданским властям. Ни один сенатор не избран. Законодательное собрание заседало на совместном конвенте, но после 144 туров голосования, не усмотрев никаких шансов на успешное завершение выборов, объявило перерыв без указания срока (sine die). Общее число поданных голосов составило 49, таким образом, для победы требовалось 25. Наибольшее число голосов за г-на Фремонта составило 16. Г-н Хайденфельдт, ранее представлявший Алабаму, некоторое время был ведущим кандидатом от демократов. Часть его партии выступала против него на том основании, что он якобы ранее отстаивал идею раскола Союза. Это отрицается им самим и его сторонниками. Позднее был выдвинут г-н Уеллер, получивший в ходе последнего тура голосования 18 голосов. Кандидатом от вигов на протяжении всего времени оставался г-н Кинг, чей наивысший результат составил 20 голосов.

МЕКСИКА.

Из Мексики общая картина новостей выглядит более чем мрачновато. Представляется сомнительным, хватит ли там жизненных сил для реорганизации общества без притока более свежей и энергичной крови. Администрация Аристы пока не оправдала возлагавшихся на нее надежд. Страна кишит грабительскими индейскими бандами и разбойниками. 15 февраля в нескольких милях от столицы караван повозок средь бела дня подвергся нападению шайки из 15 разбойников, которые обратили в бегство воинский эскорт и увезли огромное количество товаров. Военный министр и министр морских сил настаивает на создании военных колоний на границах и рекомендует отчаянную меру — включить в состав этих колоний оседлых индейцев, таких как семинолы, которые привыкли к обращению с оружием и склонны селиться в постоянных жилищах, дабы они могли служить барьером против мародерствующих команчей, липанов и апачей. Большая дорога, ведущая из Масатлана к рудникам, удерживается индейцами. В Юкатане опасаются истребления белого населения. Строптивый епископ Мичоакана наконец согласился принести присягу на верность конституции и законам. Акт Законодательного собрания Керетаро, возвращающий иезуитов в этот штат, был признан Конгрессом нарушением Конституции. Дона Хосе Мария Эстеллану предоставлено исключительное право сроком на 100 лет на строительство железной дороги из Веракруса в Мадальян.

ВЕЛИКОБРИТАНИЯ.

Наша прошлая Хроника завершилась посреди безуспешных попыток отыскать кого-нибудь, кто согласился бы взять на себя управление страной. Стэнли и Рассел, представители партий свободной торговли и протекционизма, чувствовали себя слишком слабыми. Гладстон не стал помогать Стэнли, а Грэм — Расселу, и никто не захотел помогать лорду Абердину. Наконец были испрошены советы герцога Веллингтона, в соответствии с которыми прежнему кабинету министров предложили вернуться на свои посты. Они оставили должности 22 февраля, поскольку были не в состоянии заручиться доверием Палаты, и возобновили работу 3 марта в условиях той же неспособности, каждый на своем прежнем месте. На совещании членов Палаты, обычно поддерживавших его, созванном лордом Джоном Расселом, тот объявил, среди прочих мер, о твердом намерении правительства продолжить работу над Законом о территориальных названиях в церкви с определенными изменениями. Это вызвало бурные протески со стороны ряда католиков-вигов, заявивших о своей решимости противостоять кабинету министров любой ценой. Когда билль был представлен на рассмотрение, выяснилось, что от него остался лишь запрет для католических епископов принимать титулы, происходящие от названий каких-либо мест в Соединенном Королевстве. Доктор Уайзмен не смеет называть себя архиепископом Вестминстерским, а доктор Макхейл — подписываться «Джон Туамский» под угрозой штрафа в 100 фунтов стерлингов, если правительство проявит глупость и начнет судебное преследование. Между тем они могут обращаться друг к другу этими титулми, и все католики могут считать их таковыми и обращаться к ним без всякого вреда для себя. Билль в измененном виде прошел второе чтение 22 марта: 438 голосов «за» и 95 «против» — перевес более чем в четыре раза. Таков финал нелепой и несоразмерной шумихи вокруг «папской агрессии». Никто не доволен. Партия церкви, которая оплакивала недостатки билля в его первоначальном виде, разумеется, еще меньше довольна им в оскопленном виде. Католики же, которые тогда выступали против него как против ущемления прав, теперь возмущены им как оскорблением.

Кабинет министров потерпел череду досадных поражений и неудач при голосовании по второстепенным вопросам и потому придерживает все ключевые дела, такие как представление бюджета. Сторонники протекционизма и свободной торговли наращивают силы по всей стране в преддверии всеобщих выборов, которые, вероятно, состоятся по окончании нынешней сессии.

Преобладающим преступлением в настоящее время, судя по всему, является отравление мышьяком. Жены травят мужей, мужья — жен, а слуги — и тех, и других. Лордом Карлайлом внесен законопроект, запрещающий продажу мышьяка иначе как в присутствии свидетеля, который вместе с покупателем обязан записать свои имена в книгу. Также предлагается постановить, чтобы весь продаваемый мышьяк смешивался с веществами, которые своим вкусом или цветом предупреждали бы о его присутствии.

У мыса Доброй Надежды вспыхнуло восстание среди кафров, которое обещает быть хлопотным и дорогостоящим. Первопричиной является постепенное вытеснение дикарей, неизменно сопровождающее колонизацию их территорий цивилизованными нациями. Тысячи людей изгоняются со своих земель и сгоняются на пространство, достаточное лишь для считанных десятков, и начинают думать, что умереть в бою лучше, чем голодать. Губернатор Капской колонии, официально отрешив от должности и объявив вне закона одного из могущественных местных вождей, снарядил экспедицию для его поимки. Этот отряд численностью 600 человек был атакован кафрами в узком ущелье и понес определенные потери. Затем были совершены нападения на три приграничных селения, причем 70 колонистов были перебиты. Губернатор объявил всеобщее ополчение (levée en masse) всех мужчин в возрасте от восемнадцати до пятидесяти лет, чтобы «уничтожить и истребить тех дичайших и вероломных дикарей, которые на данный момент представляют собой грозную силу». Произошло несколько ожесточенных стычек, в ходе которых дикары, хотя и были оттеснены, проявили огромную дерзость, а также немалую выучку и дисциплину.

В Парламенте было привлечено внимание к деятельности различных революционных комитетов, состоящих из иностранных беженцев и возглавляемых Мадзини, Ледрю-Ролленом и Клапкой. Их действия были охарактеризованы как нарушение обязательств, которые они приняли на себя, когда явились искать защиты английских законов. Члены правительства выразили свое решительное неодобрение курсу, проводимому беженцами в их стремлении разжечь восстание в зарубежных странах.

Некая мисс Толбот, наследница состояния в 80 000 фунтов стерлингов, поступила в монастырь в качестве «послушницы» с намерением принять постриг через несколько месяцев, когда, как предполагается, ее состояние перейдет церкви. Это вызвало определенное волнение против монастырей, и был внесен законопроект, призванный предотвратить насильственное удержание женщин в домах, обитательницы которых связаны религиозными или монашескими обетами. Он предусматривает, что все подобные заведения должны быть зарегистрированы и подвергаться полугодовым проверкам со стороны должностных лиц, которые будут иметь полномочия вывезти любую женщину по ее желанию. Сокрытие какой-либо части помещений или находящихся в них лиц, фальшивые списки насельниц и любое препятствование проверяющим должны караться как уголовные проступки. Также предлагаются меры, регулирующие завещания в пользу религиозных целей.

В Челмсфорде были повешены мужчина и женщина, осужденные за убийство, причем казнь сопровождалась привычными позорными атрибутами публичных казней. Толпы сошлись со всей округи; в момент казни, как утверждается, присутствовало от 40 000 до 50 000 человек. Торговцы съестным занимались своим ремеслом самым грубым и отвратительным образом; карманники, как водится, тоже были на месте, а общее поведение зрителей — мужчин, женщин и детей — было отвратительным и скотским. Мужчина признал свою вину. Женщина, чьим преступлением было отравление мышьяком, умерла, продолжая настаивать на своей невиновности.

«Чудовищная петиция», подписанная 61 пэром, 110 членами Палаты общин и 321 240 другими лицами — мирянами церкви Англии, была представлена лордом Эшли королеве. В ней содержится призыв к ее Величеству оказать сопротивление папской агрессии; далее в ней говорится, что этот акт был спровоцирован и вызван поведением многих священнослужителей церкви Англии, которые продемонстрировали стремление приблизить доктрины своей церкви к римским. Упомянув сакраментальную систему и «театрализованные обряды» в церквах, авторы заявляют, что «конституцией и действующими законами за вашим Величеством как за земным главой нашей Церкви закреплено спасительное право вмешательства, каковое право мы умоляем ваше Величество ныне осуществить».

В Палате общин были выдвинуты обвинения против лорда Торрингтона, бывшего губернатора Цейлона. Его обвиняют в вопиющем дурном управлении, беспричинной жестокости при подавлении туземного восстания и фабрикации улик. Лорд Джон Рассел объявил, что отложит рассмотрение бюджета и подоходного налога до тех пор, пока с этим обвинением, которое по сути было направлено против правительства, не будет покончено. В ответ на это автор запроса объявил, что отложит свое предложение до внесения этих мер. Лорд Торрингтон предстал перед Палатой лордов и потребовал дать ход расследованию этих обвинений.

Близ Глазго произошла катастрофа на угольной шахте, повлекшая за собой ужасные человеческие жертвы. Пока в шахте работали 63 мужчины и мальчика, произошел взрыв рудничного газа. Все находившиеся в шахте, кроме двоих, погибли.

Проводится тщательное расследование фальсификации пищевых продуктов. Утверждается, что едва ли найдется продукт, хоть сколько-нибудь восприимчивый к смешиванию, который не был бы разбавлен другими — не просто меньшей ценности, но зачастую самого омерзительного и тошнотворного свойства. Молотый кофе упоминается как продукт, особенно подверженный подмешиванию.

Весьма своеобразный спор возник в связи с группой беженцев из Венгрии, недавно прибывших в Ливерпуль. Их насчитывается 262 человека, причем большинство составляют поляки — остатки польского легиона в Венгрии. Правительство желает отправить их в Америку и предлагает пособие в размере 8 фунтов стерлингов каждому, кто отправится в путь. Они же хотят остаться в Англии, явно рассчитывая на восстание в какой-либо части Европы, где их услуги могут оказаться востребованными. Они совершенно лишены каких-либо средств к существованию и в Англии могут прокормить себя лишь попрошайничеством.

Фрегат «Сент-Лоренс», на борту которого находились экспонаты выставки из Соединенных Штатов, прибыл в Портсмут 13 марта. В Лондоне состоялось собрание американских участников выставки, на котором было выражено крайнее недовольство многими организационными моментами. Они возражают, в частности, против назначения жюри для оценки достоинств зарубежной продукции; против присуждения бронзовых медалей в качестве призов, когда были обещаны более ценные; против высокой стоимости абонементов; против того, что участников заставляют платить за вход и нести расходы по собственному обустройству; а также против задержек с обеспечением защиты тех экспонатов, которые требуют патента. В крыше выставочного здания имела место протечка, однако есть надежда, что ее удастся устранить. Все мнения против пригодности внутренней покраски сошли на нет. Теоретические взгляды декоратора полностью оправдались на практике.

В нынешнем сезоне будет снаряжена еще одна экспедиция на поиски сира Джона Франклина. Маленькое судно «Принц Альберт» планируется отправить в плавание в лучших надеждах, чем те, что сопровождали ее прежний поход. Ожидается, что оно достигнет Ланкастерского пролива к середине июня. Судно будет поставлено на зимнюю стоянку во входе Принца Регента. Затем отряд продолжит путь на лодках настолько далеко, насколько это будет возможно. Когда ими нельзя будет больше пользоваться, пойдут в ход местные «каяки», что позволит исследователям продвинуться на милю или две сотни дальше, чем могли бы их отвезти лодки, поскольку каяки можно вытаскивать и тащить по льду. Экспедиция останется в плавании по меньшей мере на один сезон, и планируется весьма масштабный поиск к западу от Бутии. Руководить им будет капитан В. Кеннеди, имеющий немалый опыт в этих ледяных краях. Нам неизвестно, будет ли г-н Сноу, из чьей интересной книги мы так много заимствовали в прошлом месяце, прикомандирован к этой новой экспедиции.

ФРАНЦИЯ.

Самым ярким событием с момента выхода нашей последней хроники стали дебаты по предложению об отмене закона, изгоняющего семейство Бурбонов. Месье Берье, выступая от имени летимистов, возражал против этого предложения на том основании, что граф Шамбор — не изгнанный француз, а свергнутый король, который не мог унизиться до принятия соизволения вернуться в собственные наследные владения. Месье Тьер, выступая органом орлеанистов, поддержал это предложение. Министр юстиции от имени правительства благосклонно отнесся к принципу законопроекта, но возражал против того, чтобы педалировать его в настоящее время. Ассамблея пришла в бурное волнение из-за речи месье Дюфресса, одного из самых способных и пламенных монтаньяров, который произнес речь, вполне уместную и из уст Робеспьера или Дантона. «Бледное лицо, сжатые губы и напряженное выражение молодого адвоката с Горы, — отмечает очевидец, — напомнили слушателям, не без содрогания, столь чистокровного якобинца, как Сен-Жюст». Он заявил, что законы об изгнании справедливы и должны быть сохранены. «Революция не может просить прощения у династий, которые она справедливо сокрушила. Разве семейство Орлеанов отказалось от притязаний своего рождения? Разве они воздали должное суверенитету нации? Разве потомки Людовика Святого неустанно не оспаривают независимость и завоевания народа? Вы говорите нам, что королевская власть не умирает; мы отвечаем: не умирает и наказание за нее. Если принцип суверенитета вечен, то и наказание за него должно быть вечным. Закон должен карать добровольных представителей, охотных наследников принципа, который народ упразднил». Далее он оправдывал казнь Людовика XVI и заявлял, что те, кто голосовал против смерти этого монарха, замышляли возвращение к монархии, а также напомнил Ассамблее, что среди голосовавших за казнь был дед тех принцев, чье изгнание пытались отменить. Эта речь вызвала настоящий бурю страстей в Ассамблее. Депутаты бросились к трибуне и затрясли кулаками перед лицом оратора. Месье Берье предложил отложить рассмотрение вопроса на шесть месяцев, поскольку он не мог голосовать на одной стороне с теми, кто отстаивает подобные доктрины. Это предложение, расцениваемое как равносильное отклонению всей инициативы, было принято аккламацией.

Уже некоторое время ходят упорные слухи о планируемом слиянии интересов Бурбонов и Орлеанов с целью скорейшего восстановления монархии. Похоже, их опровергает письмо орлеанских принцев в Англии орлеанскому комитету в Париже, в котором они заявляют, что будут вести переговоры только на почве Франции и пока находятся вне пределов своей страны не станут принимать участия в политических вопросах. Продление срока полномочий президента преподносится во многих кругах как единственная осуществимая защита от социализма и анархии. Текущее положение дел, судя по всему, указывает на то, что он останется у власти в том или ином виде.

Епископ Шартрский в пастырском послании выступает с нападками на недавний циркуляр архиепископа Парижа, рекомендующий духовенству воздерживаться от политики и подчиняться законам своей страны. Епископ считает, что в момент, когда выдвигаются разрушительные принципы, духовенство должно быть готово противостоять их распространению, и он не видит причин, по которым церковному сословию следовало бы предписывать не принимать участия в общественных делах. Архиепископ в ответ клеймит поведение епископа как недопустимое вмешательство в его юрисдикцию и как нарушение уважения, подобающего ему как митрополиту, и передает письмо епископа на рассмотрение провинциального совета, который пройдет в текущем году в Париже.

Профессора Коллеж де Франс провели заседание в Сорбонне, чтобы рассмотреть направленность лекций месье Мишле, которые были признанны вредными для студентов с моральной и политической точек зрения. Сам он присутствовать отказался, но защитился в письме, заявив, что его лекции порицаются лишь иезуитами и врагами французской национальности. Большинством в 17 голосов из 21 его коллеги вынесли ему порицание и решили передать протокол заседаний на утверждение министру. Говорят, что месье Мишле подал в отставку со своей кафедры.

ГЕРМАНИЯ.

Германские туманы становятся все гуще. Все, что теперь можно утверждать с уверенностью, так это то, что Дрезденская конференция оказалась не более способна импровизировать Германскую империю, чем Франкфуртский парламент. Месяц назад казалось, что Австрия перехитрила Пруссию и сделалась абсолютной госпожей Германии, находясь на верном пути к тому, чтобы стать правительницей от Рейна до Альп. Мелкие государства Германии были встревожены; королевства второго эшелона начали ощущать себя в опасности и заговорили о центральной власти, из которой конституционный элемент не был полностью исключен. Теперь же говорят, что король Пруссии вновь преисполнен амбиций играть первую скрипку на германской сцене и отказался одобрить уступки, сделанные его министром. Представляется вероятным, что Германия вернется к старой Франкфуртской конфедерации. Между тем мы представляем следующее как, по нашему мнению, состояние и замыслы главных сторон, делая оговорку, что самые следующие известия могут предстать в совершенно ином свете: Австрия желает войти в Германскую конфедерацию со всем своим огромным и разнородным населением, тем самым обязывая всю Германию оказывать ей помощь в случае любого нового венгерского или итальянского выступления. Она также хочет закрепить за собой федеральную исполнительную власть. Если она преуспеет в этих планах, вес ее зарубежных владений обеспечит ей преобладание в Германии, в то время как Германия гарантирует ей контроль над ее заморскими территориями. Интересы народа и князей Германии на сей раз совпадают в противодействии этому притязанию. Колеблющаяся политика Пруссии проистекала из сомнений в том, удастся ли больше выиграть от Австрии, встав во главе германских государств, или от этих государств, объединившись с Австрией. Окончательное решение этого вопроса с большей вероятностью будет достигнуто волею случая, а не продуманной политикой.

ИТАЛИЯ.

Чувство беспокойства и смутные предчувствия восстания на всем Итальянском полуострове ничуть не ослабевают. Австрийские войска концентрируются в пределах ее итальянских владений. Строительство железной дороги через Миланские Альпы, от Целе до Триеста, продвигается с огромной быстротой. Завершение этой дороги позволит перебрасывать австрийские войска из Вены в Милан за двадцать четыре часа.

Австрийское правительство издало ордонанс, предписывающий, чтобы в тех частях Италии, которые все еще считаются находящимися на осадному положении, ни одна газета никоим образом, прямо или косвенно, не упоминала названия запрещенных революционных книг и брошюр, находящихся в обращении среди населения.

Радецкий издал датированную 21 февраля прокламацию из Вероны, направленную против революционных воззваний и брошюр и грозящую смертью всем, кто занят их распространением. Каждому, в чьи руки попадет такая брошюра, предписано передать ее ближайшему должностному лицу, пусть даже жандарму, и одновременно заявить, каким образом она оказалась у него; наказанием за неисполнение этого является тюремное заключение в кандалах на срок от одного до пяти лет.

День рождения Вашингтона бурно праздновался в Риме. На общественном обеде председательствовал и выступал с речью наш поверенный в делах г-н Касс. Были исполнены две оды миссис Стивенс. Среди гостей находились архиепископ Хьюз и американский протестантский капеллан г-н Гастингс. Слухи о закрытии американской протестантской часовни в Риме авторитетно опровергаются г-ном Гастингсом, который отзывается в превосходных тонах о проявленной к нему папскими властями либеральности.

ЛИТЕРАТУРА, НАУКА, ИСКУССТВО, ХРОНИКА ЛИЧНОСТЕЙ И Т.Д.

СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ.

Открылась выставка Национальной академии дизайна. Все единодушно признают, что живописные полотна превосходят работы любого предыдущего года. Открытие выставки было отпраздновано, по обычаю, обедом, на котором присутствовали художники, любители искусства и литераторы. Прекрасные речи произнесли преподобные доктора Беллоуз и Бетьюн, которые, будучи бесконечно далеки друг от друга в сфере теологии и простираясь от Ария до Кальвина, находят общую почву для сочувствия в своей любви к искусству и его понимании. Президент академии г-н Дюран в весьма удачной речи поведал о своем опыте как художника и как одного из ее основателей.

Г-н Гриноу во Флоренции почти закончил свою скульптурную группу «Пионер» для Капитолия в Вашингтоне. Она изображает лесного жителя, спасающего жену и ребенка от индейца, который собирается задушить их складками своего одеяния. Действие группы символизирует вечную историю противостояния цивилизованного и нецивилизованного человека. Пионер, стоящий почти во весь рост в гордом осознании превосходства, повалил на одно колено индейца, чья расслабленная фигура и съежившееся испуганное лицо, обращенное вверх с отчаянием, выражают предчувствие неотвратимой гибели, ожидающей его, против которой все его усилия окажутся тщетными. Тяжелый лоб, сжатые губы и твердый подбородок белого человека выдают в нем представителя расы, рожденной побеждать и править не столько простой физической силой, сколько несгибаемым мужеством и непреклонной волей. Те, кто видел эту группу, называют ее возвышенным замыслом, грандиозно воплощенным в жизнь.

Портрет г-на Кэлхуна, написанный в Париже г-ном Хили по заказу городского совета Чарлстона, экспонировался на выставке в Париже, где его назвали одним из лучших портретов сезона. Его размеры — семь футов десять дюймов на четыре фута семь дюймов. Уплаченная за него сумма составляет одну тысячу долларов. Полагаем, он уже отправлен в Чарлстон.

Среди картин наших художников — завершенных или находящихся в работе — мы отметим полотно г-на Райта, изображающее известную историю о Вашингтоне и испорченной вишневой вишне (прим.: вишневом дереве), которое исполнено с несомненной искусностью. Г-н Дагган занят картиной «Давид и Голиаф», одним из тех масштабных сюжетов, которые предоставляют широкий простор для творческого склада художника. Г-н Стернс держит на мольберте картину «Встреча Текумсе с генералом Гаррисоном в Винсеннесе в 1811 году». По недосмотру для индейского вождя не было предусмотрено кресло. Неумышленную бестактность исправил генерал Гаррисон со словами: «Воин, твой отец, генерал Гаррисон, предлагает тебе место». Текумсе распрямил свою величественную фигуру во весь рост и, воздев руку к небесам, гордо воскликнул: «Мой отец! Великий Дух — мой отец, а Земля — моя мать; она кормит меня и одевает, и я почиваю на ее груди!» Г-н Т. А. Ричардс недавно завершил полотно, которое вполне уместно было бы назвать «Воспоминания об озере Уиннипесоки», поскольку оно скорее передает общие черты этого озера, чем отображает конкретные особенности какой-то одной его части. Сцена представляет собой осеннее утро, когда солнце пробивается сквозь полосу уходящего ливня, осыпавшего бриллиантами листву и цветы.

Дженни Линд направляется в Нью-Йорк. Ее следующий концерт здесь назначен на 12 мая. Пожарные Нью-Йорка изготовили для нее памятный дар в знак признательности за ее щедрое пожертвование в 3000 долларов в фонды Департамента. Он состоит из полного собрания «Птиц и четвероногих Америки» Одубона в прекрасном футляре и золотой шкатулки с соответствующей отделкой, содержащей текст выраженной ей благодарности. Следующие довольно милые и совершенно германские стихи были оставлены ею в альбоме одного джентльмена в Вашингтоне;

"In vain I seek for rest

In all created good.

It leaves me still unblest,

And makes me cry for God.

And sure, at rest I can not be

Until my heart finds rest in thee."

Знаменитый Таппер проходит процедуру чествования в качестве главного льва сезона. Он привнес новую черту в исполнение этой роли, публично декламируя собственные стихи. К Большой лондонской выставке он написал «Гимн для всех наций», который будет переведен на тридцать различных языков, положен на музыку и издан. Этот полиглот станет филологической диковинкой, если не больше.

Г-н Кролл, близкий друг и доверенный секретарь г-на Кэлхуна, занят подготовкой к публикации трудов великого южного государственного деятеля в сопровождении биографии. Все издание, вероятнее всего, будет состоять из шести томов ин-октаво. Первый том, который уже напечатан и вскоре будет готов к публикации, занят обстоятельным трактатом о государственном управлении и рассуждением о Конституции и правительстве Соединенных Штатов. Эти трактаты всегда именовались «великим трудом» жизни г-на Кэлхуна, в котором систематически изложены его взгляды на философию гражданского управления. Трактаты были начаты много лет назад, но так и не получили окончательной редактуры и исправлений, которые автор намеревался в них внести.

Полное собрание сочинений Александра Гамильтона в настоящее время издается издательством C. S. Francis & Co. В основном они отпечатаны с рукописей, приобретенных Конгрессом под руководством Библиотечного комитета. Собрание составит семь томов ин-октаво.

Давно подозревали, что цвета запечатлеваются на дагеротипных пластинах, если только их удается проявить. Г-н Хилл из нашего штата заявляет, что ему удалось получить снимки, на которых точно переданы все оттенки и полутона. Один из наших виднейших мастеров, входящий в число тех немногих, кто видел эти снимки, заверил нас, что в этом нет никаких сомнений. Сам изобретатель пока держит свой процесс в секрете, хотя, как мы понимаем, готовит по этому поводу меморандум.

«Эльдорадо» Баярда Тейлора было переведено на немецкий язык К. Хартманом, автором «Географического и исторического описания Калифорнии».

Г-н Сэмюэл Мэверик из Пендлтона (штат Южная Каролина), который до сих пор жив, помогал упаковывать первый тюх хлопчатника, когда-либо отправленный из Соединенных Штатов в Ливерпуль. Он был отправлен в семенах, и получатель уведомил своего корреспондента из Южной Каролины, что этот товар бесполезен, продать его невозможно, и посоветовал больше его не присылать.

Доктор Годби, недавно прочитавший в нашем городе весьма интересный курс лекций о насекомых, обладает ценнейшей серией анатомических препаратов, подготовленных ценой труда, который кажется почти невероятным. Анатомия гусеницы, включающая три отдельных препарата — ее нервную систему, органы дыхания и органы пищеварения, — потребовала тринадцати недель непрерывной работы при темпе четырнадцать часов в сутки.

Генерал Хендерсон, над которым в Новом Орлеане шел суд по обвинению в причастности к кубинской экспедиции, был освобожден, поскольку присяжные не смогли прийти к единому мнению. Вследствие этого окружной прокурор заявил о прекращении преследования (nolle prosequi) по делу губернатора Квитмана и всех остальных подсудимых.

ЕВРОПЕЙСКАЯ ХРОНИКА.

Новый лейпцигский «Немецкий музей» (Deutsches Museum, издательство братьев Вестерманн, Нью-Йорк) обещает восполнить ощущавшийся нами некоторое время дефицит немецкого литературного журнала, который мы не могли ничем покрыть. В ходе недавних революционных бурь этот класс периодики по большей части сошел на нет, так что для получения сведений о работе немецкой мысли нам приходилось полагаться на случайные заметки в политических газетах или уповать на зарубежные источники. Журнал выходит два раза в месяц. Его стоимость в Лейпциге составляет 12 талеров, и здесь он предоставляется за такое же количество долларов.

Под заглавием «Беседы по понедельникам» (Causeries du Lundi) месье Сент-Бёв только что выпустил том очерков о современных французских авторах, который едва ли не заставляет нас позавидовать благословенному краю, одаренному столькими людьми, худший из которых превосходит наши представления о любой достижимой вершине совершенства. Ламартину уделено пару слов критики, но столь мягкой, что она не заденет даже тщеславия кроткого Альфонса. Зато Жирарден и Вильмен, Кузен и Жорж Санд, Тьер и Монталамбер удостоены поистине безоговорочного апофеоза. Название «Понедельничная беседа» просто указывает на то, что книга составлена из статей, появлявшихся по понедельникам в газете «Конститюсьонель» (Constitutionnel).

Картины «старых мастеров», как всем известно, штампуются так же легко и почти в тех же масштабах, что и ситец. Однако не столь широко известно, что в наши дни производятся и «старинные, редкие издания» книг. Страсть книгоколлекционеров придала новый импульс этому бизнесу. За последние несколько месяцев прекрасные издания классиков Эльзевиров и Эстьеннов были воспроизведены с удивительным искусством. В бумаге, шрифте, чернилах и переплете нет никакой заметной разницы, тогда как необходимый налет древности создается химическим путем.

Месье Фейе де Конш, парижский виртуоз и великий поклонник Лафонтена, истратил огромную сумму на то, чтобы для его собственного исключительного пользования был отпечатан единственный экземпляр сочинений знаменитого баснописца. Он проиллюстрирован в самом роскошном стиле первыми художниками современности, сопровождается примечаниями и предисловиями выдающихся литераторов и представляет собой настоящее чудо дорогостоящей полиграфии и переплетного дела.

Виктор Гюго уже несколько лет ничего не публикует, получив от издателя деньги за отказ от печати. Ходят слухи, что по истечении своего срока, который скоро истекает, он компенсирует долгое молчание выпуском трех томов стихотворений и двенадцати томов романов.

Доселе неизвестное сочинение Оригена, знаменитого церковного отца, было обнаружено и опубликовано библиотекарем Национальной Ассамблеи, о чем месье Вильмен объявил на недавнем заседании Академии надписей и изящной словесности (Académie des Belles Lettres) в Париже. Труд прослеживает ереси третьего века до сочинений языческих философов и проливает новый свет на древние нравы, литературу и философию.

В альбоме, преподнесенном баварскому королю мюнхенскими художниками, помещена превосходная композиция Хюбнера. Она выражает настроения значительной части Верхней Германии. На ней изображена женщина, простертая на земле со скрещенными руками и полностью скрытым лицом в позе глубочайшего отчаяния. Длинные волосы рассыпаются по рукам и волочатся по земле. Вся фигура сочетает в себе величие и абсолютную отрешенность. Простое название этого произведения — «Германия, 1850 год».

«Дрожжи: проблема» (Yeast: a Problem) — таково перекликающееся с «Sartor Resartus» заглавие сборника статей, перепечатанных из «Фрейзерс мегазин» (Fraser's Magazine), где они привлекли немалое внимание. Этот труд позиционируется как образец того, что бродит в умах широких кругов молодых людей наших дней и заквашивает всю массу общества. Хотя он опубликован анонимно, известно, что он написан автором «Аллона Локка» и в значительной мере разделяет как достоинства, так и недостатки этого замечательного произведения. Он будет переиздан издательством Harper.

В лице Уолтера Сэвиджа Лендора пропал превосходный газетный писатель. Тому свидетельством служит следующая убийственная отповедь в письме к лорду Данкану, который недавно одержал победу над министрами: «…Спор из-за шляп, шапок, чулок и даруемых ими титулов выглядит слишком нелепо. Разве следует относиться к горбуну с серьезностью, со строгим осуждением только потому, что невежественная чернь называет его „милордом“? Если бы я вздумал назвать себя лордом Данканом, надо мной бы просто посмеялись. Люди стали бы глазеть; некоторые спросили бы: „Это тот самый великий лорд Данкан, который выиграл битву при Кампердауне?“ Другие ответили бы: „Нет; и не тот, что выиграл столь же великую битву в Вестминстере на днях. Он самозванец: вытащите его вон, но только не бейте:“ Имею честь быть и т. д.»

«Дагомея и дагомейцы» Фредерика Э. Форбса представляет собой интересное повествование, основанное на личных наблюдениях автора, сделанных за последние два года, нравов и обычаев этого дикого народа. Среди наиболее отвратительных обычаев выделяется «Эк-ке-ну-а-то-ме», или «Бросание подарков», во время которого король в течение многих часов занимается тем, что бросает с возвышенной платформы подарки находящимся внизу людям. Последним из таких подарков становится множество живых пленников, которых предварительно демонстрируют связанными на платформе; их сбрасывают вниз, чтобы дикари могли их покромсать и разорвать на части. В тот раз, когда автор присутствовал при этом, жертв было четырнадцать, из которых ему удалось спасти жизни троих. Целью экспедиции было убедить короля отказаться от работорговли, и она потерпела полную неудачу.

«Динамическая теория формирования Земли», два мощных тома в формате ин-октаво, вызывает у «Атенеума» следующие хвалебные замечания. «Это сочинение спасает от того, чтобы быть вредным, лишь то обстоятельство, что эти двенадцать сотен страниц пропитаны чрезвычайной скукой, которая по всей вероятности помешает тому, чтобы их много читале... Ни в одной области науки автор, судя по всему, не имеет правильного представления. Все его взгляды искажены. Он неверен во всем: в своей механике, в своей геологии, в своей естественной истории, в своей химии, в своей электрике — во всяком ином рассмотрении физических сил, и еще более неверен в том, что, как мы полагаем, мы должны заставить себя называть его логикой».

«Мемуары литературного ветерана» Р. П. Гиллеса — это книга, которую почти стоит прочитать и уж точно стоит полистать. Автор, племянник знаменитого историка Греции, родившийся с хорошим состоянием и склонностью сочинять стихи, растратил первое, не извлекая из второго никакой особой выгоды. Среди множества праздного материала, единственная цель которого — увеличить объем томов, попадаются довольно интересные анекдоты о литературных знаменитостиях. Пожалуй, лучшее в книге — это несколько излишне хвалебных посланий от сира Эгертона Бриджеса и характерное письмецо-другое от Вордсворта, содержащее среди прочего критику «Гай Маннеринга» Скотта, в которой немалая похвала воздается тому, как управляется „эта леди“, как он торжественно именует Мэг Меррилис. Книга напоминает «Автобиографию» Ли Ханта, правда, с огромным отставанием.

«Жизнь Хартли Кориджа», предпосланная к тому его стихотворений, рассказывает печальную историю растраченных способностей и пущенной на ветер жизни. Он был старшим сыном того самого Кориджа и впитал вместе с частицей отцовского гения огромную долю его нерешительности и слабоволия. Он получил университетскую стипендию в качестве научного сотрудника и лишился ее в течение года из-за пристрастия к спиртному; после чего зарабатывал на жизнь пером. Автором жизнеописания является его брат Дервент Коридж. Стихотворения обладают несомненнымистостоинствами. За ними должна последовать коллекция его прозаических сочинений.

НЕКРОЛОГИ.

Айзек Хилл, бывший губернатор Нью-Гэмпшира и сенатор Конгресса, скончался в Вашингтоне 22 марта в возрасте около 63 лет. Он родился в Чарлстауне (шт. Нью-Гэмпшир) в семье фермера и в раннем возрасте освоил ремесло печатника. Он основал первую демократическую газету в Конкорде. Своим умелым руководством он в значительной степени способствовал тому влиянию, которое его партия приобрела в штате примерно около 1828 года. Несмотря на то, что он обладал лишь немногими внешними качествами популярного лидера, будучи слабым физически и совершенно лишенным ораторских способностей, его непревзойденный такт и неутомимое трудолюбие обеспечили ему непререкаемое влияние в штате. Он был избран сенатором штата, а впоследствии — сенатором США, каковую должность занимал с 1831 по 1836 год, когда подал в отставку в связи с избранием губернатором Нью-Гэмпшира. Он занимал губернаторский пост в течение двух или трех сроков, а затем удалился от дел. В 1840 году он был назначен помощником казначея в Бостоне, однако отмена закона о подказначействе в следующем году освободила его от должности. Затем он вернулся в Нью-Гэмпшир, но его звезда уже закатилась. Он разошелся со своей партией по вопросу корпораций и другим радикальным проблемам, утратил политическое влияние и скатился до сравнительной незначительности как политик, хотя всегда оставался верен своей партии. В течение ряда лет он редактировал сельскохозяйственную газету весьма высокого качества. В последние годы жизни он сильно страдал от подорванного здоровья и умер в умеренном финансовом положении.

Мордекай Манассе Ноа, долгое время известный как способный редактор и активный политик, скончался в Нью-Йорке 28 марта. Он родился в Филадельфии 19 июля 1784 года и дожил таким образом почти до семидесяти лет, не дотянув трех. Он был отдан в ученики к резчику и позолотчику, но вскоре оставил это ремесло и посвятил себя литературе и политике. В начале нынешнего века он переехал в Чарлстон (шт. Южная Каролина), где принял активное и влиятельное участие в общественных делах. Отклонив предложение занять пост консула в Риге, он был назначен в 1813 году консулом в Тунис и получил поручение выполнить миссию в Алжире. Последнее он после некоторых приключений исполнил и направился в Тунис. По истечении десяти месяцев он был отозван, как мы полагаем, по обвинению в финансовых растратах. По возвращении в эту страну он занялся политической прессой. В 1822 году он был избран шерифом города и округа Нью-Йорк, каковую должность занимал всего один год. В 1829 году он был назначен комиссаром Верховного суда Соединенных Штатов и сюрвейером порт-оф-ниу-йоркского порта. Между тем он вынашивал проект собрать своих собратьев-иудеев и отстроить заново город Иерусалим. Он выпустил диковинную прокламацию, назначив Гранд-Айленд близ Ниагарского водопада местом сбора, и призвал рассеянные племена присылать пожертвования. У нас нет возможности узнать, насколько он был серьезен в этом начинании. Во всяком случае, из этого ничего не вышло. В 1840 году он был избран судьей Суда общей юрисдикции, каковую должность занимал до тех пор, пока закон, учреждавший этот суд, не был изменен. Г-н Ноа был однако более известен как редактор, нежели как политик. Не имея каких-либо возвышенных целей или выдающихся качеств, он был приятным и живым автором заметок, обладавшим неизменным добродушием и огромным запасом общих знаний. Он поочередно сотрудничал с целым рядом газет, а на момент своей смерти был редактором воскресной газеты «Мессенджер энд Таймс». Он также публиковал в разное время ряд сочинений разного рода, преимущественно эссе и пьесы, некоторые из которых имели огромный успех во время публикации; однако ни одно из них не обладало достаточной жизнеспособностью, чтобы занять постоянное место в литературе страны. Его смерть стала следствием апоплексического удара. Он жил и умер приверженцем веры своих отцов, религии евреев, и был похоронен с торжественными церемониями, практикуемыми древним избранным народом. Он обладал щедрейшим и добрейшим нравом и пользовался теплой благосклонностью всех, с кем вступал в личные отношения.

Джордж М. Брук, бревет-генерал-майор американской армии, скончался в Сан-Антонио (Техас) 19 марта. Он был уроженцем Виргинии и поступил на армейскую службу в 1808 году. В 1814 году ему было присвоено бревет-звание подполковника за «доблестное поведение при защите форта Эри». Месяц спустя он получил звание бревет-полковника за «выдающиеся и заслуженные услуги при вылазке из форта Эри». В 1824 году он был произведен в бревет-бригадные генералы за «десятилетнюю верную службу в качестве полковника». В 1848 году он получил бревет-звание генерал-майора за «заслуженное поведение, в особенности при исполнении своих обязанностей в ходе ведения войны с Мексикой».

Александр С. Уодсворт, коммодор военно-морских сил США, скончался в Вашингтоне 9 апреля на 61-м году жизни. Он был уроженцем штата Мэн. Он поступил на службу в 1804 году и долгие годы служил с отличием. Его патент в чине полного капитана датирован 1825 годом. Его имя стояло седьмым в военно-морском списке. Тяжелая и затяжная болезнь на многие годы лишила его возможности нести активную службу.

Сэмюэл Фармар Джарвис, доктор богословия, скончался в Мидлтауне (Коннектикут) 26 марта. Он родился в январе 1787 года. Он имел репутацию одного из наиболее зрелых ученых в Епископальной церкви и состоял членом главных литературных и исторических обществ этой страны. Его обширные познания и страсть к точным исследованиям снискали ему назначение «историографом Церкви», которое было пожаловано ему в 1838 году с тем расчетом, чтобы он подготовил достоверную «Эклизиастическую историю, простирающуюся от времен апостолов до формирования Протестантской епископальной церкви в Соединенных Штатах». Первый том, представляющий собой хронологическое введение, был опубликован в 1845 году. По имеющимся сведениям, продолжение труда было почти готово к печати к моменту его смерти.

Джон С. Скиннер, редактор журнала «Плуг, ткацкий станок и наковальня» и хорошо известный своими трудами по сельскому хозяйству, скончался в Балтиморе 21 марта в возрасте около 70 лет. Он всеобще почитался за свои социальные качества, скромное поведение и великодушные порывы. Его смерть была вызвана падением в подвальное помещение почтового отделения в Балтиморе.

Литературные заметки

Тикнор, Рид и Филдс выпустили роман Натаниэля Готорна «Дом о семи фронтонах», который ярко отмечен смелыми и неповторимыми чертами, заслужившими его автору столь блестящее положение среди американских романистов. Действие, разворачивающееся в старом пуританском городке Сейлем, охватывает период от времен охоты на ведьм до наших дней, связывая легенды древнего суеверия с недавними чудесами животного магнетизма и предоставляя полный простор для предавания самым чуждым и мрачным фантазиям. Лишенный проявлений страсти крайнего накала, выделявших «Алую букву», он более страшен по своему замыслу и не менее интенсивен по исполнению, но изысканно смягчен прелестными зарисовками характеров и причудливыми, комическими описаниями социальных чудачеств. Глубокая струя рефлексии подлежит в основе всего повествования, часто поднимаясь естественным образом на поверхность и обнаруживая прочность фундамента, на коем воздвигнуты утонченные, воздушные измышления автора. Его частые всплески юмора изящно сливаются с монотоном истории и смягчают более резкие краски, в которые он любит облачать свои зловещие замыслы. Ни в одном из прежних произведений его пера его непревзойденный дар описания не раскрывается с большей выгодностью. Ржавый деревянный дом на Пинчон-стрит с его семью остроконечными фронтонами и массивной сдвоенной трубой, старый вяз перед дверью, травянистый двор, видимый сквозь решетчатый забор, с его чудовищной плодовитостью лопухов и зеленый мох на скатах крыши с цветами, растущими высоко в воздухе в уголке между двумя фронтонами, представляют глазам картину столь отчетливую, как если бы наше детство прошло в тени этого старого, потрепанного непогодой здания. Не менее резкой и энергичной перспективой обрисованы и персонажи истории. Они выступают с полотна как живые реальности. Вопреки сверхъестественным одеяниям, в которые они задрапированы, они обладают столь подлинным выражением плоти и крови, что мы не можем сомневаться в том, что знали их всю свою жизнь. У них вид давних знакомых — только мы удивляемся, как художник заставил их позировать для портретов. Группировка этих лиц выстроена с восхитительным художественным мастерством. Старая дева Пинчон, скрывающая под своим желчным окриком невыразимую нежность сестры, ее брат с женским сердцем, на чью чуткую натуру пала столь странная пагуба, милая и прекрасная Фиби, благородная деревенская девушка, чье присутствие всегда подобно какому-то сияющему ангелу, мечтательный, романтический потомок легендарного колдуна, смелый, дурной человек света, воспроизводимый временами в кровожадном полковнике и бессовестном судье, мудрый старый дядя Веннер и неугомонный Нед Хиггинс — все они принуждены занимать на полотне то место, которое являет свет и тени их характера в самом впечатляющем контрасте и способствует поразительной живости и гармонии грандиозной исторической картины. В целом мы расцениваем «Дом о семи фронтонах» — хотя он и не являет отдельных сцен, которые не могли бы сравняться по глубине и пафосу с некоторыми прежними творениями мистера Готорна, — непревзойденным ничем из написанного им доселе по изысканной красоте отделки, по искусному слиянию трагического и комического и по той сингулярной жизнеподобной реальности, с каковой самые дикие предания пуританской эпохи соединены с будничными происшествиями современного общества.

Харпер и братья опубликовали перевод «Греческой грамматики» Буттмана, выполненный профессором Эдвардом Робинсоном с восемнадцатого немецкого издания, содержащий дополнения и усовершенствования Александра Буттмана, сына первоначального автора. Начиная с публикации тринадцатого издания в 1829 году, бывшего последним, которое автор застал завершить, в грамматику вносились постепенные изменения, особенно в отделе синтаксиса, который был расширен и переписан с помощью обширных исследований последних двадцати лет. Перевод носит на себе ту же печать усердия, точности и филологического такта, какую тщетно искать в творениях неутомимого и выдающегося автора.

«Церковный мануал» Лютера Ли (опубликованный в Книжной лавке Уэслианской методистской церкви) представляет собой краткий трактат о природе церковного управления, защищающий право видимой церковной организации против преобладающих латитудинаристских и трансценденталистских воззрений с одной стороны, и отстаивающий либеральные принципы устройства против высоких претензий епископатства и притязаний духовенства — с другой. Аргументация ведется с беспристрастностью и умеренностью, хотя и не без задора, и может быть с пользой изучена всеми, кто желал бы уразуметь спорные пункты.

«Вильям Пенн, историческая биография» Уильяма Хепворта Диксона (опубликованная издательством «Бланшар и Ли») представляет собой новое и полное жизнеописание основателя Пенсильвании, почерпнутое из современных документов, выведенных на свет в недавнее время, и из оригинальных и неопубликованных материалов. Представленный автором взгляд на религиозную систему Фокса и Пенна как совпадающую с принципами республиканской свободы является воспроизведением превосходного показа квакерства, представленного Бэнкрофтом в его «Истории Соединенных Штатов». В Приложении обвинения против Вильяма Пенна со стороны Маколея подвергаются строгому рассмотрению; свидетельства по этому вопросу искусно и основательно просеиваются; и для обвиняемого выстраивается сильнейший аргумент против инсинуаций остроумного и красноречивого историка. Питая горячие симпатии к предмету своего повествования и обладая близким знакомством с его карьерой, приобретенным благодаря многолетним изысканиям, г-н Диксон создал благожелательное и поучительное сочинение биографического характера, подкрепляющее притязания знаменитого квакера на тот благородный и возвышенный ранг, в коем он утвержден общим гласом предания.

«Физико-физиологические исследования динамики магнетизма и т. д.» барона Чарльза фон Рейхенбаха, переведенное с немецкого доктором медицины Джоном Эшбернером, представляет собой научный трактат, показывающий соотношения магнетизма, электричества, тепла, света, кристаллизации и хэмизма с жизненными силами человеческого тела. Он основан на обширной серии экспериментов, которые стремятся привести таинственные явления месмеризма в область физики и по сути свести весь предмет физиологии к отделу химической науки. Статьи, из коих он составлен, изначально предназначались в качестве вкладов в «Анналы химии», издаваемые знаменитым профессором Либихом, в каковой периодике они появились в 1845 году. В настоящем собранном виде они претерпели некоторые необходимые исправления, но их дух и субстанция представлены без изменения. Исследования, результаты коих здесь описаны, носят исключительно любопытный характер, являя самые поразительные изыскания с философским хладнокровием, редким даже среди немецких ученых мужей.

«Рейнджеры, или Дочь тори» — таково заглавие романа, иллюстрирующего революционную историю Вермонта, принадлежащего перу автора «Парней Зеленых гор» и изданного Б. Б. Масси и Ко. в Бостоне. В нем дается множество приятных описаний пейзажей Вермонта с зарисовками его социальной жизни во время Войны за независимость и обнаруживается немалое искусство в сочетании видных исторических фактов тех дней с вымышленными происшествиями живого и захватывающего сюжета.

«Баллады и песни» Уильяма Пембрука Мальчиноха (опубликованные Т. В. Стронгом) представляют собой собрание летучей поэзии, вдохновленной подлинным дыханием ирландского патриотизма, часто демонстрирующей великую беглость и сладкозвучность версификации и пронизанной насквозь чарующим настроением нежности и человеческого сочувствия.

Харпер и братья опубликовали изящный том под заглавием «Природа и блаженство христианской чистоты» преподобного Р. С. Фостера с введением доктора богословия Эдмунда С. Джанеса, одного из епископов Методистской епископальной церкви. Не претендуя ни на какое соперничество с другими авторами по данному вопросу, автор посвящает свой труд отстаиванию взглядов, изложенных в стандартных уэслианских авторитетах. Избегая любых рассуждений чисто умозрительного характера, он представляет практические аспекты своей темы с разбором, искренностью и силой. Его стиль, всегда оживленный и действенный, выдает влияние глубокой и точной мысли и в равной степени способен произвести благоприятное впечатление на рассудок и на сердце внимательного читателя. Написанное со вкусом предисловие епископа Джанеса дает ясную сводку содержимого тома с горячей похвалой манере, в коей он исполнен.

«Лира католика» (опубликованная Э. Даниганом и братом) представляет собой собрание гимнов Римского бревиария и миссала с другими, приспособленными для каждого дня недели, а также праздников и дней святых в течение всего года. Перевод бревиария, выполненный г-ном Касвелом, принят без изменений и составляет первую часть настоящей работы, в то время как вторая часть состоит из гимнов и антифонов из различных источников, в особенности из вкладов преподобного Ф. В. Фабера, Мэтью Бриджеса, эсквайра, и преподобного Уильяма Янга. Третья часть посвящена священной поэзии менее сугубо молитвенного склада. В дополнение к нескольким произведениям современных поэтов она содержит избранное из сочинений католических авторов, принадлежащих к более ранней эпохе английской литературы, включая «простые и искренние напевы Саутвелла, поэта, священника и мученика, чей непоколебимый дух ушел в песне из пламени гонений; Крашо, чья нежная фантазия и изящное усердие исторгли высочайшие похвалы недружественных судей; мужественную добродетель Хабингтона, чистую в эпоху вольности; позднейшие сочинения Драйдена, искупления, положенные его раскаявшейся музой на алтарь религии».

«Солдат Креста» преподобного доктора богословия Джона Лейберна (опубликованный Картером и братьями) представляет собой популярное и привлекательное толкование Послания к Ефесянам vi. 10–18, состоящее из серии проповедей, произнесенных с амвона, но переработанных в форму простых и практических эссе, написанных с немалой силой. Таланты автора и вкус издателей пополнили нашу религиозную литературу произведением, общественная оценка которого обозначается ранним требованием второго издания.

«Ирландские конфедераты и восстание 1798 года» Генри М. Филда (опубликованная Харпером и братьями) представляет собой живой исторический очерк движений ирландских патриотов за свободу своей нации на исходе прошлого столетия. Том открывается беглым обзором ирландской истории, прослеживает любовь народа к свободе, описывает причины его национальных черт и детально живописует события безуспешной борьбы, завершившейся полным подчинением их прекрасного острова британской короне. Среди биографических очерков таковые о Керране, Тонэ, лорде Эдуарде Фицджеральде, Эмметах, Макневине и Сэмпсоне занимают, разумеется, видное место и обрисованы с нежной симпатией, которая с удовольствием задерживается на каждом памятнике их благородных и рыцарских характеров. Г-н Филд пользовался особыми удобствами для создания этого тома. Визит в Ирландию года эдак четыре назад пробудил сильный интерес к судьбам ее народа. В последующий период он завел близкое знакомство с несколькими семьями ирландских изгнанников в Нью-Йорке и из почерпнутых таким образом рассказов обрел некоторые из ценнейших материалов для своего повествования. Не пренебрег он и изучением различных историков того времени. Его труд, соответственно, сочетает живость личного повествования с точностью основательного изыскания. Он глубоко проникнут любовью к Ирландии, чувством негодования по поводу перенесенных ею надругательств и восхищением доблестью и преданностью ее галантных сынов; хотя ни в коем случае явные пристрастия писателя не кажутся помешавшими его строгой исторической верности или соблазнившими его на некритическое использование имеющихся в его распоряжении фактов. Его стиль прост и непретенциозен, согрет убедительной искренностью и одушевлен целомудренным энтузиазмом, однако не обязанный ничем из своего интереса прелестям риторики. Воистину, более сложная конструкция зачастую больше соответствовала бы достоинству предмета, в то время как почти исключительное использование коротких предложений в конце концов утомляет читателя болезненным чувством монотонности. Имеются также случайные примеры небрежного и недозволенного выражения, которые у писателя столь подлинного дарования и культуры, как г-н Филд, вызывают удивление требовательного читателя.

Харпер и братья выпустили издание «Истории Греции» доктора Леонарда Шмица, которое составляет подходящую пару к «Истории Рима», опубликованной искусным автором четыре года назад. Цель доктора Шмица в каждой из этих «Историй» состоит в том, чтобы дать в популярной форме результат изысканий современных ученых, представивших предмет в новом свете. При создании этого тома автор воспользовался эрудированными трудами епископа Тирлуолла, сократив его великий труд в некоторых частях и вплетая его мастерские взгляды в ткань своего повествования, где свободный стиль более подходил к предмету. В качестве пособия для юных студентов греческой истории и труда для общего и семейного чтения этот том не превзойден ни единым произведением сегодняшнего дня. Опыт автора как практического педагога, его великолепные классические познания и осторожность с основательностью его исторических суждений наделяют его особыми качествами для предпринятого им труда. Его стиль прост и сжаток; его иллюстрации удивительно уместны; а группировка тем живописна и сильна. Для массового пользования мы не сомневаемся, что греческая и римская «Истории» доктора Шмица быстро возьмут верх над всеми прочими в этой стране, как сделали они это в весьма значительной степени в Великобритании.

Популярная серия «Франконских историй» Джейкоба Эбботта (опубликованная Харпером и братьями) завершается публикацией «Мэри Белл» и «Бишната». Превосходный автор обязал все детское сообщество новыми узами выпуском этих восхитительных историй. Он настолько непринужден в любой фазе деревенской жизни и столь искусен в превращении ее повседневных происшествий в чарующее повествование, что никогда не знает недостатка в слушательской аудитории. Мало кто из американских авторов обладает способностью столь неизгладимо запечатлеваться в памяти и сердце своих читателей. Нынешняя серия несомненно приумножит его прекрасное влияние и его славу.

Третий номер издания «Труд лондонцев и лондонские бедняки» Генри Мейхью выпущен Харпером и братьями и, как обнаружится, усиливает интерес, с коим эта замечательная серия была встречена публикой. Его зарисовки положения трудящихся классов Лондона обладают такой детальностью и живостью подробностей, которые не сделали бы чести и голландской живописи.

«Римская республика 1849 года» Теодора Дуайта (опубликованная Р. Ван Дином) представляет собой краткий исторический взгляд на недавние революционные движения в Италии с биографическими очерками Мадзини, Гарибальди, Авеццаны, Филопанти, Форести и других ведущих итальянских республиканцев.

Тикнор, Рид и Филдс выпустили четвертый том своего прекрасного издания «Собранных сочинений» Томаса Де Квинси, содержащий «Цезарей» — труд, отличающийся тонкостью рефлексии, диковинной ученостью и оригинальными удачностями выражения, коими автор превосходит всех.

«Жизнь на равнинах Тихого океана» преподобного Густава Хайна (опубликованная Гео. Х. Дерби и Ко. в Буффало) — таково заглавие труда, посвященного истории, состоянию и перспективам Орегона с описанием его географии, климата и произведений, а также личных приключений среди индейцев. Он содержит подробную историю орегонской миссии, почерпнутую из самых достоверных источников, включая записи и журналы первых миссионеров на том посту. Журнал автора, начинающийся с отплытия миссионеров из Нью-Йорка в 1839 году, представляет интереснейшее повествование о крупнейшей экспедиции такого рода, когда-либо отплывавшей из американского порта, и обогащен великим множеством фактов и происшествий, случавшихся на широком поле наблюдений, которое образует предмет тома. Не претендуя на красоты литературного слога, писатель создал труд непреходящей ценности. К его авторитету, без сомнения, будут обращаться с уверенностью по всем вопросам, относящимся к важному месту его трудов.

«Советы любителям спортивной охоты» Э. Дж. Льюиса (опубликованные издательством «Бланшар и Ли» в Филадельфии) представляют собой ладно скроенный трактат обо всех таинствах охотничьего ремесла. Автор пишет как опытный стрелок. Его книга является не только ценным мануфактурой для спортсмена-охотника, но и соблазнительным томом для любителей живописных описаний.

«Керран и его современники» Чарльза Филлипса (опубликованные Харпером и братьями) представляют собой воспроизведение знаменитого труда советника Филлипса, подвергнутое автором тщательной переработке и исправлению. В нем с огромной живостью и силой описывается интересный период ирландской истории, во время которого Керран являлся ведущим членом адвокатуры. Касаясь вскользь политики тех времен, сочинение представляет череду личных обрисоввок, с натуры набросанных восторженным и благожелательным автором. Свежесть его воспоминаний доставляет изобилие пикантных анекдотов, что вместе с его теплыми симпатиями к ирландскому характеру придает повествованию непреходящую живость и теплоту, избавляя его от всякого приближения к скуке и поддерживая интерес читателя до конца тома.

«Луизиана: ее колониальная история и романтика» Шарля Гаярре (опубликованная Харпером и братьями) представляет собой переиздание лекций автора «Поэзия, или Романтика истории Луизианы» с добавлением семи новых лекций, доводящих предмет до отъезда Бьенвиля, основателя колонии, в 1743 году. Среди интересных тем, обсуждаемых во второй серии лекций, — формирование Миссисипской компании, история финансовой карьеры Ло, основание Нового Орлеана, нравы и обычаи племени натчезов, войны между индейцами и колонистами и прочее, что выводит романтические происшествия, связанные с колонизацией Луизианы, на видное место. Этот период изобиловал странными приключениями, предоставляя изобильные материалы для поэта или романиста. Г-н Гаярре совершил удачный выбор тем, которые под ярким колоритом живого воображения предстают в живописной и привлекательной форме. Суть его труда основана на выводах точных исторических изысканий, в то время как драпировка, в которую облачены его сцены и персонажи, образует изящное сопровождение к суровости истины. Обладая непреходящей живостью стиля и изобилием пылающих образов, г-н Гаярре никогда не делается утомительным или пресным. Его том всегда восхитителен как поэма, если и не полон как летопись, и займет высокое место среди популярных вкладов в «Романтику истории».

Е. К. и Дж. Биддл опубликовали «Элементарный трактат о статике» Гаспара Монжа в переводе Вудса Бейкера — труд, снискавший выдающуюся репутацию в научной литературе Франции своим ясным и правильным стилем, строгими доказательствами и прекрасно связанными положениями. Он приспособлен занять место, для коего не было сделано адекватного обеспечения обычными трактатами по этому предмету на английском языке. Большинство из них объемисты и подходят лишь для более продвинутых разрядов студентов или же состоят главным образом из практических и описательных подробностей. Настоящий том рассматривает предмет синтетическим методом и может быть понят без труда теми, кто знаком с «Элементами» Евклида.

«Уоррениана». — Тикнор, Рид и Филдс выпустили перепечатку этой знаменитой шутки, которая все еще сохраняет свою популярность, наряду с «Отвергнутыми адресами», к коим она составляет подходящую пару. Особенности Вордсворта, Кориджа, Саути, Кристофера Норта, Вашингтона Ирвинга, Скотта, Мура, Брума, Уилберфорса и прочих имен, достаточно выдающихся, чтобы вызвать насмешку, подмечены с первоклассным успехом. Самые неприязненные черты всегда смягчаются при чтении этих забавных страниц.

Дж. С. Редфилд выпустил издание «Теории пневматологии» Юнга-Штиллинга и «Небесного телеграфа» Каагне, которые наполнены новейшими сведениями по всему предмету призраков, предчувствий, видений и мира духов, полученными якобы из самых достоверных источников. Труд Штиллинга предваряется предисловием преподобного доктора Буша, превозносящим его цели и характер. «Небесный телеграф» бьет Джексона Дэвиса и рочестерские стуки подчистую. Всякий, кто любопытствует до литературы сверхъестественного, найдет здесь достаточно, чтобы удовлетворить самую алчную жажду чудесного.

Тикнор, Рид и Филдс опубликовали том стихотворений Генри Т. Такермана, отличающийся милыми и изящными фантазиями, беглой меткостью выражения, радостной симпатией к природе и утонченной деликатностью вкуса, какими отмечено большинство сочинений автора. Пронизывающая их струя спокойной рефлексии и сдержанное выражение чувств, которые скорее вуалируют, нежели воплощают сильные эмоции, хотя и не принадлежат к числу элементов популярной поэзии, порекомендуют их сочувствующему читателю.

Дж. В. Мур (Филадельфия) опубликовал полезный небольшой томик для изучающих композицию под заглавием «Теория эффекта» за авторством Художника. Он предназначается не только для употребления начинающими, но и теми, кто достиг мастерства в искусстве, оставаясь при этом незнакомыми с принципами, от коих зависит правильность их картин. Правила эффекта изложены с величайшей точностью и подробностью и проиллюстрированы несколькими изящными гравюрами Хинкли.

«Вулканические прииски» — таково заглавие живой повести пера Члена адвокатуры, иллюстрирующей отправление правосудия в Калифорнии. Несколько сцен, которые очевидно взяты из жизни, описаны с изрядным задором и бросают яркий, но не во всем льстивый свет на состояние общества на золотых россыпях. (Опубликовано Дж. С. Редфилдом).

Джордж П. Патнам выпустил «Крыло за крылом», образующую еще один том «Собранных сочинений» Дж. Фенимора Купера. В предисловии к этому изданию автор замечает, что «он признает сильное отеческое чувство в отношении этой книги, ставя ее очень высоко в оценке ее достоинств по сравнению с другими книгами из-под того же пера; род похвалы, который не должен задеть ничьих чувств».

Тот же издатель выпустил новое и исправленное издание «Завоевания Флориды» Теодора Ирвинга. Автор выражает удовлетворение тем, что его рассказ об экспедиции де Сото подтверждается новейшими изысканиями. Его труд по справедливости заслужил репутацию, обретенную им в качестве классического авторитета по интересному периоду американской истории.

Филлипс, Сампсон и Ко. опубликовали ценный сборник финансовых эссе под заглавием «Справочная книга банкира», содержащий емкий трактат г-на А. Б. Джонсона «Принципы банковского дела и обязанности банкира», «Десять минут на раздумья о содержании банка» Гилбарта с несколькими статьями о векселях и сводом банковских законов Массачусетса. Он окажется полезным мануфактурой по предмету, которому посвящен.

ДВА ЛИСТА ИЗ «ПАНЧА».

ENCOURAGEMENT TO BOOK-LENDERS.

"If you please, Sir, Master's sent back the First Volume, and he says
will you be so good as to let him 'ave the Second?"

ДИПЛОМАТИЯ И ГАСТРОНОМИЯ.

Широко распространено мнение, что басня (брехня) составляет основу дипломатии; однако в действительности невозможно вести международные переговоры на фундаменте этой скромной и экономной пищи, даже если сделать ее более аппетитной прибавлением шпината. Г-н Ривз, как говорят, написал письмо г-ну Вебстеру, жалуясь, что американское посольство в Париже невозможно содержать менее чем на 9000 фунтов стерлингов в год, и добавляет, что

«По словам г-на Пакенама, хорошие обеды составляют половину битвы дипломатии, и самые благоприятные договоры выигрываются обильным кормлением».

Этот афоризм наводит на важные размышления.

Главным пунктом, на который следует обратить внимание при формировании дипломатического корпуса, является интендантство; и силы должны быть хорошо вооружены ножами и вилками в дополнение к снабжению латами.

Траншеи в дипломатической войне должны быть укомплектованы завзятыми едоками.

Соперников в дипломатии следует вырезать путем буквального разделывания; а дабы застукать их, необходимо прибегнуть к настоящим блюдам.

Ежели один дипломат желает перевернуть столы против другого, требуется, чтобы он и его свита содержали лучшие столы.

Учтивость дипломатического общения надлежит в некоторой мере подсластить соусом, а ее серьезность — смягчить подливкой.

Угощение в дипломатии лучше всего удается посредством устранения «широкого размаха».

Смелые дипломаты — это те, «кто, велико дерзая, обедают».

Самая либеральная внешняя политика — это политика дачи грандиозных банкетов.

Полномочный посол должен обладать неограниченными полномочиями в деле пичкания.

Посол был определен как «человек, посылаемый за границу лгать ради общественного блага»; но это определение должно быть расширено, чтобы выразить тот факт, что он также является лицом, делегированным в чужую страну есть и пить в интересах своей родной земли.

Наиважнейшие дипломатические функции — суть функции пищеварения.

SUPPER AT A JUVENILE PARTY.

Alfred. "I say, Frank, arn't you going to have some Supper?"

Frank. "A—Not at present. I shall wait till the Women leave the
room."

ONE OF THE JUVENILES AFTER THE PARTY.

Doctor. "Ahem! Well! and what's the matter with my young friend,
Adolphus?"

Mother. "Why, doctor, he was at a Juvenile Party last night, and I'm
afraid he's eaten something that does'n't agree with him, poor dear!"

РАЗГОВОРНИКИ НА 1851 ГОД.

Говорят, что издатели выпускают серию разговорников для употребления иностранцами, посещающими Великую выставку. Но разговорный и письменный языки Лондона столь различны, что есть опасение, будто эти книги принесут мало пользы. Мистер ПАНЧ предоставляет следующие исправления двух важнейших глав, посредством усердного изучения коих, как надеются, посетители смогут ездить в экипажах и обедать.

КАК РАЗГОВАРИВАТЬ С ИЗВОЗЧИКОМ.

What the Book said.What the Man said.
 
Do you wish, Sir, to ride in my cabriolet?C'b? (from every driver on the rank, and as many fingers held up as there are Cabmen.)
Where do you wish, Sir, that I should drive you?Vere to? (and a look.)
I wish to go to the Exposition.
Thank you, Sir. I will drive you thither without delay.Vere? (not understanding the foreigner's English.)
What is your fare?
I have driven you two miles. My legal fare for driving you that distance is one shilling and four-pence.Two bob and a tanner.
As you have driven fast, there is one shilling and sixpence.
Thank you, Sir, I am very much obliged to you.Vot's this? (and a look of contemptuous curiosity at the coin presented.)
I shall be happy to drive you in future.Vel, if hever I drives a scaly furrinrr again, I'm blessed!
Good morning to you, Sir.Ollo! You ain't a-goin' hoff in this 'ere way.
You have paid me handsomely.Oh—you calls yourself a gentleman!

КАК РАЗГОВАРИВАТЬ С ОФИЦИАНТОМ.

Waiter, what have you for dinner?
You can have what you choose to order, Sir.Din'r, Sir!—Yezzir!
Here is the bill of fare, Sir.S'p, f'sh, ch'ps, st'ks, cutl't, Sir! r'nd o' b'f, Sir!—nice cut, Sir!—sad'l mt'n, Sir!—Yezzir!
—John, att'nd to the gnl'm.—Yezzir!—Jem, mon'y—com'n, Sir!—'Ere, Sir!—Yezzir!
Waiter, how much have I to pay?
Here, Sir, is your bill.Money! (calling.)
Permit me to ask you what you have had to eat, Sir?Now, Sir? (and an interrogative look.)
I have had a beef-steak, with boiled potatoes; I have also had a fried sole, and some bread, with Cheshire cheese, and a pint of porter.St'k, Sir? Yezzir! shill'n, Sir! 'taters, Sir? Yezzir! twop'nce, that's one-and-three, and bread a penny, one-and-three and two is one-and-five, and sole, you said, Sir? Yezzir! that's one shilling: one-and-eight and five, thirteen, that's two-and-six; and cheese?
Sir, the price of all that is two shillings.Yezzir! two-and-eight and four, that's three shill'n; and porter is four; three, four, eight, ten, fifteen—four-and-two. Thank you, Sir! Waiter, Sir? Thank you, Sir. Good afternoon, Sir.

КАК НАЙТИ МЕСТО В ПЕРЕПОЛНЕННОМ ОМНИБУСЕ.

Кондуктор. — Не соизволил бы какой-нибудь джентльмен пересесть наружу, чтобы сделать одолжение леди?

Злосчастный джентльмен (тесно зажатый сзади). — Я был бы очень рад, но я только вчера вышел из больницы для тифозных больных.

[Омнибус пустеет в минуту!]

НАПИЛЬНИК ДЛЯ СГЛАЖИВАНИЯ ШЕРОХОВАТОСТЕЙ.

«Шеффилд Таймс» описывает необыкновенный напильник, который должен быть отправлен из Шеффилда на Великую выставку. Этот примечательный напильник украшен узорами, столь многочисленными, каковые были на исконном щите Ахилла, — все вырезаны и выбиты молотком и зубилом. Насколько же разумнее и дружественнее показывать выдающимся иностранцам напильники такого рода, нежели выставлять перед ними шеренги солдат!

ПРЕДЕЛ ПРЕЖДЕБНОЙ МЕЛОЧНОСТИ.

ФАРС, ОСНОВАННЫЙ НА РЕАЛЬНЫХ СОБЫТИЯХ.

Мистер и миссис Скинфлинт обнаруживаются в гостиной на фешенебельной площади. Жена занята шитьем. Муж занят тем, что пробегает взглядом, набитым на всех вопросах домашней экономии, счет по хозяйству за предыдущую неделю.

Мистер Скинфлинт. — Вы были весьма расточительны в мое отсутствие, дорогая.

Миссис Скинфлинт. — Каждую неделю одно и то же, Джон.

Мистер Скинфлинт. — Но вздор, мадам, говорю вам, были. Например, вчера вечером у вас на ужин был краб.

Миссис Скинфлинт (вздрогнув). — Откуда ты это знаешь? В книге этого не записано.

Мистер Скинфлинт (торжествующе). — Нет — но я нашел панцирь в мусорном ведре!!!!

A LITTLE BIT OF HUMBUG.

Shoemaker. "I think, Mum, we had better make you a pair. You see, Mum,
yours is such a remarkable long and narrer Foot!"

МОДЫ НА МАЙ.

Fig. I.—Promenade Costumes.

Это пора, когда Мода более озабочена, нежели в любое другое время, своими стараниями придать человечеству сезонный наряд. Борей и Зефир часто правят балом в один и тот же день: один царит с мягкостью поутру, другой деспотически к вечеру. Те поклонники Моды мудрее, кто выказывает почтение первому; ибо обычно в наших северных штатах дело доходит почти до июня, прежде чем мы можем быть уверены, что холодящее дыхание ранней весны перестанет ощущаться.

Поскольку наступает пора поездок и прогулок, наши иллюстрации на этот месяц посвящены главным образом изображению подходящего костюма для тех полезных для здоровья упражнений на свежем воздухе. Большая фигура на нашей первой пластинке представляет элегантный стиль прогулочного платья. Пардею носят в эту пору гораздо более легкого покроя, нежели те, что использовались ранее. Употребляются бархатные пардею на шелковой или атласной подкладке, но не ватные. Наша иллюстрация представляет одно из черного бархата, отделанное несколькими узкими рядами атласа того же цвета. Платье — из узорчатого шелка цвета янтаря, с очень полной гладкой юбкой. Носятся также капоты, или чепцы, из атласа. Элегантный фасон делается из фиолетового бархата и атласа, орнаментированных анютиными глазками, почти скрытыми внутри коков из атласа и бархата, кои расположены со вкусом на внешней стороне капота, тогда как внутренняя часть декорирована анютиными глазками в тон, которые могут быть или не быть перемешаны с кружевом или тюлем по вкусу носящей.

Костюмы для юных барышень также представлены на нашей первой иллюстрации. Большее платье изготовлено из бледного кашемира цвета шоколада, отделанного узкой шелковой бахромой; двойные отвороты с каждой стороны спереди, а также пелерина на полузакрытом лифе украшены двойным рядом узкой шелковой бахромы. Эта отделка также повторяется вокруг нижней части свободного рукава. Шемисетка из плиссированного батиста, увенчанная широким воланом из вышивки; полные нижние рукава из батиста с рядом вышивки вокруг запястья. Открытый капор из розового атласа, ряд белого кружева окружает внутреннюю часть рядом с лицом. Ботинки из бледного фиолетового кашемира и сафьяна. Патлаки из вышитого батиста. Меньшая фигура имеет платьице из клетчатого кашемира. Палето из пурпурного бархата или темного кашемира; круглая шляпка из белого атласа, низкая тулья украшена длинным белым страусиным пером. Патлаки и нижние рукава из белого вышитого батиста. Ботинки на пуговицах из шоколадного кашемира.

Fig. 2.—Evening Costume.

Фигура 2 представляет прелестнейший костюм для вечеринки или бала. Он составлен из прекрасно вышитого платья из белого атласа, юбка которого подобрана на правый бок и украшена букетом розового медового растения, увенчивающим три розовых и белых кончика марабу, от коих свисают три конца глубокой шелковой бахромы, розовой и белой. Низкий заостренный лиф, верхушка коего окружена маленькой вышитой заостренной пелериной, отделанной по краю, как и короткие рукава, глубокой розовой и белой бахромой и закрепленной по центру пучком перьев и цветов, украшенным в середине бабочкой из драгоценных камней. Волосы просто уложены узким венком из розовых и белых бархатных листьев, завершенным на правой стороне двумя маленькими перьями марабу и низко свисающими двумя концами бахромы.

Fig. 3.—Morning Promenade Costume.

Фигура 3 — утренний прогулочный костюм. Закрытое платье из черного атласа, лиф сидит в обтяжку; небольшой жакет кроя по косой с двумя рядами черного бархата, наложенными на небольшом расстоянии от края. Рукава довольно широкие и имеют широкий отложной обшлаг, который отделан в тон жакету. Юбка длинная и полная; платье украшено спереди по всей длине богатой узорной шелковой отделкой, увеличивающейся в размерах от низа юбки к талии и снова возрастающей к горлу. Капор из сливяно-красного атласа; пучок анютиных глазок вперемежку с лентой расположен низко на левой стороне; те же цветы, но несколько меньшие, украшают интерьер.

Fig. 4 And 5.—Head-Dresses.

Фигуры 4 и 5 представляют различные фасоны головных уборов для балов или вечеринок. Фигура 4 представляет собой сочетание цветов и великолепных лент со спадающими по обеим сторонам концами из богатейшего кружева. Фигура 5 весьма блестяща. Это венок формы Цереры, составленный из мелких цветов в рубинах, изумрудах и бриллиантах, совершенно напоминающих живые цветы, с вольно переплетенными колосьями пшеницы. В эту пору головные уборы носят преимущественно цветочного описания. Перья и цветы, переплетенные между собой, образуют прекраснейшую прическу.