Примечание корректора:

В данном тексте были исправлены очевидные опечатки. Полный список см. в конце этого документа.

thomas w. lawson after twelve months of "frenzied
finance"

БЕШЕНАЯ ФИНАНСОВАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

АВТОР:

ТОМАС У. ЛОУСОН из Бостона

ТОМ I

ПРЕСТУПЛЕНИЕ AMALGAMATED

НЬЮ-ЙОРК THE RIDGWAY-THAYER COMPANY 1905

Авторское право, 1905 г., THE RIDGWAY-THAYER COMPANY

Эти статьи перепечатаны из «Everybody's Magazine». Авторское право, 1904 г., Ridgway-Thayer Company. Авторское право, 1905 г., Ridgway-Thayer Company.

Все права защищены.

TROW DIRECTORY PRINTING AND BOOKBINDING COMPANY НЬЮ-ЙОРК

ПОСВЯЩАЕТСЯ

ПОКАЯНИЮ И ВОЗМЕЗДИЮ

ЭТА КНИГА

Покаянию: дабы те, чьи злодеяния разоблачены на этих страницах, увидели в истинном свете содеянное ими зло — и раскаялись.

Возмездию: дабы безнаказанные преступления, ставшие предметом этого повествования, предстали перед миром в столь отвратительном виде, чтобы навсегда опозорить своих виновников.

Покаянию: дабы преступившие закон, осознав ошибочность своего пути, могли исправиться.

Возмездию: дабы грехи века, взывающие к небу об отмщении, на земле были встречены осуждением, достаточно суровым, чтобы остановить алчность в момент наживы.

Возмездию: дабы общественное негодование против практики «высоких финансов» возросло настолько, чтобы мошенничество и обман в рамках закона стали считаться столь же предосудительными, сколь сегодня преступно подделывать деньги и воровать.

Покаянию: дабы в умах всех, кто прочтет эту полную событий историю, окрепло знание и убеждение, что обретение огромного богатства не стоит жертвы человеческим достоинством, и что бедность и воздержание в чести стоят больше, чем миллионы и роскошь ценой прямоты и порядочности.

МОЕЙ АУДИТОРИИ

СВЯТЫМ, ГРЕШНИКАМ И ТЕМ, КТО МЕЖДУ НИМИ

Прежде чем вы войдете в пределы «Бешеной финансовой деятельности», здесь изложенной — для вашего изучения, по крайней мере, а возможно, и для просвещения, — остановитесь на краткий миг. Если люди и события, с которыми вы здесь столкнетесь, реальны — жили или живут сейчас, — вы должны относиться к ним соответствующим образом. Если же эти образы — лишь плод моего ума и пера, вы должны смотреть на них под иным углом. Поэтому, прежде чем перевернуть страницу, вам следует найти для себя ответ на серьезный вопрос:

Правда ли то, о чем здесь идет речь? Взвешивая доказательства, помните:

Моя профессия — бизнес. Мое писательство — побочное занятие. «Бешеная финансовая деятельность» была написана в двадцать пятый и двадцать шестой часы моих загруженных дней. Я представляю ее как историю дел, участником которых был сам. Люди, действующие на страницах этой книги, все еще в игре. Охвачен двенадцатилетний период. На данный момент опубликовано восемнадцать выпусков, в общей сложности около 400 000 слов. Кран все еще открыт. Я писал по памяти, по необходимости. Хотя верно, что вымысел может быть выражен в тех же формах и фразах, что и правда, еще не жил человек, способный сложить 400 000 слов в картины того рода, что нарисовал я, и выдать их за что-то иное, кроме того, чем они являются. Характер моей палитры сделал механически невозможным растушевку или смягчение красок, ибо история писалась частями, и обстоятельства складывались так, что часто выпуск одного месяца попадал к публике до того, как следующая часть была на бумаге. Учитывая все это, последовательность повествования в том виде, в каком оно есть, — лучшее доказательство его правдивости. Представляя его своим читателям, я хочу повторить:

Это правда — того рода, что несет в себе собственное свидетельство. В самом повествовании содержатся реагенты, необходимые для проверки и доказательства его подлинности. Будь человек наделен склонностью Мюнхгаузена, хитростью Макиавелли, воображением Шехерезады, способностями Шекспира и адской сущностью самого Сатаны, он не смог бы манипулировать 400 000 слов или даже четвертью этого числа, чтобы заставить их звучать как правда хотя бы час для аудитории, которая прочтет эту книгу, или для одной тысячной части той аудитории, что уже прочла ее в «Everybody's Magazine».

Такова эта история, она перед вами. Если при ее чтении вы постигнете мои намерения, мои надежды, мои желания, я буду вознагражден за ту боль, которую принесло мне ее написание. По крайней мере, вы найдете здесь историю колоссального делового предприятия, вовлекающего миллионы долларов и управляемого финансовыми лидерами того времени. Это честное представление финансовых методов и коммерческой морали, какими они существуют в Америке в начале двадцатого века. Как современный документ повествование должно иметь ценность; как история, я полагаю, оно не лишено интереса. Как послание оно оказало свое влияние. Действительно, не будет преувеличением сказать, что ни один человек в своем поколении не видел такого урожая от посеянных им семян со времен давно минувших дней, когда странствующий царь посадил зубы дракона на финикийской равнине и вырастил армию воинов.

ПРЕДИСЛОВИЕ

В этой книге будет изложена, настолько просто и прямо, насколько я могу написать, история Amalgamated Copper и «Системы», самым вопиющим примером которой она является. Эта «Система» — процесс или механизм для выкачивания богатства из народных сбережений в банках, трастовых и страховых компаниях, а также из государственных фондов. Благодаря ее работе за последние двадцать лет в этой стране выросла группа колоссальных корпораций, в которых безмерный успех и постоянная безнаказанность породили наглое пренебрежение законом, общественной моралью, а также общественными и частными правами, наряду с мрачной решимостью удержать любой ценой огромные состояния, которые они проглотили или захватили. Это та же самая «Система», которая отобрала у миллионов наших людей миллиарды долларов и передала их паре десятков человек с властью использовать и наслаждаться ими так же абсолютно, как если бы эти миллиарды были заработаны доллар за долларом трудом их тел и умов. Однако, рассказывая историю Amalgamated, самой наглой и прожорливой пасти этой «Системы», я хочу, чтобы было понятно: я не выступаю против людей; меня заботит принцип. С этими людьми я имел тесное и близкое общение, и, исходя из моего знания средств, которые они использовали, манеры, в которой они их использовали, а также причин и следствий их действий, я без колебаний заявляю, что добро, которое они сделали, зло, которое они породили, и неизгладимые следы, которые они оставили на человечестве, являются продуктами условий, а не их индивидуальностей, и что если бы никто из них никогда не родился, то же добро и зло существовали бы сегодня. Другие сделали бы то, что сделали они, и отвечали бы за то, что было сделано, как они должны отвечать. Поэтому я говорю: люди — лишь индивидуумы; виновата «Система», и именно «Систему» необходимо исправить. Куда лучше для меня не рассказывать историю, которую я собираюсь рассказать; куда лучше для жертв Amalgamated не знать, кто их ограбил и как, чем знать это лишь для того, чтобы мстить отдельным лицам и упускать из виду «Систему», которая, если ей позволить продолжать, несомненно, в скором времени уничтожит нацию, спровоцировав братоубийственную войну.

Огромные убытки, миллионы на миллионах — по моим личным сведениям, более ста миллионов долларов, — которые были понесены из-за Amalgamated; большое число самоубийств — по моим личным сведениям, более тридцати, — которые были прямо вызваны Amalgamated; большое число ранее уважаемых граждан, ставших уголовными преступниками — по моим личным сведениям, более двадцати, — прямо из-за Amalgamated, были вызваны действиями этой «Системы», непосредственными администраторами которой были Генри Х. Роджерс и его ближайшие соратники; и все же мистер Роджерс и его ближайшие соратники, пока происходили эти великие злодеяния, вели светскую жизнь, которая, если измерять ее самым строгим мерилом умственной или моральной прямоты, была настолько близка к совершенству, насколько это возможно для человеческих жизней. Как мужья, отцы, братья, сыновья, друзья они были идеальны, чисты телом и духом, с головами, полными чувств, и сердцами, полными сострадания; их личная жизнь была подобна их домам и садам — открывая лишь самые светлые вещи этого мира, поющие, гудящие, благоухающие вещи, которые так сильно говорят нам о другом мире, который нам еще предстоит узнать. Как работники на виноградниках мира, они трудились шесть дней и отдыхали в субботу, и возносили благодарность Тому, от Кого исходят все благословения, за то, что Он позволил им, Его смиренным созданиям, иметь свое земное бытие. И все же эти люди, на чьих глазах я видел слезы из-за чужих страданий и чьи голоса я слышал охрипшими при пересказе бед их менее удачливых братьев — эти люди под чарами жестокого кодекса современного делания долларов превращаются в хищных зверей и позорят обитателей глубин, которые пожирают себе подобных, чтобы выжить.

В упряжке «Системы» эти люди не знали субботы, не знали Его; у них не было времени вознести благодарность, не было заботы о земном или небесном бытии; из их глаз никакая человеческая сила не могла выдавить слезу, никакое страдание не могло выжать стон из их сердец. Они были невосприимчивы к любому чувству, известному Богу или человеку. Они знали только доллары. Своих родственников, еще мгновение назад бывших таковыми, своих друзей вчерашнего дня и давних времен они рассматривали лишь как куски материи, которыми можно кормить вращающуюся, перемалывающую, скрежещущую мельницу, извергавшую в их закрома — доллары.

Рассказывая историю Amalgamated, я надеюсь, что извлек пользу из своего долгого и близкого изучения этой жестокой, тигрино-жестокой «Системы», чтобы суметь заглушить в себе все те человеческие симпатии, которые, как я слышал, ее приверженцы так много раз подчиняли фразе «Это бизнес». Я постараюсь лишь держать перед собой то, как индейцы лесов, по мере того как наши предки гнали их все дальше и дальше в неведомый Запад, находили горькое утешение в часто повторяемом наставлении своих белых братьев по цивилизации: «Око за око, зуб за зуб», напоминая себе, что какие бы страдания или несчастья моя история ни принесла немногим, это будет ничто по сравнению с тем, что они принесли многим.

Прося о серьезном, вдумчивом внимании публики, я буду честен, излагая свои квалификации, свои мотивы и свои желания для написания этого повествования. В течение тридцати четырех лет я был активно связан с финансовыми делами. Как банкир, брокер и корпоративный деятель, я с наблюдательного пункта того, кто реально управлял вещами, которые изучал, исследовал причины, создавшие условия, сделавшие возможной «Систему», породившую дело Amalgamated. За тридцать четыре года своего делового опыта я видел, как великие состояния, являющиеся движущей силой упомянутой «Системы», появлялись на далеком Западе как пятнышки на финансовом горизонте и росли и росли по мере продвижения на Восток, пока своей длиной, шириной и толщиной не затмевали восходящее солнце. С близкого расстояния я видел, как собиралась гигантская денежная машина; я соприкасался локтями с людьми, которые ее создали, когда они подгоняли это колесо и регулировали ту передачу, в то же время я преломлял хлеб и спал с обычными людьми, которые с трудолюбием муравья и терпением паука трудились, чтобы сложить пенни, никели и даймы, которые держали бункер «Системы» полным.

При моей первой встрече с создателями Amalgamated было ясно и отчетливо понято, что ни при каких обстоятельствах я не буду вступать в интересы этой «Системы», кроме как для таких специальных услуг, которые, после должного размышления и расследования, я решу, что могу выполнять, будучи справедливым по отношению к себе и своим клиентам; и когда я приведу детали этой первой встречи в своем повествовании, читателям станет очевидно, что, рассказывая историю Amalgamated, я не нарушаю никакой конфиденциальности, ни в коей мере не посягаю на тонкости того делового кодекса, который является и должен быть фундаментом всех законных финансовых сделок, и ни в коей мере не злоупотребляю знаниями, которые, если бы были получены при других обстоятельствах, могли бы быть священными.

Amalgamated была одной из услуг, которую «Система» потребовала от меня. Она была создана из-за моей работы. Во многом благодаря моим усилиям ее фундамент был успешно заложен. В значительной степени благодаря тому, что я отстаивал, и благодаря доверию публики к выполнению обещаний, которые я давал, публика инвестировала свои сбережения в размере более 200 000 000 долларов; и почти полностью из-за нарушенных обещаний и обмана создателей «Системы» публика потеряла те огромные суммы, которые потеряла.

Мои мотивы для написания истории Amalgamated многогранны: я невольно стал инструментом, с помощью которого были ограблены тысячи и тысячи инвесторов в Америке и Европе. Я хочу, чтобы они знали мою позицию относительно прошлого, чтобы они могли оправдать меня в преднамеренном правонарушении; относительно настоящего, чтобы они знали, что я использую все свои силы, чтобы исправить совершенные ошибки, и относительно будущего, чтобы они увидели, как я намерен добиться реституции.

Мое желание при написании истории Amalgamated, хотя, возможно, и окрашенное ненавистью и местью к «Системе» в целом и некоторым ее приверженцам, более истинно пронизано твердым убеждением, что самый эффективный способ просветить публику, чтобы она осознала зло, прямым результатом которого являются такие дела, как Amalgamated, — это разоблачить перед ней жестокие факты о зачатии, рождении и воспитании этого, самого главного из всех неприятных отпрысков «Системы». Таким образом, она может узнать, что в ее силах уничтожить уже существующий выводок и сделать невозможным создание подобных.

В ходе своей задачи я опишу такие части общей финансовой структуры, которые поставят моих читателей, особенно тех, кто не знаком с ее более сложными условиями, в умственное состояние, позволяющее понять методы, с помощью которых сбережения, которые они считают надежно защищенными в банках, трастовых и страховых компаниях, так манипулируются приверженцами бешеной финансовой деятельности, что находятся в постоянной опасности. Я покажу им, что в то время как пресса, книги, трибуны и наши залы государственного управления переполнены до краев причинами, следствиями и всякой всячиной о «тарифах», «валюте», «серебре», «золоте» и «труде»; в то время как наши рыночные системы являются совершенными образовательными машинами для распространения точной статистики о предметах первой необходимости и роскоши, перевозчиках по воде и суше, недвижимости и других материальных вещах, о которых людей учили верить, что это единственные вещи, которые жизненно влияют на их сбережения; что в то время как они воображают, что понимают систему, с помощью которой контролируются и работают спекуляции и инвестиции, и что причины и следствия этой системы всегда доступны им через их банкиров и брокеров; существует осязаемый, сложный, но простой трюк финансового жонглирования, работающий двадцать четыре часа в сутки каждый день в году, и о котором пресса, книги, политики и государственные деятели никогда не упоминают — трюк, с помощью которого сбережения людей и государственные фонды правительства, будь то в национальных банках, сберегательных банках, трастовых или страховых компаниях, всегда находятся в абсолютном услужении и на милости приверженцев бешеной финансовой деятельности.

Поэтому в ходе моей истории об Amalgamated появятся несколько картинок для детского сада о том, как предметы первой необходимости и роскоши людей «инкорпорируются»; как производятся свидетельства корпоративной собственности; о лицах, которые их «производят»; о лицах, которые контролируют и создают или разрушают их стоимость; о месте встречи этих лиц, внутри и вне фондовых бирж; о некоторых корпорациях и о некоторых знаках и символах корпоративной собственности; о некоторых их историях; о некоторых их делах и о некоторых их предполагаемых делах. Эти картинки для детского сада я постараюсь нарисовать не с той «заумной» многословностью или «приземленной» глубиной и запутанностью педанта политической экономии, которые для масс подобны полотнам школы Уистлера; скорее, я буду использовать кисть ремесленника, который, давая нам наши белые заборы, наши серые коттеджи и наши зеленые ставни, выделяет те вещи, которые составляют картины, которые люди действительно понимают и дорого ценят.

За последние несколько лет публика слышала много историй об этой джаггернаутской «Системе», которая выросла в величайшую частную силу в нашей стране — большую почти, чем сила, которая управляет нацией, потому что она не только велика сама по себе, но благодаря своим своеобразным действиям является действительно частью силы, которая управляет людьми. В частности, ей была рассказана история Standard Oil мистером Генри Д. Ллойдом в его способной работе «Богатство против Содружества» и мисс Идой М. Тарбелл в ее недавних исторических очерках; но как бы тщательны ни были эти авторы в сборе фактов, статистики и доказательств, как бы неумолимы ни были их перья и ярки их картины, они имели дело лишь с вещами, которые мертвы; вещами, которые для нынешнего поколения являются лишь скелетами, чьи сухие и побелевшие кости никак не могут принести в сердца, умы и души мужчин и женщин сегодняшнего дня ту всепоглощающую страсть к мести, то жгучее желание справедливости, без которых ни одно движение на благо людей не может быть сделано успешным.

Рассказывая свою историю, я буду, ибо должен, рассказывать ее честно, и чтобы убедиться в этом, я обязуюсь придерживаться точных фактов, как они происходили, не позволяя себе быть подавленным их величием, чтобы сокращать их, и не поддаваясь искушению их малостью, чтобы расширять их. Делая это, я знаю, из-за своеобразия предмета и моего близкого отношения к нему, нет иного пути, кроме как делать это от первого лица. Как я уже заявлял, я предпочел бы иметь дело со своим предметом через вовлеченные принципы, а не с вовлеченными людьми; но так как я буду вынужден называть вещи своими именами, я должен, по необходимости, использовать имена людей и институтов бесстрашно и без предпочтений.

В начале будет необходимо, для того ясного понимания всего предмета, которое является одной из моих главных целей, достаточно подробно рассмотреть хитросплетения и обманы Bay State Gas, в которых в определенном смысле Amalgamated имела свое бытие. Это заставит меня посвятить главу одному из самых живописно печально известных персонажей эпохи, Джону Эдварду О'Салливану Аддиксу, из Делавэра, Везде и Нигде.

Основная часть моего повествования должна по необходимости иметь дело с двумя реальными главами Standard Oil и Amalgamated, мистером Генри Х. Роджерсом и мистером Уильямом Рокфеллером; и с крупнейшим финансовым институтом Америки, если не мира, National City Bank в Нью-Йорке, и его главой и доминирующим духом, мистером Джеймсом Стилманом.

Важной главой должна быть та, что посвящена зачатию и формированию United Metals Selling Company, которая была специально организована для контроля над медной промышленностью мира, не попадая под ограничения законов о предотвращении или регулировании монополий.

Я также подробно рассмотрю печально известного персонажа, который, подобно пятну на солнце, вырисовывается во всех американских медных делах, когда они появляются в полном поле зрения публики — мистера Ф. Огастаса Хайнце из Монтаны.

Будет глава той или иной длины, посвященная одному из самых важных эпизодов в делах Amalgamated, в которой я опишу одного из самых живописных, способных и интенсивно интересных людей Уолл-стрит, мистера Джеймса Р. Кина.

Я коснусь части истории нации, в которой за несколько дней до национальных выборов 1896 года срочный призыв о дополнительных средствах в размере 5 000 000 долларов был настолько оперативно встречен, что перевернул народ в пяти штатах и тем самым сохранил судьбы Республиканской партии, членом которой я являюсь и всегда был.

Я нарисую картину того, как два чемодана с деньгами были переданы через стол у подножия судейской скамьи в зале суда, от их хранителя к новым владельцам, после вынесения судебного решения; и я покажу, как новые владельцы сорвали заговор, имевший целью их подстерегание и возвращение сумок с деньгами.

Я уделю некоторое место указанию на зло и опасности методов последнего времени по развращению законодателей и покажу, как с целым законодательным органом Массачусетса, за исключением нескольких членов, обращались так же открыто, как торговцы рыбой приобретают свой товар на пристанях; как в последний день работы законодательного органа, из-за того, что их отложенные денежные выплаты не были оперативно получены, его члены повернулись и сделали необходимым поспешный отъезд на иностранные берега великого адвоката и его секретаря, с сумками быстро собранного золота и всеми доказательствами совершенных и предпринятых преступлений; как после того, как корабль прибыл на остров в иностранных морях, труп великого адвоката получил поспешное погребение, а труп его секретаря был позже сброшен с грузами на ногах в океанские глубины; и как с тех пор туземцы шепчутся между собой о своих жутких подозрениях.

Я посвящу главу делам определенных финансовых вымогателей и шантажистов; покажу, как через свои агентства они удерживают корпорации и их менеджеров на крупные суммы, которые после выплаты запускают в действие совершенную систему ложного формирования общественного мнения с целью облегчения грабежа людей. Я сфотографирую этих людей и нарисую точные диаграммы механизмов, через которые осуществляется их гнусная торговля.

Моя история проведет меня вниз по Уолл-стрит, на фондовую биржу, через ее сотни и один или миллионы и один открытый и скрытый проход, и на Стейт-стрит, этот вечно подвешенный гамак финансовой сонливости, и в суды правосудия Нью-Йорка, Нью-Джерси, Пенсильвании, Делавэра, Массачусетса и Монтаны, и во многие другие интересные обители правосудия и несправедливости, хитрости, мошенничества и простой, честной доверчивости.

Когда моя история закончится и великий американский народ, чья простая, но гордая похвальба заключается в том, что его нельзя обмануть в одном и том же месте одними и теми же методами и одними и теми же инструментами дважды, узнает столько же, сколько я сейчас знаю об Amalgamated и ее отношении к «Системе», которая годами так же смело, так же грубо и так же жестоко грабила их, как кули-рабы грабятся своими хозяевами — им решать, была ли моя история, из-за фактов, которые вошли в нее, так хорошо рассказана, что они не будут удовлетворены реституцией огромных сумм, которые Amalgamated взяла у них, которые United States Steel взяла у них, и которые другие финансовые предприятия взяли в меньших количествах, но столь же вопиющими методами; но потребуют свержения самой «Системы». Им решать; и если их решение будет за решительный бунт, я буду в полной мере вознагражден за боли и страдания, которые неизбежно последуют по следам такой задачи, как та, которую я предпринял, когда решил рассказать историю Amalgamated.

CONTENTS

page
Forewordvii
PART I
CHAPTER
I.The Tortuous Course of Amalgamated1
II.The "System's" Method of Finance and Management5
III.The Men in Power Behind the "System"13
IV.My Own Responsibility23
V.The Power of Dollars33
VI.Construction of "Standard Oil's" "Dollar-Making" Mill41
VII.Juggling with Millions of the People's Money52
VIII."Standard Oil" Invests "Made Dollars" in Gas56
IX.A Votary of the "System"60
X.Addicks Comes to Boston67
XI.How Addicks Captured Boston Gas71
XII.Stock-Brokers not all Bad79
XIII.The "System" versus Westinghouse88
XIV.The Alliance with Addicks93
XV.The Great Bay State Gas Fight103
XVI.Peace Negotiations with Rogers110
XVII.A Memorable Conference113
XVIII.The Duplicity of Addicks125
XIX.Enter H. M. Whitney133
XX.An Awkward Attack of Appendicitis142
XXI.Bribing a Legislature149
XXII.Plundered of the Plunder162
XXIII.Two Gentlemen of Frenzied Finance170
XXIV.Buying a Bunch of States176
XXV.Athletics of Finance182
XXVI.The Circling of the Vultures187
XXVII.Court Corruption and Coin191
XXVIII.Peace at Last195
PART II
I.The Magic World of Finance197
II.The "System" and the Louisiana Lottery Compared202
III.The Fundamentals of Finance208
IV.The Magic "Jimmy"213
V.How the "System" does Business217
VI.How Wall Street's Manipulations Affect the Country223
VII.Economics of Copper226
VIII.My plan for "Coppers"233
IX.Birth of "Coppers"237
X.Rogers Grasps "Coppers"245
XI.The Copper Campaign Opens253
XII.The Buncoing of the Stockholders of Utah261
XIII.The Trap in Finance266
XIV.Lawyer Untermyer Discovers the "Nigger"274
XV.Degrees in Crime281
XVI.Mr. Rogers Unmasks283
XVII."Extract Every Dollar"289
XVIII.The Biters Bit301
XIX.The Despoiling of Leonard Lewisohn307
XX.The Christening of Amalgamated311
XXI.Fixing the Responsibility320
XXII.The Responsibility Fastened332
XXIII.The First Crime of Amalgamated340
XXIV.The Subscription Opens346
XXV.Dollar Hydrophobia351
XXVI.Deviltry Afoot359
XXVII.The Black Flag Hoisted364
XXVIII.The Bogus Subscription370
XXIX.The Aftermath376
XXX.The Morning After385
XXXI.I Walk the Plank389
XXXII.Perfecting the Double Cross397
XXXIII.A Retrospect and a Moral405
LAWSON AND HIS CRITICS
I.The Insurance Controversy413
II.The Enemies I Have Made487
III.Explanations539

БЕШЕНАЯ ФИНАНСОВАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

ИСТОРИЯ AMALGAMATED

ЧАСТЬ I

ГЛАВА I

ИЗВИЛИСТЫЙ КУРС AMALGAMATED

Amalgamated Copper была зачата в 1898 году, родилась в 1899 году и за первые пять лет своего существования ограбила публику на сумму более ста миллионов долларов.

Она была созданием того инкубатора трастовых и корпоративных мошенничеств, штата Нью-Джерси, и была организована якобы для добычи, производства, покупки, продажи и торговли медью, одним из основных продуктов, предметов первой необходимости цивилизации.

It is a corporation with $155,000,000 capital, 1,550,000 shares of the
par value of $100 each.

Все ее акции были проданы публике в среднем по 115 долларов за акцию (от 100 до 130 долларов), а в 1903 году цена упала до 33 долларов за акцию.

С самого начала она была известна как создание «Standard Oil», потому что ее местом рождения был National City Bank в Нью-Йорке (банк «Standard Oil»), а ее родителями — ведущие светила «Standard Oil»: Генри Х. Роджерс, Уильям Рокфеллер и Джеймс Стилман.

С момента своего рождения до настоящего времени она была ответственна за большее количество ада, чем любой другой траст или финансовая вещь с начала мира. Из-за нее люди понесли неисчислимые убытки и претерпели невыразимые страдания.

Если бы не существование National City Bank в Нью-Йорке, огромные убытки и неизбежно соответствующие им прибыли не могли бы быть сделаны.

Я разработал планы, по которым была построена Amalgamated, и, если бы им следовали, было бы воздвигнуто великое финансовое здание, чрезвычайно прибыльное, постоянно процветающее, одно из больших учреждений мира.

Условия, следствием которых стала Amalgamated, зародились в Bay State Gas. Чтобы объяснить их, я должен вернуться на несколько лет назад.

В 1894 году Дж. Эдвард Аддикс, из Делавэра, Везде и Нигде, Бостонский газовый король, вторгся в газовые владения «Standard Oil» в Бруклине, штат Нью-Йорк, и «Standard Oil», чтобы заставить его отступить, двинулась на его захваченные газовые домены в Бостоне, штат Массачусетс.

В конце 1894 года в Бостоне бушевала ожесточенная битва между газовым королем Аддиксом и газовым королем Роджерсом; сам воздух был наполнен осуждением и вызовом — взяточничеством и муниципальной коррупцией; и король Аддикс был побежден по всем фронтам и в полном отступлении, с боеприпасами, дошедшими до последних нескольких патронов.

В начале 1895 года я принял командование силами Аддикса против «Standard Oil».

К середине 1895 года солдаты Аддикса заставили захватчиков «Standard Oil» «бежать».

В августе 1895 года Генри Х. Роджерс и я впервые встретились в его доме в Нью-Йорке, и мы практически урегулировали бостонскую газовую войну.

В начале 1896 года мы фактически урегулировали газовую войну, и «Standard Oil» передала все свои бостонские газовые активы (6 000 000 долларов) толпе Аддикса.

В октябре 1896 года вся организация Bay State Gas перешла из-под контроля Аддикса и его когорты в руки конкурсного управляющего, и в результате этого внешнего управления, с его накопленными осложнениями, «Standard Oil» в ноябре 1896 года вернула все свои старые бостонские компании, а в дополнение — все компании Аддикса, за исключением Bay State Gas Company of Delaware.

В 1896 году я усовершенствовал и сформулировал планы для «Медных компаний» («Coppers»), широкого и всеобъемлющего проекта, имеющего своей основой покупку и консолидацию всех лучших производящих медных активов в Европе и Америке, и просвещение мира относительно их больших достоинств как безопасных и прибыльных инвестиций.

В 1897 году я представил эти планы «Standard Oil».

В 1898 году «Standard Oil» была настолько просвещена относительно моих планов по «Медным компаниям», что приняла их.

В 1899 году Amalgamated, задуманная как вторая или третья секция «Медных компаний», была внезапно переведена «Standard Oil» в первую секцию, и с полным ходом выехала со станции «City Bank», везя самый большой и лучший поезд пассажиров, когда-либо отправленный на уничтожение по любой финансовой магистрали.

В 1899 году, после распределения публичной подписки на Amalgamated, публика впервые, в ошеломленном и онемевшем состоянии, осознала, что ее «надули» на этой подписке, и дрожь пробежала по финансовому позвоночнику Америки.

В 1900 году, после того как цена Amalgamated упала до 75 вместо того, чтобы подняться до 150, до 200, как было обещано, братство «Standard Oil»-Amalgamated-City Bank призвало короля манипуляторов Уолл-стрит, Джеймса Р. Кина, на помощь, и под его ловким управлением акциями на рынке Amalgamated была отправлена взлетать выше своей цены размещения в 100.

В 1901 году Boston & Montana и Butte & Boston, после долгой задержки, выехали со станции «Standard Oil» как вторая секция Amalgamated, везя огромный груз инвесторов и спекулянтов к тому, что в то время уверенно считалось Долларовой Утопией; и цена расширенной Amalgamated буквально взлетела до 130. Это были акции, которые я изначально рекламировал как часть первой секции консолидированных «Медных компаний», и которые, после того как Amalgamated была запущена впереди них, я рекламировал как те, что последуют в должное время.

Во второй половине 1901 года президент Мак-Кинли был убит, и великая паника, которая могла бы последовать, была предотвращена чудесной силой Дж. Пирпонта Моргана.

Затем дивиденд Amalgamated, без предупреждения и в открытый вызов абсолютным обещаниям ее создателей, был сокращен, и публика, включая даже Джеймса Р. Кина, оказалась на том диком вихре тобоггана, который высадил ее, избитую и болезненную, у подножия финансовой пропасти.

Это, вкратце, извилистый курс Amalgamated, и именно по этому скручивающемуся, петляющему, вверх-по-аллее-и-вниз-по-переулку пути я должен просить своих читателей путешествовать, если они хотят знать историю такой, какая она есть.

ГЛАВА II

МЕТОД ФИНАНСОВ И УПРАВЛЕНИЯ «СИСТЕМЫ»

В нижнем конце величайшей магистрали в величайшем городе Нового Света находится огромное сооружение из простого серого камня. Твердое, как тюрьма, возвышающееся, как шпиль, его холодный и неприступный фасад, кажется, упрекает бездумную легкомысленность проходящей толпы и хмурится на легкомыслие случайных солнечных лучей, которые поздним днем играют вокруг его бесстрастных карнизов. Люди указывают на его суровые порталы, быстро взглядывают на ряды немигающих окон, толкают друг друга и спешат дальше, как испанцы делали, проходя мимо офисов инквизиции. Здание — 26 Бродвей.

26 Бродвей, Нью-Йорк, — дом Standard Oil. Ее бесчисленные мили железных дорог могут зигзагами входить и выходить из каждого штата и города Америки, и ее бесконечные скручивания змеевидных трубопроводов вгрызаются во все части североамериканского континента, которые смазаны природой; ее шахты могут быть на Западе, ее мануфактуры на Востоке, ее колледжи на Юге, а ее церкви на Севере; ее штаб-квартира может быть в центре вселенной, а ее филиалы на каждом берегу, омываемом океаном; ее несметные миллионы могут взимать дань везде, где слышен голос человека, но ее дом — высокое каменное здание в старом Нью-Йорке, которое под именем «26 Бродвей» стало почти так же хорошо известно везде, где жонглируют долларами, как и «Standard Oil».

Уолл-стрит и финансовый мир знают, что существуют две «Standard Oil», но для публики нет четкого различия между Standard Oil, корпорацией, которая занимается нефтью и вещами, относящимися к производству и транспортировке нефти, и «Standard Oil», гигантской, неопределенной системой, которая иногда охватывает всю группу лиц и корпораций «Standard Oil», а иногда только некоторых из лиц.

Это гигантское существо, «Standard Oil», лучше всего описать так, чтобы средний человек мог понять его как группу владельцев денег — некоторых лиц и некоторых корпораций, — которые имеют право использовать имя «Standard Oil» в любых деловых начинаниях, в которые они вовлекаются. Право использовать это имя имеет бесценную стоимость, ибо оно несет с собой «гарантированный успех».

Standard Oil, продавец нефти людям, ведет свои дела, как любая другая корпорация. Она не играет никакой роли в моей истории, и я не буду в дальнейшем касаться ее дел, а ограничу свое значение, везде, где я использую имя «Standard Oil», более крупной и во много раз более важной «Системой».

Есть только три человека, которые могут дать имя «Standard Oil», даже в самой отдаленной степени, любому проекту, ибо нет более гнусного преступления против декалога «Standard Oil», чем использование имени «Standard Oil» без разрешения. Эти три человека — Генри Х. Роджерс, Уильям Рокфеллер и Джон Д. Рокфеллер. Иногда Джон Д. Рокфеллер использует имя в одиночку в проектах, в которых Генри Х. Роджерс и Уильям Рокфеллер не имеют интересов. Генри Х. Роджерс или Уильям Рокфеллер редко, если вообще когда-либо, используют имя в проектах, с которыми не связан ни один из двух других. Иногда, но не часто, Джон Д. и Уильям Рокфеллер используют имя в связи с проектами своих собственных, в которых Генри Х. Роджерс не имеет интереса. Генри Х. Роджерс и Джон Д. Рокфеллер, я полагаю, никогда не связаны в проектах, в которых Уильям Рокфеллер не имеет интереса. Генри Х. Роджерс и Уильям Рокфеллер часто привлекают влияние магически действующих слогов в связи с совместными делами, в которых Джон Д. Рокфеллер не имеет интереса — на самом деле, за последние десять лет имя «Standard Oil» использовалось больше в их совместных начинаниях, чем во всех остальных вместе взятых.

Существует восемь различных групп лиц и корпораций, которые составляют большую «Standard Oil»:

1-я. Standard Oil, продавец нефти людям, которая состоит из многих субкорпораций либо путем фактического владения, либо путем владения их акциями или облигациями. Вероятно, никто, кроме Генри Х. Роджерса, Уильяма Рокфеллера и Джона Д. Рокфеллера, не знает точно, каковы активы корпорации Standard Oil, хотя Джон Д. Рокфеллер-младший, сын Джона Д. Рокфеллера, и Уильям Г. Рокфеллер, тот способный и отличный деловой человек, сын Уильяма Рокфеллера и вероятный будущий глава «Standard Oil», быстро обучаются этому великому секрету. В этом первом учреждении все лица и поместья «Standard Oil» являются прямыми владельцами.

2-я. Генри Х. Роджерс, Уильям Рокфеллер и Джон Д. Рокфеллер, активные главы, и включенные вместе с ними их сыновья.

3-я. Большая группа активных капитанов и первых лейтенантов, людей, которые ведут дела различных корпораций или секций корпораций, в которых заинтересованы некоторые или все «Standard Oil». Многие из них — сыновья или второе поколение людей, которые занимали подобные позиции в ранние дни Standard Oil. Из них Дэниел О'Дэй и Чарльз Пратт — справедливые примеры.

4-я. Большая группа капитанов, ушедших с активной службы в армии Standard Oil, которые участвуют лишь в общем плане в управлении ее делами, и чей основной бизнес — присмотр за своими собственными инвестициями. Эти люди стоят каждый от 5 000 000 или 10 000 000 до 50 000 000 или 75 000 000 долларов. Пэйны и Флаглеры — справедливые иллюстрации этой группы.

5-я. Поместья умерших членов этой замечательной семьи «Standard Oil», которые все еще в значительной степени контролируются некоторыми или всеми видными людьми «Standard Oil».

6-я. Банки и банковские учреждения «Standard Oil», а также система национальных банков, трастовых компаний и страховых компаний, над которыми «Standard Oil» имеет, путем владения и иным образом, практически абсолютный контроль. Главой этой группы является Джеймс Стилман, и именно когда эти учреждения призываются к действию в связи с бизнесом «Standard Oil», он является одним из лидеров «Standard Oil», уступающим ни одному из Рокфеллеров или мистеру Роджерсу.

7-я. Армия последователей «Standard Oil», капиталистов и работников во всех частях мира, людей, которым не требуется ничего больше, чем приказ «Вперед», «Отступить», «Купить», «Продать» или «Стоять на своем», чтобы оказать такое абсолютное послушание и восторженное сотрудничество, как если бы они знали до мельчайших деталей цели, которые лежали за отдачей приказа.

8-я. Бесчисленные орды политиков, государственных деятелей, законодателей и правоприменителей, которые, дома или как представители нации за рубежом, составляют нашу политическую структуру, а также судьи и адвокаты.

Для мира в целом, который смотрит и видит, как это гигантское учреждение движется через ряды бизнеса без шума или разногласий и с легкостью и плавностью существа, в миллион раз меньшего его размера, казалось бы, что должен существовать какой-то замечательный и сложный кодекс правил, чтобы направлять и контролировать тысячи лейтенантов и рядовых, которые ведут его дела. Это частично правда, частично ложь. Правила управления «Standard Oil» так же жестки, как законы мидян и персов, но настолько просты, что легко понятны любому.

Во-первых, существует фундаментальный закон, от которого никто — ни великий, ни малый — не освобожден. По сути, он таков: «Каждый человек из «Standard Oil» должен носить ошейник «Standard Oil»».

Этот ошейник приклепывается к каждому, когда его принимают в «банду», и может быть снят только вместе с головой владельца.

Вот кодекс. Наказание за нарушение следующих правил — немедленное «удаление».

1. Держите рот на замке, так как молчание — золото, а золото — то, ради чего мы существуем.

2. Собирайте наши долги сегодня. Платите долги другого парня завтра. Сегодня всегда здесь, завтра может никогда не наступить.

3. Ведите все наши дела так, чтобы покупатель и продавец должны были прийти к нам. Заставляйте продавца ждать; чем дольше он ждет, тем меньше он возьмет. Торопите покупателя, так как его деньги приносят нам проценты.

4. Заключайте все прибыльные сделки от имени «Standard Oil», рискованные — от имени подставных лиц. «Standard Oil» никогда не отступает от сделки.

5. Никогда не фиксируйте сделки «Standard Oil» в письменном виде, так как ваша память и забывчивость другого парня всегда будут подкреплены нашей организацией. Никогда не забывайте, что наш юридический отдел оплачивается по годам, а наша земля полна судов и судей.

6. Поскольку конкуренция — жизнь торговли — нашей торговли, а монополия — смерть торговли — торговли нашего конкурента, используйте и то, и другое разумно.

7. Никогда не вступайте в «бодательный» конкурс с правительством. Наше правительство — от народа и для народа, а мы и есть народ, и те люди, которые не мы, могут быть наняты нами.

8. Всегда делайте «правильно». Право делает силу, сила делает доллары, доллары делают право, а у нас есть доллары.

Все дела гигантской системы «Standard Oil» рассматриваются через два великих департамента. Мистер Роджерс — глава исполнительного, а Уильям Рокфеллер — глава финансового департамента. Все новые схемы, предложенные ли аутсайдерами или инициированные внутри учреждения, идут к мистеру Роджерсу. Независимо от их природы или характера, он сначала берет их на рассмотрение. Если схема оказывается достаточно хорошей, чтобы пройти через чрезвычайно высокую планку мистера Роджерса, промоутер, после того как он изложил свои планы и оценки, слышит с изумлением эти слова:

«Подождите, пока я схожу наверх. Я скажу Да или Нет по возвращении».

И по его возвращении это почти всегда «Да». Если проект, однако, не соответствует его требовательным стандартам, он отклоняется без дальнейших церемоний или консультаций с кем-либо из его соратников.

Те, кто близок к делам на 26 Бродвей, стали любопытно знакомы с этим выражением: «Я иду наверх». «Наверх» означает две различные и отдельные вещи. Когда дело в департаменте мистера Роджерса ожидает его возвращения «сверху», это означает, что он пошел представить схему Уильяму Рокфеллеру, на тринадцатый этаж, и представление дела Уильяму Рокфеллеру мистером Роджерсом состоит из краткого, энергичного изложения собственных выводов мистера Роджерса и просьбы о суждении его соратника. Сильное качество Уильяма Рокфеллера — его способность быстро оценивать практическую ценность данной схемы. Его одобрение означает, что он профинансирует ее, и «слово» Уильяма Рокфеллера так же абсолютно в финансировании вещей, как и мистера Роджерса в оценке их осуществимости. Неважно, идет ли речь о начинании, требующем использования 50 000 долларов капитала или 50 000 000 или 500 000 000 долларов, «Да» или «Нет» мистера Рокфеллера — это все, что имеет значение. После того как он одобрил его, мистер Роджерс контролирует его исполнение.

Другое «наверх» — то, которое слышно каждый будний день года, кроме летних суббот. На 26 Бродвей, прямо перед одиннадцатью часами каждое утро, наблюдается суета в офисах всех ведущих глав департаментов, от Генри Х. Роджерса и ниже, ибо поход «наверх» на одиннадцатичасовое собрание — в уме каждого человека «Standard Oil» — одно всеважное событие каждого рабочего дня.

В большой комнате, на пятнадцатом этаже, на 26 Бродвей, собираются каждый день, между одиннадцатью и двенадцатью часами, все активные люди, чьи усилия делают «Standard Oil» тем, чем «Standard Oil» является; сюда также приходят встретиться и пообщаться с активными главами ушедшие на покой капитаны, когда «они в городе». Вокруг большого стола они сидят. Представляются отчеты, обмениваются мнениями, обсуждается политика, республики и империи создаются и разрушаются. Если Регистраторы в ином мире вели полные протоколы того, что происходило «наверх» на 26 Бродвей, у них должны быть чрезвычайно большие огнеупорные сейфы. Именно на собрании «наверх» «режутся дыни», и если бы одного из ушедших на покой капитанов спросили, почему он так спешит быть на месте каждый день, когда в городе, и если бы он был в разговорчивом настроении — чего бы он не был, — он бы ответил: «Они могут резать новую дыню, а нет ничего лучше, чем быть на месте, когда вытекает сок».

Если была разрезана новая дыня — Amalgamated Copper, например, — именно на одном из этих собраний различные люди «Standard Oil» информируются впервые о том, что схема, о которой они могли много читать или слышать снаружи, достаточно продвинулась, чтобы они могли участвовать в ней. Каждому говорят, какой величины кусок он может получить, если он вообще заинтересован. Очень исключительная вещь, чтобы кто-то просил больше, чем ему было выделено, и неслыханная вещь, чтобы кто-то отказался взять свой кусок, хотя в этой связи абсолютно нет никакого принуждения.

И здесь, возможно, не будет лишним случай, который иллюстрирует, что может произойти за несколько минут «наверх».

До запуска Amalgamated, в процессе объединения различных активов, из которых она состояла, я вел переговоры о приобретении рудника Parrott, контрольный пакет акций которого принадлежал нескольким старым и состоятельным производителям латуни из Коннектикута. Они никогда не видели ни Рокфеллеров, ни Генри Х. Роджерса, но нам потребовалось несколько месяцев, чтобы подготовить сделку, прежде чем она была окончательно оформлена, и они познакомились с великой институцией «Standard Oil». Настолько, что глава владельцев — которому было поручено передать ценные бумаги моим принципалам — с большим нетерпением ожидал того момента, когда ему неизбежно придется встретиться с таинственными и важными персонами, направлявшими судьбы 26 Broadway. Наконец, этот день настал, и ровно в четверть двенадцатого я провел его в один из многочисленных личных кабинетов, входящих в комплекс помещений мистера Роджерса. Под мышкой у него был сверток бумаг, представлявших собой акции, которые он должен был обменять на покупную цену в размере 4 086 000 долларов, и я думаю, он был полностью уверен, что на их проверку, на оформление расписки в получении столь крупной суммы и на общие переговоры, которые, по его мнению, конечно же, должны были стать необходимой частью передачи, уйдет большая часть дня. Мне потребовалось около шести или семи минут, чтобы устроить его, и было уже без пяти одиннадцать, когда мистер Роджерс вошел в комнату. Я был в самом разгаре представления, когда мистер Роджерс вынул часы, и это, должно быть, показалось посетителю выражением изумленного смятения.

«Прошу меня извинить, — воскликнул он посреди рукопожатия, — но, боже мой, я опаздываю наверх», — и он выскочил из комнаты.

Через пятьдесят секунд его место занял секретарь мистера Роджерса, который менее чем за пять минут обменял чек на 4 086 000 долларов, выписанный на ее имя и индоссированный бланковым индоссаментом, на пакет акций, и еще через минуту я уже провожал джентльмена к лифту.

Оказавшись на тротуаре, он перевел дух и смог сказать: «Фу! Я думал, что моя сделка крупная, но у этого вашего друга Роджерса наверняка был наверху кто-то другой, кто собирался сдать бумаг на 40 000 000 долларов, потому что он выглядел ужасно взволнованным!»

Успех «Standard Oil» во многом объясняется двумя вещами: лояльностью ее членов друг к другу и к «Standard Oil», а также наказанием ее врагов. Каждый член перед посвящением знает, что ее религия — это вознаграждение для друзей и истребление для врагов. Оказавшись внутри магического круга, человек понимает, что получает все, что кто-либо другой на земле может позволить себе заплатить ему за подобные услуги, и даже больше в придачу. Более того, хотя вознаграждение человека «Standard Oil» всегда щедро и удовлетворительно, ему постоянно напоминают тысячей и одним способом, что наказание за нелояльность неизбежно и ужасно, и что ни в одном уголке земли он не сможет избежать его, и никакая сила на земле не сможет защитить его от него.

«Standard Oil» никогда не афиширует ни свои награды, ни свои наказания. Она не заботится ни о похвале публики, ни о ее осуждении, а стремится избегать и того, и другого, держа свои «дела» при себе. В качестве примера: в связи с определенными газовыми расчетами, которые я проводил со «Standard Oil», она добровольно выплатила одному из своих агентов за несколько дней работы 250 000 долларов. Он рассчитывал максимум на 25 000 долларов. Когда я опубликовал этот факт, как имел на то право, «Standard Oil» пришла в ярость — была так расстроена, как если бы ее уличили в обмане этого человека на две трети причитающейся ему суммы, вместо того чтобы заплатить ему в десять раз больше того, что ему полагалось.

ГЛАВА III

ЛЮДИ У ВЛАСТИ ЗА «СИСТЕМОЙ»

В той великой Вещи, известной миру как «Standard Oil», — наиболее совершенном воплощении «Системы», которую я постараюсь представить своим читателям в последующих главах, — есть три главы: Генри Х. Роджерс, Уильям Рокфеллер и Джон Д. Рокфеллер. Все остальные члены являются исключительно лейтенантами или подчиненными работниками, если, возможно, не исключить Джеймса Стилмана, который в силу своей особой связи со «Standard Oil» и своего индивидуально независимого положения, возможно, должен быть отнесен к категории глав.

Кто-то сказал: «Если хочешь знать, кто глава семьи, загляни в дом». Мир — большой, произвольный, действующий наугад, слишком спешащий исправлять свои ошибки мир — решил, что хозяин «Standard Oil» — Джон Д. Рокфеллер, и для всех, кроме тех, у кого есть пропуск в дом «Standard Oil», это действительно Джон Д. Рокфеллер. Для тех же, кто имеет доступ, глава «Standard Oil» — той «Standard Oil», которую мир знает так же, как знает святого Павла, Шекспира или Джека — победителя великанов, или любую из вещей, которые он знает хорошо, но совсем не понимает, — это Генри Х. Роджерс. У Джона Д. Рокфеллера может быть больше денег, больше реальных долларов, чем у Генри Х. Роджерса или всех остальных членов семьи «Standard Oil», и в ранние дни «Standard Oil» партнеры могли смотреть на него как на главную фигуру, позволяя ему забирать самые большие куски прибыли, и он мог так распоряжаться ими и разумно инвестировать, что к началу двадцатого века стал богатейшим человеком на земле, но ничто из этого не меняет того факта, что большой мозг, большое тело, глава «Standard Oil» — это Генри Х. Роджерс.

Встаньте у входа в 26 Broadway и наблюдайте за различными членами семьи «Standard Oil», когда они входят в здание: вы воскликнете один раз и только один раз: «Вон идет Хозяин!» И человек, вызывающий этот крик, будет Генри Х. Роджерс.

Большой, добродушный детектив, который весь день стоит, опираясь одной ногой на тротуар, а другой на первую каменную ступень дома «Standard Oil», поклянется, что не выказывает никаких иных знаков внимания Генри Х. Роджерсу, чем Рокфеллеру, Пейну, Флаглеру, Пратту или О'Дею; однако понаблюдайте за ним, когда мистер Роджерс поднимается по ступеням — бессознательное почтение отмечает его приветствие — дань солдата командующему генералу.

Пройдите через дверь с надписью «Генри Х. Роджерс, президент National Transit Co.» на одиннадцатом этаже и перейдите из приемной в прекрасные, просторные апартаменты из красного дерева, с их украшениями из бронзовых быков и медведей и моделями яхт, со стенами, увешанными аккуратно оформленными автографами писем Линкольна, Гранта, «Тома» Рида, Марка Твена и других настоящих, великих людей, и вас как молнией поразит, что здесь, несомненно, находится святая святых могущественнейшей деловой институции современности. Если у вас останется хоть капля сомнения, прочтите, что люди в рамках говорили Генри Х. Роджерсу, и вы получите неопровержимое доказательство того, что эти знатоки человеческой натуры знали этого человека не только как хозяина «Standard Oil», но и как стойкого и решительного друга, чью добродушную человечность они признавали и ценили.

Слышали ли мои читатели когда-нибудь о National Transit Company? Очень немногие — однако президентство в ней является скромным титулом Генри Х. Роджерса. Когда мир раздает почести королям «Standard Oil» и разглагольствует об их чудесных богатствах, как часто упоминается Генри Х. Роджерс? Нечасто, ибо он никогда не бывает там, где публика может мельком увидеть его — он слишком занят, дергая за ниточки и нажимая на кнопки в тени прямо за троном. Если бы не то божество, которое распоряжается целями людей, заставившее этого человека, когда он приближался к концу своей замечательной карьеры, выйти на свет в связи с Amalgamated, его, возможно, никогда бы не узнали как настоящего хозяина «Standard Oil». Но если он отсутствует, когда публика ликует, он достаточно заметен, когда сгущаются тучи или когда на мачте 26 Broadway поднимается сигнал опасности. Тот, кто читает историю «Standard Oil», заметит, что с момента ее первой сделки и по сей день, всякий раз, когда в «Standard Oil» летели кирпичи, капуста или тухлые яйца, возвышающаяся фигура и вызывающий взгляд Генри Х. Роджерса всегда были видны на переднем плане, где снаряды летели гуще всего.

В течение последних двадцати лет, всякий раз, когда великие политические партии выстраивались для своей регулярной раз в четыре года схватки, там можно было найти Генри Х. Роджерса, спокойного, как игрок на ипподроме, «оценивающего» участников, их веса и гандикапы. Каждый изгиб и поворот в родословных и послужных списках республиканцев и демократов так же знаком ему, как «шпаргалки» игроку, ибо разве он не находится на принимающем конце величайшего информационного бюро в мире?

Агент Standard Oil есть в каждой деревушке страны, и кому, как не этим обученным и умным наблюдателям, интерпретировать меняющиеся тенденции настроений в своих общинах? Систематизированные и проанализированные, эти отчеты позволяют Роджерсу, проницательному политику, диагностировать дрейф страны задолго до самых хитрых руководителей кампаний. Он никогда не сомневается в том, кто выиграет выборы. Еще до начала состязания он выбрал своего победителя и находится рядом с ним с щедрыми предложениями на военные расходы.

Когда рабочие начинали выть свои анафемы в адрес Standard Oil, а Рокфеллеры и другие твердые духом генералы и капитаны этой банды веселых денежных мешков начинали обсуждать примирение и отступление, именно Генри Х. Роджерс всегда выпаливал своим соратникам свою ныне знаменитую панацею от любой оппозиции Standard Oil: «Мы увидим Standard Oil в аду, прежде чем позволим какой-либо группе людей на земле диктовать, как нам вести наш бизнес!» И тот факт, что «Standard Oil» до сих пор ведет свои дела на Елисейских полях успеха, где нет ни серы, ни серных испарений, является дополнительным доказательством того, чья воля определяет ее судьбы.

Впечатление о деспотичном характере этого человека и о его манере решать бесконечные детали многочисленных дел, с которыми он должен иметь дело ежедневно, можно получить, мельком взглянув на Генри Х. Роджерса на одном из собраний длинного списка гигантских корпораций, которые числят его среди своих директоров. Окруженный элитой всего финансового мира, самым цветом деловых умов Америки, вы обязательно услышите его резкое, отрывистое, щелкающее, как сталь: «Джентльмены, готовы ли мы к голосованию, ибо, к сожалению, у меня еще одна важная и неотложная встреча в ——?» Вы смотрите на часы. Время, которое он называет, наступает через двенадцать, максимум пятнадцать минут. Нет шансов для дальнейшего обсуждения. Готовые резолюции оперативно ставятся на голосование, и хозяин уходит на свою другую встречу, которая будет решена в такой же безапелляционной манере.

На собрании директоров «финансируемой» Steel, во время краткого правления ее покойного «вакуумизированного» президента Чарли Шваба, произошел эпизод, который продемонстрировал опасность вмешательства в железные планы мистера Роджерса. Тот факт, что стальной трон был на много размеров велик для Шваба, к этому времени стал общеизвестным, но Карнеги и Морган на поверхности, а «Standard Oil» в глубине были так заняты подготовкой своих алиби против краха, который даже тогда уже был просрочен, что у них не было ни времени, ни желания приспосабливаться к этому месту.

Заранее мистер Роджерс сделал свой неизменный призыв к быстрым действиям по вопросу, стоящему перед советом, когда Шваб, с тактом, порожденным шатанием неподходящей короны Уолл-стрит, натирающей щедрую пару ушей, выпалил: «Мистер Роджерс проголосует по этому вопросу после того, как мы его обсудим».

Голосом, который, как говорят слышавшие его, звучал как шипение гремучей змеи в холодильнике, Роджерс ответил: «На всех собраниях, где я сижу как директор, голосуют сначала, а говорят после того, как я уйду».

Говорят, и, исходя из моего знания этих и последующих событий, я верю, что это правда, что этот случай стал искрой, вызвавшей ужасный взрыв в United States Steel, ибо вскоре после этого некая неизвестная и таинственная сила начала ту грозную атаку на акции Steel, которая оставила Уолл-стрит полной оторванных ушей, глаз, носов, грудных клеток и скальпов орд финансовых магнатов и их факелоносцев. Был ли мистер Роджерс инициатором этого движения, конечно, никто не может утверждать наверняка, но я могу поручиться за тот факт, что примерно в это время он проявлял, разговаривая о делах «Steel» с близкими друзьями, самую презрительную горечь по отношению к «Королю Чарли» и некоторым его соратникам.

В свои шестьдесят пять лет Генри Х. Роджерс, вероятно, один из самых выдающихся людей своего времени; высокий и прямой, такой же пропорциональный и гибкий, как один из прекрасных американских вязов, которые выстраиваются вдоль улиц его родного города. Он родился в Фэрхейвене, рыбацкой деревушке прямо за мостом от великого китобойного порта Нью-Бедфорд. Он происходит из крепкого новоанглийского рода; его отец был капитаном дальнего плавания, и его судьба, как и судьба большинства сыновей старых портовых городов Новой Англии, была связана с теми суровыми, развивающими ум и тело путями, которые, начинаясь в деревенской школе из красного кирпича, белой церкви и желтовато-сером деревенском магазине, заканчиваются в неожиданных местах, часто, как в данном случае, на золотом троне делового королевства.

Роль мистера Роджерса в самые ранние дни Standard Oil была ролью клерка и бухгалтера. Он не делает секрета из того, что, когда он поднялся до высоты заработка в 8 долларов в неделю, он чувствовал себя таким же гордым и уверенным, как и в более поздней жизни, когда за такое же количество дней труда было не редкостью обнаружить, что ему начислена сумма в сто тысяч раз больше.

Все способные люди имеют некоторые из неизгладимых божественных отпечатков величия. Каждая черта этого человека говорит о силе и отличии. Когда он идет, активный взмах его фигуры выражает силу — реализованную, уверенную силу. Когда он в покое или в действии, его квадратная челюсть говорит о боевой силе, бульдожьей, цепкой, никогда не отпускающей боевой силе, а его высокий, полный лоб — об интеллектуальной, мощно интеллектуальной силе; и они подкреплены скулами и носом, которые предполагают, что эта боевая сила имеет в себе что-то от суровой безжалостности североамериканского индейца. Глаза, однако, являются венчающей характеристикой физического облика человека.

Нужно видеть глаза мистера Роджерса в действии и в покое, чтобы наполовину оценить их чудеса. Я могу только сказать, что они красные, синие и черные, коричневые, серые и зеленые; и я не хочу, чтобы мои читатели думали, что я вставляю цвета, которых там нет, ибо должно быть много других, кроме тех, что я упомянул. Я видел их, когда они были такими спокойными синими, что я думал, что они никогда не смогут быть ничем иным, кроме как частью тех небес, которые приходят с августовскими и сентябрьскими полуднями, когда гул пчел и стрекот саранчи смешиваются с запахом свежескошенного сена, помогая произнести слово «Покой».

Я видел их такими зелеными, что в их глубине я был почти уверен, что рыбы лениво отдыхают в тени тех морских растений, которые растут только на дне океана; и я видел их такими черными, как та грозовая туча, которая заставляет нас задаться вопросом: «Он сердится?» А потом я снова наблюдал за ними, когда они были того огненно-красного и того сверкающего желтого цвета, который видишь только тогда, когда ночью открываются дверцы огромной, ревущей печи.

В этих глазах, когда они в покое, есть такая добрая воля, что не найдется человека, который не счел бы за честь передать Генри Х. Роджерсу свой бумажник, не получив расписки. Это глаза человека, которого вы назвали бы в своем завещании заботиться о благополучии вашей жены и детей. Когда их оживление дружелюбно, хочется скорее наблюдать за их веселым блеском, когда они вторят неподражаемым историям и недублируемым анекдотам своего владельца, пытаясь интерпретировать быструю и непрерывную телеграфию их взглядов, чем сидеть в театре или читать интересную книгу; но именно когда они активны в войне, тот, кому выпала честь наблюдать за ними, получает свое настоящее удовольствие, при условии, что он может увернуться от дождя пылающих искр и иссушающего града гнева, который изливается на обидчика. Наблюдать за ними в это время требует настоящих нервов, ибо только ловкий, смелый, закованный в броню человек может выдержать эту встречу.

Я видел много форм человеческого гнева, много людей, превращенных в ужасные существа яростью, но я никогда не видел никого, кто был бы чем-то иным, кроме как имитацией прыгающего Джека по сравнению с джунглевым тигром, по сравнению с Генри Х. Роджерсом, когда он «дает волю» — когда наступает момент, что он понимает, что кто-то препятствует осуществлению его воли.

Прежде всего, Генри Х. Роджерс — великий актер. Если бы его судьба была связана со сценой, он мог бы легко затмить славу Бута или Сальвини. Он знает человеческое животное от подошв его ног до пробора в волосах и от лопатки до грудной кости, и, как все великие актеры, не гнушается опускаться до каждой роли, которую играет. Он также, вероятно, настолько теряет себя в роли, что придает ей свою собственную силу и идентичность, и тогда происходят вещи, совершенно не соответствующие тексту. Оригинальный Бут выходил на сцену хладнокровным, расчетливым, отточенным актером, но, будучи глубоко в своей роли, был настолько поглощен ею, что часто с трудом удавалось вернуть его к самому себе, когда опускался занавес. Однажды, играя Ричарда III в старом Бостонском музее, Ричмонд, от которого он должен был быть убит, сделал в предписанный момент выпад, который должен был уложить его, но вместо этого Бут в высоком неистовстве парировал его и с дьявольской натурой оригинального Ричарда шаг за шагом выгнал Ричмонда со сцены и через кулисы, и только когда полиция схватила великого трагика в двух кварталах оттуда, напуганный герцог, который бросил свой меч и бежал, спасая свою жизнь, был уверен, что когда-нибудь снова будет играть.

Когда он находится в разгаре своих важных пьес, сомнительно, осознает ли Генри Х. Роджерс, пока не появятся стражи порядка, где начинается игра и где должна заканчиваться реальность. Его близкие соратники могут вспомнить много раз, когда его решимость добиться успеха в своей роли заставляла других актеров, играющих с ним, отбрасывать свои бутафорские мечи и бежать, спасая свои жизни.

Вся история «Standard Oil» усеяна судебными сценами, гражданскими и уголовными, и во всех важных из них Генри Х. Роджерс, актер, будет замечен совершающим удивительные «трюки». Историки Standard Oil любят останавливаться на необычайных свидетельских способностях Джона Д. Рокфеллера и других членов банды, но акробатические трюки в виде кувырков в сторону правды, которые они демонстрировали перед мигающими рампами храмов правосудия, — это шоу Панча и Джуди по сравнению с цирком Барнума с тремя аренами по сравнению с выступлениями Генри Х. Роджерса.

Его «Я скажу правду, всю правду и ничего, кроме правды, да поможет мне Бог» звучит абсолютно искренне и честно, но, поскольку оно звучит в тоне третьего самого торжественного колокола в перезвоне, вот как оно записывается в безошибочных стенографических заметках ангела-записчика и отправляется по специальной беспроводной связи машинистке Его Величества Серного Треста: «То, что я скажу, будет правдой и всей правдой, и не будет никакой правды, кроме той, что я скажу, и да поможет Бог мужчине или женщине, которые говорят правду, отличную от моей правды». Ангел-записчик никогда не упускал возможности поймать судебные клятвы Генри Х. Роджерса таким образом и никогда не упускал возможности отправить их машинистке в Серный город с такой припиской: «Держи провод открытым, ибо сейчас будут дела!»

На недавнем, но уже знаменитом сенсационном бостонском «Газовом процессе» Генри Х. Роджерс в роли ответчика был главным свидетелем. Я был в суде по пять с половиной часов на каждом заседании, день за днем, пока он давал показания. Я наблюдал, как самые яркие юристы страны расставляли для него ловушки при прямом и перекрестном допросе, чтобы обнаружить хоть один признак вымысла, заменяющего правду, или действующего с ней заодно, или где правда расходилась с вымыслом; и я был вынужден, когда он сошел со свидетельской трибуны, признать, что не нашел того, за чем наблюдал. Это при том, что я был вооружен фактическим знанием и черно-белыми доказательствами фактов. За недели до начала процесса адвокат Шерман Л. Уиппл, один из великих мастеров перекрестного допроса того времени, хвастался, что прорвет доселе непробиваемые бастионы магната «Standard Oil», и когда Г. Х. Роджерс впервые вошел в зал суда и позволил своему орлиному взору обвести юристов, мирян и судью, пока он наконец не остановился на Уиппле, этот взгляд был таким же абсолютным вызовом и дерзостью, какие когда-либо обменивались рыцари древности.

Я следовал за мистером Роджерсом на свидетельской трибуне и был вынужден дать показания, прямо противоположные тем, что дал он, и в один момент, когда я взглянул на ряд юристов, которые были на службе у «Standard Oil», я почувствовал, как холодный пот выступил у меня на каждой поре при мысли о том, что произойдет, если я хоть в малейшей детали запутаюсь в своих фактах. Тогда я полностью осознал великолепие актерской игры мистера Роджерса, ибо ни разу за все часы, что я сидел и наблюдал за ним, я не обнаружил ни единого признака холодного, горячего или теплого пота, выступающего из его пор.

И все же, вдали от опьяняющих чар делания долларов, этот замечательный человек — одно из самых обаятельных и милых существ, которых я когда-либо встречал, человек, которым любой мужчина или женщина гордились бы как братом; человек, за которого любая мать или отец вознесли бы благодарность как за сына; человек, которого любая женщина была бы счастлива знать как своего мужа, и человек, которого любой мальчик или девочка радовались бы назвать отцом. Однако, как только он попадает под пагубное влияние «Машины», он становится безжалостным, алчным существом, безжалостным, как акула, не знающим ни закона Божьего, ни человеческого в исполнении своей цели. Между ним и вожделенными долларами не может стоять никаких добрых, гуманных влияний — все они отбрасываются в сторону, их требования игнорируются, служа этому странному, каннибальскому денежному голоду, который, по правде говоря, растет от того, чем питается.

Описывая одну главу «Standard Oil», я неизбежно использовал много слов, потому что природа отлила его в самую необычную и хамелеоноподобную форму. Двое других требуют меньше моего места, ибо ни один из них не является необычным или замечательным.

Джон Д. Рокфеллер, однако, как бы велики ни были его способности или мирской успех, может быть полностью описан как человек, созданный по образу идеального денежного магната, и идеальный денежный магнат, созданный по образу человека. В сноске следует обратить внимание на тот факт, что идеальный денежный магнат — это машина, детали которой начерчены на асбестовых чертежах, которыми оклеены стены Ада.

С Уильямом Рокфеллером все иначе. Когда я читаю в своей Библии, что Бог создал человека по Своему образу и подобию, я ловлю себя на том, что представляю определенный тип личности — солидного, основательного, крепкого джентльмена с широкими плечами и сильным телосложением англичанина, и осторожным, добрым выражением лица. И это самое подходящее описание, которое я могу дать Уильяму Рокфеллеру. Человек немногих, очень немногих слов и самого превосходного суждения — скорее братский, чем дружелюбный, чистый умом и телом; и если я не дал вам впечатления о хорошем, здоровом человеке, созданном по образу своего Бога, я нанес Уильяму Рокфеллеру больший вред, чем честный человек может позволить себе нанести другому.

ГЛАВА IV

МОЯ СОБСТВЕННАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

Что касается моей личной ответственности за преступление Amalgamated, прямо здесь, прежде чем двигаться дальше, я кратко объясню сделку, изложу свою долю в ней и укажу, как полностью я был одурачен «Системой».

Великий рудник Anaconda и аффилированные объекты до создания Amalgamated принадлежали Дж. Б. Хаггину, Ллойду Тевису и Маркусу Дэйли. Контроль над объектами и их операциями был абсолютно возложен на Маркуса Дэйли, и только он один знал, где заканчиваются бедные жилы и начинаются богатые. В течение многих лет он держал под строгой охраной самые богатые из них, никогда не позволяя своему правому глазу знать, что видит левый, когда он их осматривал. Ибо глубоко в душе Маркус Дэйли лелеял мечту — мечту об огромных богатствах, и она должна была быть реализована достаточно простым способом. Он соберет миллионы, чтобы выкупить своих партнеров на основе оценки «руды на виду», а затем, став единоличным владельцем, пожинать несметные прибыли от переработки обильных жил, которые он так тщательно оставлял нетронутыми. Огромные природные богатства Anaconda делали это достаточно легким, ибо даже бедные жилы «на виду» содержали огромный запас меди, золота и серебра.

Как раз в то время, когда мир ожидал первую секцию «Coppers», которая, как я объявлял, должна была состоять из богатых объектов Boston & Montana и Butte & Boston, «случилось» так, что мистер Роджерс «встретил» Маркуса Дэйли. Результат соединения двух личностей — чистосердечного, доверчивого шахтера и очаровательного и убедительного хозяина Standard Oil — был решающим; шахтер доверил свои мечты и стремления магнату, который сразу же великолепно взялся за их реализацию. Сделка была заключена почти мгновенно. Мистер Роджерс купит объекты Дэйли, Хаггина и Тевиса по ценам «на виду», а Дэйли будет его партнером, но партнерство должно оставаться секретным до тех пор, пока покупка не будет завершена.

Собственность компании Anaconda в то время состояла из 1 200 000 акций, и покупка нескольких акций сверх большинства по оценке бедных жил «на виду» в 24 000 000 долларов обеспечила бы переход управления и контроля. Потребовалось совсем немного времени, чтобы собрать другие объекты, которые в конечном итоге были включены в первую секцию Amalgamated. Они состояли из горнодобывающих компаний Colorado, Washoe и Parrott, а также лесных, угольных и других земель, а также торговых и подобных объектов, расположенных в штате Монтана, за которые мистер Роджерс заплатил в круглых цифрах 15 000 000 долларов, всего 39 000 000 долларов за то, что через несколько дней после покупки было капитализировано в 75 000 000 долларов в компании Amalgamated.

Никто, кроме Генри Х. Роджерса, Уильяма Рокфеллера, меня и одного юриста, не знал фактических цифр стоимости, хотя многие члены различных групп, включая Маркуса Дэйли, молчаливого партнера, были уверены, что они в курсе секрета.

Как только объекты были обеспечены, они были капитализированы на 75 000 000 долларов как Amalgamated Copper Company и немедленно предложены для продажи публике. Таким образом, видно, что прибыль только на этой секции составила 36 000 000 долларов, вероятно, самая большая фактическая прибыль, когда-либо полученная одной группой людей в одной корпоративной сделке, однако «Standard Oil» так тонко различает, проявляя свою щедрость, что в данном случае те, кто получил прибыль в 36 000 000 долларов, отказались вычесть из нее 77 000 долларов расходов, связанных с формированием компании, тем самым вынудив ее начать с долга в 77 000 долларов. Это было то, чего Маркус Дэйли никогда не прощал, и до дня своей смерти он неоднократно называл этот поступок олицетворением корпоративной подлости.

В организации корпорации Amalgamated определенные лица и институты по разным соображениям имели право на некоторую долю в прибыли от сделки. Во-первых, был Маркус Дэйли, который знал, во сколько обошлась большая часть собственности, и был молчаливым партнером в выигрышах, как он их знал. Компания Amalgamated была организована в National City Bank и выпущена на рынок через него, поэтому Джеймс Стилман, ее президент и глава, который также является одним из внутреннего круга глав «Standard Oil», должен был участвовать. Что-то причиталось также J. Pierpont Morgan & Co. и Фредерику Олкотту, президенту Central Trust Company of New York, которые были в совете директоров. В совете директоров также был губернатор Флауэр из банковского и брокерского дома Flower & Co., который выступал в качестве фискальных агентов корпорации при ее формировании. И я не должен забывать братьев Льюисон, которые были вынуждены сдать весь свой медный бизнес за долю его стоимости — или просто за совокупность его стоимости и сырья — чтобы быть включенными в United Metals Selling Company, часть схемы Amalgamated, но не включенную в корпорацию. Каждый из этих людей имел подробные заверения, что он находится на самом нижнем уровне.

Вот что произошло на самом деле. Прежде чем мистер Роджерс и Уильям Рокфеллер допустили кого-либо вообще, они построили превосходно спроектированную водо-, воздухо- и светонепроницаемую структуру (особенно светонепроницаемую), состоящую из пяти этажей, каждый из которых был точной копией того, стоимостью 39 000 000 долларов, на котором стояли они, и только они. Маркус Дэйли был единственным, кого впустили на первый этаж, поднятый всего на несколько миллионов долларов выше их собственного. Джеймс Стилман и Леонард Льюисон из братьев Льюисон были допущены на следующий, 50-миллионный этаж. Другими словами, мистеру Стилману и мистеру Льюисону был дан неназванный процент, процент, который позже должен был быть устроен мистером Роджерсом, от всей прибыли сверх фактической стоимости, и такая фактическая стоимость была названа 50 000 000 долларов и была получена путем добавления 11 000 000 долларов секретной прибыли к фактической стоимости в 39 000 000 долларов. Затем J. P. Morgan & Co., Фредерик Олкотт, губернатор Флауэр и один или два из самых дорогих друзей и ближайших соратников были допущены на 60-миллионный этаж — им был дан неназванный процент, процент, который должен был быть устроен мистером Роджерсом, от всей прибыли сверх фактической стоимости, и такая фактическая стоимость была названа 60 000 000 долларов и была получена путем добавления 21 000 000 долларов секретной прибыли к фактической стоимости в 39 000 000 долларов. Затем избранным из восьми различных групп «Standard Oil» было разрешено переместиться на пятый, или андеррайтерский этаж, который, как утверждалось, стоил 70 000 000 долларов; а затем, как сплоченная фаланга, все обитатели разных этажей двинулись на дорогую публику под аккомпанемент 75 000 000 долларов, в первых рядах которых были те из восьми групп армии Standard Oil, кто еще не был допущен ни на один из секретных этажей.

Прямо здесь родилось преступление Amalgamated, не столько юридическое преступление, сколько великое моральное преступление. В этике Уолл-стрит гнусность сделки заключается не в том, что публика была вынуждена заплатить 36 000 000 долларов прибыли нескольким людям, которые инвестировали всего 39 000 000 долларов — и, как я покажу, когда подойду к этой части своей истории, 39 000 000 долларов даже не принадлежали им, — а в том, что мистер Роджерс и мистер Рокфеллер дали своим соратникам то, что на жаргоне «Улицы» называется «двойным крестом».

Повседневные люди, миллионы тех, кто не знает Уолл-стрит, царство королевского американского доллара; Уолл-стрит, чьи тротуары инкрустированы золотыми монетами и вымощены от бордюра до бордюра слитками чистого золота; Уолл-стрит, усеянная огромными денежными мельницами, где сердца и души перемалываются в золотую пыль, чьи сточные канавы полны до краев задушенными, изувеченными, ограбленными обломками человеческих надежд, которые должны быть вылиты в бесконечном потоке в переполненные воды реки у ее подножия, для сдачи в богадельни, сумасшедшие дома, государственные тюрьмы и могилы самоубийц, ежедневно омываемые приливами и отливами этого мрачного потока — повседневные люди, я уверен, не поймут черноту этой сделки на данном этапе моей истории, но прежде чем она закончится, я изложу эту и многие другие, столь же адского характера, перед ними с такой простотой А Б В, что все смогут прочитать предзнаменование так же ясно, как пророк Даниил прочитал надпись на стене в банкетном зале Валтасара.

Когда я согласился позволить собственности, которая стоила всего 39 000 000 долларов, быть проданной публике за 75 000 000 долларов, это было под давлением, которому мне было практически невозможно противостоять. Я не думаю, что использую слишком сильное слово, когда говорю «давление». В течение трех лет я рекламировал миру великие достоинства «Coppers», и более года я объявлял, что когда публике будет предоставлена возможность участвовать в консолидированных «Coppers», это будет на основе, наиболее тщательно проработанной: что объекты, включенные в первую секцию, наверняка будут стоить больше, чем цена, по которой они будут предложены публике, и что вся мощь, капитал и способности «Standard Oil» стоят за обещаниями, которые я давал. Я делал эту рекламу открыто и самым откровенным образом, и во всех своих объявлениях, будь то печатные, устные или иные, использовал имена Генри Х. Роджерса, Уильяма Рокфеллера, Джеймса Стилмана, National City Bank of New York и «Standard Oil» так же свободно, как и свое собственное, и многими способами заставлял публику верить, что очень богатые компании Boston & Montana и Butte & Boston должны быть включены в эту секцию «Coppers».

В то время мой союз со «Standard Oil» был тесным. Деловая связь переросла в сильные личные отношения между мистером Роджерсом и мной. Мы были заняты, вместе с Уильямом Рокфеллером, великой финансовой сделкой, которая основывалась на определенных выводах, которые я разработал в отношении медной промышленности. Эти люди были для меня воплощением успеха, успеха, завоеванного в жесточайшем коммерческом конфликте века. Их положение у руля величайшей финансовой институции в мире придавало вес и важность их суждениям и мнениям. И ничего не произошло между нами, что предполагало бы, что они осмелятся совершить преступления, которые они совершили. Помимо всего этого, фактически являясь неотъемлемой частью этого, мои личные ресурсы были полностью вовлечены в сделку, по большей части заложены у мистера Роджерса и Уильяма Рокфеллера в акциях корпораций Butte & Boston и Boston & Montana.

Такова была, значит, природа нашей связи, когда мистер Роджерс, внезапно и без предварительного намека на свои схемы, уведомил меня о своей покупке объектов Дэйли-Хаггина-Тевиса и практически приказал мне положить их на поднос, который я готовил, и отнести их жаждущей публике, которая к этому времени уже вовсю выла по поводу хороших вещей, которые мы им обещали.

В поддержку этого необычайного изменения плана мистер Роджерс настаивал на секретном богатстве Anaconda и огромной ценности других объектов, которые я сам помог купить, но я горько возражал против нового предложения, пока передо мной не осталось ничего, кроме этих альтернатив — принять изменение, на котором настаивал мистер Роджерс, или порвать со «Standard Oil». Последнее означало бы, что я должен объявить публике, что она находится под угрозой быть обманутой, и было отнюдь не уверенно, что мое предупреждение будет иметь вес против опровержений и заверений «Standard Oil». Как бы много влияния я ни получил за свои долгие годы сделок с публикой, независимо от «Standard Oil», я понимал, что влияние и престиж «Standard Oil» были намного больше, ибо следует помнить, что в то время публика не имела доказательств, полученных позже, о хладнокровном обмане «Системы». Если бы я выбрал этот путь, это означало бы не только мое собственное финансовое разорение, ибо мистер Роджерс и Уильям Рокфеллер могли потребовать возврата моих кредитов и полностью уничтожить меня, но также разорение моих друзей и союзников, которые под моим руководством инвестировали свои собственные миллионы в соответствующие объекты. С другой стороны, у меня были самые искренние заверения от мистера Роджерса и Уильяма Рокфеллера, что новые объекты стоят намного больше, чем 75 000 000 долларов, в которые предлагалось их капитализировать. Они упрекали меня за мое недоверие к ним и сделали многое, чтобы продемонстрировать мне точность своих оценок. Они не только дали мне подробные оценки Маркуса Дэйли стоимости и законных возможностей Anaconda, но и согласились, чтобы они были проверены сторонними экспертами, в которых я имел полное доверие, и чье личное обследование более чем подтвердило оценку Дэйли. У меня до сих пор не было причин сомневаться в правильности цифр, показанных мне тогда, хотя с тех пор, как я начал эту историю, «Standard Oil», в попытке заставить меня отказаться от моих усилий добиться справедливости для тысяч, которым я помог обмануть, впервые заявили, что Маркус Дэйли обманул их и действительно, говоря словами их главного юрисконсульта, продал им «золотой кирпич».

После этого обследования я почувствовал уверенность, что объекты, которые «Standard Oil» настаивала заменить теми, что первоначально предназначались для первой секции Amalgamated, были таковы, что публика, если с ней обращаться честно, никак не могла понести убытки при покупке. Но даже тогда я согласился продолжить флотацию только при определенном соглашении, которое, как мне казалось, полностью защищало от всех непредвиденных обстоятельств жонглирования или обмана. Это соглашение предусматривало, что вся прибыль от сделки должна быть взята теми, кому она причиталась, в акциях компании Amalgamated, и никакая ее часть — наличными; что публике должно быть продано при флотации только 5 000 000 долларов из 75 000 000 долларов, и что «Standard Oil» и все, кто связан со «Standard Oil» в прибыли, должны сохранить оставшиеся 70 000 000 долларов до тех пор, пока не будет абсолютно продемонстрировано публике, что собственность, стоящая за 75 000 000 долларов акций, стоит больше, чем сумма, в которую она была капитализирована. Более того, мне также было обещано, что 5 000 000 долларов наличными, которые должны быть взяты у публики, будут сохранены в целости, и в моем управлении рынком они всегда будут доступны для обратного выкупа у инвесторов того, что было им продано, по цене, которую они за это заплатили.

Это была основа, на которой я продолжил работу с Amalgamated. Я не хотел бы, чтобы мои читатели понимали меня так, будто я утверждаю, что для меня было бы возможно остановить флотацию, если бы я попытался это сделать. Но, с другой стороны, я не хотел бы, чтобы они думали, что я желаю быть освобожденным от катастрофических результатов великой ошибки, которую я совершил в это время, не сделав любой ценой того, что последующие события показали, было бы самым честным курсом, который я должен был преследовать. И я не хотел бы, чтобы они думали, что я желаю быть освобожденным от последствий многих других ошибок, к которым эта привела меня — ошибок в затягивании ситуации и откладывании действий, которые я должен был смело и бесстрашно форсировать, независимо от всех последствий для публики, моих друзей и меня самого.

Последующие разбирательства, то, как Amalgamated была фактически продана публике, вопиющее игнорирование условий моего соглашения с мистером Роджерсом и Уильямом Рокфеллером, когда будут полностью рассказаны на своем месте в моей истории, покажут, что «Система», методами которой публика грабится так же безжалостно, как если бы плоды ее трудов отбирались у нее разбойниками, допускает также, чтобы ее собственные приверженцы были обмануты и ограблены своими соратниками. Люди, участвовавшие в сделке, которую я только что описал, являются одними из самых проницательных финансистов в стране и, по-видимому, обладают непобедимой способностью защищать свои собственные интересы. Но со всем своим знанием трюков «Системы» они были в данном случае так же хитро одурачены, как самый последний новичок в игре на Уолл-стрит.

Мой собственный опыт работы с «Системой» в этой сделке отличался по степени, но не по принципу от опыта этих других, и следует помнить, что я был лучше оснащен для защиты своих интересов, чем любой из них. Я знал, что фактическая стоимость объектов, составляющих первую Amalgamated, составляла 39 000 000 долларов, и что при продаже публике за 75 000 000 долларов должна быть прибыль в 36 000 000 долларов. У меня было полное право думать, что я знаю все другие детали, связанные со сделкой, ибо как организатор и исполнитель сделки моя доля в прибыли должна была быть равна доле Генри Х. Роджерса и Уильяма Рокфеллера соответственно. Мы каждый должны были иметь двадцать пять процентов, остальные двадцать пять процентов уходили другим. Это не было джентльменским соглашением «оставь это мне, и я позабочусь, чтобы ты получил то, что тебе причитается», а жестким, холодным, взаимно удовлетворительным и заранее установленным соглашением. Но когда дело дошло до окончательного расчета, «Система» так отрегулировала вещи, что участники на различных этажах, за исключением, конечно, мистера Роджерса и Уильяма Рокфеллера, должны были каждый принять без вопросов долю, окончательно переданную ему. Не имея средств узнать, насколько велики были другие интересы или каковы были «чрезвычайные расходы», они не были в состоянии подвергнуть сомнению выплаты, сделанные им, которые представляли суммы ниже тех, что они имели бы, если бы бизнес велся так, как они думали, что он велся. Когда мой окончательный счет был представлен мне, я был поражен. Несмотря на «ум» «Системы», обман был настолько очевиден, настолько дерзок, что в тот момент, когда мистер Роджерс представил его мне, я взорвался и осудил сделку с такой яростью и убежденностью, что через несколько минут последовало второе заявление, пересматривающее счет, по которому мне дали ровно вдвое больше суммы, предложенной сначала, и цифры в обоих счетах исчислялись миллионами; однако сумма во втором счете, по которой я рассчитался, была только половиной доли, полученной моими равными партнерами, Генри Х. Роджерсом и Уильямом Рокфеллером, как я позже узнал. [1]

Это справедливое изложение моей собственной доли в первой сделке Amalgamated. У меня нет желания уклоняться от вопросов, предложенных и поднятых этими откровениями. Моя откровенность должна быть абсолютным доказательством этого. Как я обещал, я буду придерживаться точной линии факта, позволяя щепкам ответственности, юридической и моральной, падать туда, куда они могут, хотя многие из них прилипают к моей собственной одежде. Свое собственное бремя ошибки я готов и желаю нести, но я отказываюсь дольше брать и нести ответственности, которые принадлежат абсолютно другим. Должен быть предел мученичеству, и мой во всяком случае истек.

СНОСКИ:

[1] Я не знаю лучшего места в своей истории, чем прямо здесь, чтобы поставить публику на правильный путь по двум жизненно важным пунктам, касающимся Amalgamated, по которым они находятся и всегда были в большом замешательстве:
Джон Д. Рокфеллер не имел до того, как компания Amalgamated была организована и выпущена на рынок, ни при ее организации и флотации, прямо или косвенно, ни доллара интереса в ее акциях или ее делах, и у меня есть то, что я считаю отличными причинами полагать, что он не имел никакого интереса до момента написания этого текста.
Бедствия, которые постигли акционеров Amalgamated, не произошли, как это так усердно и изобретательно рекламировалось по всему миру, из-за неспособности братства «Standard Oil»-Amalgamated-City Bank предотвратить крах цены на медь, металл, с высокой цены в семнадцать центов до низкой в одиннадцать центов за фунт. «Захват» рынка металла, принуждение цены к аномально высокой цифре и поддержание ее там, несмотря на многие категорические заявления об обратном, абсолютно не имели никакой части в любых наших первоначальных планах, и успех или провал нашего проекта ни в коей мере не зависел от какой-либо цены на медь, металл, кроме справедливой и законной цены, вызванной законным спросом и предложением. На самом деле, как я продемонстрирую до того, как моя история закончится, принуждение цены к чрезвычайно высоким точкам и последующий крах были частью обмана, с помощью которого публика была ограблена.

ГЛАВА V

ВЛАСТЬ ДОЛЛАРОВ

Никогда еще в истории Соединенных Штатов власть долларов не была столь велика, как сейчас. Свобода и справедливость находятся под контролем долларов. Законы, которые должны защищать и обеспечивать соблюдение всех прав, создаются и исполняются долларами. Сегодня с помощью долларов можно «направлять» выдвижение кандидатов от обеих великих партий на высший пост в нашей республике — пост президента Соединенных Штатов. Эту операцию можно повторить при выборе кандидатов для исполнительного и законодательного руководства и контроля в каждом штате и муниципалитете Соединенных Штатов, а при наличии достаточного количества долларов — «направлять» действия законодателей и правоохранителей национального, штатного и муниципального правительств народа, а также «направлять» достаточную долю судебных решений, чтобы сделать абсолютной любую власть, созданную таким руководством. По большому счету, достижение этих целей — практически лишь вопрос долларов. Меня не следует понимать превратно, будто я намекаю на отсутствие абсолютно честных законодателей и правоохранителей или на то, что их доля по отношению к общему числу меньше, чем при основании нашей республики. Я верю, что в настоящее время процент честных людей среди американцев так же велик, как и всегда, но любому исследователю современности совершенно очевидно, что ни в один другой период истории Соединенных Штатов честность не была так полностью «направляема» нечестностью, как сейчас, в начале двадцатого века.

Я пойду дальше и скажу, что сегодня в руках группы людей существует неконтролируемая власть делать доллары из ничего. Та функция создания долларов, которую, как полагает народ, осуществляет только его правительство и только в соответствии с законом ради его блага, на самом деле тайно выполняется в огромных масштабах несколькими частными лицами для их собственной личной выгоды. Я прекрасно осознаю, что это поразительное утверждение, но не более поразительное, чем факты, которые его подтверждают. По всей стране мы привыкли к зрелищу людей, которые вчера были бедны, а сегодня демонстрируют больше долларов, чем короли и королевы былых времен. Выставляя напоказ эти деньги, эти люди гордо хвастаются: «Мы сделали все это вчера вечером, а завтра вечером собираемся приумножить это в пять или пятьдесят раз».

Тот факт, что в этой стране должен существовать какой-то тайный метод получения огромных состояний, постепенно доходил до сознания людей. Этот метод, рассуждали они, должен находиться вне законов страны, которые они сами же и создали, и они столкнулись с тем, что обладатели этих баснословных состояний создавали власть, не признаваемую их правительством, которая фактически ставила правительство в руки владельцев состояний. Они осознали, что каким-то образом магия этого обогащения была связана с учреждениями, называемыми корпорациями и трестами, или, казалось, была сосредоточена в них, и что во главе и в центре всего этого стояло великое дело под названием «Standard Oil». Где бы ни появлялась эта «Standard Oil», все знали, что там творятся странные чудеса. В сфере ее влияния грязь превращалась в золото, жидкости — в твердые тела, то, что было, переставало быть, а то, чего не было, появлялось. Всякий, кто становился частью этой таинственной «Standard Oil», в то же время становился «могущественным»; словно по мановению волшебной палочки, он превращался из нищего в миллионера. Но что такое «Standard Oil»? Люди знали, что вначале это было лишь объединение людей, частных лиц, которые накопили много денег, обеспечив монополию на продажу нефти, и что эти люди были «Рокфеллерами», и что Standard Oil и «Рокфеллеры» были хитрее и коварнее в ведении своей торговли нефтью, чем другие продавцы нефти или других товаров первой необходимости. И по мере того как шло время, о ловкости Standard Oil и «Рокфеллеров» слышали все больше, поскольку жертвы их хитрости и коварства «вопили» в общественных местах, а газеты и авторы книг выступали против их практики и поборов. Но одновременно происходило много других вещей, и для подавляющего большинства людей существование в стране гигантского нефтяного монстра, владельцы которого слыли богатейшими людьми в мире, было скорее интересным, чем зловещим фактом.

Лишь в начале двадцатого века монстр «Standard Oil» предстал перед людьми как гигант среди всех корпоративных структур, и его зловещая тень, казалось, затмила все остальные учреждения, государственные или частные. В бесчисленных формах он был перед глазами людей.

В благоговейном шепоте люди говорили о его таинственных делах и обсуждали его необычайные полномочия, как если бы «Standard Oil» была живой, дышащей сущностью, а не просто деловым учреждением, созданным людьми и существующим только в силу законов страны.

Примерно в то время, когда мир начал смутно осознавать колоссальные силы, исходящие от «Standard Oil», произошел финансовый крах, и люди увидели, как их сбережения, вложенные в то, что они считали законными и абсолютными правами собственности на материальные ценности своей страны, внезапно упали в цене и сократились до уровня, означающего для них потерю миллиардов долларов. Несмотря на нищету и страдания, вызванные этим ужасным крахом, «Standard Oil» оставалась такой же невозмутимой, как и прежде, и среди всей этой неразберихи упорно продолжала свой путь «делания» долларов. Действительно, казалось, что она прирастает в объемах, в то время как другие учреждения уменьшались или исчезали. Именно тогда люди впервые начали требовать, и до сих пор яростно требуют: «Что такое эта "Standard Oil"?», «В чем ее секрет?», «Откуда она взялась?» и «Может ли наша республика устоять, если она тоже устоит?»

Сегодня «Standard Oil», эта «Частная вещь», является величайшей силой в стране — более могущественной, чем народ в отдельности или в целом, и ее секрет заключается в знании финансового трюка, с помощью которого доллары «делаются» из ничего в неограниченных количествах, не подчиняясь никаким законам человека или природы. Доллары, которые «делает» «Standard Oil», имеют ту же ценность, что и доллары народа, выпускаемые правительством, которые, как мы знаем, могут чеканиться и пускаться в обращение только в соответствии с законом и на благо всего народа.

Для лучшего понимания тех читателей, которые не сведущи в технических терминах финансов и экономики, я в своем повествовании буду использовать определенные термины собственного сочинения, которые будут передавать значения, легко усваиваемые, как только будет понят смысл, в котором они используются. Говоря о «Standard Oil», например, я буду называть ее «Частной вещью». Этим термином я хочу обозначить активную, частную сущность корпорации, которая включает в себя, но существует независимо от своих узаконенных функций. Некоторые корпорации обладают реальной индивидуальностью в дополнение к той, которую предписывают им их название и корпоративные законы, — присущей им силой или индивидуальностью, которая существует выше и отдельно от их физических функций как продавцов нефти, угля или льда. Это может быть воплощением силы, развитой в процессе осуществления их узаконенных занятий, но «Частная вещь» не ограничена никакими ограничениями, которыми закон определяет и сдерживает корпорацию, чье имя она носит. Я уже провел различие между «Standard Oil», которая обладает всеми полномочиями своих дочерних компаний, и Standard Oil, продавцом нефти. Таким же образом у нас есть «American Sugar Refineries» и «United States Steel», «Частные вещи», которые ничуть не лучше и не отличаются от «Standard Oil», «Частной вещи». Хотя это повествование будет касаться только «Частных вещей», Bay State Gas и Amalgamated Copper, я без колебаний скажу, что методы, применяемые в случае любой другой «Частной вещи», с которыми приходилось иметь дело общественности, и результаты, хорошие или плохие, которые при этом возникали, отличаются лишь в деталях от тех, с которыми я буду иметь дело в своем рассказе.

Говоря о долларах, появившихся на свет благодаря финансовому трюку, о котором я упоминал, я впредь буду называть их «сделанными долларами», чтобы отличать их от долларов, отчеканенных правительством и законно приобретенных физическим или юридическим лицом. Эти «сделанные доллары», следует помнить, действительно «сделаны» для всех целей использования так же надежно, как если бы они имели государственную печать, однако они не сделаны в том смысле, что объем денег народа увеличился. Поэтому, сколько бы таких «сделанных долларов» ни появилось в результате этого финансового трюка, только люди, которые их «сделали», могут знать об их существовании и извлекать из него выгоду. Народ не стал мудрее и не может приспособиться к изменению условий, вызванному созданием всех этих новых денег; однако, если их «разделать» или потерять, весь объем национального богатства сократится.

Я могу лучше объяснить своим читателям финансовый трюк, с помощью которого появляются «сделанные доллары», на примере, чем любым процессом определения. Давайте предположим, что правительство Соединенных Штатов в Вашингтоне, единственная власть, законно имеющая право выпускать деньги для обращения среди населения, выпускает конкретные 10 000 долларов. Все условия, предписанные законом, были соблюдены, и все люди в стране получают выгоду от выпуска и обращения этих конкретных 10 000 долларов, каждый в той пропорции, которую предписывают законы.

«Б», западный фермер, обрабатывает свою землю и получает от продажи пшеницы те самые 10 000 долларов, которые затем кладет в Банк. Банк, будучи частью государственного механизма, получает, хранит и использует эти 10 000 долларов только в соответствии с гарантиями, предусмотренными законами страны, поэтому в дальнейшем материальная жизнь «Б» строится на основе того, что он является полным и фактическим владельцем 10 000 долларов. Он знает, далее, что его 10 000 долларов не могут быть ни увеличены, ни уменьшены, и их отношение к любым другим деньгам народа, находящимся в обращении, не может быть изменено без его ведома, потому что он знает, что такие изменения не могут произойти иначе, как через правительство. Я говорю, что он знает это — у него есть все основания полагать, что он это знает, — но на самом деле это не так из-за работы тайного финансового устройства «Частной вещи». На этом этапе появляется «В», «Частная вещь».

«В» покупает на 3300 долларов (деньги «Б»), которые он занимает у Банка, медный рудник, передавая право собственности, полученное от продавца, Банку в качестве залога за 3300 долларов. После покупки он произвольно оценивает медный рудник в 10 000 долларов — произвольно, потому что его действие не контролируется и не регулируется никакими законами страны, — произвольно, потому что фактическая стоимость, 3300 долларов, является его секретом, и только его. Затем «В» произвольно организует свою медную собственность стоимостью 3300 долларов в компанию Arbitrary Copper Company и выпускает для себя бумагу, которую произвольно штампует как «10 000 стоковых долларов». Он несет ее в Банк и путем займа или другого устройства обменивает на оставшиеся 6700 долларов, принадлежащие «Б», и после этого «В» ведет свои дела на основе того, что он является обладателем 6700 долларов, своих «сделанных долларов» в этой сделке. На этом этапе среди людей фактически находится в обращении 16 700 долларов, в то время как «Б», законный участник, и ему подобные, народ, полагают, что их всего 10 000 — 10 000 долларов, которые зарегистрированы, известны и законны, используются законными участниками, «Б» и Банком, и 6700 долларов, которые не зарегистрированы и неизвестны никому, кроме «В» и Банка, используются незаконной «Частной вещью» «В».

Именно здесь кроется секретное устройство, финансовый трюк, с помощью которого была создана величайшая сила в стране и с помощью которого народ может быть абсолютно ограблен в своих сбережениях ради выгоды немногих.

На этом этапе две трети из 10 000 долларов «Б», которых он позже лишится, еще не были фактически отобраны, поэтому у него не может быть никаких доказательств процесса грабежа, который начался, или того, что объем денег, который, как он полагает, является всем, что существует, был колоссально расширен. Следующий шаг заключается в том, что «В» продает свои 3300 долларов, проштампованные как «10 000 стоковых долларов» (которые, как уже было показано, он обменял в Банке на 10 000 долларов, внесенных «Б»), «Б» за 10 000 долларов, которые «Б» снимает со счета в Банке, просто выписав чек на имя «В». (Стимулом «Б» обменять свои доллары на стоковые доллары «В» является высокая процентная ставка, которую они принесут в виде дивидендов, и эта ставка намного выше той, которую может позволить себе платить Банк.) «В» кладет чек «Б» в Банк и тем самым погашает свою задолженность в 10 000 долларов перед Банком.

На этом этапе «Б» по-прежнему является обладателем 10 000 долларов, но это «10 000 стоковых долларов». «В» является обладателем 6700 долларов, а «Г», у которого был куплен медный рудник, является обладателем 3300 долларов; но две последние суммы составляют 10 000 реальных долларов, и Банк остается там же, где был в начале сделки. Люди, однако, не стали мудрее; но они знают, потому что их очень тщательно обучили этому знанию агенты «В», Уолл-стрит и пресса, что их страна невероятно процветает — что ее великое процветание подтверждается 6700 долларами добавленного богатства в виде 6700 новых стоковых долларов. На следующем этапе финансовый трюк, совершенный с помощью секретного устройства, завершен. «Б», фермер, который заключил контракты на новую технику и другие предметы первой необходимости и роскоши, которые должны быть оплачены «в следующем сезоне», пытается в следующем сезоне превратить свои 10 000 стоковых долларов в реальные доллары, а «В», «Частная вещь», зная, что их реальная стоимость составляет всего 3300 долларов, отказывается совершить обмен, но вместо этого, провозглашая их реальную стоимость, заставляет «Б», которому нужны реальные доллары для оплаты своих долгов, продать их за то, что «В», «Частная вещь», готов заплатить. «В», «Частная вещь», готов заплатить их стоимость, которая, как он один знает, составляет 3300 долларов; он выкупает их по этой цене у «Б», чтобы повторить операцию с возвращением следующей «волны процветания страны».

В результате этой операции «Б», фермер, потерял, так же абсолютно, как если бы они были отобраны у него по правительственному указу, 6700 долларов своего собственного заработка, а «В», «Частная вещь», «сделал», так же абсолютно, как если бы правительство позволило ему чеканить их для своей собственной выгоды, 6700 реальных долларов, а Банк, созданный, регулируемый и контролируемый законом и существующий благодаря депозитам денег народа, был инструментом, с помощью которого «В», «Частная вещь», лишил «Б», фермера, его сбережений, потому что «В», «Частная вещь», во время описанной мной операции является одновременно и самим собой, и Банком.

Тщательное изучение этой иллюстрации даже мирянами, не знакомыми с финансовыми или корпоративными делами, ясно покажет, что основой этой сделки был риск Банка в 3300 долларов из 10 000 долларов депозита «Б», и что если бы 3300 долларов после того, как они были подвергнуты риску, были потеряны, «Б» был бы проигравшим, что, в свою очередь, означает, что компенсацией за риск, которому были подвергнуты 3300 долларов, была возможность получения 6700 долларов прибыли; и что, следовательно, 6700 долларов прибыли, когда они были получены, должны были достаться владельцу 3300 долларов, «Б», а не «В», пользователю этих денег.

Именно в этом смысле я буду использовать термин «сделанные доллары» — везде, где они «делаются» или «разделаются» через одну группу людей, использующих доллары другой группы людей без ведома этой другой группы о том, что их доллары используются таким образом; и везде, где результатом такого использования является то, что когда доллары «делаются», они «делаются» теми, кто использует чужие деньги, а когда доллары «разделаются», они теряются теми, кто владеет долларами, не зная, что они используются.

СНОСКИ:

[2] Я говорю, что «Б» был бы проигравшим, потому что все деньги, потерянные банком, в конечном итоге должны быть потеряны вкладчиками, народом, или излишками или капиталом банка, который принадлежит народу через их владение акциями банка. Конечно, потеря индивидуальных сумм, таких как 3300 долларов, не легла бы непосредственно на народ. Но когда совокупность денег, подвергнутых риску четырьмя классами учреждений, которые я называю — национальные банки, сберегательные банки, трасты и страховые компании, — исчисляется миллиардами и теряется, потеря должна лечь на народ, потому что единственные другие вовлеченные лица — это менеджеры и контролеры этих учреждений, которые всегда следят за тем, чтобы, когда потери, которые разорили бы банк, действительно происходили, у них, менеджеров и контролеров, не было бы депозитов и акций.

ГЛАВА VI

СТРОИТЕЛЬСТВО «ДОЛЛАРОДЕЛАТЕЛЬНОЙ» ФАБРИКИ «STANDARD OIL»

Я полагаю, что «Standard Oil» была первой, кто использовал это секретное устройство для обхода гарантий, которые закон установил для защиты сбережений народа. Она первой практически осознала, что, поскольку большая часть всех денег в обращении, принадлежащих народу или правительству, находится на хранении в национальных и сберегательных банках, а также в трастовых и страховых компаниях, группе людей было бы достаточно получить контроль над достаточным количеством основных национальных и сберегательных банков, а также трастовых и страховых компаний, чтобы контролировать практически неограниченные суммы таких средств. Получив контроль над этими средствами, доллары можно было бы абсолютно «делать» по желанию с помощью следующих трех шагов: 1-й. Использование денег в этих учреждениях для приобретения собственности. 2-й. Консолидация такой собственности на раздутой основе и продажа ее народу (который, по сути, уже владел ею, поскольку владел средствами, на которые она была куплена); и 3-й, с помощью биржевых махинаций запугивание их владельцев, чтобы они перепродали их с огромным убытком по сравнению с ценой, которую они заплатили. Понять ситуацию со «Standard Oil» — значит действовать, и двадцать лет назад она начала плести сеть, чтобы обеспечить контроль над четырьмя классами учреждений, которые я назвал.

Ее первым шагом было создание крупной корпорации, Standard Oil Company, и продажа ее акций, 1 000 000 штук, по цене от 650 до 800 долларов за акцию, или от 650 000 000 до 800 000 000 долларов. Она держала свои дела в таинственном секрете, выплачивала огромные дивиденды и время от времени публиковала по всему миру заявление о том, что ее создатели, Рокфеллеры, Роджерс и др., настолько высоко ценят ее, что продолжают владеть всеми акциями, кроме нескольких. Чтобы доказать, что не может быть никаких сомнений в таком продолжающемся владении, внимание общественности неоднократно привлекалось к тому факту, что Standard Oil Company была единственной крупной корпорацией, которая не позволяла торговать своими акциями ни на одной из фондовых бирж. На самом деле, хотя ими не торгуют на регулярных фондовых биржах, ими активно торгуют ежедневно на нью-йоркском «Curb».

В разгар недавнего финансового шторма поползли слухи, что суда трех мультимиллионеров, сделавших состояние за одну ночь, людей, занимающих видное место в седьмой группе приверженцев «Standard Oil», находятся в ложбине финансового моря и направляются к бурунам, которые уже были усеяны обломками сбережений народа. Вслед за этими историями пришла ошеломляющая новость о том, что каждый из этих невероятно богатых людей в своих попытках собрать крупные суммы наличных обнаружил среди своих активов пакеты акций «Standard Oil» в количестве от 5000 до 20 000 штук каждый. Едва общественность услышала это, как весь финансовый мир узнал, что терпящие бедствие суда получили помощь и что кризис миновал. На один короткий день финансовая пресса страны напечатала заметку: «Standard Oil пришла на помощь, купив за наличные крупные пакеты акций Standard Oil, которые долгое время удерживались тем или иным интересом для инвестиций», и об этом инциденте больше не вспоминали. Даже самые бдительные финансисты никогда не подозревали, что самый важный фондовый секрет века был на грани того, чтобы стать достоянием общественности.

Глубоко в сознании публики, наблюдающей за приходами и уходами на Уолл-стрит, укоренилось убеждение, что Standard Oil — это святая святых среди акций. Мир приучили верить, что владельцы Standard Oil считают акции великой нефтяной корпорации своим самым драгоценным, самым священным достоянием. И все же, пока «Standard Oil» так научно распространяла впечатление, что общественности никогда не будет позволено владеть акциями Standard Oil, тайно она занималась обменом этих акций на ценные бумаги народа в виде банков и трастовых компаний, железных дорог и других активов определенной стоимости. «Standard Oil» настолько полностью пустила пыль в глаза приверженцам финансов, что на Уолл-стрит или вне ее нельзя найти ни одного крупного финансиста, который не высмеял бы предположение, что «Standard Oil» ведет кампанию по распределению своих акций Standard Oil среди общественности. И все же прижмите своего крупного финансиста к фактам, и он признает, что у него самого есть довольно большой пакет акций и что учреждения, в которых он является директором, включают среди своих активов в той или иной форме солидные доли этой бесценной ценной бумаги. Но эти очень мудрые люди настолько полностью охвачены чарами, наложенными на них, когда по той или иной особой причине им было позволено в качестве одолжения приобрести свои доли, и им так впечатляюще показали, что их владение акциями Standard Oil должно храниться в секрете, что у них никогда не возникало подозрения, что они играют роль ягнят при их покупке.

И описанный мной выше эпизод не позволил нарушить их спокойствие. В самом узком кругу Уолл-стрит вскоре стало известно, что акции, которые трое мужчин перепродали «Standard Oil», представляли собой долю каждого в некоторых гигантских сделках, участником которых он был в течение последних десяти лет, и что с их приобретением было дано обязательство, что они всегда будут храниться в «жестяной коробке» покупателя, и при проверке «Standard Oil» на них не будет «дырок от булавок». И так, ловко, были предотвращены опасные выводы.

Для непосвященных я могу сказать, что «жестяная коробка» капиталиста — это вместилище для акций и облигаций, которые в значительной степени представляют его состояние, а дырки от булавок в сертификате акции на Уолл-стрит являются убедительным доказательством того, что такой сертификат в какой-то период временно переходил в чужие руки в качестве залога по кредитам, ибо к нему была приколота записка или примечание с указанием деталей сделки, в которой его владелец расстался с ним. Ценные бумаги с дырками от булавок рассматриваются высшим слоем крупных финансистов с тем же ужасом, с каким члены американского социального высшего общества смотрят на свои ботинки и перчатки 10-го размера — напоминания об их крестьянском происхождении.

Но вернемся к финансовым плетениям «Standard Oil»: их следующим шагом было использование акций Standard Oil в качестве основы для займов, то есть в качестве залога для денег, заимствованных у банков, трастовых и страховых компаний, а также казначейств других крупных корпораций и поместий. Полученные таким образом деньги выплачивались для приобретения контроля над банками, трастовыми и страховыми компаниями во всех частях Соединенных Штатов, при этом владение Standard Oil представляли подставные директора и должностные лица.

Следующий шаг представляет собой еще одно из ослепительных финансовых устройств, в которых «Standard Oil» является мастером, и продвигает процесс искусственного расширения еще дальше. После того как был приобретен контроль над определенным количеством этих сберегательных и национальных банков, а также трастовых и страховых компаний, средствами каждого из них манипулировали путем внесения средств одного учреждения в другое, а средства последнего, в свою очередь, в первое, чтобы раздуть депозиты всех и создать во всех них, по-видимому, законную основу для увеличения капитализации. В то же время была продемонстрирована, по-видимому, законная необходимость создания дополнительных банковских и трастовых компаний, которые были должным образом организованы, а их активами жонглировали с помощью того же процесса. Результат всех этих манипуляций не поддается описанию. Во всей серии взаимосвязанных учреждений займы и депозиты умножаются в такой сложности дублирования, что только несколько способных экспертов, нанятых «Системой» из-за их математического гения, способны распутать этот клубок до степени приближения доли законных средств к тем, которые были созданы финансовым жонглированием, которое я указал.

Когда «Standard Oil» собрала в свою сеть достаточно важных частных финансовых учреждений, оставалось еще федеральное правительство, крупнейший распорядитель денег в стране. «Standard Oil» было нетрудно внедрить своих экспертов-приверженцев в Казначейство Соединенных Штатов и таким образом направить миллионы нации в банки, подконтрольные «Системе». Это было достигнуто, структура была завершена, и процесс «делания» долларов пошел в грандиозном масштабе.

Чтобы у тех моих читателей, которые не знакомы с такими делами, не возникло ни малейшего сомнения в том, что я цитирую повседневные, реальные события, я расскажу, как была проработана сделка Daly-Haggin-Tevis-Anaconda-Amalgamated, показывая, что без существования National City Bank of New York или подобного учреждения народа она не могла бы состояться.

Когда г-н Роджерс и Уильям Рокфеллер «торговались» с г-нами Дэйли, Хаггином и Тевисом за акции Anaconda, а с другими — за аналогичные акции или другую собственность, которую я уже называл, согласованная цена составляла 24 000 000 долларов для Дэйли, Хаггина и Тевиса и 15 000 000 долларов для остальных, или 39 000 000 долларов в общей сложности. Это должно было быть выплачено «Standard Oil» и получено Дэйли, Хаггином, Тевисом и остальными, но одним из условий «сделки» было то, что вместо того, чтобы деньги выплачивались Дэйли, Хаггину, Тевису и другим напрямую, они должны были быть зачислены им на счета в National City Bank of New York и, по соглашению, не должны были изыматься из банка до определенного времени, при этом банк соглашался, что новые владельцы этих денег должны получать по ним низкий процент, пока они остаются на депозите. В то же время банк согласился одолжить г-ну Роджерсу и Уильяму Рокфеллеру 39 000 000 долларов под ту же процентную ставку под залог, который использовался при покупке на эти 39 000 000 долларов. Поэтому первая часть сделки выглядела следующим образом:

Банк, имея на руках 39 000 000 долларов, принадлежащих общественности в виде сберегательных депозитов, или имея фиктивные 39 000 000 долларов в виде бухгалтерских счетов, ставших возможными благодаря депозитам общественности и манипуляциям средствами в других банках, трастовых и страховых компаниях, принадлежащих общественности или правительству, распорядился сделать запись в своих книгах, показывающую, что эти 39 000 000 долларов были одолжены г-ну Роджерсу и Уильяму Рокфеллеру, и что они, передав их Дэйли, Хаггину, Тевису и другим, были, согласно книгам банка, реальными владельцами.

Вторая часть заключалась в вызове в City Bank определенных юристов, офисных мальчиков и клерков «Standard Oil» и организации ими Amalgamated Copper Company. Юристы составили документы, а офисные мальчики и клерки их подписали. Во-первых, документы удостоверяли, что «поскольку мы (офисные мальчики и клерки) желаем воспользоваться корпоративными законами штата Нью-Джерси, мы (вышеупомянутые офисные мальчики и клерки) пользуемся вышеупомянутыми законами и формируем себя в Amalgamated Copper Company, которая будет иметь капитал в 75 000 000 долларов и которой вышеупомянутые законы позволят владеть медными рудниками и другими вещами, добывать медь и другие вещи, производить, покупать, продавать и торговать медью и другими вещами, а также делать многочисленные и разнообразные другие вещи; и что поскольку мы (вышеупомянутые офисные мальчики и клерки) теперь стали Amalgamated Copper Company, один из нас приобретет весь капитал вышеупомянутой Amalgamated Copper Company за 75 000 000 долларов наличными, которые, как мы заверяем, были выплачены в виде чека на 75 000 000 долларов, доставленного казначею, одному из нас, клерком, который его выписал; и казначей, заверяя, что он получил 75 000 000 долларов, доставляет вышеупомянутому клерку 75 000 000 долларов капитала Amalgamated Copper Company, и мы (вышеупомянутые офисные мальчики и клерки) заверяем, что в казначействе Amalgamated Copper Company находится 75 000 000 долларов, и мы (вышеупомянутые офисные мальчики и клерки) голосуем за то, чтобы они, вышеупомянутые 75 000 000 долларов, были использованы для покупки определенных акций и собственности, и вышеупомянутые акции и собственность должны быть теми же акциями и собственностью, которые ранее были куплены г-ном Роджерсом и Уильямом Рокфеллером и теперь принадлежат им, и мы (вышеупомянутые офисные мальчики и клерки) заверяем, что мы выплатили из казначейства 75 000 000 долларов, что вышеупомянутые 75 000 000 долларов находятся в форме чека, и вышеупомянутый чек является тем самым, который ранее был получен или его эквивалент нашим казначеем от одного из нас, а именно клерка, упомянутого ранее в этих документах, и вышеупомянутые 75 000 000 долларов были выплачены Генри Х. Роджерсу для его и Уильяма Рокфеллера использования». Генри Х. Роджерс, имея теперь 75 000 000 долларов, где раньше у него были акции и собственность, которые обошлись ему в 39 000 000 долларов, и желая инвестировать их, приобрел у клерка 75 000 000 долларов акций Amalgamated, которые он, клерк, ранее приобрел у казначейства Amalgamated Company, при этом г-н Роджерс оперативно оплатил вышеупомянутую покупку чеком на 75 000 000 долларов или его эквивалентом, который уже сослужил такую верную службу.

Организация Amalgamated Copper Company из Нью-Джерси теперь была завершена, и компания владела всей собственностью, которая ранее принадлежала г-ну Роджерсу и Уильяму Рокфеллеру и которая обошлась им в 39 000 000 долларов, а клерк снова завладел своим чеком на 75 000 000 долларов, и г-н Роджерс и Уильям Рокфеллер были единственными владельцами 75 000 000 долларов акций Amalgamated, вторая часть этой сделки была завершена. Третья началась с того, что офисные мальчики и клерки ушли со своих должностей директоров и должностных лиц Amalgamated Copper Company из Нью-Джерси в пользу более ответственных и лучше известных приверженцев «Standard Oil». Затем г-н Роджерс и Уильям Рокфеллер заставили National City Bank of New York предложить общественности на продажу 75 000 000 долларов акций таким образом, что, хотя они тогда были частной собственностью г-на Роджерса и Уильяма Рокфеллера, общественность была введена в заблуждение, полагая, что это собственность Amalgamated Copper Company. Одновременно National City Bank of New York предложил одолжить общественности свои депозиты по ставке девяносто центов на доллар на любую сумму акций Amalgamated, которую она, общественность, приобрела; после чего общественность, воспользовавшись этим предложением, согласилась приобрести у National City Bank of New York 75 000 000 долларов акций за 75 000 000 долларов, тем самым позволив ему подтвердить в своих книгах, что 39 000 000 долларов, которые он одолжил г-нам Роджерсу и Рокфеллеру, были погашены, и позволив г-ну Роджерсу и Уильяму Рокфеллеру, после выплаты вышеупомянутых долгов National City Bank of New York, стать абсолютными владельцами 36 000 000 долларов, ничем из которых они не владели раньше, и которые они «сделали» так же абсолютно, как если бы они отчеканили их по разрешению правительства народа, который с ними расстался. [3]

Четвертая часть сделки началась, когда спустя месяцы общественность, которая одолжила свои деньги у National City Bank of New York и других банков, трастовых и страховых компаний для покупки акций Amalgamated по 100 центов за доллар, была вынуждена их вернуть, и для этого была вынуждена продать акции Amalgamated, которые они приобрели по 100 долларов за акцию, по лучшей цене, которую они могли получить, а это было 33 доллара за акцию; и если мы предположим на мгновение, что «Standard Oil», выкупив их по 33 доллара за акцию, в более поздний день повторила операцию продажи их по 100 долларов за акцию, будет видно, что «Standard Oil», «Частная вещь», тем самым «сделает» дополнительные 50 000 000 долларов, так же абсолютно, как если бы им было разрешено правительством чеканить их. [4]

Это объяснение не является плодом экстравагантной фантазии. Это не роман, а реальность. Описанная вещь была высшим проявлением «Системы», идеальной работы той колоссальной финансовой машины, которая пожинает, перемалывает и собирает урожай для своей собственной выгоды — заработанные сбережения американского народа.

Показывая, как эти тридцать шесть миллионов были сделаны за короткий срок жизни этого существа (Amalgamated Copper), я имею дело с реальностью, а не с романом; но пусть мои читатели на мгновение дадут волю своему воображению и представят себе одну сцену из этой грандиозной драмы. Большая комната в величайшем банковском доме Америки, если не мира — тихая, торжественная — атмосфера незыблемой порядочности — массивная мебель, тяжелые ковры, холодные высокие стены, массивные столы, внушительные стулья, большой величественный стол, зловеще намекающий на власть. Престо! Тусклый покой нарушен; воздух вибрирует, как когда в древнюю церковь вторгается рой летучих мышей-вампиров. В большую комнату входит группа мужчин и стая юношей, которые рассаживаются на внушительных стульях вокруг величественного стола. Вы задаетесь вопросом, каков мотив собрания. Эти серьезные юристы, чьи имена весомы в советах нации, и эти седовласые, достойные финансисты могли бы собраться, чтобы разрешить спор, затрагивающий империи; но зачем эти офисные мальчики и клерки с их беспокойными, удивленными глазами и неловкими жестами? Шуршание бумаг, бормотание голосов в путанице «семьдесят пять миллионов», «мы покупаем», «мы продаем», «мы есть», «мы будем» — слова, ничего кроме слов; затем тишина, когда кто-то читает с жесткого пергамента определенные резолюции, которые учтивый джентльмен с резкими, стальными манерами во главе стола ставит на голосование. Затем эти юноши, чьи души горят надеждой на директорский гонорар в 5 долларов золотом, робко подписывают протокол, дрожа при этом, как бы клякса не вызвала у них выговор; старший клерк, чья самая заветная мечта — повышение зарплаты в результате попадания под взгляд Хозяина в сделке на семьдесят пять миллионов долларов, ставит печать, и происходит обмен тонкими полосками бумаги — чеками — долларами — магически «сделанными долларами». Офисные мальчики и юристы уходят.

Дверь закрывается — снова тишина. Затем воздух вибрирует от звука сердечного хлопка по руке и добродушного, искреннего приветствия «Хозяина» своему партнеру. «Уильям, я чувствую, что проделал честный день работы! Тридцать шесть миллионов долларов "сделаны", и никаких заминок, никаких задержек!» Затем следует мягкий ответ партнера: «Да, Гарри, но не забывай, что доли Джеймса и остальных немного сократят эту сумму».

Тридцать шесть миллионов долларов за один честный день работы! Тридцать шесть миллионов долларов — а Аляска стоила нам всего семь миллионов, и Испания отказалась от своих претензий на Филиппины всего за двадцать миллионов. Тридцать шесть миллионов долларов! — более чем в сто раз больше, чем Джордж Вашингтон, Томас Джефферсон и «Эйб» Линкольн вместе взятые получили за патриотические труды всей своей жизни. И эта огромная сумма была взята у народа, чтобы обогатить людей, чьи сундуки уже были, в результате подобных операций, настолько полны долларов, что ни они, ни их дети, ни дети их детей не могли бы их сосчитать — так, как народ считает свои сбережения, по одному доллару за раз, — взяты так же бездумно, как яблоки, которые крадет школьник после того, как съел их так много, что больше не может есть.

Тысячу раз я пытался представить в своем уме, какие миры страданий могла бы облегчить такая сумма миллионов, если бы она была выпущена правительством и разумно распределена среди народа — и знают ли мои читатели, что никогда в записанной истории мира ни одна нация не чувствовала себя достаточно богатой, чтобы выделить тридцать шесть миллионов на дело благотворительности — даже в разгар самых ужасных бедствий: пожаров, наводнений, войн или эпидемий? С другой стороны, мне пришлось узнать об ужасах, несчастьях, земном аде, которые были ужасными последствиями присвоения этой огромной суммы. Мне пришлось узнать о каторжниках, самоубийцах, разбитых сердцах, голоде и нищете, разрушенных телах и потерянных душах, которые усеивали поля урожая «Системы».

Размышляя обо всем этом, я перестал удивляться глубокому ропоту недовольства, который поднимается, поднимается к моим ушам со всех частей континента.

Может ли быть, что справедливый Бог позволяет сыновьям и дочерям некоторых из нас едва сводить концы с концами в качестве лучшей награды за искренние усилия и истинные достоинства, и в то же время вознаграждает этих других людей 36 000 000 долларов за один день работы? Это ли та свобода, которую наши отцы и наши сыновья умирали на многих кровавых, тяжело выигранных полях, чтобы сохранить? Я осознаю преследующий меня страх, что эти мужчины и женщины не всегда могут быть терпеливы, не всегда могут быть отвлечены искусным уклонением или скользкой уловкой, и на одно короткое мгновение я вижу видения марширующего народа, несущего высоко на кровавых шестах жуткие головы, и слышу над низким, животным ропотом толпы крик о хлебе и о мести.

А потом я вспоминаю, что это Америка, а не Франция; что наши законы сильны — если только народ будет побужден следить за их соблюдением; что наши тюрьмы просторны, даже если они в настоящее время заполнены мелкими мошенниками, которые могут принести мало вреда, даже если их выпустить на свободу, чтобы освободить место для настоящих негодяев, которые подрывают основы нашей Республики.

СНОСКИ:

[3] Следует помнить, что Amalgamated Company никогда не владела всеми акциями Anaconda, но, напротив, лишь немногим более 600 000 акций, которые представляли владение людей Хаггина-Тевиса-Дэйли, и которые они сдали за единовременную сумму до того, как рыночная цена выросла. Контроль над Parrott, принадлежавший Amalgamated Company, был куплен за единовременную сумму у Франклина Фаррелла и его партнеров на сумму 4 000 000 с лишним долларов, а не 12 190 000 долларов. Colorado Smelting and Mining Company также была куплена в составе общей партии у сенатора Уолкотта не за 7 000 000 долларов, а за 2 000 000 с лишним долларов, в то время как колоссальный рост цены Anaconda на рынке с 30 до 70 был обусловлен операциями г-нов Роджерса и Рокфеллера за их частный счет, на которых они получили большую дополнительную прибыль.
Не может быть никакой возможности ошибки или успешного искажения этих цифр: во-первых, потому что цифры Anaconda известны не только г-ну Роджерсу, Уильяму Рокфеллеру и мне, но и Дж. Б. Хаггину, а также поместьям Тевиса и Маркуса Дэйли; цифры Colorado — партнерам сенатора Уолкотта и его поместью; а цифры Parrott — г-ну Фарреллу, который получил деньги, и большому числу тех, перед кем он должен был отчитываться; и, далее, все эти цифры будут продемонстрированы в открытом суде в исках, не связанных с теми, с которыми я имею дело, которые сейчас подаются или находятся на рассмотрении.

[4] На самом деле, народ потерял даже больше, чем тридцать шесть миллионов долларов на этой части сделки Amalgamated, потому что «Standard Oil» не продала все 750 000 акций по 100 долларов за акцию (75 000 000 долларов) в то время. Они удержали две трети из них, которые позже они скармливали общественности по 115 долларов за акцию, а еще позже они забрали их обратно по 33 доллара за акцию.

ГЛАВА VII

ЖОНГЛИРОВАНИЕ МИЛЛИОНАМИ ДЕНЕГ НАРОДА

Для целей сделки, которую я только что описал, был необходим механизм крупного банка или трастовой компании. Огромная прибыль, полученная здесь, была абсолютно «сделана» с помощью National City Bank of New York, но любое другое податливое учреждение было бы столь же эффективным. Чтобы мои читатели могли сфокусироваться на таких крупных финансовых концернах, как этот National City Bank, я привожу здесь краткие резюме его карьеры и ресурсов, а также двух его аффилированных учреждений:

NATIONAL CITY BANK Нью-Йорк

Джеймс Стилман, президент.

«City Bank» был зарегистрирован законодательным собранием Нью-Йорка в 1812 году и реорганизован в национальный банк 17 июля 1865 года. Оплаченный капитал составлял 1 000 000 долларов. Мозес Тейлор занимал пост президента в течение тридцати четырех лет и умер в 1892 году, когда Перси Р. Пайн, зять Мозеса Тейлора, был избран президентом и занимал этот пост до избрания Джеймса Стилмана из Woodward & Stillman, торговцев хлопком, когда акционерный капитал банка был увеличен до 10 000 000 долларов, а затем снова увеличен до 25 000 000 долларов. Заверенный отчет должностных лиц и директоров, поданный контролеру валюты, показывает, что состояние банка в январе 1904 года было:

Resources
Loans and discounts$114,507,919.20
Overdrafts secured and unsecured162.90
United States bonds to secure circulation3,220,000.00
United States bonds to secure United States deposits12,937,000.00
United States bonds on hand60,120.00
United States bond account4,450,000.00
Premiums on United States bonds1,354,013.00
Stocks, securities, etc.16,709,241.62
Banking-house furniture and fixtures200,000.00
Due from national banks (not reserve agents)4,727,461.12
Due from State banks and bankers644,288.80
Exchange for clearing-house31,000,935.34
Checks and other cash items798,843.22
Notes of other national banks209,015.00
Fractional paper currency, nickels, and cents684.63
Lawful money reserve in bank, viz.:
Specie$36,928,350.00
Legal tender notes7,100,000.0044,028,350.00
Redemption fund with U. S. Treasurer (5% of circulation)161,000.00
Due from U. S. Treasurer other than 5% redemption fund204,105.95
    Total$235,213,140.78
Liabilities
Capital stock paid in$25,000,000.00
Surplus fund8,900,000.00
Undivided profits, less expenses and taxes paid8,503,038.26
National bank notes outstanding3,180,000.00
Due to other national banks$36,469,683.95
Due to State banks and bankers5,903,473.87
Due to trust companies and savings-banks29,210,461.00
Provident reserve fund30,000.00
Dividends unpaid519.00
Individual deposits subject to check82,576,884.06
Demand certificates of deposit43,790.00
Certified checks10,752,671.01
Cashier's checks outstanding7,631,619.78
United States deposits12,937,000.00—185,556,102.67
United States bonds4,155,000.00
    Total$235,213,140.78

THE NEW YORK LIFE INSURANCE COMPANY

Компания была зарегистрирована специальным актом законодательного собрания Нью-Йорка в 1841 году. Это третья по величине страховая компания в Соединенных Штатах. Активы компании на 1 января 1892 года составляли 125 947 290 долларов, а доход — 31 854 194 доллара. В 1904 году активы составляли 352 652 048 долларов; доход — 88 269 531 доллар.

THE NATIONAL SHAWMUT BANK, БОСТОН

Это учреждение было зарегистрировано в 1898 году с оплаченным капиталом в 3 000 000 долларов. В 1904 году его общие ресурсы, а также обязательства составляли 63 471 639 долларов, того же общего характера, что и у National City Bank of New York.

Спокойное изучение этих цифр, проясненное объяснением методов «Системы», которое я дал ранее, пробудит в американском народе понимание того, какое использование «высокие финансы» делают из сбережений общественности, доверенных им для законных инвестиций.

И не следует ни на минуту предполагать, что страховая компания и бостонский банк, которые я использовал для иллюстраций, хоть чем-то отличаются от множества подобных им, которые так же абсолютно «направляются» в своих операциях National City Bank of New York, как National City Bank of New York абсолютно «направляется» своим президентом Джеймсом Стилманом, или как Джеймс Стилман абсолютно «направляется» «Standard Oil», «Частной вещью», или как «Standard Oil», «Частная вещь», абсолютно «направляется» своими верховными главами, Генри Х. Роджерсом, Уильямом Рокфеллером и Джоном Д. Рокфеллером. И если у моих читателей остаются хоть какие-то сомнения в абсолютной власти «Standard Oil», «Частной вещи», «делать» доллары по желанию, или в безотказной работе их азартной игры «орел — я выигрываю, решка — вы проигрываете», я прошу их тщательно проанализировать вышеприведенные утверждения в связи с фактами сделки Amalgamated, которые им предшествуют.

Четырнадцать лет назад National City Bank вышел из-под законного управления старомодных деловых людей типа Мозеса Тейлора и перешел в руки «Системы», этой «Частной лавочки». Тогда его капитал составлял 1 000 000 долларов; сегодня он равен 25 000 000 долларов, и, выплатив миллионы в виде дивидендов и прочей прибыли, банк дополнительно располагает излишком в 16 000 000 долларов. Он обладает абсолютной властью распоряжаться общей суммой в 235 000 000 долларов, из которых 36 000 000 принадлежат другим национальным банкам, 6 000 000 — банкам штатов и банкирам, 29 000 000 — трастовым компаниям и сберегательным банкам, 82 000 000 — частным вкладчикам, 10 000 000 — держателям сертифицированных чеков, 7 000 000 — держателям кассовых чеков, 13 000 000 — непосредственно правительству и 4 000 000 — в государственных облигациях, не говоря уже о сотнях миллионов, проходящих через аффилированные с ним учреждения. И все эти манипуляции проводятся настолько бесстрашно, что в сделке с Amalgamated мы видим, как банк в рамках одной операции выдает кредит на такую сумму, что в случае ее потери весь капитал банка был бы более чем полностью уничтожен. Чтобы мои читатели не делали выводов на основе лишь этой одной операции могущественного двигателя «Системы» — какой бы порочной она ни казалась на первый взгляд и какой бы разрушительной ни была на самом деле для тысяч ее участников, — позже в этом рассказе я покажу National City Bank в другом эпизоде сделки с Amalgamated, где он совершает действия, которые по своему замыслу и результатам были настолько смелее и грубее, что данная операция по сравнению с ними покажется чистой и законной.

За последние тридцать лет американский народ настолько привык к огромным цифрам, связанным с корпорациями и трестами, что перестал различать разные категории состояний и задумываться о том, что определенные виды богатств являются абсолютным самодоказательством того, что они были нажиты незаконными методами, и что если позволить им множиться, народ непременно будет порабощен, а республика — уничтожена. Например, только в Нью-Йорке существуют десятки национальных и сберегательных банков, а также страховых и трастовых компаний, которые контролируют достаточно денег, чтобы стать практически всемогущими в любом направлении, где их управляющие приложат свою власть. Я назову лишь семь из них, чтобы показать, какими колоссальными суммами распоряжаются их руководители; и пусть будет принято во внимание, что все подобные учреждения связаны между собой «Системой» так же прочно и надежно, как только могут быть связаны человеческие дела. Страховые компании Equitable, Mutual и New York Life имеют совокупный капитал активов в 1 200 000 000 долларов, годовой доход в 230 000 000 долларов и действующих страховых полисов на 4 500 000 000 долларов; National City Bank, United States Trust, Mercantile Trust и Union Trust располагают капиталом в 30 000 000 долларов и излишком в 45 000 000 долларов, и в их распоряжении находится огромная сумма в 450 000 000 долларов народных денег для манипуляций.

ГЛАВА VIII

«STANDARD OIL» ВКЛАДЫВАЕТ «СДЕЛАННЫЕ ДОЛЛАРЫ» В ГАЗ

А теперь мне придется немного вернуться назад в своем рассказе. После того как «Standard Oil» прочно установила через посредничество внебиржевого рынка стоимость 1 000 000 акций Standard Oil, корпорации-продавца нефти, на уровне от 600 000 000 до 800 000 000 долларов и использовала их в качестве обеспечения для получения контроля над четырьмя типами финансовых учреждений, которые я назвал — национальными и сберегательными банками, а также трастовыми и страховыми компаниями, — она приступила к использованию контролируемых таким образом средств для манипулирования акциями крупных публичных корпораций ради собственной выгоды, формируя из них тресты с капиталами, значительно превышающими их реальную стоимость, представленными новыми акциями и облигациями, которые она продавала публике по ценам, превышающим старую капитализацию на сто-пятьсот процентов. Затем она развернула удивительно ловкую кампанию, чтобы сбыть народу — напрямую очень богатым людям, а косвенно всему населению в целом — через учреждения, существующие благодаря народным сбережениям, акции Standard Oil на сумму от 600 000 000 до 800 000 000 долларов, которые на данном этапе выполнили свою главную задачу, ради которой были созданы. Необходимо помнить, что, пока «Standard Oil» штампует «сделанные доллары», ее владельцы ни на мгновение не упускают из виду тот смутный, далекий день расплаты, когда народ осознает свои потери. «Роджерсы» и «Рокфеллеры» прекрасно знают, что общественность нельзя вечно держать в неведении относительно методов «Системы», с помощью которых ее грабили, и что, как только она завладеет секретом того, как сбережения многих стали собственностью немногих, могут последовать репрессии такого рода, которые вынудят «Систему» вернуть свои доходы. Они знают, что когда наступит этот день, для них будет не лучшим вариантом держать свои огромные состояния в такой легкодоступной собственности, как недвижимость, в которую вложено так много законно нажитых американских состояний. Поэтому они по-тихому вложили основную часть своих «сделанных долларов» в незарегистрированные формы, такие как государственные облигации; облигации и привилегированные акции корпораций с уникальными франшизами, которые они считают невоспроизводимыми, например, железных дорог, требующих прав проезда; в муниципальные предприятия общественного пользования, такие как газовые компании, существование которых зависит от прав на прокладку труб; и в акции банков, трастовых и страховых компаний, которые, по их мнению, народ никогда не осмелится атаковать, поскольку в них в значительной степени депонированы их сбережения.

Я не хотел бы, чтобы мои читатели подумали, будто главным мотивом, побуждающим «Standard Oil» расставаться со своими акциями Standard Oil, является сомнение в их нынешней внутренней стоимости, ибо это не так. Хозяева «Standard Oil» — очень способные, дальновидные люди, и они знают, что американский народ настолько хорошо просвещен относительно преступлений, которые создали Standard Oil, преступлений, благодаря которым она существовала и существует, что никакое течение времени или «освящение» методов последних дней никогда не ослепит их в отношении ее беззаконий, и что когда наступит день расплаты, а он обязательно наступит, первым, что народ в своем неистовстве будет искать, станет Standard Oil. Это причина, которая больше любой другой влияет на их решение продать другим предприятие, которое до настоящего времени не только пользовалось колоссальным процветанием, но и до сих пор не встретило никаких препятствий или помех.

Из всех форм материальных инвестиций «Standard Oil» наиболее благосклонно смотрела на газовые акции, и ее тайные механизмы работали сверхурочно, консолидируя газовые компании по всей территории Соединенных Штатов. В общем и целом, как производители осветительного керосина, «Standard Oil» рано познакомилась с проблемами снабжения крупных общин — городов — газовым освещением; а с появлением водяного газа, как продавцы нефтепродуктов, они контролировали важный фактор в производстве этого летучего товара. Весь талант «Системы», натренированный на «обработке» муниципальных властей, вступил в игру в этом большом новом бизнесе освещения городов — бизнесе, который поневоле стал монополией, как только мощные щупальца, охватившие его, были распознаны как «Standard Oil».

К моменту начала моего рассказа (1894 год) «Standard Oil» уже захватила корпорации газового освещения в некоторых крупных городах Соединенных Штатов, включая чрезвычайно богатые Нью-Йорк (напрямую), Филадельфию и Чикаго (косвенно); и в течение двух лет до этого она осаждала несколько независимых бруклинских компаний с целью объединения их в одну гигантскую корпорацию. Этот проект она с тех пор осуществила. Ее намерение состоит в том, чтобы объединить эту корпорацию с той великой компанией, которая уже держит монополию на Манхэттене.

Задача составления плана территории для вторжения — это то, что по душе Генри Х. Роджерсу. Его кампании планируются с наполеоновской мощью и дальновидностью. Когда было решено захватить Бруклин, несколько корпораций, подлежащих покорению, были «оценены» с точки зрения их доходов и обязательств; ресурсы их акционеров были изучены, и был организован план действий, чтобы отделить каждого из них от его акций по «минимальным» ценам. В арсенале «Standard Oil» много инструментов «убеждения», и поистине тверд тот малый, который может противостоять различным процессам «испытания», которым подвергаются бунтари. Этот упрямый капиталист будет без лишних слов сбит с ног; другой — завлечен в темный угол силовиком; третья группа должна денег одному из банков «Системы», и короткий сеанс на финансовой дыбе ослабит их хватку. Рано или поздно все сдаются. Пока решались подобные детали, здесь и там натягивались нити, чтобы добиться принятия городом Бруклином и законодательным собранием штата Нью-Йорк постановлений и законов, которые позволили бы сделать одно и принудили бы сделать другое, тем самым заклепав различные звенья великой авантюры.

В разгар этой кампании, которой гений Генри Х. Роджерса, закаленный во многих тяжелых деловых битвах, предрекал скорое и легкое триумфальное завершение, на его победоносном пути встал финансовый партизан, «воздушный», таинственный, но липкий, как медуза, которому суждено было оказать самое пагубное влияние на его дальнейшую жизнь. Судьба не вешает красных фонарей на перекрестках карьеры человека. Никакое «покалывание в пальцах», никакие странные предзнаменования не предупредили хозяина «Standard Oil» о том, что наглый филадельфийский задира, осмелившийся вмешаться в осуществление его плана накинуть ярмо «Системы» на шеи жителей Бруклина, был тем фактором, который судьба выбрала для завершения дел, которые он грубо набросал.

Этим финансовым партизаном был Дж. Эдвард О'Салливан Аддикс, приверженец гнилых финансов, вечный кандидат в Сенат США, оптовый развратитель американского гражданства и всесторонний растлитель людей — Дж. Эдвард О'Салливан Аддикс, корпоративный политический мошенник, который сделал больше для того, чтобы выставить американские законы, американские избирательные права и американские корпорации на посмешище цивилизованного мира, чем любой другой человек этой или любой предыдущей эпохи.

СНОСКИ:

[5] Нью-йоркский «внебиржевой рынок» (curb) — это новейшее изобретение в финансах, появившееся по пятам за изобретением трестов, и он занимает по отношению к Нью-Йоркской фондовой бирже такое же положение, какое «Частные лавочки» занимают по отношению к корпорациям. Прежде чем акцию можно будет покупать и продавать на Нью-Йоркской фондовой бирже, управляющим должно быть представлено описание того, что представляет собой эта акция, причем оно должно быть настолько осязаемым, чтобы любой, кто пожелает провести расследование, мог найти там каждую деталь и подробность представленной собственности, изложенную с величайшей точностью. Но на «внебиржевом рынке» акциями можно торговать без ответственных спонсоров или описаний, которые что-либо значат. Иными словами, там можно покупать и продавать акцию, которая настолько расплывчата и неопределенна, что является немногим более чем названием, и именно через «внебиржевой рынок» устанавливается стоимость акций «Standard Oil», ибо они ежедневно покупаются и продаются там по стабильно удерживаемым ценам от 650 до 800, и мировая пресса ежедневно фиксирует эти цены.

ГЛАВА IX

ПРИВЕРЖЕНЕЦ «СИСТЕМЫ»

У «Системы» есть всякие приверженцы. В Дж. Эдварде О'Салливане Аддиксе нет ничего, что отдаленно напоминало бы сотрудников типа мистера Роджерса и Уильяма Рокфеллера. Описание, которое хоть в чем-то сделало бы его копией любого из них, нанесло бы тяжкую обиду и ему, и им. У Генри Х. Роджерса и Уильяма Рокфеллера есть две стороны: их социальная сторона и их деловая сторона. В обществе они хорошие люди; в бизнесе они творят зло. Дж. Эдвард О'Салливан Аддикс — плохой человек: в обществе, в бизнесе, во всех отношениях. Термин «плохой человек» употреблен обдуманно. Мое представление о «плохом человеке» таково, что, подобно фальшивому доллару, он является подделкой. Подделка имеет все признаки реальности, но лишена ее свойств и достоинств. Так и с Аддиксом. Легко найти людей, которые поклянутся всем святым, что Генри Х. Роджерс — один из лучших парней в мире, хотя столько же других будут столь же искренне провозглашать его исчадием ада. Об Аддиксе среди тех, кто его знает, существует только одно мнение. Я еще не встречал человека, женщину или ребенка, которые после месяца знакомства сказали бы об Аддиксе что-либо иное, кроме: «Не упоминай его! Это предел». И это будет сказано со спокойствием беспристрастного убеждения, как можно говорить о чучеле тигра в джунглях музея дешевых аттракционов.

Перед нами человек без сердца, без души и, я полагаю, абсолютно без совести — тип человека, о котором даже его соратники чувствуют, что он, вероятно, после их смерти предъявит странные счета их наследникам в качестве компенсации за то, что он им должен; тип человека, чье обещание так же хорошо, как его обязательство, а обязательство настолько близко к его обещанию, что для него абсолютно неважно, что вы примете.

Несколько лет назад в побочном шоу одного из великих цирков выставлялось странное существо, которое за неимением лучшего названия его владелец и публика окрестили «Что это такое?». Этот урод имел подобие человечности, но не был человеком. Все его функции и чувства были перевернуты по сравнению с нормой. Пощекочи его — и оно горько заплачет; ущипни или подвергни пытке — и оно восторженно ухмыльнется; когда оно голодало, оно отвергало пищу, а когда было перекормлено, жаждало еще. У него было сердцебиение, но не было сердца. Публика сдалась. Публика давно бы сдалась и в отношении Дж. Эдварда О'Салливана Аддикса, если бы он позволил ей это сделать.

Иллюстрация лучше объяснения, и, возможно, я смогу более наглядно представить Дж. Эдварда О'Салливана Аддикса моим читателям с помощью нескольких инцидентов, которые показывают его противоречивые характеристики в действии, чем с помощью словесных диаграмм, какими бы трудоемкими они ни были.

Однажды Аддикс, входя в «Дельмонико» на обед, наткнулся на пару мальчишек-газетчиков у входа. Один, убитый горем, утешался другим. Аддикс, заметив глубокие рыдания, спросил: «В чем дело, малыш?» Утешитель объяснил, что его приятель потерял 2 доллара, свой дневной заработок и капитал, и «Его матушка — его отец умер — и ребенка выкинут из дома». Аддикс, без лишних слов, сунул страдающему юному газетному торговцу купюру, которую его друзья сочли за 2 доллара, чтобы возместить потерянные средства. Однако, когда они снимали пальто в холле, маленький газетчик пробился внутрь со словами: «Слушай, босс, ты правда хотел дать мне двадцать?» Аддикс добродушно кивнул, и его друзья молча поставили белую отметку на его счету, почувствовав, что, в конце концов, где-то под поверхностью он был более правильным человеком, чем они о нем думали. После обеда, когда они уходили, газетчик снова подошел. «Извините, босс, но мой приятель тоже хотел бы поблагодарить вас. Я собираюсь дать ему пятерку из этого». Аддикс посмотрел на мальчика своим мягко-холодным взглядом и сказал: «Дай-ка мне эту купюру. Я разменяю ее для тебя». Мальчик отдал ее, и Аддикс, методично положив ее в кошелек, вернул ему 2-долларовую купюру со словами: «Это то, что ты потерял, не так ли? А ты» (обращаясь ко второму маленькому парню, который к этому времени уже нарисовал в воображении видения новых одежек для детей и теплого места на галерке театра Бауэри), «ты ничего не терял, верно? Ну, оба бегите теперь!»

Его друзья посмотрели друг на друга, стерли со своих досок белую отметку и заменили ее глубокой, широкой, черной. И все же Аддикс возместил убыток — совершил доброе дело, но по-аддиксовски. Я должен, пожалуй, заметить, что Дж. Эдвард О'Салливан Аддикс никогда не курил, не ругался и не употреблял спиртное ни в каком виде.

Во время газовой кампании Аддикса в Бостоне один из его лейтенантов потребовал в качестве своей доли от сделки крупную сумму денег, которую, как он утверждал, Аддикс удерживал от него. Аддикс отказался платить. Друзья и соратники призывали его уладить дело. Все еще отказываясь, он согласился встретиться с этим человеком в одном из ведущих отелей в присутствии адвоката и лейтенантов. Интервью было жарким. Аддикс удивил всех своим абсолютным бесстрашием перед лицом яростной атаки, которая завершилась предъявлением документа, подписанного некоторыми законодателями штата Массачусетс, в котором они расписались в получении денег за взятку, которую Аддикс заплатил за их голоса. Человек, который утверждал, что его обманывают, пригрозил, что это будет представлено Большому жюри на следующий день. Все свидетели были ошеломлены ситуацией и хором умоляли Аддикса замять дело, заплатив требуемое. «Господа, — сказал этот великий финансист, — моя честь, моя деловая и личная честь, была оскорблена, и скорее, чем подчиниться этому возмутительному требованию, я умру! Я прошу вас всех засвидетельствовать, что ни при каких обстоятельствах я не заплачу этому человеку ни единого доллара!» И он с негодованием покинул собрание.

В то время как его адвокат и соратники были потрясены тем, каков может быть исход, они восхищались мужеством Аддикса и спрашивали себя, не ошибались ли они в своих оценках его храбрости и принципов. Среди ночи того же дня человек с документом был удивлен телеграммой: «Встреться со мной в Джерси-Сити завтра обязательно с бумагой; сохраняй полную секретность». На следующий день в Джерси они встретились, и Аддикс просто сказал: «Вот полная сумма. Дай мне бумагу. Ты же не думаешь, что я буду соучаствовать в преступлении в штате, где оно было совершено, и перед свидетелями, верно?»

На национальных выборах 1896 года Дж. Эдвард О'Салливан Аддикс был кандидатом в Сенат США от Делавэра и по ряду причин стремился обеспечить победу республиканцев. Однако внутри штата реальная борьба шла не вокруг национальных вопросов, а за получение контроля над законодательным собранием, которое в следующем январе должно было избрать сенатора США. Было три фракции: демократы и два крыла республиканцев, партии Аддикса и анти-Аддикса, причем последние называли себя «регулярами». В день выборов Аддикс потратил ровно 100 000 долларов на подкуп голосов, и в тот вечер Делавэр был в безопасности для Маккинли — как «регуляры», так и люди, которых купили деньги Аддикса, проголосовали за президента-республиканца. Но вскоре поползли слухи, что если позволить голосам округа Сассекс (в Делавэре три округа — Нью-Касл, Кент и Сассекс) остаться в том виде, в каком они были получены, все усилия Аддикса по контролю над законодательным собранием были бы бесплодны, а его «сделанные доллары» потрачены впустую. Бывший торговец мукой из Филадельфии не был удовлетворен тем, чтобы принять священный вердикт народа. Он быстро собрал своих лейтенантов, наметил план кампании почти безрассудной дерзости и смелости и поручил своим лучшим людям его исполнение.

Избирательные урны с их содержимым находились под присмотром шерифа и хранились под замком в здании суда. Шериф был инструментом Аддикса. В полночь он передал свой груз одному из самых доверенных лейтенантов несостоявшегося государственного деятеля, который с помощью фонаря и листка бумаги с инструкциями перебрал законные бюллетени, выбросил некоторые из них и вложил новые. Когда взошло другое солнце, подлое преступление против американского избирательного права было завершено, и Аддикс был занят разработкой плана по осуществлению остальной части заговора. На основании заявления, которое он или один из его соратников сделает о том, что в округе Сассекс были фальсификации, правительство в Вашингтоне должно было прислать следственную комиссию, которой будет заявлено, что списки избирателей были подделаны демократами. Чтобы доказать это, урны будут вскрыты, бюллетени пересчитаны, и о чудо! — злодейство демократов будет неопровержимо доказано.

Но схема была схемой Аддикса. Если бы это был заговор любого другого человека с мозгами, нервами и отсутствием принципов, чтобы придумать его и привести в действие, он неизбежно был бы доведен до задуманного конца. А так произошло следующее: лейтенант, который отвечал за фактическое совершение преступления, бездумно хихикал над его деталями с другим, а этот другой «в присутствии свидетелей» со смехом поздравил Аддикса с успехом его плана. Каково же было изумление группы, когда они услышали, как кандидат в Сенат сказал: «Господа, я не могу потворствовать такой сделке. Я впервые слышу об этом, и это настолько возмутительно преступно, что я отказываюсь позволить этому продолжаться. Никакого расследования не будет, и если это факт, что те бюллетени были изменены в урне, те, кто их изменил, не получат никакой выгоды от своей гнусной работы. Я сказал».

Заметьте, каждый член группы был участником схемы и был тщательно проинструктирован в своей роли самим Аддиксом, но наедине, то есть без свидетелей; тем не менее, настолько искренним и, по-видимому, честным был человек в своем протесте, что на мгновение они усомнились в своих чувствах — пока не вспомнили, что это Аддикс.

Расследование так и не было проведено, и по сей день лейтенанты Аддикса, особенно тот, кто выполнял ночную работу и кто до сих пор живет в мирном штате Делавэр, отворачиваются с отвращением, когда упоминается дерзость Аддикса.

Здесь следует пояснить, что всякий раз, когда Аддикс планирует незаконную сделку — ту, за которую он может быть привлечен к гражданской или уголовной ответственности, — он неизменно инструктирует каждого из своих сообщников наедине, «без свидетелей». И когда при разработке заговора возникает необходимость провести совещание, на котором должны встретиться несколько сторон процесса, Аддикс очень осторожен, чтобы сохранить юридическое подобие незнания инкриминирующих деталей. Периодически, когда приближается опасное место в обсуждении, он встает со своего места и, направляясь к двери, говорит: «Господа, остановитесь прямо здесь, пока я не выйду из комнаты; постучите в дверь, когда вы пройдете это плохое место, и я вернусь».

Аддиксовское «Подождите, пока я выйду из комнаты» так же привычно среди его соратников, как «Я пойду наверх» среди семьи «Standard Oil».

Попробуйте вызвать перед своим мысленным взором картину аномального характера, который предполагают эти примеры. Ручаюсь, ваш мысленный образ так же мало похож на подлинного Аддикса, как мистер Хайд на доктора Джекила в рассказе. Он не выглядит на роль, отведенную ему здесь, да и на любую другую роль, если уж на то пошло. Я видел, как он шел ко мне по Стейт-стрит в один летний день несколько лет назад, высокий, жилистый человек в бело-фланелевом костюме, безупречном по крою и белоснежном, в изящной панамской шляпе. Это было в период до того, как панамы стали носить повсеместно. Он был живым воплощением элегантного и роскошного южного плантатора довоенных времен. Шесть месяцев спустя примерно в том же месте я увидел приближающегося ко мне великолепного человека в богатых соболиных одеждах, который выглядел как изгнанный русский великий князь. Это был Аддикс зимой. Вы не узнаете его тайну по этому приятному, довольно двусмысленному, но с квадратным подбородком лицу, ни по рту, скрытому под длинными, опущенными вниз серыми военными усами. У него, можно сказать, крупная, хорошо сформированная голова, а серые, неглубокие глаза, которые смотрят на вас, почти веселы в своих взглядах. Но это непостижимые глаза, которые, кажется, бросают вызов своим взором, своего рода выражение «рассматривай меня сколько хочешь, и ты никогда не угадаешь, что под поверхностью», которое сбивает с толку и провоцирует. И все же этот сибарит, этот дерзкий трус, этот скупой транжира, этот искренний лицемер, эта необычайная смесь противоречивых качеств — это человек, который с 1887 по 1892 год заставлял Бостон выглядеть как пресловутый деревенский простак во время цирка.

Власть у этого человека определенно есть, и особого качества, однако его близкие не могут объяснить причину своего подчинения ему. После короткого знакомства он раскрывается как сама неискренность — он «обрабатывает» своих друзей, он платит дань своим врагам, он откровенно показывает себя лишенным чувства морального долга. Я считаю, что его талант заключается в способности выбирать правильный тип человека, чтобы «сделать богатым» в незаконных схемах, которые порождает его ненормальный ум. Эти его соратники разных уровней; у некоторых избыток наличности; у других желание ее получить — общее у них отсутствие принципов и скудоумие. Аддикс не может долго вести дела с людьми, обладающими реальными способностями, да и не понимает их, тогда как он может читать мысли своих намеченных жертв, как открытую книгу. Крупные люди, которые сталкивались с Аддиксом или были связаны с ним, склонны характеризовать его как шарлатана, шута или олуха.

ГЛАВА X

АДДИКС ПРИЕЗЖАЕТ В БОСТОН

Дж. Эдвард О'Салливан Аддикс родился в Филадельфии в 1841 году и в восьмидесятых годах плелся по обычному, ничем не примечательному пути продавца муки жителям того города, который со времен смерти Уильяма Пенна удерживает рекорд по самому высокому и плотному проценту сна на душу населения среди всех англоязычных общин.

В восьмидесятых годах произошло два события, которые изменили весь ход жизни Дж. Эдварда О'Салливана Аддикса. Кто-то изобрел водяной газ и «допустил» Аддикса к изобретению; а филадельфийское отделение «Standard Oil», представленное Уайденером, Элкинсом и Доланом, «трастифицировало» газовые компании города Чикаго, что позволило Аддиксу «придержать» эту «трастификацию», пока Долан и его соратники не заплатили ему сумму в 300 000 долларов за инструмент, с помощью которого он осуществлял это удержание, — акции одной из необходимых чикагских компаний стоимостью 10 000 долларов.

Закон компенсации, который совершает свою смертоносную работу над всеми самыми красивыми планами человека, постановил, что то, что идет вверх, должно опуститься, когда перестает идти вверх. У него есть хитрая привычка прививать печали к нашим радостям и обременять успех неприятными условиями. Любимец фортуны, чьи ноги ступали по приятным местам, рано или поздно спотыкается.

Первые «сделанные доллары» Аддикса, безусловно, достались легко — настолько легко, что те, кто наблюдал за его ранней карьерой, удивлялись его успеху; но нигде на подножии Божьем сегодня нет более ужасной иллюстрации неизбежного действия закона компенсации, чем нынешнее положение Дж. Эдварда О'Салливана Аддикса.

Вор, чья первая вылазка в карман прохожего вознаграждается эквивалентом дней и ночей честного труда, несомненно, убедится впоследствии в превосходстве воровства над трудом как способа добывания денег. Неизменно производитель «сделанных долларов» после своего первого переворота навсегда оставляет холодную арифметику коммерции ради правила догадки, мечты, надежды и «я хочу», которые составляют математику высоких финансов. Первые «сделанные доллары» Аддикса пришли с такой волшебной легкостью, что в его дремлющем заменителе души проснулось отвращение к тем прозаическим занятиям, на которых нельзя, как ни старайся, заработать больше четырех путем сложения двух и двух. Он, вероятно, рассуждал про себя: «Зачем мне работать в мучном бизнесе, когда я знаю способ получить за одну ночь больше, чем могу заработать на муке за всю жизнь? Если люди настолько просты в охране своих сбережений, что я могу с помощью трюка отнять у них огромное богатство без малейшей опасности для собственной безопасности или прибыли, даже если меня обнаружат, почему бы мне не посвятить свою жизнь такому здоровому и прибыльному занятию?» Логика этого предложения была убедительной. Приняв его выводы, Дж. Эдвард О'Салливан Аддикс из Филадельфии начал свою карьеру. Вскоре после этого он обнаружил газ в Бостоне.

Это было в 1887 году. Вооружившись своими «сделанными долларами» в качестве капитала, своим внушительным именем, возвышенной наглостью и родословной, свободной от чего-либо, намекающего на его новую цель в жизни, бывший торговец мукой «приземлился» в нашем городе Бостоне, где все просчитано заранее и каждое обещание принимается по номиналу. Чтобы оценить свет и тени этого события, нужно знать Бостон и в то же время Аддикса. Каждый деревенский мальчишка вспомнит стихотворение Тома Гуда, начинающееся:

I remember, I remember the house where I was born,

With the little lattice window where the sun came peeping in at morn,

и может вспомнить время дойки в июле или августе, когда, сидя на рельсовом заборе, окружающем скотный двор, он наблюдал за голубями, клюющими зерно, старой курицей, разгребающей червей для цыплят, утками, селезнями, гусями и гусаками, гордо переваливающимися взад-вперед среди пушистых утят и гусят, и бульдогом, крепко спящим рядом с черепаховой кошкой. Вероятно, он подумает о каком-то конкретном времени дойки, когда спокойная, довольная безмятежность скотного двора была внезапно нарушена неожиданным появлением соседского павлина, который, по-видимому, не осознавая смятения, вызванного его появлением, принялся гордо распускать свое ослепительное оперение, чтобы убедить всех, от дяди Сая на доильном табурете и кроткоглазой Бесс до белого веерохвостого голубя, что он — Это.

Представьте себе картину — павлин во время дойки на скотном дворе; так Аддикс приехал в Бостон — хотя я вовсе не намерен отождествлять нарисованный мною буколический фон с «Центром Вселенной».

Бостон до этого времени был удивительно свободен от грибной разновидности миллионеров, которые за одну ночь появлялись в таком количестве в Нью-Йорке и Филадельфии. Гордо отвергая продукт, столь чуждый всем ее традициям, ее граждане поклялись бы, что ни один приверженец современных высоких финансов не смог бы просуществовать и одного комендантского часа в ее воротах. Ибо у Бостона было свое финансовое величие, характер которого соответствовал холодным условиям консерватизма и прямоты, подобающим метрополии новоанглийской совести. У нее была своя фондовая биржа, свои многочисленные крупные корпорации, свои десятки одиночных и мультимиллионеров, и ее гордостью было то, что ее капитал сыграл величайшую законную роль в росте страны. Она предоставила большую часть денег, которые создали нашу обширную западную железнодорожную систему; она нашла и создала превосходные медные рудники Мичигана и Монтаны, и во всех частях страны филиалы ее крепких учреждений жизненно помогали чуду развития Америки. Несмотря на то, что эти широко раскинувшиеся предприятия подразумевают коммерческий напор и дерзость, Бостон в то время, когда Аддикс обнаружил там газ, был одной из самых доверчивых общин, инвестирующих богатство, в мире. У нее были свои простые правила ведения бизнеса, которые годы использования освятили в могущественный прецедент, но ее брокеры и капиталисты, как бы они ни боялись всего быстрого или хитрого, никогда ранее не фигурировали в качестве кандидатов на то, что на западном жаргоне описывается как «простаки».

ГЛАВА XI

КАК АДДИКС ЗАХВАТИЛ БОСТОНСКИЙ ГАЗ

В то время, когда Аддикс «приземлился» в Бостоне, этот город насчитывал среди своих самых гордых владений несколько чрезвычайно богатых газовых компаний, и они принадлежали ее «лучшим людям». Вести дела с «лучшими людьми» Бостона — задача не из легких, и до появления Аддикса вести дела с ее «лучшими людьми», не делая этого через других ее «лучших людей», которые могли бы абсолютно поручиться за вас, было неслыханным делом. То, как бывшему торговцу мукой из Филадельфии удалось проскользнуть через барьеры и в самое сердце нашей голубокровной цитадели, представляет собой самый беспрецедентный пример дерзости, о котором я знаю.

Во многих отношениях Бостон не похож на другие крупные американские города. Некоторые из ее учреждений благодаря древности или ассоциациям приобрели положительную святость. Родословная важна. Среднестатистический житель проводит большую часть своего времени, наблюдая за внуком отца своего соседа, чтобы увидеть, как в нем проступают черты старика. Неудачи мальчика будут припоминаться его собственному потомству пятьдесят лет спустя. Это город долгих воспоминаний и традиций. В 1887 году Бостон, как и сейчас, состоял в основном из своих традиций, своих оконных стекол из голубого стекла и своего Сомерсет-клуба.

Теперь отличие, святость и древность Сомерсет-клуба вне всяких сомнений. С тех пор как Бостон стал Бостоном, у него был свой Сомерсет-клуб, клуб, состоящий исключительно из дедов, отцов и сыновей. Право на членство в Сомерсет-клубе — это такое же наследство сына сомерсетского человека, как его имя или гордый титул, который всегда будет стоять рядом с его подписью, когда он достигнет совершеннолетия: «из Бостона». Для человека попасть в Сомерсет без долгих лет ожидания и пристального изучения не только его собственного послужного списка, но и его родителей до него — редкое событие. И все же имя Дж. Эдварда О'Салливана Аддикса было выставлено на полное членство, с лучшими представителями Бостона в качестве спонсоров, через несколько дней после того, как он «приземлился». Как Аддикс попал в список Сомерсета, Бостон никогда не расскажет, и упоминание этого факта в наши дни внутри клуба мгновенно опустошит его буфет.

Кампания по организации приезда Аддикса в Бостон была более сложной, более проницательной и дорогостоящей, чем когда-либо организовывалась для эксплуатации примадонны или великого пианиста. В течение нескольких месяцев агент по продвижению готовил путь для прибытия своего шефа в ореоле славы. В газетах и среди финансистов ходили разговоры о чудесном процессе водяного газа, который колоссально увеличивал прибыль от производства газа, и такие слухи всегда связывались с именем блестящего филадельфийского Газового Короля, ибо так его уже окрестила пресса. Чудо и магия, вызывающие огромное любопытство, были сотканы вокруг личности этого Дж. Эдварда О'Салливана Аддикса, которого, как говорили, можно было убедить посетить Бостон, чтобы сотворить чудеса с акциями, которые были «в семье» задолго до того, как нынешнее поколение могло помнить. Когда стало ясно, что великий человек действительно едет, агент обратился за советом к лучшим людям Бостона при выборе жилья для него. В «Тюдоре», красивом семейном отеле, примыкающем к Сомерсет-клубу на Бикон-Хилл, был снят великолепный люкс, и хотя великий человек мог оставаться в Бостоне лишь короткое время, мебель, драпировки и даже ковры были полностью заменены для него.

У выдающихся финансовых мошенников есть разные способы обращения со своими жертвами. Некоторые считают, что наиболее искусный способ атаки — это медленный, уверенный, достойный подход, который рассеивает страхи субъекта своим торжественным проявлением обдуманности. Другие (и Аддикс придерживается этого кредо) убеждены в превосходстве метода «ворваться и вытащить». Субъект, говорят они, «сдается» больше и быстрее, когда звучит призыв к спешке. Был зимний день, когда Аддикс «приземлился» в Бостоне, и возникли обстоятельства, сказал услужливый агент по продвижению различным лучшим людям Бостона, с которыми он консультировался, которые сделают пребывание его шефа гораздо более коротким, чем оба ожидали. Поэтому, когда великий человек прибыл в клуб как раз перед обедом, там собралось довольно много важных людей.

Аддикс прошел через строй критических взглядов такой критической группы, какую вы найдете на земле, и пошел слух — никто не мог вспомнить впоследствии, кто его начал — «Типичный южный джентльмен! Порода видна во всем!» Настолько хорошо проницательный агент по продвижению сделал свою работу, что небольшой обед был организован на месте, и Аддикс сделал такой быстрый прогресс с этими сдержанными и консервативными бостонцами, что к тому времени, когда подали кофе, разговор дошел до стадии, когда ему было естественно послать официанта в гардероб за своей пачкой газовых бумаг. Эмиссар вернулся, принеся меховое пальто, в которое Аддикс всегда кутается в холодную погоду. Аддикс пошарил по карманам и, по-видимому, к своему удивлению, обнаружил, что они не содержат необходимых документов, но там, где они должны были быть, он нашел небольшой тюк 1000-долларовых государственных облигаций, содержащий, как сказал один из участников впоследствии, по крайней мере сто сертификатов. «Как неосторожно со стороны моего секретаря!» — сказал Аддикс, небрежно возвращая пакет в карман и жестом приказывая официанту унести пальто.

Это, конечно, было связано с восхитительной работой его агента по продвижению, что эти эффекты Монте-Кристо впечатлили культурный маленький кружок, который высмеял бы такое проявление со стороны одного из своих собственных. В Аддиксе это была ослепительная эксцентричность чудотворца, а потому простительная; и свободная, яркая, небрежная демонстрация богатства сделала разговор и последующие требования человека естественными. На следующее утро, обсуждая работу предыдущего вечера со своим лейтенантом, Аддикс изрек мудрое замечание: «Финансы, мой мальчик, как и театральные постановки, зависят от успеха в постановке, даже больше, чем от актера. Мой опыт показал мне, что люди во всем мире одинаковы — если вы правильно окружите их, они будут шипеть во время шипения и хлопать во время аплодисментов; да, от того, как вы ставите свои финансовые пьесы, зависит их успех». Факт в том, что никаким другим методом этот сценический художник финансов не смог бы заставить свои планы двигаться так быстро. Человек с точностью рассчитал романтическую алчность, которую он пробудил.

После обеда Аддикс сразу «перешел к делу»: «Господа, мой проект так же прост, как и осуществим и консервативен, ибо я не прикоснусь ни к чему, кроме консервативных предприятий. Господа, у вас есть три великие газовые компании, снабжающие этот великий город светом: Бостонская, Роксберийская и Южно-Бостонская. Они стоят в настоящее время около пяти миллионов долларов. Я собираюсь купить их и потратить еще три или четыре миллиона на новую компанию; затем я объединю все четыре и превращу их из угольных в компании водяного газа, которые будут продавать газ вашим людям дешевле, чем они платят сейчас, и в то же время заработать кучу денег для вас и для себя. Что скажете?»

Это были, безусловно, быстрые действия. Лучшие люди Бостона на минуту затаили дыхание. Затем кто-то предположил, что в столь важном деле необходимо, чтобы юристы провели расследование, чтобы семьи, владеющие акциями, были проконсультированы и согласились, прежде чем можно будет прийти к надлежащей основе, на которой можно распорядиться их активами.

Гений Аддикса соответствовал случаю. «Я сожалею, господа, о любой кажущейся поспешности, но ситуация такова: я собираюсь инвестировать пятнадцать или двадцать миллионов, а может быть, тридцать или сорок, в городскую газовую недвижимость, и поскольку проект потребует немало финансирования, я должен завершить его сразу, вовремя, чтобы успеть в Лондон, чтобы представить его моим соратникам, ——, —— и ——» (называя некоторых великих английских лордов финансов), «с которыми вы, господа, вероятно, хорошо знакомы. Я думаю, вы, после того как немного обдумаете этот вопрос, согласитесь со мной, что было бы ошибкой откладывать конверсию этих великолепных бостонских заводов на систему водяного газа до тех пор, пока не будут реконструированы другие города, которые я имею в виду. Видите ли, мы можем перестроить только один город за раз, поскольку система новая, а компетентных инженеров и строителей мало».

Болезненная мысль оформилась в умах выдающегося маленького собрания, что если они не будут осторожны, Монте-Кристо может действительно ускользнуть из их города, не совершив ни одного из обещанных золотых чудес.

«Какова именно ваша идея, мистер Аддикс, о том, как можно было бы провернуть это гигантское дело?» — спросил один.

«Просто, просто» — великий полковник Селлерс, известный своими каплями для глаз, никогда не выглядел более спокойным и беззаботным, когда обращал внимание на факты: «100 000 000 человек, по два глаза у каждого, бутылочка моего патентованного средства для глаз для каждого по доллару за бутылку, а средство для глаз производится по чистой себестоимости в десять центов за баррель» — «просто, просто; вы называете свою цену, я плачу ее, и дело сделано».

Кто-то отметил, что газовые активы оцениваются очень высоко. Что в Бостонской, например, номинальная стоимость каждой акции составляла 500 долларов — и что маловероятно, что мистер Аддикс сможет купить ее дешевле, чем — чем восемьсот.

«Конечно, конечно; я не покупаю газовые компании, которые не пользуются уважением у их нынешних владельцев», — ответил Аддикс. «Я думаю, вы недооцениваете стоимость акций Бостонской компании, когда говорите 800 долларов. Естественно, как консервативный деловой человек я хочу купить как можно разумнее, но, поскольку я знаю, каким будет будущее вашей компании при переходе на водяной газ, я считаю 1000 долларов за акцию дешево; и если вы скажете, я возьму ее сейчас — большинство, меньшинство и все остальное — по этой цене».

Это были сильные слова. Несмотря на свою пресловутую холодность при любых обстоятельствах, лучшие люди Бостона начали нервничать.

«Действительно, — продолжал Монте-Кристо из Филадельфии, — я сделаю лучше. Подумав, я дам вам 1200 долларов за акцию. Обдумайте это, и завтра мы снова посидим».

Аддиксу потребовалось всего несколько дней, чтобы договориться, ибо на каждом заседании постановка была более заманчивой, а призыв от его соратников в Лондоне — более настойчивым. Мелкие трудности были великолепно отметены. Ряд отпрысков лучших семей Бостона занимали хорошо оплачиваемые должности в различных компаниях; что мистер Аддикс будет делать с ними?

«Просто, просто, — ответил он; — удвойте срок контракта и зарплату; никакого одолжения им или вам; хороших людей очень трудно найти, знаете ли».

Один эпизод, который произошел примерно в это время, был допущен в печать, когда акции и облигации были выпущены, чтобы показать, каким потрясающим парнем был Аддикс. На наемном извозчике он подъехал к клубу со Стейт-стрит. Бушевала снежная буря. После того как Аддикс пробыл в клубе несколько минут, ему передали, что кучер нашел его соболиное пальто внутри кареты. Аддикс вышел в вестибюль, чтобы поговорить с кучером, и на следующий день по всему клубу и по «Улице» разнеслось, что расточительный филадельфиец, тронутый мыслью о несчастном кучере в его скудной одежде, подвергающемся жестокому шторму, сказал: «Мой добрый человек, возьми это пальто в подарок от меня».

За правдивость этой истории я не ручаюсь, как и за ту другую, которая объясняет, что швейцар, распространявший эту историю о щедрости, сказал впоследствии, будучи уволенным, что Аддикс сам сказал ему, что он сделал, и в то же время дал ему пятидолларовую купюру. Он поклялся бы мгновением раньше, что слышал, как Аддикс велел кучеру отвезти пальто в его апартаменты.

Аддикс получил то, за чем приехал в Бостон — Бостонскую, Роксберийскую и Южно-Бостонскую газовые компании. Он сделал то, что сказал, построил новую, Bay State of Massachusetts, и превратил их все в Bay State of Delaware, а Bay State of Delaware выбросила их на публику в обмен на их сбережения в размере 19 000 000 долларов в виде облигаций и акций. Аддикс, говоря его собственным языком, «подчистил около 7 000 000 долларов» и обратился к новым полям, полям, подходящим для его особого гения.

Оглядывая Соединенные Штаты, он нашел только один крупный город, который еще не был захвачен «Standard Oil» или кем-то из ее учеников — Бруклин, штат Нью-Йорк. По сей день Роджерс клянется, что единственной причиной приезда Аддикса в Бруклин было желание придержать «трастификацию» «Standard Oil». Аддикс парирует: «Я увидел это первым». Каковы бы ни были факты, в 1892 году Роджерс в разгар маркировки различных компаний был удивлен и разгневан, обнаружив, что Аддикс проскользнул вперед и обеспечил одну из тех, что были необходимы для успеха его плана. Он быстро направил уведомление человеку из Делавэра «убираться», а Аддикс, окрыленный непрерывной цепью побед, так же быстро вернул уведомление с нацарапанным на нем вариантом любимой фразы Роджерса — ибо надо помнить, что Аддикс никогда не «ругается» — «Я увижу тебя в аду первым».

Если и есть время, когда Генри Х. Роджерс действует быстрее, чем когда-либо, так это когда его уведомление «убираться» по биржевой сделке возвращается с «дерзостью».

Чернила на ответе Аддикса едва успели высохнуть, как хозяин «Standard Oil» и его воинство обрушились на него, но совсем не там, где ожидал их филадельфиец. Пока он ждал их атаки в Бруклине, штат Нью-Йорк, он получил серию срочных звонков от своих помощников из Бостона. Роджерс купил ничем не примечательную компанию Brookline Gas Company, которая поставляла газ в один из пригородов Бостона. Это было дельце всего на 300 000 долларов, но оно обладало уставными правами на прокладку труб по любым и всем улицам Бостона. Это была характерная атака «Standard Oil». Она возникла как гром среди ясного неба, и прежде чем публика успела получить хоть какое-то предупреждение, она стала свидетелем войны, которая выглядела так, будто готовилась годами. Роджерс позволил предать огласке, что все силы «Standard Oil» будут брошены на то, чтобы раздавить Аддикса, и что в случае необходимости на это будут потрачены несметные миллионы. В действительности же он весьма тщательно спланировал молниеносную кампанию, которая, как он полагал, не потребует расходов свыше 500 000 долларов и которая, как он был уверен, за несколько месяцев вытеснит Аддикса из Бруклина, штат Нью-Йорк, и поставит его на колени в Бостоне. Его борьба началась всерьез в 1894 году. Газ в Бостоне стоил 1,25 доллара за тысячу кубических футов, и этот тариф приносил компаниям Аддикса хорошую прибыль. Роджерс уведомил, что проложит параллельно с компанией Brookline каждую трубу различных бостонских компаний и снизит цену на газ до 1 доллара. Одновременно он атаковал акции и облигации Аддикса на рынке, его хартии в Законодательном собрании и отобрал у него контракты на поставку газа муниципалитету Бостона. Некоторое время Аддикс яростно отбивался. Затем, по мере того как борьба становилась все жарче, он сдался в Бруклине и сосредоточил все свои ресурсы на отражении яростных нападок, которые Роджерс совершал в Бостоне. К этому времени конфликт разросся до таких масштабов и было пролито столько желчи, что Роджерс отказался смягчиться после капитуляции Аддикса в Бруклине и отказался уйти из Бостона, пока Аддикс не возместит все расходы «Standard Oil» и не встанет на колени публично — требование, которое вызвало одну из сардонических улыбок Аддикса.

В это время Аддиксу пришлось столкнуться с дополнительными трудностями. Он расширил свои финансовые обязательства, и теперь обнаружил, что все его акции и облигации падают в цене. Для штата и Уолл-стрит было очевидно, что Роджерс близок к тому, чтобы прижать пирата из Филадельфии к стенке.

Именно на этом этапе я вхожу в эту историю.

ГЛАВА XII

БИРЖЕВЫЕ МАКЛЕРЫ НЕ ВСЕ ПЛОХИ

Прямо здесь, прежде чем погрузиться глубже в поток событий, которые привели к организации Amalgamated — ибо все, что было до этого, я считаю лишь необходимым фоном для истории, необходимым для того, чтобы мои читатели могли ясно уловить ее смысл, — будет справедливо по отношению к ним и ко мне самому сказать, что моя жизнь прошла на фондовом рынке ради наживы. Я никогда в своих биржевых операциях не выдавал себя за филантропа, не притворялся реформатором и не делал вид, что я хоть немного лучше того бизнеса, который выбрал себе в качестве источника средств к существованию. С первого дня и до сих пор я старался строго придерживаться принципа, что никогда не буду сознательно обманывать ни одного мужчину, женщину или ребенка, которые из доверия ко мне рисковали своими деньгами в спекуляциях или инвестициях. В то же время следует помнить, что биржевой бизнес часто сводит странных партнеров. Более того, настоящий биржевой игрок иногда испытывает искушение надеть доспехи и вступить в захватывающую схватку исключительно ради самой борьбы, и тогда его может не слишком заботить правота или неправота спора, если по обе стороны выстроились профессиональные капитаны финансов. Священник, профессор колледжа, торговец мануфактурой могут восклицать против этого, но они никогда не знали того восхитительного покалывания, которое со времен отмены рыцарских турниров можно ощутить только на великих финансовых полях сражений. Если бы критиков биржевого игрока можно было пропустить через одну минуту из тысячи, которые я знал, они были бы менее дерзки в своих осуждениях. И пусть помнят, что в этих ужасных долларовых войнах есть столько же возможностей для героизма, щедрости и добрых дел, сколько когда-либо давали физические сражения. Я читаю здесь в газетах о благородном поступке капитана военно-морского флота, который рисковал своей жизнью; в другом месте — о богаче, который пожертвовал миллион на благотворительность. На той же странице, где этих людей превозносят, я найду упоминания о «Джиме Кине, биржевом игроке» и т. д., «бессердечном, бездушном биржевом дельце» и т. д. «Джим Кин, биржевой игрок», не держит пресс-агента, чтобы выставлять напоказ свои добрые дела, но, судя по благородным вещам, которые, как я знаю, он совершил, и вещам, о которых знают другие, с кем я лично знаком, — мужчины, женщины и дети, спасенные от нищеты, боли и смерти с риском разорения для него самого, — я ручаюсь, что небесный свиток содержит в его послужном списке столько же дел милосердия и благородной отваги, сколько приписывается любому солдату или филантропу, добившемуся мирской славы в последние годы.

Стремление к внезапному богатству сильно во всех слоях нашего американского общества. Мужчины хотят денег, да и женщины тоже, по множеству причин — одни хорошие, другие плохие, — а фондовый рынок — это волшебное место, где случаются чудеса и доллары умножаются за одну ночь. Агентом всей алчности мира является биржевой маклер, и он видит жизнь под странным углом.

Сотни писем приходят ко мне ежедневно от самых разных людей, у которых нет ко мне иных претензий, кроме веры в то, что, однажды выгодно последовав моему совету или совету, приписываемому мне, они имеют право, когда «газеты пишут», что я делаю или собираюсь сделать то-то, то-то или другое с акциями, приходить ко мне со своими бедами. В 1899 году от одной женщины мне пришла фотография ее мужа, ее самой, троих детей и престарелых отца и матери ее мужа. Я хотел бы напечатать ее, но не смею из страха, что их узнают. Письмо, сопровождавшее ее, было одним из самых трогательно-жалостных, что я когда-либо читал. Я расследовал этот случай. Изложенные факты были абсолютно правдивы. Муж этой женщины был кассиром одного из небольших национальных банков в одном из старых городов штата Новой Англии. Брат его отца был кассиром до него. Прошлое семьи было густо усеяно всеми теми простыми почестями и благами, которые так часто являются наследием семей старых, уважающих себя, богобоязненных общин среднего класса Новой Англии и подобных давно сложившихся районов страны. На смертном одре дядя признался, что годами числил на балансе банка недостачу, возникшую из-за ошибок. Ее муж, чтобы не запятнать имя семьи, продолжал скрывать это, что было легко сделать, так как при его переводе с должности кассира-операциониста на должность главного кассира после смерти дяди две должности были объединены в одну. Жена объяснила, что муж посвятил ее в эту страшную тайну, и вместе они несли ее, пока она не разъела их сердца. Наконец, мужчина больше не мог выдерживать это напряжение. Он следил за моими напечатанными высказываниями о рынке и теперь совершил роковой шаг. Он купил на маржу 2000 акций Sugar, чтобы посмотреть, нельзя ли быстро покрыть недостачу в более чем 20 000 долларов, потому что я сказал, что Sugar пойдет прямо вверх; и тогда ужас, худший, чем смерть, охватил жену, и она открыла мне эту ужасную тайну, а также описание, словесный портрет того, что произойдет, если я ошибся.

Она не могла продолжать. Ей и не нужно было. Я прочитал письмо. Я увидел фотографию, и даже я, считавший себя за долгие годы опыта с такими делами невосприимчивым, — я тоже пришел в ужас. Это было не мое дело. Я не говорил, что Sugar пойдет вверх; как это часто бывает, какая-то газета напечатала то, что сказал другой оператор, и приписала это мне. Я даже не играл на Sugar и в то время не был особо заинтересован в ней. Я не мог вернуть письмо или вступить в переписку с этими людьми, не став в некотором роде их сообщником. Женщина сказала, что при покупке ее муж дал распоряжение продать акции при росте на двенадцать пунктов.

Как бы я ни старался смотреть на дело с хладнокровной деловой точки зрения, картина преследовала меня — старый джентльмен, гордящийся долгой историей честности своей семьи, вера старой матери в своего мальчика, жена, видящая на каждом из своих детей клеймо отца-преступника, и муж, наблюдающий за рыночными ценами каждый день, чтобы увидеть, принесли ли они ему вердикт, означающий тюрьму штата или постоянное избавление от преследующего страха, ставшего его неотступной тенью; и я читал и перечитывал заключительные строки верной жены: «Мистер Лоусон, вы поднимете Sugar, правда? — вы обязательно сделаете это, только в этот раз — и мы научим детей молиться за вас и ваших, а Бог отвечает на такие молитвы, вы же знаете, Он отвечает».

Картина преследовала меня; я видел ее в рыночных ценах; я слышал эту историю в каждом тике тикера и каждом шорохе ленты; и каждый раз, когда мой глаз ловил «SUG», биржевое сокращение для Sugar, я вздрагивал, как от зонда стоматолога, — ну, я не мог этого вынести. Я решил поднять Sugar — то есть я решил попробовать. Женщина мало понимала, о чем просит, когда писала: «Вы поднимете Sugar?» Она читала, что биржевой оператор творит магию, но ей и в голову не приходило, что его палочка — это динамитная шашка, концентрированная в тысячу раз, — динамитная шашка, которая, как показывает закон средних величин фондового рынка, взрывается в его руке в девяти случаях из десяти, когда ее берут, и что когда она взрывается, для того, кто ее держит, не остается ничего, кроме священника, цветов и надгробия; более того, часто взрыв не оставляет ничего, чтобы купить даже надгробие! Она и не подозревала, что для того, чтобы поднять Sugar на двенадцать пунктов, может потребоваться все богатство Банка Англии. Я поднял ее, и это прошло так легко — о, так легко! что — ну, я позволю первому описанию, которое я выберу из своего альбома вырезок из сотни подобных из ежедневной прессы, рассказать эту историю:

[Из Boston Journal, 17 марта 1899 г.]

КУШ ЛОУСОНА

его кофе подслащен четвертью миллиона — заработал на сахаре в четверг за два часа торгов

Четверть миллиона за день!

Таков был рекорд Томаса У. Лоусона за 16 марта 1899 года.

Знаменитый «Свергнутый король Стейт-стрит» был на вершине рынка сахара; вот в чем причина всего этого.

Sugar была главной картой биржевых спекуляций вчера.

Действительно, у акции был один из самых бурных дней в ее истории, и ее высокая цена — 170 долларов, достигнутая среди большого волнения, — является самой высокой за всю историю. Спекуляция была чем-то колоссальным, и именно благодаря этой спекуляции люди, которые были под впечатлением, что рынки скатываются в тусклое и неинтересное состояние, внезапно проснулись.

С открытия она быстро продвинулась до 149, отступила на пункт или более и вскоре после полудня резко устремилась вверх. Спрос на нее пришел так быстро, что лента не могла за ним поспевать, и волнение росло по мере увеличения спроса. Сцены на площадках как Нью-Йоркской, так и местной бирж были самыми захватывающими. Блоки по 500 и 1000 акций часто переходили из рук в руки, и в один момент котировка на бостонском рынке была полностью на четыре пункта позади списка Нью-Йорка. Небольшая армия «медведей» суетилась, чтобы покрыть свои позиции, и все были в лихорадке дикого волнения по поводу удивительного движения. Прежде чем оно достигло кульминации, цена достигла 170, или прирост в двадцать девять пунктов по сравнению с открытием — самое замечательное проявление силы за столь короткий период времени, которое когда-либо показывала эта замечательная акция.

Маклер Лоусон совершал покупки, и пока волнение было на пике, он покупал свободно. Он взял 20 000 акций в общей сложности до того, как рост по-настоящему набрал обороты, по цене от 143-1/2 до 144. На отметке 170 он дал распоряжение продать 20 000 акций с лимитом 155 и получил среднюю цену более 160, тем самым заработав чистую прибыль, оцениваемую в 250 000 долларов или более, в течение двух часов. На вопрос о том, означает ли сила Sugar урегулирование сахарной войны, мистер Лоусон улыбнулся и сказал: «Никакой сахарной войны никогда не было».

Консервативные люди на Уолл-стрит склонны рассматривать все это движение как ловкую манипуляцию.

[Из Boston Herald, 16 марта 1899 г.]

Мистер Томас У. Лоусон был зачинщиком сделки, и его заказы на 20 000 акций в начале дня спровоцировали другие покупки, которые охватили удивительный рост. На какой аргумент опирался мистер Лоусон при торговле — это его собственный актив, если у него вообще был какой-то аргумент, и для события не имело бы значения, был ли у него аргумент. Рынок был в состоянии отреагировать на заказы таких размеров, и он отреагировал.

[Из New York Journal, 17 марта 1899 г.]

Бешеные маклеры сражались как сумасшедшие вокруг стойки Sugar. Дичайшее волнение царило в течение всего дня. Остальная часть площадки была практически заброшена, и маклеры толпились, толкались, работали локтями и неистово кричали в своих попытках исполнить заказы. Предупреждения не было. Внезапный скачок акции почти поверг маклеров в панику. Люди становились свирепыми в своих попытках исполнить заказы. Те, кто был снаружи, делали дикие рывки, чтобы попасть в водоворот. Люди, которые обычно спокойны, падали друг на друга в своем волнении. Десятки рук хлестали воздух, и люди кричали до хрипоты. Шум был настолько велик, а кричащая толпа настолько плотной, что те, кто был с одной стороны стойки, не знали о торгах с другой. В одной точке Sugar шла по 159, а в пяти футах она приносила 164. В то время как почти на расстоянии вытянутой руки дальше она шла по 160, а дальше вокруг стойки — по 162.

Волнение стало всеобщим в офисах биржевых маклеров, когда новости разлетелись по тикеру. Члены фирм, которых не было на площадке, собирались вокруг тикеров в возбужденные группы и наблюдали за пиротехническими колебаниями Sugar, исключая все другие акции. Котировки выходили с разницей в два и три пункта. Одну минуту акция была высоко вверху, а в следующую, казалось, безнадежно падала. Затем она так же внезапно снова взмывала вверх. Она достигла 170, а через пять минут упала до 152.

[Из Boston Post, 22 марта 1899 г.]

Поздно вечером мистера Лоусона убедили дать следующее объяснение своим движениям в Sugar: «Вы знаете, активному оператору не идет на пользу говорить о том, что он делает, ибо если он рассчитывает сохранить свою шевелюру, он должен либо прыгать так живо, чтобы никто из экспертов-скальперов, которые обитают в джунглях Уолл-стрит, не мог найти его достаточно долго на одном месте, чтобы выбить почву у него из-под ног, либо он должен окутать себя тайной настолько плотной, что все ищущие его станут дальтониками; но по этому конкретному товару — Sugar — я могу отойти от стандартной формулы.

«Я двадцать девять лет уворачиваюсь от скальпирующих ножей команчей Уолл-стрит, и, хотя я все еще здесь, у меня на голове много мест, где волосы отказываются расти, и, странно сказать, почти все голые пятна помечены «Sugar». Я полагаю, что за последние десять лет я внес в Sugar достаточно денег, чтобы обеспечить приют приличного размера для бесхвостых медведей. Никогда не имело значения, покупал я или продавал, играл на повышение или на понижение, доллары, которые я добывал использованием кирки и лопаты, мускулов, силы или серого вещества, все, казалось, следовали один за другим в безжалостную пасть этого современного сахаринового титанотерия.

«Еще в 1890 году я вложил прибыль от своей сделки с Lamson — 700 000 долларов — в 10 000 Sugar по 84, и через несколько дней, среди блестящих фейерверков, я распрощался с ними, когда они изящно упали ниже 50. Снова, четыре года назад, я решил, что не могу сделать лучшего долгосрочного вложения 700 000 или 800 000 долларов прибыли от Electric, чем сыграть на понижение Sugar с 61 до 70. За одиннадцать дней мне потребовалось на 1500 долларов больше моей прибыли, чтобы свести свои счета.

«Обдумывая эти вещи в последнее время, я решил предъявить окончательное требование проницательной и безжалостной Уолл-стрит на мои накопленные депозиты — своего рода требование «пожалуйста, верните мне мои убытки». Я тщательно загрузился две недели назад до 20 000 Sugar в тридцатых, и, чувствуя, что атмосфера наполнена возможностями, в прошлую пятницу я купил еще 20 000, последние 5000 из которых довольно открыто и откровенно, что казалось справедливым по отношению к моим скальпирующим нью-йоркским друзьям. Ну, вы знаете остальное. Она загорелась. Я заработал более 700 000 долларов и выставил короткую позицию в 30 000 акций, последние из которых я покрыл сегодня с прибылью более 350 000 долларов. Как ни странно, я был в расчете. Я подвел баланс с Sugar, и она больше не получит моих денег.

«Я один из немногих бостонцев, которые довольны тем, что живут с осознанием того, что Уолл-стрит — слишком большой, яркий и хитрый столичный центр для деревенских парней, чтобы с ним шутить, и вы можете сказать, что я так рад вернуть свою наживку, что никогда больше, никогда, не уйду из дома. Есть одна мораль, которую могут извлечь Уолл-стрит и Стейт-стрит из последних нескольких дней в Sugar. Она такова: сегодня, как и в старые времена, нет необходимости проворачивать сделки с помощью ложных историй или фальшивок. Делая то, что я сделал в Sugar, я не полагался ни на какие фальшивки или истории. Я просто следовал старому наставлению Чарли Осборна: «Если хочешь играть на повышение акций — покупай их. Если хочешь играть на понижение — продавай их». Я покупал их и я продавал их. Это факты Sugar, насколько мои движения повлияли на них!»

Спустя годы, даже до сегодняшнего дня, эта байка появлялась в прессе в разных частях света, и каждый раз, когда я читал ее, я посмеивался про себя, ибо вижу большого мужественного парня, теперь президента банка, который не просит ни у кого пощады, ибо он может купить 2000 акций Sugar в любое время и выписать чек для оплаты со своего банковского счета, честно заработанного с того дня, когда его жена написала то письмо.

И я вижу благодарную мать, обучающую трех юношей произносить определенную молитву, и тогда я забываю язвительные проповеди критиков против биржевых игроков. Мне не больно, когда мои собственные дети спрашивают: «Почему они говорят такие ужасные вещи о биржевом операторе?» Я отвечаю: «О, они не имеют в виду ничего плохого; они не знают того биржевого игрока, о котором пишут».

одна из теней системы

Чтобы мои читатели не отложили эту главу с ложным представлением о результатах усилий биржевого маклера «жить и давать жить другим», я приведу им иллюстрацию одного из противовесов закона компенсаций.

В тот же год, что и сделка с Sugar, в злой момент моя почта принесла мне следующее письмо:

Дорогой сэр: Я с интересом прочитал ваши прокламации о «меди». Я не богатый человек, но у меня есть около 20 000 долларов, лежащих без дела, которые я хотел бы приумножить, и я вложу их во все, что вы посоветуете.

Автор получил следующий ответ от моего секретаря:

Мистер Лоусон поручил мне сказать, что он получил ваше письмо от —— и он не знает лучшего вложения, чем акции компании Amalgamated Copper Company, которые будут предложены для публичной подписки на следующей неделе. В рекламе, которая будет сопровождать предложение, вы заметите, что она должна приносить 8 процентов, сейчас зарабатывает 16 и должна продаваться по 150 или 200 долларов за акцию. Она будет предложена по номиналу. Мистер Лоусон не только лично верит в каждое слово в рекламе, но они также подтверждены такими людьми и учреждениями, как National City Bank of New York, Генри Х. Роджерс, Уильям Рокфеллер и другие, чьи имена являются синонимами успеха в деловых кругах. Мистер Лоусон не колеблясь советует вам вложить ваши 20 000 долларов в эту акцию, при условии, что вы не ищете вложение, которое является абсолютно безопасным, то есть такое, которое не должно в эти времена приносить вам более 3-3/4 или 4 процентов; но если вы ищете полуспекулятивное вложение, то есть такое, которое принесет вам более 6 процентов и где шансы на большую прибыль хороши, он рекомендует эту акцию.

Позже я получил следующее:

По вашему совету я приобрел 200 акций Amalgamated по 100 долларов за акцию. Когда акция упала до 80, помня ваш твердый совет, я приобрел еще 300 акций, а после того, как она выросла до 120, думая, что она наверняка пойдет к 150 или 200, о которых вы упоминали, я купил 1000, внеся свои 500 акций в качестве маржи. Сейчас она упала обратно до 100, и многие истории, которые я читаю в газетах, вызывают у меня много беспокойства. Вы все еще верите так, как писали мне в первый раз?

На что он получил следующий ответ:

Мистер Лоусон поручил мне сказать, что он получил ваше письмо от ——. Его вера в собственность Amalgamated, людей, которые контролируют и управляют ею, и акцию такая же, какой была всегда. Он, как и вы, увеличил свои владения по 120 и даже по 129, и, зная то, что он знает о собственности, и то, что говорят ему люди, которые контролируют и управляют ею и с которыми он тесно связан, он не может поверить, что байки, появляющиеся в прессе, являются чем-то иным, кроме измышлений тех критиков фондового рынка, которые должны писать свои мнения о видных акциях, даже если у них нет средств фактически знать что-либо о них.

Хотя мистер Лоусон сожалеет, что вы распространились, как вы говорите в своем письме, он может ответить на ваш вопрос только вышеизложенным, а именно: его вера в Amalgamated такая же, как с самого начала.

Позже я получил следующее от одного из исправительных учреждений страны:

Вы заметите по почтовому штемпелю на этом письме мое нынешнее место жительства. Вы, вероятно, знали это раньше, так как пресса много говорила обо мне в последнее время.

Я надеюсь, вы и ваши сообщники довольны собой, когда наблюдаете ад, который вы причинили другим. Когда я впервые написал вам об акции Amalgamated, я был честным, процветающим человеком. Я никогда не совершал преступления и не причинял никакого большого зла своим ближним. Полагаясь на то, что вы говорили публично, и хорошо известную репутацию Рокфеллеров и их партнеров, я совершил действия, которые, как я теперь знаю к своему вечному сожалению, не должен был совершать. У меня не было намерения делать зло, но когда я увидел, что разорение смотрит мне в лицо, я использовал, как я полагал, только временно, средства, доверенные мне, чтобы защитить свои акции от того, чтобы их не зарезали при падающих ценах акулы-маклеры, с которыми я имел дело. Остальное — старая история. Моя жена и дети опозорены и угнетены нищетой, а я отбываю пятилетний срок в этом учреждении, поддерживаемый только надеждой, что я доживу до того, чтобы встретиться с вами и вашими подобными, чтобы вы могли иметь удовольствие видеть разрушение, которое вы совершили, — в надежде, что я смогу удовлетворить желание, которое день и ночь грызет мою самую душу, желание сказать вам, лицом к лицу: «Посмотрите на человека, который, хотя и является заклейменным преступником, намного лучше вас и ваших сообщников, насколько это возможно для одного человека», и спросить вас, как ваша жена и ваши дети наслаждаются роскошью, которую они имеют, когда знают, по какой цене она была получена, ибо я обязательно, если буду жив, буду настаивать на том, чтобы ваша жена и дети услышали из моих уст, какие муки страдали жена и дети, которые так же дороги мне, как ваши вам, из-за вашей низости.

ГЛАВА XIII

«СИСТЕМА» ПРОТИВ WESTINGHOUSE

В 1894 году я только что завершил одну из самых напряженных и успешных финансовых кампаний, в которых когда-либо участвовал. Это была сделка с Westinghouse, которой были полны газеты в то время. Джордж Вестингауз, которому мир обязан пневматическим тормозом и бесчисленными улучшениями в электрических машинах, преодолев трудности, которые загромождают первые шаги изобретателя, желающего быть самому себе хозяином, занял место, несколько лет назад, среди видных общественных деятелей дня. Различные корпорации в Америке, носящие его имя, процветали удивительно; его остроумные приспособления вытеснили отечественные продукты на европейском рынке; и изобретателю были пожалованы титулы и награды, хотя последние, как истинный американец, которым он является, Вестингауз отложил в сторону.

Этот великий успех был целиком плодом личных усилий Джорджа Вестингауза. Он не был обязан никаким посторонним влияниям. Он был достигнут по тем мужественным, независимым, янки-линиям, которые сделали это имя синонимом суеты и успеха в каждой части цивилизованного мира. Прежде всего, человек организовал и развил свои компании без помощи «Системы» или без пресмыкательства перед ее приверженцами. В результате он навлек на себя смертельную ненависть некоторых из ее верховных лордов.

В деловом мире великим соперником Вестингауза была компания General Electric Company. Упомянуть «Westinghouse» и «General Electric» на одном дыхании означало говорить о вещи и ее антитезе. Все, чем был или был Джордж Вестингауз, General Electric не была и никогда не была. General Electric была и есть с позволения «Системы»; фактически, была одним из самых ярких примеров ее методов. Ее первосвященником был Дж. Пирпонт Морган; ее домом — Уолл-стрит; ее владельцами — главные приверженцы «Системы». Она выросла благодаря их благосклонности и посредством самых грубых демонстраций методов консолидации всех конкурентов, кроме — Westinghouse.

Незадолго до 1894 года Вестингауз отверг ослепительную схему объединения двух институтов на огромной капитализации, которая поглотила бы миллионы и миллионы сбережений людей и заработала бы миллионы в виде комиссионных для своих проектировщиков. Возмущение Уолл-стрит его дерзостью не знало границ, и во время, о котором я пишу, бандиты «Системы» подстерегали его с темным фонарем и мешком с песком.

Чтобы оценить историю того, что «Система» пыталась сделать с Джорджем Вестингаузом и чему он противостоял, нужно знать этого человека. Он воплощает во многих отношениях концепцию того, каким должен быть идеальный американец. Его замечательные шесть футов с лишним телосложения и его плодотворный, мощный мозг являются предметом восхищения всех истинных людей, с которыми он вступает в контакт. Несмотря на свой беспрецедентный успех и накопление большого состояния, он сохраняет ту же простоту манер и поведения, которая характеризовала его, когда он работал на верстаке за недельную зарплату, и при всей своей проницательности и силе характера он сохранил простую, честную, детскую веру в человечество. В одиночку он вел все свои великие предприятия на простой, патриархальной основе, используя их доходы для расширения и полагаясь на своих верных и хорошо удовлетворенных акционеров для таких дальнейших притоков капитала, которые бизнес мог, по его мнению, потребовать. Примерно в то время, когда General Electric больше всего хотела подпереть свою хлипкую структуру солидным концерном Westinghouse, последнее учреждение начало возведение нескольких крупных новых заводов, которые требовали немедленно нескольких миллионов дополнительного капитала. Вестингауз подготовился обратиться к своим акционерам за требуемыми средствами, и объявление должно было быть сделано на ежегодных выборах, которые скоро должны были состояться. Внезапно финансовое небо затянулось тучами. Фондовый рынок стал паническим, и деньги стали такими же редкими на Уолл-стрит, как дождь в Аризоне в мае. Это была именно такая ситуация, которую «Система» могла бы создать для осуществления своих злых замыслов, если бы обладала силой творить чудеса.

И «Система» позаботилась о своем преимуществе. В напряженный момент того периода, испытывающего душу и нервы, когда Уолл-стрит и Стейт-стрит были полны разговоров о вероятном поглощении Westinghouse компанией General Electric, когда General Electric была тогда по своей самой высокой цене, 119 долларов за акцию, компании Westinghouse провели свои ежегодные собрания, и великий изобретатель, уверенно глядя в лицо своим акционерам, совершенно не обращая внимания на условия, которые, как он думал, не могли иметь никакого отношения к великолепным перспективам его концерна, выступил со своим требованием миллионов, необходимых для завершения проектов, уже находящихся в процессе реализации. Это был сигнал. Со всех подвалов и крысиных нор Стейт, Брод и Уолл-стрит выползли те извивающиеся, слизистые змеи ублюдочных слухов, которые, казалось бы, без отца и матери, в действительности имеют множество родителей, которые порождают их с дьявольским намерением: «Джордж Вестингауз плохо управлял своими компаниями»; «Джордж Вестингауз из-за грубого расточительства распространил себя и свои компании до такой степени, что они были вовлечены без возможности выхода, кроме как путем консолидации с General Electric»; эти и многие другие просочились через финансовые притоны Бостона, Филадельфии и Нью-Йорка и держали горячими провода во все финансовые центры Америки и Европы, где нужно было искать помощи, чтобы облегчить кризис. Произошел крах акций Westinghouse, и их цена растаяла. Из-за грома и низких облаков появилась «Система». «Несмотря на фингал, который получило имя всего, что связано с Westinghouse, она будет стоять рядом, консолидировать и спасать положение!» Но «Система» и ее приверженцы, измеряющие все машинами, просчитались без хозяина. Джордж Вестингауз был слишком сильным человеком, чтобы его так легко сбили. Он откинул свои могучие плечи, потряс своей большой головой и бросил свое огромное личное состояние на рынок, чтобы остановить падающие цены своих ценных бумаг. Движение было слишком сильным против него в тот момент, и его миллионы были лишь временной помощью. Он сам встал на линию огня и сделал тысячу и одну вещь, которые только храбрый, честный и демократичный янки сделал бы или мог бы сделать — все, кроме принятия хитрой помощи, предложенной ему «Системой» или ее приверженцами. Он слишком хорошо знал, что дружеская маска скрывает врага и что протянутая ему рука в лайковой перчатке имеет кинжал в рукаве.

Таковы были условия, когда я, как эксперт по делам фондового рынка, был вызван для помощи. Здесь было это здоровое, крепкое учреждение, стоящее за все лучшее и самодостаточное в американских финансах, дрейфующее на мелях Уолл-стрит, и казалось почти безнадежной задачей попытаться его спасти. Но это была задача, безусловно стоящая того, и я взялся за нее со всей энергией, которую мог проявить.

Проблема заключалась в том, чтобы восстановить акции Westinghouse до их прежней высокой цены, и, после восстановления доверия, продать новые казначейские акции по такой цене, которая оплатила бы заводы и другие проекты, которые компания имела в процессе реализации. Завершение их означало значительно увеличенные доходы и такое продвижение в средствах и экономии производства, которое наверняка решило бы судьбу General Electric, если бы она конкурировала с Westinghouse в новых условиях. Неудивительно, что вся сила «Standard Oil» была направлена на то, чтобы форсировать союз.

Моя борьба едва началась, когда я увидел, что ей будут противостоять все силы General Electric и «Системы», и я пришел к выводу, что поражение неизбежно, если только встречным движением на их акции я не смогу занять их настолько, что у них не будет времени вмешиваться в дела Westinghouse. После этого я начал атаку на все, что связано с General Electric, которая вызвала такое смятение в то время. По сей день, если моих врагов попросят назвать поступок, который наиболее убедительно оправдывает их ненависть ко мне, они укажут на мой ужасный налет на General Electric. Они скажут вам, что я обрушил акцию со 118 до 56 за день и тем самым вызвал одну из наших самых катастрофических паник; что я продолжал забивать ее до 20, что я принудил к реорганизации, а затем не отступил. Они покажут вам, что страдания и разорение, которые я причинил, не поддавались исчислению. Я скажу только, что из всех вещей, которыми я горжусь, что сделал, я больше всего горжусь тем, что я сделал в General Electric, и я охотно отдал бы пять лет своей жизни, чтобы пройти через этот опыт снова.

Это была самая трудная кампания, и наша судьба много раз висела на волоске. Благодаря упорной работе сверхурочно и тому, что мои враги были рады назвать грубой манипуляцией, мы вернули акции Westinghouse к их прежней цене, после чего был сформирован сильный синдикат, чтобы взять новые акции, и исправленное учреждение сразу же великолепно устремилось в свою международную карьеру, которая сегодня находится на своем пике.

Хотя я взялся за дело Westinghouse как за деловое предприятие, и его успешное завершение было для меня весьма прибыльным, я вступил в кампанию с пылом адвоката, защищающего клиента, несправедливо обвиненного в гнусном преступлении. Но была эта разница — если, несмотря на его усилия, адвокат не может убедить присяжных в невиновности своего клиента, это не означает ущерба для его состояния или репутации, тогда как все, что я имел и чем был, было вовлечено в эту борьбу на фондовой бирже. Великие награды, которые являются призом успеха в финансовых боях, уравновешиваются ужасными последствиями поражения. Брокер-генерал, занятый окружением своего врага, требует каждый доллар, который он и его принципалы могут заложить или выпросить, и когда великие силы находятся в конфликте, миллионы сжигаются, чтобы захватить любое преимущество, как Куроки жертвует полком, чтобы захватить холм. Я выиграл для себя, так же как и для Westinghouse, но если бы удача войны была на другой стороне, я, безусловно, был бы уничтожен.

ГЛАВА XIV

СОЮЗ С АДДИКСОМ

Частью моего метода ведения биржевого бизнеса было разоблачение через прессу или рыночные письма акций корпораций, которые я считал гнилыми. Также моим способом было раздувание кампаний по повышению акций, которые, казалось, продавались дешевле, чем они стоили. С Аддиксом или «Standard Oil» у меня не было никакой связи. Я наблюдал за операциями филадельфийца и держал свой глаз на его облигациях и акциях, особенно на его акциях, которые составляли 100 000 акций Bay State Gas Company of Delaware, номинальной стоимостью пятьдесят долларов каждая, и которые стали очень активными на рынке вскоре после того, как были созданы, чуть ниже номинала. Я думал, что вижу в схеме обычное, хладнокровное, биржевое, сбрасывание на публику дело. Я слышал рассказы о чудесных делах этого человека, особенно его безрассудстве при покупке бостонских компаний; я «оценил» его мощное усилие быть невероятно богатым хорошим парнем как вдохновленное идеей и целью дать хороший старт его «товару» на фондовом рынке; и с самого начала я поместил его собственность в свои «памятки для наблюдения» как ту, в которую я мог бы в подходящее время пролить свет.

Я отрывал большие куски от его ценностей, когда банкиры Аддикса, которые оказались моими деловыми друзьями, попытались привлечь меня на свою сторону газовой войны. Я помню, как откровенно выразил свое мнение о участниках и их конкурсе в то время, заявив, что, насколько дело касалось морали, справедливости или честности, я видел мало выбора между Аддиксом и «Standard Oil». Я продолжал «играть на понижение» акций, пока однажды мои друзья-банкиры не принесли мне настоятельную просьбу от делаварского финансиста, чтобы я поехал в Нью-Йорк и обсудил все с ним.

По прибытии в Нью-Йорк — двое банкиров и я — мы направились прямо в апартаменты Аддикса в отеле Imperial. Хотя удача войны быстро разрушала блестящую финансовую структуру этого достойного человека, внешних признаков распада пока не было. Его красивое поместье в Клеймонте, штат Делавэр, его ферма по разведению скота в том же штате, его городской дом в Филадельфии, его апартаменты за 30 000 долларов в Knickerbocker на Пятой авеню в Нью-Йорке и превосходно обставленный люкс в Imperial, неподалеку, — все, казалось, свидетельствовало о безграничном процветании этого человека.

Памятной, какой суждено было стать этой встрече для нас обоих, моим главным ощущением при приближении к ней было определенное любопытство к личности Аддикса, которого я видел, но никогда не говорил с ним. Я знал его до «Т» в своем уме, но здесь была моя возможность сравнить мою ментальную «оценку» с реальным человеком. Апартаменты, в которые нас ввели, были в турецком стиле с тускло горящим красным светом. Аддикс поднялся с большого дивана, нарушив позу, которую его белый костюм для крикета и алые тени сделали настолько театральной, что я догадался, что это для моей пользы. Я осмотрел его, и он ответил тем же. После представления он сразу же расчехлил свое деловое ружье.

«Давайте перейдем прямо к делу, Лоусон», — начал он. «Я хотел встретиться с вами, чтобы увидеть, сможем ли мы сойтись на какой-либо удовлетворительной основе».

Я сказал ему, что именно так я и понимал нашу встречу. Затем он хотел заверений, что у меня нет связей с «Standard Oil» и что я свободен, сентиментально и коммерчески, чтобы вступить в его борьбу. Я ответил, что я биржевой маклер и оператор, и ищу возможности; никто не держит меня на привязи, и при условии, что он предложит удовлетворительные условия, я свободен присоединиться к нему; далее, что когда дело доходит до вступления в борьбу между двумя такими финансистами, как Аддикс и Роджерс, сентиментальность кажется мне неуместной.

«Это верно», — сказал он. «Это то, что я люблю слышать. Теперь, Лоусон, возьметесь ли вы за эту мою борьбу против «Standard Oil»?»

«Если вы примете мои условия, да».

Аддикс посмотрел на меня. «Что вы хотите?» — спросил он. «Хотя, возможно, вы сначала хотели бы, чтобы я рассказал вам, в каком состоянии находятся мои дела».

«Я достаточно знаю, в каком вы положении», — ответил я, — «чтобы назвать свои условия прямо сейчас. Если они приемлемы, я выслушаю вас, где вы стоите, позже. Я возьмусь за вашу борьбу за денежную комиссию в 250 000 долларов и денежный капитал в 1 000 000 долларов, который будет использоваться на рынке на совместном счете, мы будем делить прибыль от всех операций».

Аддикс улыбнулся. «Вы слишком высоко берете», — сказал он. «Я заплачу вам 50 000 долларов комиссии и дам вам 250 000 долларов капитала, и после того, как я покажу вам, в каком хорошем состоянии сейчас находится моя борьба и как близок я к победе, вы согласитесь, что условия, которые я предлагаю, — это хорошая плата и справедливо».

«Мистер Аддикс», — сказал я, — «у меня как раз есть время пообедать, заглянуть в театр и успеть на полуночный поезд обратно в Бостон. Мое дело — быть в курсе таких стычек, в которых вы участвуете. Если вы и ваши дела там, где я полагаю, они есть, условия, которые я предлагаю, исключительно низкие. Если ваши дела такие, какими вы хотели бы меня заставить поверить, вам не нужен никто, чтобы возглавить вашу борьбу».

Аддикс спросил, где, по моему мнению, находятся его дела, и я ответил: «Я не думаю — я знаю, или, по крайней мере, я чувствую себя вполне уверенным, что знаю. Вы в конце своей веревки и практически банкрот».

Аддикс сразу же возмутился. «Вы абсолютно неправы», — заявил он. «Я признаю, что у меня была тяжелая борьба, и что она стоила мне, пока что, значительных денег; но я даю вам свое слово, что я стою от шести до семи миллионов чисто и ясно прямо сейчас».

Я пожелал ему спокойной ночи и ушел. Наше интервью заняло не более двадцати-двадцати пяти минут. Я сказал его банкирам:

«Аддикс — это тот самый Аддикс, каким я его оценил, только хуже».

Мы вернулись в Бостон на следующее утро, и при открытии фондовой биржи я всерьез набросился на акции Bay State, ибо чувствовал себя увереннее, чем раньше, что Аддикс близок к своему финишу. Через несколько минут после открытия биржи банкир Аддикса ворвался в мой офис и сказал, что делаварский финансист умоляет меня немедленно вернуться в Нью-Йорк, и прошептал мне, что в разговоре, только что состоявшемся по телефону, Аддикс заявил, что примет мои условия. Я сообщил банкиру, что не жажду этой работы, но так как он настаивал на своем интересе, я прыгнул на полуденный поезд и вечером снова был в Нью-Йорке.

Был теплый день, и я был рад получить телеграмму в поезде от Аддикса с просьбой встретить его на пирсе, так как мы должны были провести нашу конференцию на его яхте Now-Then, в то время одной из самых быстрых паровых яхт на плаву.

Это была ночь памятной красоты. В золотом свете ослепительного заката мы летели вверх по величественному Гудзону. Из-под тента я наблюдал за зазубренными краями Палисадов, пока мы быстро скользили мимо них к широким просторам окрашенных вод выше Йонкерса. Каждое природное влияние сговорилось сделать острым для меня предупреждающий шепот моей души, который вспыхнул предостережением, когда я переходил трап: «Остерегайся!» Но, как я сказал раньше, Судьба не вешает красных огней на перекрестках карьеры человека, и я безрассудно погрузился в сети, которые мой мефистофельский спутник так искусно сплел вокруг меня.

Now-Then едва оказалась на середине реки, как Аддикс перешел к делу. Его поведение изменилось с предыдущего вечера. Вся его бравада исчезла; он был прост, откровенен, прям и, в манере человека, который совершил ошибку и сожалеет о ней, он начал без всякого промедления:

«Я не думал вчера вечером, что заплачу вашу цену, Лоусон. Это немного ошеломило меня, но я много думал об этом после того, как вы ушли, и когда сегодняшние утренние цены показали мне, что вы снова на тропе войны, я увидел свою ошибку».

«Мистер Аддикс», — сказал я, — «давайте не будем дурачиться по этому поводу. Если мы будем вести дела вместе, это будет только после того, как между нами состоится какой-то простой — жестоко простой разговор. Не будет пользы хитрить, потому что кто-то будет зарезан, когда хитрость будет обнаружена, как это наверняка было бы, после того как мы объединились».

Затем, прямо с плеча, свободный от всякой попытки приукрасить сырую правду, я подробно изложил ему вещи, которые, как я знал, он сделал со своими бывшими сообщниками, и это была история непрерывного двуличия и двойной игры с его стороны, потери и нищеты для его помощников, и прибыли и проклятий для него. Я закончил словами: «Если мы сойдемся, Аддикс, это будет на моих условиях, и я позабочусь о том, чтобы вы никогда не поставили меня в положение, в которое вы поставили всех остальных, с кем были связаны. Я не доверяю вам, и я буду следить за вами все время».

Когда я закончил, Аддикс посмотрел на меня грустно с раненым, «как-этот-человек-неправильно-понял-меня» выражением в его глазах.

«Лоусон, — сказал он, — вы никогда в жизни так не ошибались, но это вопрос, который я не хочу обсуждать. Вы скажете мне, что были неправы, когда узнаете меня лучше. Я буду вести с вами дела — да, и я позволю вам самим поставить условия. Я соглашусь на них, какими бы они ни были, и буду придерживаться их до последней буквы, как бы тяжело это ни было».

Могу упомянуть, что у Аддикса есть своеобразная черта: с ним можно разговаривать так, словно он карманный вор, и он не обидится, если это «бизнес». Там, где Г. Х. Роджерс вспыхнул бы Везувием гнева, делавэрский государственный деятель лишь улыбается.

Аддикс ни в коем случае не убедил меня в своей искренности. Я решил, что тщательно проверю его, прежде чем идти дальше. Поэтому я сказал: «Сейчас самое время для вашего четкого заявления о том, в каком положении находитесь вы и ваши компании».

Я не верил, что этот человек может сделать абсолютно правдивое заявление по любому важному вопросу, но я знал достаточно о его реальном положении, чтобы не дать себя одурачить. Каково же было мое удивление, когда он самым открытым образом спокойно изложил мне положение дел, гораздо худшее, чем то, о котором я знал. Он был, по сути, банкротом, а его корпорация находилась в немногим лучшем состоянии.

Как только я смог перевести дыхание, я сказал:

«Неудивительно, что вы отклонили мое предложение вчера вечером. Если бы ваши банкиры догадывались о таком положении дел, они бы уже сегодня назначили конкурсного управляющего. Вы не можете выполнить мои условия. Вы не можете выполнить даже те, которые предложили сами».

Аддикс откинулся на подушки своего кресла самым непринужденным и беззаботным образом, какой только можно вообразить. Он ухмыльнулся. «Это правда, — ответил он, — но я никогда не покидаю корабль, пока не почувствую, что он сел на мель, и я уверен, что, как бы плохи ни были дела, мы с вами сможем выправить их и прижать Роджерса к ногтю».

Ситуация была примечательной. Один из самых безжалостных финансовых махинаторов эпохи был загнан в угол, готовый к расправе, и он полностью отдал себя на милость человека, который ожесточенно боролся с ним и который, как он знал, ненавидел таких, как он. И все же он был так же хладнокровен и собран, как букет апельсиновых цветов на зимней свадьбе.

Невероятное самообладание этого человека поразило меня, но я не мог не восхищаться им. Я видел его игру насквозь, но его уверенность завораживала меня. Я подумал минуту. Я сказал ему: «Аддикс, мне действительно жаль вас, и я обещаю вам здесь и сейчас сохранить в тайне то, что вы мне рассказали. Более того, я прекращу борьбу с вами. Я закрою свои позиции по акциям и, не причинив никому вреда, помогу немного улучшить цены на ваши ценные бумаги».

Он улыбнулся, сказал «Спасибо!» и продолжал смотреть на меня так, словно ждал чего-то еще, с насмешливой, ожидающей улыбкой на лице.

Наступила пауза. Наконец я сказал ему — и не было ни красных огней, ни предупреждающих интуитивных сигналов о грозящей мне опасности: «Что именно вы ожидаете от меня, мистер Аддикс?»

«Все, что вы сочтете нужным», — ответил он мягким тоном. Затем, немного оживившись, он продолжил: «На рынке говорят, что вы любите драку, и чем она тяжелее, тем лучше. Что ж, у меня определенно тяжелая борьба. Поступайте с другими так, как хотели бы, чтобы они поступали с вами».

После этого у меня не осталось сомнений в изворотливости Аддикса. Я сказал ему: «Вы, безусловно, такой ловкач, каким вас описывают. А теперь продолжайте быть откровенным достаточно долго, чтобы ответить на один вопрос: вы придумали это как последнюю карту, которую можно бросить мне, зная, что само отчаяние ситуации может раззадорить меня и соблазнить взяться за это ради самой борьбы?»

Аддикс мгновенно понял, что его игра выиграна. Он выпрямился и стал тем способным, проницательным и хитрым финансистом, который обвел вокруг пальца консервативный Бостон. Его факты сменялись цифрами с поразительно быстрой последовательностью, и он продемонстрировал знание условий, связей и корпоративных трюков, которые ослепили меня. В течение часа он продолжал говорить, и когда наконец остановился, я сказал ему:

«Больше не нужно ничего говорить. Я вижу ситуацию так, как вы хотели бы, чтобы я ее видел, и сводится она к следующему: если я откажусь объединиться с вами, это означает еще одну победу Standard Oil и еще один крах для Бостона. Успех Роджерса означает, что новоанглийские спекулянты и инвесторы снова, в триста тридцать третий раз, будут лишены своих сбережений. Если я вступлю в дело, мы либо предотвратим все это, либо я буду раздавлен вместе с вами. Как бы то ни было, это слишком хорошая драка, чтобы ее пропустить, так что по рукам. Я объединяюсь».

В какие-то особенно опасные моменты в последующие годы Аддикс и я часто смеялись, вспоминая тот августовский вечер на яхте Now-Then. Я был простаком, утверждает он, и я должен признать, что он прав — я был простаком. И все же никто не знал Аддикса лучше, чем я тогда. Оглядываясь на его необычайную карьеру, приходится признать определенную магию как фактор в его схватках за людей и доллары. У нас с Аддиксом не было абсолютно ничего общего. Мы думали и чувствовали по-разному по поводу каждого жизненного отношения. Дюжина других предприятий, верных, легких и сулящих бесконечно большую прибыль, были у меня под рукой — но он взывал к моему чувству приключения, он обещал мне обильную и славную борьбу, и я забыл обо всем остальном и пошел с ним.

Когда Now-Then коснулась причала и я сошел на берег, я был капитаном корпорации Аддикса и сил фондового рынка, с абсолютной властью вести войну, заключать мир и использовать любым способом, который я сочту лучшим, те его ресурсы, до которых я мог дотянуться. Я не терял времени. В течение сорока восьми часов после моего возвращения в Бостон я наметил свою кампанию, восстановил разрушенные линии Аддикса и весело отправился навстречу, пожалуй, самой безнадежной затее, за которую когда-либо брался оператор или боец.

Невозможно представить ничего более отчаянного, чем состояние дел делавэрского финансиста, когда я принял управление. Все ресурсы его компаний были заложены под кредиты, а постоянно падающие цены на его ценные бумаги в сочетании с дискредитирующими историями, которые агенты Роджерса постоянно распространяли, затрудняли поддержание их деятельности. Выплата означала бы крах, ибо у Аддикса не осталось ничего ценного для залога. В то же время компания Роджерса, которая теперь проложила параллели со многими трубами Bay State Company, захватила большую часть бизнеса этой корпорации и имела штат современных агентов, работающих сверхурочно, чтобы обеспечить остальное. Бостон, тем временем, решив, что звезда Аддикса — падающая и находится на обратном пути, ликовал вслед за фургоном Standard Oil. Городское правительство и Законодательное собрание штата Массачусетс осознали чудовищность «аддиксизма» и кипели той разновидностью добродетели, которую «Система» и Standard Oil так хорошо умеют пробуждать в американских сердцах через американские карманы. К этому времени инвестиции Роджерса в Бостоне выросли с полумиллиона, которые он вначале считал достаточными, чтобы уничтожить Аддикса, до трех с половиной миллионов, полтора миллиона из которых представляли собой реальную собственность, а остальное — все виды расходов, сделанных в борьбе за то, чтобы раздавить делавэрского финансиста, причем большая часть была вложена в голоса и расположение властей штата и муниципалитета.

Главным среди врагов Аддикса в этот период был молодой и блестящий босс Бостона, его мэр-реформатор, достопочтенный Натан Мэтьюз, и с этим связана занимательная история. Когда в Бостоне разразилась газовая война Аддикса и Роджерса, этот Натан Мэтьюз был в зените своей политической карьеры и был довольно более великим человеком, чем даже мэры-реформаторы обычно считают себя. Он находился на той стадии развития в жизни честолюбивых людей, которая заставляет среднего наблюдателя спорить, следует ли встречать раздувание черепа большей лентой для шляпы или радикальной стрижкой. К слову, панама Аддикса претерпела пятое увеличение, чтобы вместить последовательные выпуклости его лба.

Теперь контракт города Бостона с Bay State Company на газ по цене доллар двадцать пять центов, который действовал долгие годы, как раз истекал. Однажды ясным июньским утром секретарь мэра позвонил секретарю магната из Делавэра, что Его Честь из Бостона желает побеседовать с Газовым королем. Если верить тем, кто подслушал диалог, переговоры были такого характера:

«Это мэр Бостона, достопочтенный Натан Мэтьюз».

«Это Дж. Эдвард О'Салливан Аддикс, Газовый король и будущий сенатор Соединенных Штатов. Что вам угодно от меня?»

«Я хотел бы побеседовать с вами по поводу контракта большой важности, который истекает через несколько дней».

«Хорошо. Мой офис на Уэст-стрит. Передайте свою карточку моему первому, второму или третьему секретарю, и я не заставлю вас долго ждать».

«Офис мэра Бостона находится в Сити-холле, и мой первый или младший секретарь сделает все приятным, пока вы ждете. Когда вы зайдете?»

«Я хочу, чтобы вы поняли, господин мэр, что любой, кто хочет поговорить о газе с Дж. Эдвардом О'Салливаном Аддиксом, Газовым королем и будущим сенатором Соединенных Штатов, приходит в его офис».

«Доброго дня вам, господин Газовый король и будущий сенатор Соединенных Штатов».

«Доброго дня вам, господин мэр».

Я, конечно, не гарантирую, что разговор принял именно ту форму, которая здесь приведена, но его сути не было нанесено никакого ущерба, и невозможно было бы оценить в милях тот разрыв, который он создал. С той телефонной встречи начались серьезные усилия Мэтьюза и Аддикса покончить друг с другом, в чем оба преуспели до такой степени, что наполнили свои сердца индейским удовольствием.

Несколько дней спустя было публично объявлено, что Brookline Gas Company, корпорация Роджерса, получила контракт на освещение Бостона и что отныне законная цена газа для потребителя будет составлять 1 доллар за тысячу футов. Это было надлежащим уведомлением всем заинтересованным лицам, что Standard Oil захватила Сити-холл, и Аддикс осознал свою ошибку. Он искал встречи с мэром, но у мэра не было времени его принять. Его компании приняли новую ставку. Ничего другого им не оставалось.

ГЛАВА XV

ВЕЛИКАЯ ГАЗОВАЯ БИТВА BAY STATE

Именно к этому состоянию я должен был адаптировать свои планы кампании. Я решил сначала поднять рыночную цену на ценные бумаги Аддикса; повернуть ход событий против Standard Oil с помощью самого мощного оружия фондового рынка — гласности; а затем атаковать Роджерса с тыла через Сити-холл. Я знал, что попытка Аддикса тягаться кошельками с Роджерсом и Standard Oil в подкупе городских или государственных чиновников будет бесполезной; к тому же фундаментальным условием соглашения с делавэрским финансистом на яхте Now-Then было то, что ни при каких обстоятельствах взяточничество или коррупция не должны проникать в какие-либо наши планы, пока я связан с этим предприятием. Я всегда считал, считаю сейчас и всегда буду считать, что самое подлое преступление в календаре пороков — это подкуп слуг народа. Более того, я был вполне уверен, что смогу разыграть карту, которая с лихвой перекроет доллары Standard Oil. Натан Мэтьюз был на пути к креслу губернатора, но я случайно знал, что, как бы он ни стремился к политическому продвижению, его темперамент делал его более жадным до отличий в бизнесе. В распоряжении Аддикса была самая богатая «слива» во всем коммерческом мире Бостона. Как контролер дел Bay State Company of Delaware, которая контролировала выдвижение и последующее избрание должностных лиц старых бостонских газовых компаний, он мог присудить любому, кому пожелает, пост президента этих корпораций вместе с большой зарплатой, которая полагалась за эту должность.

Приведя свои планы в порядок, я бросился на линию огня. Я начал с заявления инвесторам Новой Англии и потребителям газа в Бостоне, переполненного фактами и цифрами. Затем я дал залп откровенных подробностей о том, как городские и государственные чиновники недавно предали интересы общественности. Наконец, я выпустил по Standard Oil бортовой залп, который, как уверяли меня мои адвокаты и друзья, означал тюрьму по обвинению в клевете. Я поставил свой банкирский дом и свою личную гарантию за старые и новые кредиты и принялся засучив рукава работать на фондовом рынке. Я сразу же получил результаты. В общественных настроениях произошел заметный сдвиг — гниль «аддиксизма» была преодолена зловонием Standard Oil. Цены на акции и облигации Bay State взлетели; кредитные средства предлагались свободно и по более низким процентным ставкам.

Однако были и репрессии. Роджерс ответил на мой натиск маневром, новым в тактике Standard Oil. Он вышел в открытую, выпустив прокламацию за своей подписью, в которой обвинил меня во лжи, одновременно содрав с меня ярд-другой кожи и вылив ведро рассола, чтобы напомнить, что я ее лишился. Эта атака только что вышла из печати, когда я выступил с ответом, который он в последующие годы называл едва ли не самой горячей вещью в своем роде, которую он когда-либо читал. В нем я спокойно, но на том «прямом английском», который всегда под рукой у тех, кто действительно хочет донести правду в обнаженном виде, прямо сказал ему, кто он такой, что именно представляет собой Standard Oil и кто и что я есть на самом деле. Полагаю, что ни в одной из атак не было ничего достойного, великодушного или утонченного, но в биржевых сражениях нет времени нюхать шрапнель. Немедленным результатом этого обмена колкостями было ошеломление публики. Standard Oil атаковала и действительно отвечала; Роджерс нападал на Лоусона, а Лоусон отвечал еще хуже — дальше могло случиться почти что угодно. Именно здесь я попал Роджерсу в солнечное сплетение. Я выступил с еще одной прямой публичной речью и дал ему выбор: либо затащить меня в суд — в этом случае я дал ему свое слово, что отправлю его и его сообщников в тюрьму за взяточничество и другие преступления, — либо признать перед всем миром, что он побежден и в бегах. Он молчал, и я громко провозгласил победу. Цена акций Аддикса быстро подчеркнула наш успех дальнейшим ростом.

До сих пор кампания, казалось, шла гладко, и я переключил свое внимание на тыловую атаку. Я начал переговоры с мэром Мэтьюзом о прекращении его поддержки Роджерса. Это была трудная задача, но после многих маневров я поймал свою большую рыбу. Я пообещал ему пост президента бостонских, южно-бостонских, роксберийских и газовых компаний Bay State сроком на три года с зарплатой 25 000 долларов в год, с четким пониманием того, что он позволит мне, как своему вице-президенту, следить за тем, чтобы сделка между нами соблюдалась. Когда сделка была заключена, было условлено, что факт смены позиции Мэтьюза должен держаться в секрете и что он не вступит в должность до окончания своего срока на посту мэра Бостона. С этим соглашением сделка была скреплена, подписана, запечатана и доставлена.

Чтобы мои читатели могли понять последующие события, необходимо, чтобы они поняли некоторые из осложнений, в которые махинации Аддикса втянули эту корпорацию.

Когда Аддикс приобрел несколько бостонских газовых объектов, он организовал компанию, Bay State of Delaware, в которой была закреплена эта собственность. Чтобы облегчить финансирование новой корпорации и для других своих манипулятивных целей, Аддикс создал внутреннюю корпорацию, Bay State of New Jersey, принадлежащую казначейству Bay State of Delaware, которой он передал акции бостонских газовых компаний. Их Bay State of New Jersey передала Mercantile Trust Company of New York в качестве залога по двенадцати миллионам облигаций Boston Gas, которые были проданы инвестирующей публике. Хотя по всем намерениям и целям Bay State of Delaware была владельцем дочерних объектов, контракт с Mercantile Trust Company был заключен с Bay State of New Jersey, и именно президенту последней корпорации (Аддиксу) Трастовая компания была обязана передать доверенности на акции газовых компаний, находящиеся в ее распоряжении, за три дня до ежегодных выборов. Знание об этой подкожной корпорации ограничивалось Аддиксом и его ближайшими соратниками, и только делавэрский финансист вполне осознавал ее потенциал.

До сих пор Аддикс использовал доверенности, чтобы избирать себя президентом каждой из подчиненных корпораций, получая несколько зарплат, которые полагались за эти должности. Убедить его отказаться от этих мест и их доходов в пользу человека, которого он ненавидел так же сильно, как Мэтьюза, было трудной задачей, но его положение было отчаянным. Наконец он согласился. Я не знал до самого последнего времени, что это неохотное согласие было дано только после того, как Аддикс провел тайное заседание со своими директорами Bay State, на котором они проголосовали за то, чтобы выплатить ему в качестве компенсации за отставку сумму, равную трехлетней зарплате, 75 000 долларов.

Мэр, который был юристом, гордился своей проницательностью и был полностью осведомлен о змеиной стратегии Аддикса. Он решил, что приз, который он получил, не должен ускользнуть у него из рук из-за отсутствия предосторожности. У нас было много юридических совещаний, на которые приглашались самые проницательные юристы бостонской коллегии адвокатов, и, наконец, директора Bay State заключили железный контракт с Натаном Мэтьюзом, согласившись передать ему любые доверенности, которые она, Bay State Gas of Delaware, получила от Mercantile Trust Company of New York, в определенный день до ежегодных выборов, с помощью которых он, конечно, мог избрать себя президентом. Этот контракт был подписан Аддиксом и его директорами, а также всеми должностными лицами корпорации Bay State of Delaware и был рассмотрен и одобрен выдающимися юридическими акулами, которых наняли обе стороны.

Через несколько дней после того, как документ, сделавший Натана Мэтьюза верховным боссом Boston Gas, был передан ему, произошел взрыв. Подобно преждевременному разрыву бомбы на праздновании Четвертого июля, сделка «утекла», и пресса объявила траурными заголовками, что мэр Мэтьюз продался, что Аддикс на коне и что Роджерс и Standard Oil наверняка будут найдены под обломками. Мэтьюз всегда утверждал, что эта «утечка» была частью двойной игры Аддикса; Аддикс заявляет, что это была часть глубоко продуманного плана Мэтьюза и Роджерса, чтобы обмануть его. Как бы то ни было, как ускоритель грядущих событий новость была весьма успешной, хотя ее эффект был чем-то вроде того, что получается от бросания передозировки соды в конфетную массу — котел перекипел, и воздух некоторое время был пропитан запахом горелых сладостей. Несмотря на всю публичную и частную критику, Мэтьюз не сдвинулся ни на йоту и подтвердил сообщения. Я извлек максимум из нашего триумфа над Standard Oil, и в течение нескольких дней публика тоже приняла это. Затем пришла одна из тех ответных волн настроений, на которые всегда можно рассчитывать в любом состязании, в котором участвует Standard Oil. Из таинственных мест и неисповедимыми путями распространился слух, что победа на самом деле за Роджерсом, а не за нашей стороной; что сделка была ловкой макиавеллиевской работой; что Мэтьюз, когда он взял руль, должен был направить наш корабль к одному из фортов Роджерса и, возможно, бросить якорь под рядом его скрытых орудий.

Этот слух встревожил меня. Я не терял времени, чтобы докопаться до истины, и к своему ужасу обнаружил, что Мэтьюз провел ночь перед тем, как заключил соглашение перейти на нашу сторону, в Нью-Йорке, в доме Г. Х. Роджерса. Что именно там произошло или какова была их программа, я не знаю. Спустя долгое время после того, как этот эпизод ушел в историю газа, в то время, когда мы с Роджерсом вели дела вместе, я попросил его просветить меня по этому одному пункту, и он сделал это, сказав: «Мэтьюз сделал только то, что я одобрил». Это, безусловно, реабилитировало Мэтьюза в моих глазах от упрека в том, что он продал своих друзей. Нет ничего более презренного, чем человек, который, согласившись быть «поставленным», не хочет «оставаться поставленным» — даже если первое «поставление» носит сомнительный характер.

Это новое осложнение требовало немедленных действий. Я призвал Мэтьюза сделать публичное заявление о том, что я буду его вице-президентом, и тем самым развеять слухи, которые быстро разрушали благотворные эффекты нашего переворота. Я утверждал, что такое объявление убедит общественность в том, что победа за нами, а не за Роджерсом. Мое удивление можно понять, когда мэр положил эту сосульку в мою горячую ладонь:

«Мистер Лоусон, моим давним стремлением было показать общественности Бостона и потребителям газа, что я могу сделать с этой ситуацией, и теперь, когда я абсолютно уверен в газовом превосходстве, я хочу, чтобы вы и все остальные четко понимали: я буду управлять этим так, как сочту нужным, независимо от желаний кого бы то ни было».

Натану Мэтьюзу суждено было позже узнать, что в здании Аддикса есть секретные люки и скрытые проходы, доступные для быстрого побега в чрезвычайной ситуации, и что термин «абсолютно уверен» имеет относительную ценность, когда используется в высоких финансах, а Аддикс интерпретирует эту относительность. Через несколько дней после того, как мэр показал свое истинное лицо, ежегодные выборы были «проведены» неожиданным образом. Mercantile Trust Company передала свои доверенности президенту Bay State of New Jersey, который незамедлительно переизбрал себя и своих друзей на их старые должности.

На следующее утро публика, пресса и экс-мэр были одинаково удивлены, узнав, что Дж. Эдвард О'Салливан Аддикс по-прежнему является президентом всех бостонских газовых компаний; что генерал Сэм Томас из Нью-Йорка и Томас У. Лоусон из Бостона являются вице-президентами; и что ожидаемая и широко разрекламированная передача власти Мэтьюзу была отложена на неопределенный срок. В течение нескольких дней был огромный шум, во время которого я попробовал свои силы в формировании общественного мнения, и настолько успешно, что все заинтересованные лица увидели, что прилив действительно повернул и быстро бежит против доселе непобедимой Standard Oil. Роджерс попытался остановить это, дав понять, что Мэтьюз собирается перенести новое осложнение в суды, но мы быстро избавились от этой возможности, достигнув соглашения с нашим человеком. Это было достигнуто путем выплаты Мэтьюзу нескольких тысяч долларов, которые Аддикс позже сообщил мне, что он внес в газовые книги как «бальзамную зарплату». С этого события до августа 1895 года это была непрерывная перестрелка с Роджерсом и его толпой, с постоянным выигрышем для нашей стороны в общественном мнении, хотя окончательная победа была еще далеко из-за неограниченных денежных ресурсов Standard Oil. Фактически, постепенно стало очевидно, что, хотя мы и можем продержаться, невозможно победить Standard Oil до открытого признания поражения.

Фаза проблемы, которая вызывала у меня острейшее беспокойство, была возможностью, которую я признавал, предательства в моем собственном лагере. Я болезненно осознал, что Аддикс становится нетерпеливым и готов в любой благоприятный момент совершить один из своих быстрых иудиных поворотов, который приземлил бы его в безопасности рядом с Роджерсом в качестве цены за расправу над остальными из нас. Правда, я принял все возможные меры предосторожности, чтобы защитить свои интересы и интересы моих друзей от его коварства, получив от него и от дочерних компаний железную власть действовать от их имени без консультаций. Чтобы получить это, мне пришлось применить большое давление, ибо он долго и упорно сопротивлялся этому. Таково было положение дел, когда я решил поставить все на один ход.

* Некоторые из моих критиков ухватились за сделку с мэром Мэтьюзом, описанную в этой главе, чтобы сказать: «Он подкупил мэра и ничем не лучше других взяточников».

Дело в том, что единственное, что мэр Бостона мог сделать в газовой войне — принять сторону Роджерса, выдать разрешение компании Brookline на вскрытие улиц и вступление в конкуренцию с нашими компаниями, тем самым вынудив, в интересах народа, снижение продажной цены на газ с 1,25 до 1,00 доллара — мэр уже сделал. В его власти больше ничего не было, и единственная цель, которую мы преследовали, обеспечивая его услуги, заключалась в том, чтобы поставить его между нашими компаниями и Роджерсом, в убеждении, что Роджерс, в силу своих прежних отношений, не осмелится стрелять через него.

Я никогда, прямо или косвенно, не подкупал мэра Мэтьюза; но, напротив, лишь побудил его сделать то, на что он имел моральное право, а я имел моральное право просить его сделать.

СНОСКИ:

[6] См. стр. 109.

[7] Прокламации и рыночные сообщения мистера Лоусона неизменно печатаются на бумаге высшего сорта с неровным краем. — Издатель.

ГЛАВА XVI

МИРНЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ С РОДЖЕРСОМ

Решив, что пришло время для окончательного столкновения, я решил сам попытаться законно договориться с мистером Роджерсом и подготовил два письма, которые, если бы он был готов к нашему сближению, проложили бы путь к встрече. Эти письма я отправил со своим секретарем, мистером Виналом, мистеру Роджерсу в Фэрхейвен. Мои читатели, взвешивая эту странную переписку, должны помнить, какими были отношения между мистером Роджерсом и мной. Мы порочили друг друга всеми мыслимыми способами, и я знал, или, по крайней мере, думал, что магнат Standard Oil не постесняется использовать любое мое письменное сообщение, которое сможет заполучить, чтобы вызвать раскол между Аддиксом и мной. У меня были веские доказательства того, что он верил, что именно в таком разрыве заключается его единственный шанс нанести успокаивающий удар, который он пытался нанести нам. Письмо I гласило следующее:

Генри Х. Роджерсу, Фэрхейвен, Массачусетс.

Дорогой сэр: Мой секретарь, мистер Винал, вручит вам это письмо. Если после прочтения вы пожелаете дальнейшего общения со мной, он получил инструкции, после того как вы вернете это письмо ему, запечатанным в прилагаемом конверте, вручить вам другое, которое, если после прочтения вы вернете ему в другом прилагаемом конверте, он принесет мне с любым устным ответом, который вы, возможно, захотите отправить.

Мой секретарь не знает ничего больше о своем поручении или содержании любого из писем. Поэтому он не может дать вам никакой дополнительной информации. Если вы не попросите второе письмо, я буду считать, что вы не хотите продолжать эту тему, что заставит меня уведомить вас, что бостонская газовая война закончится самым сенсационным образом в следующую среду.

Поверьте мне, сэр,

С уважением,

(Подпись) Томас У. Лоусон.

По возвращении из Фэрхейвена мистер Винал сообщил мне, что мистер Роджерс, прочитав это письмо дважды, сложил и поместил его в конверт, который я прислал, и без комментариев передал ему, после чего мой секретарь вручил ему письмо II, которое было машинописным сообщением на простом клочке бумаги, не адресованным никому, не подписанным никем и не имеющим никаких знаков для идентификации отправителя:

Сейчас идет газовая война. На одной стороне Standard Oil. На другой — компании Аддикса Bay State.

После того как борьба началась, возможны только четыре вещи:

Standard Oil может продаться Bay State.

Bay State может продаться Standard Oil.

Они могут объединиться путем консолидации; или

Они могут продолжать сражаться, пока одна или другая сторона не будет уничтожена.

Ничего другого невозможно. Следовательно, одна из этих четырех вещей станет исходом нынешней войны.

Если вам сейчас докажут, что если одна из первых трех не будет решена до следующей среды, четвертая будет невозможна после этой даты, и что в абсолютной власти одного человека, без консультации с кем-либо, осуществить любую из первых трех, вы встретитесь с этим человеком до следующей среды и сделаете свой выбор.

Я могу абсолютно доказать вам, что эта война не продолжится после следующей среды и что в моей абсолютной власти, не консультируясь ни с кем, сделать любую из трех вещей, которые вы обозначите как желаемые.

Мистер Винал сообщил, что мистер Роджерс также прочитал это письмо второй раз, но медленно и внимательно, как будто взвешивал каждое слово, а затем, запечатав его в конверт, передал обратно ему со словами: «Скажите своему работодателю, что я возвращаюсь в Нью-Йорк завтра, в воскресенье вечером, и буду в своем офисе, 26 Бродвей, с 9:30 утра понедельника до пяти часов вечера; что я буду обедать у себя дома, 26 Ист 57-я улица; что я закончу обед в восемь часов и что я ложусь спать в 10:30. Скажите ему, что любой человек, у которого есть важное сообщение для меня, затрагивающее дело, в котором у меня большие интересы, будет желанным гостем, если зайдет ко мне в названные часы, при условии, что он уведомит меня немного заранее».

Когда мой секретарь, у которого была практика сообщать мне мельчайшие детали таких дел, как это поручение, доложил обо всем, что произошло, я немедленно отправил сообщение на 26 Бродвей, заявив, что буду в доме Роджерса в восемь часов вечера в понедельник, и ровно в назначенный час я нажал на его электрический звонок. Его слуга едва успел взять мою шляпу, как мистер Роджерс сам спустился по коридору с протянутой рукой.

ГЛАВА XVII

ПАМЯТНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ

Если годы моей жизни продлятся дольше псалмических семидесяти лет, даже если события, которые произойдут в сравнительно долгом будущем, будут кипеть и бороться так же напряженно, как те, что случились в жадном, ярком шествии вчерашних дней, составляющих мое прошлое, картина этой встречи в моей памяти всегда будет висеть там, где свет отбрасывает самые добрые отражения.

Я уехал из Бостона на полуденном поезде и добрался до своего отеля, «Брансуик», на Пятой авеню, к шести часам. В те добрые дни хорошей памяти, когда ньюйоркцы действительно жили, а не проносились через жизнь, «Брансуик» был штаб-квартирой для южан и бостонцев старой закалки. Сегодня его кирпичи и раствор, а также живописные железные балконы, с которых два поколения американских знаменитостей наблюдали за марширующими армиями мира и войны, — это груды мусора; ибо старый «Брансуик» должен был уступить место еще одной из двадцатиэтажных, украшенных гостиниц, чьи алебастровые залы, расписанные фресками стены, мозаичные полы и ониксовые и серебряные ванны предназначены для комфорта нашего великого и свободного народа, когда им приходится странствовать вдали от роскоши своих домов. Когда я оделся, я перешел через дорогу в старый «Дельмонико» напротив и в уединенном уголке у открытого окна, из которого открывался полный вид на проходящее шоу на великом бульваре Готэма, я сидел и слушал старого «Филиппа», который с незапамятных времен был верховным жрецом храма аппетита знаменитого француза, пока он вводил меня в курс последних событий города, где никто не помнит дальше, чем вчера, а завтра не в счет. Обычно я бы задержался на часы с «Филиппом» и его лакомствами, но в ту ночь мой разум был безумным стипль-чезом воспоминаний и надежд, которые начинались и заканчивались на 26 Ист 57-й улице, и я боюсь, что он мог подумать, что потерпел неудачу с пухлой маленькой уткой, которую я оставил нетронутой, и с бутылкой Кьянти, которую я едва пригубил.

В 7:30 я закурил сигару и отправился туда, что, как я чувствовал, должно было стать гробницей или инкубатором всех воздушных замков, которые я лелеял с детства. Наконец я должен был встретить настоящего чемпиона; я должен был сразиться врукопашную с главой финансового клана, человеком, лучше всех приспособленным для того, чтобы испытать до предела мастерство и быстроту, которые я приобрел в суматохе сотни боев на Стейт-стрит и Уолл-стрит — Роджерсом, осторожным, бесстрашным, непримиримым, выжившим в кровавых битвах, по сравнению с которыми мои были лишь розовыми стычками.

Я тщательно отложил те полчаса между обедом и моментом моей встречи, чтобы пробежаться по своей ментальной клавиатуре в условиях, которые для меня являются наиболее благоприятными — вечерняя прогулка по улицам большого города. Некоторые люди могут пригласить свои души только в лесных уединениях, но вспышка света, столкновение трафика, калейдоскопическое шествие человечества с его вызывающими контрастами, сменяющимися и кипящими на великих столичных магистралях, порождают в моем уме чувство спокойной, прохладной отстраненности, в которой весь блеск и волнение зрелища предполагают лишь его пугающую мимолетность.

Из веселого карнавала Бродвея я срезал путь через коричневый мрак 27-й улицы на Шестую авеню, где уставшие мужчины и женщины из трудящихся миллионов сидели в своих дверях или у своих окон над магазинами, отдыхая после жары и трудов дня. Некоторые наблюдали за выходками своих детей на тротуаре — возможно, размышляя о возможности того, что тот или иной из этой веселой толпы сорванцов может вырасти в олдермена или даже городского босса — возможно, президента величайшей республики на земле — или — трансцендентное блаженство — Роджерса или Рокфеллера.

С 42-й улицы я свернул на Пятую авеню, приподняв шляпу и обменявшись словом с мистером и миссис Рассел Сейдж, и на мгновение, когда я оставил их, мои блуждающие мысли приняли новый оборот, ибо миссис Сейдж сообщила мне, что «Отец и я идем на молитвенное собрание» — вечернее молитвенное собрание в Нью-Йорке! На мгновение я оказался в одной из тех крошечных деревушек Нью-Гэмпшира, забытой гавани покоя и простоты, еще невинной от пара, машин или троллейбусов, ибо милая леди и угловатый мужчина с болезненной походкой, которая громко говорила о неразношенных магазинных ботинках, могли принадлежать только сельской местности. Но образ деревни Нью-Гэмпшира лишь промелькнул на пленке моего разума, ибо мои блуждающие чувства ухватились за сообщение по телефону памяти: «У Рассела Сейджа 100 000 000 долларов». Сто миллионов, и я снова вернулся на землю, но пока я шел, в моей голове жужжала мысль: «Возможно ли, что этот деревенщина сделал сто миллионов долларов, когда искусный плотник, который начал с рождения Христа брести по миру, пока от своих честных трудов не накопил 1 000 000 долларов, откладывая каждый день всю заработную плату, на которую имел право, один доллар, имел в конце 1900 лет лишь немногим больше половины этой суммы?»

Наконец я свернул за угол 57-й улицы, и когда я посмотрел в уютный холл мистера Роджерса, пожал его протянутую руку и услышал его «Лоусон, я рад вас видеть!», я бы поклялся, что прошли часы и часы с тех пор, как я покинул маленький столик в углу «Дельмонико».

Главное впечатление, которое я помню о своем опыте той ночью, — это благодарность за неожиданную доброту Генри Х. Роджерса и восхищение его мужественностью, способностями и твердостью. Когда это воспоминание всплывает в моем уме, я сожалею о «Бешеной финансовой деятельности» и всех последствиях, которыми она чревата для него и его связей. Когда американский народ будет разбужен, как он обязательно будет, чтобы потребовать реституции, и будет в процессе сметания, мощным взмахом негодования, обратно на колени ограбленных миллиардов, которых они были лишены, и Standard Oil и «Система» сломаются и упадут, как деревья перед штормом, я сомневаюсь, даже если Генри Х. Роджерс будет поставлен лицом к лицу с крахом, что он почувствует и половину той боли, которую почувствую я, ибо я знаю, что картина той памятной ночи обязательно вернется ко мне со всей яркостью реальности.

Но когда мой разум возвращается назад, с этим сталкивается другая, адская картина, которую тот же Генри Х. Роджерс нарисовал кистью Amalgamated, и процессия осужденных и самоубийц медленно тянется ко мне с холста. Тогда я понимаю, что мое перо — лишь инструмент праведного возмездия и что никакие личные чувства, какими бы нежными они ни были, не должны мешать.

«Идите сюда», — сказал мой хозяин, шагая впереди меня по холлу. «Здесь мы можем поговорить и покурить, не беспокоясь». Он завел меня в большую пустую столовую и закрыл дверь.

«Мистер Роджерс, — начал я, — это любезно с вашей стороны быть таким дружелюбным после тех подлых вещей, которые мы говорили друг о друге. Должен ли я понимать, что вы не держите на меня зла за все, что прошло?»

«Держу ли я на вас зло, мой мальчик? Выбросьте все это из головы. Вы, вероятно, знаете, что я говорю по существу и имею в виду то, что говорю. Если бы вы ударили ниже пояса, как это сделал Аддикс, я бы держал на вас зло, и сто лет не заставили бы меня забыть об этом. Я знаю, что вы сделали и почему вы это сделали, и у вас было такое же право сделать это, как у меня — делать то, что я сделал. Я ничего не имею против вас, и если события поставят меня в положение, где я смогу сделать что-то, чтобы облегчить вашу работу, не вредя моим собственным интересам — заметьте, не вредя моим собственным интересам, — я сделаю это. Вы имеете мое слово».

Мы сидели в нескольких футах друг от друга, и я прямо посмотрел ему в глаза, когда он сказал: «Вы имеете мое слово», и это были честные глаза — честные, как у десятилетнего мальчика, который, расставив ноги и засунув руки в карманы, откидывает голову назад и говорит: «Подожди, пока я стану мужчиной, и я сделаю это, даже если умру за это!» Я посмотрел в них и знал, что «Мое слово» — это чистое золото, сто центов на доллар. Минуту мы пристально смотрели друг в друга — сквозь друг друга, и я знал, что он читает глубоко в глубине моей головы. Про себя я сказал: «Если я буду вести дела с этим человеком день или всю жизнь, я никогда не посмотрю ему в глаза и не дам ему свое слово об одном, имея в виду другое», и в последующие годы, когда мы вели дела на миллионы и миллионы, имея только слово друг друга в качестве залога честного обращения, ни разу я не отступил от буквы своего решения. Вплоть до недавнего знаменитого «Газового процесса», где наши пути внезапно разошлись под прямым углом из-за гнусного акта лжесвидетельства, Генри Х. Роджерс никогда не уставал отвечать на все нападки своих соратников на меня словами: «Слово Лоусона для меня — евангельская истина».

Когда мы опустили глаза, оба явно удовлетворенные, он сказал: «Теперь, что вы хотите мне сказать?»

Я произнес свою речь быстро и без перерывов: «Возможны четыре вещи, как я вам и писал — только четыре. Я начну с четвертого. У меня есть абсолютная власть говорить от имени всех наших местных компаний. Если мы, вы и я, не придем к соглашению к завтрашнему вечеру, я без предупреждения кого-либо признаю дефолт по векселям наших различных компаний и добьюсь назначения конкурсного управляющего. Поскольку наши акции и облигации принадлежат нашим лучшим инвесторам по всей Новой Англии, и поскольку никто не подозревает о таком шаге, будет ужасный шум. В крахе я пойду ко дну вместе с Аддиксом и остальными, ибо мы все вложили свои личные ресурсы в это предприятие. Я позабочусь о том, чтобы вой, последовавший за крахом, был таким, чтобы все его услышали, и я обращу внимание на незаконные действия каждого — ваших компаний, компаний Аддикса, а также городских и государственных чиновников, которые сделали такие условия возможными. Я не думаю, что вы сможете устоять против циклона, который поднимет этот крах; но даже если вы это сделаете, конкурсный управляющий, не имея процентов по облигациям, будет в состоянии сбить цену на газ до семидесяти или семидесяти пяти центов и сделать невозможным для вас получение наших компаний на столь долгое время, что потребители никогда не позволят вам вернуть цену к прибыльной. Я ясно дал понять, что вы не можете, как рассчитывали, продолжать эту борьбу, пока не измотаете и не раздавите нас?»

Его ответ прозвучал так же ясно, быстро и резко, как щелчок револьвера: «Совершенно ясно, при условии, что вы можете сделать то, о чем говорите».

«Я докажу вам, что могу».

«Это не обязательно, — щелкнул он в ответ. — Вы даете мне свое слово, что можете?»

«Абсолютно».

«Я удовлетворен. Продолжайте».

«Тогда остаются только три возможности, — продолжил я. — Вы покупаете нас; мы покупаем вас; или мы объединяемся. Я начну с третьего. При любых обстоятельствах или условиях вы объедините усилия и будете вести дела с нами?»

«Ни при каких обстоятельствах и условиях я не буду вести никаких дел с Аддиксом. Он сыграл со мной фальшиво, нарушил свое слово и солгал мне, когда в этом не было необходимости, и ни один человек, который сделал это однажды, никогда не сможет вести со мной дела во второй раз».

Однажды я стоял у механизма, через который проходила полоска металла. Щелк! Она была разрезана. Вжух! Это был цилиндр. Щелк! Вжух! Щелк! Угол, край, конец, и бр-р-р! Он был сброшен, металлический патрон, чтобы сыграть свою роль в мире или войне. Еще более захватывающе было видеть, как эта человеческая машина выбрасывает продукт своего жужжащего мозга.

«Тогда у нас есть только две возможности. Вы выкупите нас по цене, которую мы должны получить?»

«Какова цена?»

«Достаточная, чтобы выполнить обещания, которые я дал Аддиксу, моим друзьям и общественности с тех пор, как я принял командование», — ответил я.

«Отбросьте это как невозможное».

«Тогда, мистер Роджерс, мы пришли к следующему: вы должны продать, а мы должны выкупить вас».

«Верно. Теперь, как вы предлагаете покупать?»

В течение многих месяцев самые способные финансисты и деловые люди Уолл-стрит и Бостона стремились начать переговоры с мистером Роджерсом с целью урегулирования, и все они бросали их, даже не получив возможности вбить клин, а здесь я был в конце пятнадцати минут моей первой встречи, с наполовину выполненной задачей. Я продолжил:

«Есть кое-что еще, что вы должны сделать, мистер Роджерс. Вы должны помочь нам в покупке, что означает, что вы должны продать на условиях, которые, как мы с вами согласимся, являются единственными, которые мы можем выполнить. Поэтому я пробегусь по нашей ситуации. У вас есть определенная собственность, состоящая из компании Brookline и прочих инвестиций в связи с ней. В какую стоимость она вам обходится?»

Он откровенно перечислил, из чего состояло его оборудование для газовой войны в Бостоне и во что оно обошлось, что в сухом остатке составило 3 500 000 долларов. Затем он сказал:

«Давайте посчитаем, сколько это будет стоить для вас, когда, будучи известным, что вы победили, вы получите дополнительный престиж и отсутствие конкуренции».

Мы сошлись на сумме в 2 000 000 долларов как на вероятном приросте стоимости того, что мы должны были приобрести у него, сверх любого увеличения стоимости наших собственных ценных бумаг.

«Я возьму по себестоимости, 3 500 000 долларов, если это будут наличные или их эквивалент, или же я возьму 4 500 000 долларов, если это будет кредит такого рода, который гарантирует мне получение моих денег в конечном итоге, и я разделю свою прибыль в миллион поровну с вами. Эта сумма, разумеется, будет сверх всего того, что вы можете получить от Аддикса».

Мгновенно, словно мы заранее договорились об этом, наши взгляды встретились — его холодные, ясные и стальные деловые, мои, как я надеялся, такие же. Секунду никто из нас не произносил ни слова. Затем я сказал: «Благодарю за предложение прибыли в 500 000 долларов, но мы исключим все подобные предложения. Мое вознаграждение исходит с моей стороны. Я еще не встречал человека, который мог бы получать плату с обеих сторон и выполнять свою работу должным образом». Я медленно выделил слово «должным», и он тем же тоном сказал:

«„Должным“ лучше, чем „честно“. Знаете, Лоусон, в наши времена много ханжества, рефреном которого является „честность“».

«Мы с вами не продвинемся, обсуждая морально-этические нормы, мистер Роджерс, хотя, возможно, преуспеем в обсуждении деловой практики», — сказал я и сделал пометку на своей мысленной доске: «Тест первый». Затем я продолжил:

«Я согласен, что 4 500 000 долларов в любом виде, который мы можем внести, — это такая же справедливая цена, как и 3 500 000 долларов наличными, при условии, что мы найдем гарантию кредита, которая вас устроит; если, конечно, вы не готовы уступить нам те 500 000 долларов, которые только что предложили мне».

«То, что я предложил вам, было частью моей прибыли. Я не уступлю ни цента. Моя цена остается прежней, независимо от того, плачу я вам что-то или нет».

«Очень хорошо, мистер Роджерс, тогда ситуация такова: в любой сделке, которая будет заключена, вам сначала необходимо будет передать свою собственность нам для управления совместно с нашей собственной. Когда публика увидит ее в наших руках, наши ценные бумаги вырастут, и мы сможем, выпустив дополнительные акции Bay State, продать их и получить любую сумму, которая нам понадобится сверх того, что мы можем занять под ваши ценные бумаги. Вы согласны со мной?»

Он видел это так же, как и я.

«Полагаю, вы никогда не согласитесь передать свою собственность нам на том основании, что мы позже заплатим вам за нее?»

«Вы правы. Я бы не принял гарантию Дж. Эдварда Аддикса ни в каком виде, в каком он мог бы ее предоставить. Как только он получит в свои руки мою компанию, даже на тридцать дней, он будет настолько злоупотреблять ею, что намеренно допустит дефолт с целью вернуть ее мне в поврежденном состоянии, и, кроме того, провернет некоторые из тех трюков, которые для него являются второй натурой».

«Тогда нам необходимо, — продолжил я, — предоставить вам залоговое обязательство настолько крупное, что, даже если мы будем злоупотреблять вашей собственностью, пока она в наших руках, вы будете возмещены за причиненный ущерб, и в то же время это должно быть что-то настолько ценное для нас, что даже Аддикс будет вынужден играть честно».

«Ну, что вы можете предложить?» — спросил мистер Роджерс.

«Аддикс имеет право через Bay State Company of Delaware выпустить через Bay State Company of New Jersey полтора миллиона новых облигаций с целью приобретения новой собственности. Мы с ним обсуждали эту схему как крайнюю меру, если какое-либо урегулирование покажется возможным».

«Вы хотите сказать, что есть что-то, до чего Аддикс может дотянуться, что он еще не использовал для своих компаний и не украл для себя?» — недоверчиво ответил мистер Роджерс.

«Да, он неоднократно заверял меня в этом, и он не посмел бы лгать мне при существующих обстоятельствах».

Он встал со своего кресла, подошел прямо ко мне и выпрямился для того, что, как я видел, должно было стать необычным усилием. Затем, с той силой и огнем, которые во все его решающие моменты делают Генри Х. Роджерса почти неотразимым, он сказал:

«Лоусон, я выслушал вас. Теперь выслушайте меня. Я принял ваши слова на веру, говорил откровенно и показал вам свои карты, как редко показывал их незнакомцу. Чтобы вести дела так, как я хочу, я вижу, что должен говорить еще откровеннее, чем уже говорил, и я хочу, чтобы вы тщательно взвесили то, что я скажу, ибо это может иметь огромное значение для вашей дальнейшей жизни. Сколько вам лет?»

«Тридцать семь», — ответил я.

«Я думал, вам около тридцати семи, — сказал он. — Ну, мне пятьдесят шесть, и по опыту я достаточно стар, чтобы быть вашим дедом, так что вы можете позволить себе придать вес тому, что я собираюсь сказать, тем более что я даю вам слово, что говорю прежде всего ради вашей выгоды, а потом уже ради своей. Я наблюдал за вами до того, как вы связались с Аддиксом, и всегда думал, что если представится возможность, мы могли бы вести дела вместе. У нас, или, как вы и другие любите нас называть, у „Standard Oil“, достаточно денег, чтобы довести до конца любое дело, за которое мы беремся, и мы знаем, где можно получить все дела, которыми мы хотим заниматься. У нас есть все, по сути, кроме людей. Нам всегда не хватает людей для выполнения наших проектов — молодых людей, которые честны, а значит, лояльны; людей, для которых работа — удовольствие; прежде всего, людей, у которых нет цены, кроме нашей цены. Таким людям мы можем позволить себе дать единственное, чего у них нет, или, если они уже получили это, дать им в больших количествах — я имею в виду власть и деньги. Вы совершили большую ошибку, когда объединили усилия с Аддиксом, потому что никто не может позволить себе быть связанным с таким негодяем, как Аддикс, самым низким из всех, кого я до сих пор встречал. Он из тех людей, которые перережут горло своему лучшему другу с такой же легкостью и удовлетворением, как и своему злейшему врагу, если не с большей. Я вполне ожидал, что к этому времени он вас продаст. Если бы он это сделал, где бы вы оказались? А теперь вы здесь, движимые чистым отчаянием, пришли ко мне, чтобы избежать полного краха. Предположим, вы сможете сделать все, на что надеетесь — получить облигации, выставить их и обеспечить мою собственность — вы не думаете, что к тому времени Аддикс выроет под вами мину, которая взорвет вас до основания? Но допустим даже, что он играет честно, и вы приведете бостонскую ситуацию к прибыльному состоянию, какая вам от этого польза? У вас наверняка больше здравого смысла, чтобы верить, что человек с таким складом характера, как у Аддикса, может быть постоянно успешным?»

Мистер Роджерс остановился. Я встал, и мы стояли лицом к лицу. Я чувствовал, что здесь я играю на самую большую из всех ставок — на свое самоуважение, потеря которого для любого человека, как я давно обнаружил, означает полный крах.

«Что вы хотите, чтобы я сделал?» — спросил я.

«Скажите, что вы перейдете к нам, и мы уладим бостонскую ситуацию каким-нибудь образом, который навсегда устранит Аддикса из наших дел — ваших и моих дел. Я не стал бы оскорблять вас, прося продать Аддикса. Это излишне. У него нет реальных прав в Бостоне. Мы с вами можем разработать схему, которая позаботится обо всех остальных интересах, и мы дадим Аддиксу гораздо больше денег, чем он может получить любым другим способом, и укажем ему на дверь. Что касается нас с вами, мы заработаем много денег и сделаем это честно и открыто. Но я думаю не столько о текущей ситуации, сколько о возможности вашего присоединения к нам и работы над некоторыми сделками, которые у нас на руках. Я поставлю вас в положение, позволяющее заработать больше денег и получить больше реальной власти, чем вы могли бы получить за такое же время при любых других условиях. Вы знаете корпорации и фондовый рынок, и вы легко можете увидеть, что будет означать объединение наших денег и престижа с вашим знанием рынка и инвесторов».

Бог свидетель, я видел, что все это значит. У меня даже в то время были в зачаточном состоянии те планы по уничтожению «Системы», которые теперь, в округленной и зрелой форме, я намерен сделать надстройкой своей истории о «Бешеной финансовой деятельности». Я годом ранее в Париже изложил эти планы некоторым из самых блестящих финансовых умов Европы, и хотя они изумлялись их радикальности, они признали их здравыми и предложили предоставить сто миллионов долларов, необходимых для их осуществления. Тогда я понял, что брать эти деньги у банкиров — значит связать себя в исполнении моих планов, и я отложил реализацию проекта до тех пор, пока не смогу предоставить необходимые деньги через свои собственные связи. Опять же, у меня были большие идеи относительно ситуации с медью — идеи, которые только ждали неограниченного капитала, чтобы быть представленными людям, и которые, если их осуществить, сделали бы для них то, что до сих пор никогда не делалось — дали бы им огромную прибыль на их сбережениях. И вот здесь были неограниченный капитал и неограниченный деловой престиж прямо под рукой, но...

«Мистер Роджерс, — сказал я, — не надо! Пожалуйста, не надо! Я ценю ваше предложение и благодарю вас, но я не могу принять его. Я согласен с вами насчет Аддикса, положения, в котором я нахожусь, и ошибки или глупой безрассудности, в которой я был виновен, когда связался с этой бостонской неразберихой, но это ни на йоту не меняет дела. Я связан с этим человеком. Я знал, кто он, когда согласился взять на себя управление его делами, и я возненавидел бы себя, если бы продал его, даже если бы знал, что он без колебаний продаст меня. Я должен быть верен самому себе».

Мистер Роджерс промолчал. Я продолжил:

«Если бы я принял ваше предложение, я больше не смог бы быть таким, даже если бы Аддикс и Boston Gas были вне этого. Человек, который является „Standard Oil“, носит ошейник, и если бы я сделал то, о чем вы просите, я должен был бы ожидать, что буду носить ошейник, и — и — я не могу этого сделать». Я остановился; я не был взволнован; это было невозможно с той спокойной фигурой, казалось, высеченной из хрустального льда, так близко от меня, но я был очень серьезен. Я гадал, что будет дальше. Мистер Роджерс поднял руку и протянул ее мне, моя сжала ее, и без единого слова мы стояли достаточно долго, чтобы поставить ту печать на нашей дружбе, которую ни один из многих финансовых адов, через которые мы вместе прошли за последующие девять лет, не был достаточно горяч, чтобы расплавить.

Но эта дружба теперь закончена. Показания Генри Х. Роджерса на бостонском «Газовом процессе» стали искрой, которая разожгла мертвые листья прошлого в пожар, который, теперь выйдя из-под контроля человека, выявил скрытые скелеты забытых злодеяний и выставил их на всеобщее обозрение.

Он наконец нарушил молчание. «Лоусон, вы странный малый; но мы все странные, если уж на то пошло, и мы должны работать по тем линиям, которые каждый из нас считает лучшими. Я однажды стоял, точно так же, как вы сейчас, перед человеком, на которого я смотрел как на все самое мудрое и лучшее. Он предпринял искреннюю попытку убедить меня выбрать служение в качестве дела всей моей жизни, но я выбрал доллары, и иногда я задаюсь вопросом, выбрал ли я мудро; но, как я сказал, мы все должны выбрать свою ношу, и, поскольку именно нам нести ее, я полагаю, никто другой не должен жаловаться».

После минутного молчания я снова бросился в дела, как будто мы никогда их не оставляли. Мне потребовалось немного времени, чтобы уладить детали нашей сделки. Bay State of Delaware должна была купить все бостонские инвестиции мистера Роджерса и заплатить за них 4 500 000 долларов — 1 500 000 через шесть месяцев, 1 000 000 через год, остаток через полтора года, с процентами в пять процентов; Bay State должна была внести в качестве залога доброй воли 1 500 000 новых бостонских облигаций; и как только такой депозит был сделан, мистер Роджерс должен был передать свои ценные бумаги и корпорацию нам. Я должен был поехать в Филадельфию в ту же ночь, уладить все детали с Аддиксом и отчитаться на следующий день.

Было 10:30 вечера, когда я покинул 26 East 57th Street. Я поспешил в «Брансуик», где у меня было время только переодеться и успеть на «полуночный» поезд до Филадельфии. После завтрака на следующее утро я взялся за Аддикса. Само собой разумеется, я был вихрем энтузиазма, подробно излагая то, что сделал, начиная с моего письма Роджерсу и заканчивая моим визитом накануне вечером. Я не упустил ни малейшей детали, и когда я закончил своей просьбой к Аддиксу собрать юристов и подготовить необходимые документы для передачи облигаций и принятия собственности Роджерса, я почувствовал, что моя доля в бостонской газовой войне почти закончена.

ГЛАВА XVIII

ДВУЛИЧИЕ АДДИКСА

Аддикс посмотрел на меня холодным, раздражающим взглядом, как будто мой энтузиазм был шуткой.

«Лоусон, вы сделали большое дело, большое дело, но вы выставили слишком много облигаций, совсем слишком много. Мне кажется, что этот старый мошенник наконец-то перехитрил нас».

К этому времени я изучил все настроения этого человека и знал, что когда он принимал этот вид холодной, сатурнической шутливости, можно было смело ожидать раскрытия какого-то надуманного трюка. Мой энтузиазм испарился. Я поспешил спросить:

«Что вы имеете в виду под „слишком много облигаций“, Аддикс? Я дал ему все, что у нас было. Жаль, что не больше. Мы должны заплатить ему четыре с половиной миллиона долларов, и чем скорее мы это сделаем, тем лучше. А теперь выкладывайте, что у вас на уме; я не потерплю никаких пустяков».

Аддикс продолжал смотреть на меня с тем же наглым, критическим видом. Он сказал медленно:

«Причина, по которой я говорю, что вы дали слишком много облигаций, заключается в том, что у нас нет полутора миллионов, чтобы их выставить. Где, черт возьми, вы взяли идею, что они у нас есть?»

В одно мгновение я понял, что этот мошенник обманом заставил меня обмануть Роджерса. Я кипел от ярости.

«Вы снова и снова говорили мне, что сохранили право выпустить полтора миллиона облигаций, что вы никогда не расставались с ним, и, полагаясь на ваши заверения, я вел дела с Роджерсом. Давайте правду сейчас же».

Аддикс — мастер в управлении именно такими запутанными ситуациями, как та, что здесь сложилась. Я ожидал, что он отступит перед моим негодованием. Он посмотрел мне прямо в глаза и перевернул все с ног на голову. Он разозлился первым.

«Вы взяли на себя слишком много, — начал он яростно. — У вас не было права действовать без консультации со мной. Потому что я дал вам полную свободу, вы думаете, что вы здесь главный, но это не так. А что касается вашего врыва ко мне без предупреждения и ожидания, что я позволю вам передать все активы этой корпорации вашему новому другу из „Standard Oil“, я этого не потерплю. Вы не можете вести дела этой корпорации таким образом».

Он продолжал изливать поток слов пять минут, не давая мне возможности вставить слово. Казалось, он был охвачен гневом и расхаживал по кабинету. Затем внезапно он остановился:

«Мы не можем позволить себе иметь неприятности, вы и я, Лоусон. Я уверен, что вы сделали только то, что считали лучшим, но факт в том, что я заложил некоторые из этих облигаций для наших военных нужд несколько месяцев назад, и хотя я не собираюсь спорить об этом с вами, я готов поклясться, что говорил вам об этом в то время».

Пока Аддикс говорил, я мысленно пересматривал ситуацию, в которой оказался. Я видел себя исключенным из доверия Роджерса как такого же финансового мошенника, каким был Аддикс. На мгновение у меня не осталось сил для борьбы; я был нокаутирован.

«Не расстраивайтесь, Лоусон. Вы зашли с Роджерсом так далеко, как только возможно, и вы абсолютно правы, когда говорите, что как только мы получим контроль над его корпорацией, чтобы все знали, что мы победили его, мы легко сможем продать достаточно акций, чтобы расплатиться с ним за несколько недель». Пока он говорил, он снова был мастером финансовых трюков, полным уловок и стратегий. Наконец я ответил:

«Не говорите больше ничего, Аддикс. Слова нам не помогут. Я должен встретиться с Роджерсом, как только поезд доставит меня обратно в Нью-Йорк, а после этого — тогда мне будет что сказать вам». Я направился к выходу.

«Что вы собираетесь сказать ему?» — спросил он.

«Сказать ему? Что я могу ему сказать? По моей просьбе он дал мне аудиенцию — у себя дома — отнесся ко мне лучше всех на свете. Я сказал ему определенные вещи и дал слово, что это правда, и я должен вернуться и сказать...»

«Сказать что?»

«Что я либо такой же лжец, каким он называет вас, либо дурак — выживший из ума дурак».

«Вы ничего подобного не сделаете, — заявил Аддикс властно. — Вы скажете ему, что не были в курсе последних событий, и что я, будучи стесненным в средствах, заложил часть из того полутора миллиона, о которых я говорил вам, что они у нас есть. Вот и все. Он все поймет, и он пойдет на сделку за — за — то, что у нас осталось».

Я внезапно вспомнил, что он не сказал мне, сколько облигаций у него на руках. Просто луч надежды в тумане.

«Сколько свободных облигаций у нас есть, чтобы предложить, Аддикс, если предположить, что он готов закрыть глаза на эту грязную уловку?» — спросил я с тревогой.

«Я не совсем уверен, — ответил он, — но я могу узнать по книгам». Он позвонил Миллеру, своей правой руке, подставному казначею Bay State Company, и сказал ему: «Гарри, мистер Лоусон запутался насчет облигаций. Он думал, что у нас полтора миллиона. Ты помнишь, что мы заложили некоторые в кредиты. Сколько именно у нас сейчас на руках?»

"Harry" looked it up and said: "Just $904,000 worth."

«Вот видите, Лоусон, — воскликнул Аддикс. — Есть достаточно, чтобы заверить Роджерса, что мы сделаем то, о чем договорились».

Дурак, каким я был, я не видел его игры. Никто никогда не видит игры Аддикса, пока не становится слишком поздно, потому что никто, кроме морального идиота, не стал бы играть в игру, в которую играет Аддикс, и, слава богу, моральные идиоты настолько редки в жизни, что не стоит вычислять формулу, по которой они работают.

К часу дня я был в офисе мистера Роджерса на 26 Broadway.

Он встретил меня тепло. «Ну, Лоусон, вы закончили все дела как надо?»

«Мистер Роджерс, у меня есть самое унизительное признание, чтобы...»

«Стоп прямо там. Оставьте все объяснения и оправдания. Вы принесли те облигации, как договорились, или нет?» Его глаза сверкали и меняли цвет.

«Нет, у меня их нет».

«Почему нет?»

Если бы я был женщиной, я бы закрыл уши руками и закричал, настолько внезапно и как бомба прозвучали эти два слова.

"He had used some of them and has only $904,000 on hand."

«Только 904 000 долларов!»

Невозможно передать концентрированное презрение и сарказм, которые мистер Роджерс вложил в эти слова, и он продолжал сверлить меня взглядом целую минуту, его глаза были проницательны, как рентгеновские лучи. Когда этот взгляд сменился, у меня возникло предчувствие, что он навсегда сделает меня чужим для него, и я решил развернуться и покинуть его офис без единого слова. Я чувствовал, что он прав, и что если бы я был на его месте, я бы тоже сверлил взглядом.

Внезапно выражение лица изменилось. Он сказал властно: «Лоусон, садитесь на первый же поезд до Филадельфии и привезите обратно эти подписанные соглашения и 904 000 долларов вместо 1 500 000».

«Мистер Роджерс, — начал я, но он остановил меня повелительным жестом.

«Не говорите ни слова, а делайте, как я говорю. Я предупреждал вас, что вы имеете дело с собакой, но вы не хотели слушать. Теперь я собираюсь довести эту сделку до конца, даже если выставлю себя дураком. Вы сделали свою работу, и этот щенок не должен лишить вас ее результатов. Я теперь в этом деле, и мы посмотрим, сможет ли Аддикс переиграть меня так же, как вас. Ни слова больше. Я все понял».

Я вернулся в Филадельфию, решив раз и навсегда определенные вещи в отношении мистера Роджерса и других, влияющих на будущее Дж. Эдварда О'Салливана Аддикса; и той ночью мы с Аддиксом «выяснили отношения». Я не буду пытаться воспроизвести наш разговор. Достаточно сказать, что когда я потребовал облигации, Аддикс начал мямлить, и тогда я понял, что он во второй раз солгал мне. Мы были в его филадельфийском офисе, была ночь, и мы были одни. Я потребовал правды, и наконец он сказал мне, что у него нет 904 000 долларов облигациями. На самом деле у него не было ни одной облигации. Он использовал их до последней и обманывал меня месяцами. В отношении этого интервью Аддикс всегда утверждал, что я применил к нему силу и что он был на грани совершения чего-то ужасного, но это ложь. Что я сделал, так это повернул ключ в двери, а затем, без излишнего внимания к его чувствам, нарисовал словесный портрет того положения, в которое он меня поставил. Также я сказал, что о нем думаю. Вот и все.

Огромные прибыли, которые биржевой спекулянт получает, по-видимому, за одну ночь, часто являются предметом удивления и зависти всего мира. Но если доходы велики, то дорога грязная. Если те, кто жаждет золотых наград, примут участие в одной-двух сделках, погрязнут в грязном двуличии, которое является неизбежной частью цены успеха, они быстро осознают темную сторону этой блестящей игры и то, что жертвы соразмерны выигрышам. Если бы меня спросили в ту ночь, какая цена компенсировала бы мне ад, который разжег во мне подлый обман Аддикса, я бы сказал — в ту ночь — что никакие миллионы не окупят горечь этого опыта.

Было за полночь, когда я покинул офис Аддикса, и, идя к своему отелю, я был погружен в уныние и горечь. Передо мной было самое унизительное испытание, которым когда-либо меня одарила судьба. Я должен был признать поражение во второй раз, и при таких обстоятельствах, что Роджерс был бы оправдан, считая меня либо мошенником, либо дураком, не заслуживающим уважения или внимания.

Я был на 26 Broadway к десяти часам того же утра. Мистер Роджерс был в своем главном личном кабинете. Его секретарь был с ним. Он был полон дел и, как мне показалось, был чем-то занят. Когда я вошел, и прежде чем прозвучало хоть слово приветствия, он бросил на меня один из своих острых, оценивающих взглядов.

«Ну?» — было все, что он сказал.

«Ваша оценка Аддикса была верной. У него нет облигаций», — сказал я, сразу выложив худшее. Я был в отчаянии и, конечно, не в настроении для извинений. Роджерс посмотрел на меня. Мне показалось, что он ахнул. Он бросился — толкнул ли он меня или потянул, или мы оба скользнули, или как мы туда попали, я не знаю — но через мгновение после того, как я сказал «У него нет облигаций», мы оказались в одной из нескольких стеклянных кабинок 8 на 12 футов, которые он называет комнатами ожидания, но которые клерки окрестили «потовыми камерами для посетителей». Он положил обе руки мне на плечи и закричал — буквально закричал: «Скажите это еще раз! Я не расслышал».

В последующие годы я стал довольно фамильярно относиться к необычайным вспышкам гнева, которым иногда предавался Генри Х. Роджерс и которые проносились по святилищу «Системы», как торнадо; но это был мой первый опыт, и это был шок и откровение. Что должно было произойти дальше, я не мог себе представить. Позже я вспомнил, что самым отчетливым из впечатлений, сменявших друг друга в моем сознании, было то, что у Генри Х. Роджерса наверняка случится апоплексический удар. Затем, что он «лопнет». Тем не менее, я взял себя в руки и начал:

«Мистер Роджерс, какой смысл волноваться?»

Дальше я не продвинулся. Он отпрыгнул назад. В следующую секунду я оказался в эпицентре шторма. Комната была маленькой. Внезапно она наполнилась руками и ногами, размахивающими и жестикулирующими, кулаками, бьющими и угрожающими; скрежещущими зубами и искаженным лицом, в котором глаза буквально горели и метали огонь; а язык — такой поток брани и осуждения я никогда не слышал, смешанный с проклятиями настолько сильными, настолько живописными, настолько разнообразными, что этот ассортимент заставил бы старого шкипера с Ост-Индского судна позеленеть от зависти. Я был в ужасе на мгновение, затем удивлен, а после этого, если бы не мое положение причины всего этого, я бы заинтересовался этим представлением как спектаклем.

Я слышал движение снаружи. Клерки, очевидно, знали о происходящем. Силуэты быстро мелькали за матовыми стеклянными стенами. Через некоторое время Роджерс взял себя в руки. Затем он сказал мне голосом, все еще вибрирующим от страсти:

«Лоусон, скажите мне — скажите коротко, простым языком — вы хотите сказать, что после того, как пришли ко мне по собственной воле и согласились сделать определенные вещи, а затем вернулись сюда, в этот самый кабинет, признавшись, что обманули меня; после того, как я закрыл глаза на это нарушение веры и согласился взять половину обеспечения просто потому, что это все, что вы могли собрать, и потому что я хотел помочь вам — вы хотите сказать, что у вас хватает наглости говорить мне в лицо, что все это ложь и вы обманули меня?»

«Я хочу сказать, мистер Роджерс, что мистер Аддикс только что доказал мне, что у него нет облигаций; что он лжец и того хуже».

«О, он такой, да? Но разве это оправдывает то, что вы пришли?.. о!..»

Он снова сорвался. Когда он остановился, чтобы перевести дыхание, я повысил голос и сделал его достаточно громким и выразительным, чтобы убедить даже временно невменяемого человека, что моя роль как слушателя и жертвы закончилась. Я сказал:

«Мистер Роджерс, я не могу сказать больше, чем то, что я прошу прощения за ту роль, которую меня заставили играть в этой сделке, и я покину ваш офис, готовый принять любое лекарство, каким бы горьким оно ни было, которое вы назначите из-за всего этого. Я не только приму его, но и буду считать, что вы правы, назначая его».

Роджерс снова взял себя в руки. Я шагнул к двери.

«Одну минуту, Лоусон — одну минуту. Что вы собираетесь делать? Вернуться к своему партнеру, этому джентльменскому, честному парню в Филадельфии?»

«Мистер Роджерс, — ответил я, — я не прошу милости у вас, но есть предел вещам, которые человек будет терпеть в той неразберихе, с которой я борюсь. Я собираюсь сделать все, что смогу. Что это будет, я не знаю. На кону много денег — моих друзей, публики, моих собственных — я несу за них ответственность. Я совершил ужасную ошибку. Я плачу за нее, но ничто из того, что произошло, не изменило мое представление о долге, который я должен самому себе и другим».

Он собирался сказать что-то саркастическое. Затем он подавил слова. Его более благородная натура взяла верх.

«Лоусон, — сказал он, — мне жаль вас. Клянусь душой, мне жаль».

«Вам не нужно, мистер Роджерс. Все в порядке; это часть игры, но мне очень жаль, что я связался с вами». Я открыл дверь.

«Еще секунду, Лоусон, — сказал он, останавливая меня и протягивая руку. — Мне не только жаль, но я даю вам слово, что у меня нет ни малейшего сомнения — нет, ни подозрения в вашей добросовестности на протяжении всего этого дела — и если в любое время вы увидите возможность начать переговоры, вы желанный гость. Вы понимаете? Вы можете прийти сюда или ко мне домой в любое время, когда решите, что видите выход».

Я сказал «до свидания» и выскочил, прежде чем чувства одолели меня.

ГЛАВА XIX

ВХОДИТ Г. М. УИТНИ

Неудивительно, что теперь наступил период тишины и мира в бостонской газовой войне. Обескураженный, разочарованный, разочарованный, я должен был оценить наше положение. Как бы я ни был взбешен новым откровением о необычайной продажности Аддикса, остальные элементы ситуации оставались прежними. Я не видел для себя ничего иного, кроме как возобновить тактику, которую я применял до встречи с Роджерсом. Интересы моих друзей должны были быть защищены, а для этого нужно было вести войну до тех пор, пока не будет найдено уязвимое место в броне Роджерса. Но прошло несколько дней, прежде чем я смог вернуть свой энтузиазм до боевого уровня. Тем временем Роджерс ничего не делал. Он тоже ждал новых событий.

В этой степени ситуация изменилась, однако: я знал, на чем стою с Роджерсом, а он осознавал последствия того, что загнал нас в угол. Я знал, что он продаст свою компанию и уйдет с поля боя, если я найду способ заплатить ему за это. Он знал, что если он закрутит гайки слишком сильно, я в качестве последней меры переверну игру, объявив Bay State Gas банкротом. Я много раз и по-разному пытался найти средства, чтобы положить конец борьбе, но безуспешно. Наша крайность была такова, что невозможно было сделать больше, чем защитить наши компании от внешнего управления. Привлечь новый капитал для внесения в качестве залога Роджерсу было немыслимо, ибо публика, наблюдая за тем, что было явно самой катастрофической войной, не была в настроении покупать новые акции.

Затишье в наших военных действиях было лишь паузой между битвами. Оно внезапно закончилось в январе 1896 года, когда на поле появился новый враг. Генри М. Уитни, который построил бостонскую систему электрических уличных железных дорог и который, благодаря своим частым сделкам с законодательным собранием штата Массачусетс при получении франшиз, имел репутацию человека, носящего этот орган в кармане жилета, предстал перед этим законодательным собранием с предложением о хартии для новой и независимой газовой компании. До этого времени Уитни не имел никаких отношений с газовой общественностью. Он обосновал свой новый шаг заявлением, что стал обладателем запатентованного устройства, с помощью которого стало возможным превращать низкосортный сернистый уголь Новой Шотландии в кокс, не жертвуя при этом ни ценными побочными продуктами, такими как аммиак, деготь и т. д., ни светильным газом. Это была очень примечательная претензия, ибо мы давным-давно исключили эти низкосортные угли из рассмотрения в качестве материала для производства газа; но если устройство Уитни действительно было тем, что он утверждал, несомненно, он стал бы опасным конкурентом. Петиция Уитни гласила далее, что из-за чрезвычайно низкой цены на этот провинциальный уголь и его богатства побочными продуктами он мог позволить себе продавать газ потребителям по 50 центов за тысячу футов (законная плата тогда составляла 1 доллар за тысячу футов), цена, которая позволила бы крупным производственным учреждениям и всем паровым и отопительным установкам экономично использовать газ в качестве топлива.

Это дело было запущено в один день и разлетелось по всему городу до вечера. Были интервью и брошюры, цветисто излагающие добрые намерения мистера Уитни по отношению к потребителям газа.

Мистер Уитни был и остается одним из самых важных граждан Бостона, в настоящее время президентом Торговой палаты и братом самого макиавеллиевского приверженца «Системы», покойного Уильяма К. Уитни. Заявка, подкрепленная его престижем и розовыми мечтами о дешевом газе, которые она несла, произвела сенсацию в Бостоне. Очевидно, он намеревался создать впечатление, что люди выступают за новую хартию, ибо одновременно в прессе появились уведомления, призывающие к трем отдельным собраниям граждан. Казалось, было всеобщее ликование, что наконец-то ненавистный синдикат Standard Oil — Аддикс — Bay State Gas со всей его коррупцией и нездоровыми склоками будет выдворен за городские стены.

Опыт любого человека, имевшего дело с политическими и финансовыми делами, неизменно показывает ему, что ничего никогда не происходит само по себе. Удары молнии действительно сходят с ясного неба, но враг, а не природа, метнул их. Умелый тактик всегда будет искать руку своего антагониста за любым изолированным или отдельным колебанием общественных настроений, которое в малейшей степени касается его проблемы. Изучая обстоятельства в поисках правильной интерпретации появления на нашем поле этого второго Ричмонда, я принял во внимание тот факт, что Г. М. Уитни был глубоко вовлечен в спекулятивное предприятие, Dominion Coal, которое владело огромными участками этих низкосортных угольных земель в Новой Шотландии, и было известно, что он тщетно пытался использовать их продукты в локомотивах железной дороги Boston & Maine и нескольких других предприятиях, в которых он был контролирующим фактором. С одной стороны, казалось разумным, что если Уитни действительно нашел способ извлечь что-то из своего угля, он был оправдан в том, чтобы использовать это наилучшим образом. С другой стороны, я не мог не видеть, как новый проект привел к той самой ситуации, к которой Роджерс так долго стремился. Продавая газ по 75 или 50 центов, новая компания абсолютно захватила бы бизнес; старые компании должны были обанкротиться, перейти в руки внешнего управляющего и со временем были бы поглощены корпорацией Уитни. Это оставило бы только одну газовую компанию в полном контроле над бостонским полем, и она не была бы обязана сохранять низкие цены, когда конкуренция исчезнет, а была бы юридически свободна вернуться к старым ставкам в 1 доллар и 1,25 доллара. В комбинации, которая так полностью шла на руку Роджерсу, несомненно, можно было разглядеть его тонкую, изящную итальянскую руку на рычаге управления.

Как только я решил, с чем мы столкнулись, я не терял времени. Наведение справок показало, что предполагаемый контроль Уитни над законодательным собранием не был преувеличен. На самом деле, оно, казалось, жаждало выполнять его приказы в любом направлении. Не было места для переговоров или раздумий, поэтому я ответил на его бомбу другой, которая, взорвавшись в его укреплениях, произвела такую же сенсацию, как и его собственная. Я не верил, что Уитни может сделать с новошотландским углем то, что он заявлял, но, так или иначе, если бы он получил свою хартию, цель Роджерса была бы достигнута. Если бы он, однако, был абсолютно связан под крупными залогами сделать именно то, что обещал, его предложение было бы настолько нагруженным, что могло бы сработать в его собственных руках и взорвать его на куски. На следующий день я лично предстал перед законодательным собранием и согласился заплатить штату Массачусетс 1 000 000 долларов за хартию, на которую подал заявку Уитни, и предложил дать залог, чтобы сделать все то, что Уитни дал бы залог сделать при ее получении.

Это разбирательство вызвало остановку. Оно поразило публику и заставило силы Уитни разинуть рты. Мое предложение было решительно новым и на первый взгляд абсурдным — штат не мог по закону принять миллион долларов или любую другую сумму за свою хартию — но, с другой стороны, это был самый быстродействующий производитель здравого смысла, который только можно было применить. Это обсуждалось повсюду. Люди говорили: «Почему нет? Если у штата есть ценная вещь, чтобы отдать ее, почему она не должна достаться тому, кто заплатит людям больше всего денег за нее?» Я обошел врага с фланга, и если бы он дал бой, это должно было бы быть на моих условиях. Уитни был в ярости, и его частное законодательное собрание проклинало меня за вмешательство в его планы; но он и они признали мое преимущество, и той ночью у меня был визит от мистера Уитни и его адвоката Джорджа Тоула.

«Что вы пытаетесь сделать, Лоусон?» — спросил Уитни.

«Только пытаюсь защитить от разрушения бостонские газовые компании, вице-президентом и генеральным менеджером которых я являюсь», — ответил я.

«Но мое предложение — совершенно законное, — возразил Уитни. — Я получил это изобретение, которое позволяет мне использовать мой уголь Dominion таким образом, что мы можем делать из него кокс и в то же время получать весь газ. Этот уголь дешев в производстве и стоит мало за тонну при доставке. Так что я могу продавать газ дешевле, чем вы можете его производить».

«А у нас есть завод по производству и распределению газа, на создание которого у нас ушло семьдесят лет и миллионы долларов, и у нас также есть клиенты, которым вы должны продавать свой дешевый газ, — ответил я. — Если вы действительно можете сделать то, что заявляете, почему бы не продолжить, не производить свой газ и не продавать его нам? Мы распределим его среди людей, и мы разделим прибыль, и вы заработаете столько же, как если бы вы делали все сами, ибо у вас не будет борьбы на руках и вы не будете обязаны строить дублирующий завод. Это все, что вы можете сделать сейчас; вы не можете получить хартию на дублирование нашего завода, потому что какую бы цену вы ни предложили законодательному собранию за нее, мы перебьем вас на несколько сотен тысяч».

Мы спорили часами. Я показал ему, что если он в конечном итоге победит и получит то, к чему стремится, его хартия обяжет его к абсолютному выполнению своего обещания под залогами, которые сделают это невыгодным и опасным. Он наконец решил, что такая победа не стоит того, чтобы ее выигрывать, и сказал мне:

«Какое соглашение я могу заключить с вами и вашими компаниями?»

«Любое справедливое, — ответил я. — Ситуация такова, как я ее вижу, и я буду откровенен: вы говорите, что у вас хорошая схема, но у вас, безусловно, есть законодательное собрание, и вы, очевидно, заключили договор с Роджерсом, согласно которому он должен использовать то, что у вас есть, чтобы нанести нам удар. Теперь мы честно поставили вам мат, и Роджерс вне игры. Мне кажется, вы обязаны нам и себе дать нам тот же шанс, который вы предложили ему. Позвольте нам использовать ваши планы, чтобы спасти себя и нанести удар Роджерсу. Но сначала, свободны ли вы продолжать с нами, не объясняя вещей „Standard Oil“?»

Уитни заверил меня, что его договоренность с Роджерсом была предварительной, зависящей от того, сможет ли он получить хартию и сможет ли выполнить свои другие планы.

После некоторых дальнейших маневров мы договорились, что должны отозвать наше предложение из законодательного собрания, что Уитни должен обеспечить новую хартию, и что она должна быть сформулирована так, чтобы прямо позволить его компании прокладывать трубы, производить, покупать или продавать газ, и консолидировать любую или все существующие или новые газовые компании в штате Массачусетс; и что когда хартия будет предоставлена, она будет принадлежать в равной степени бостонским газовым компаниям Аддикса и Уитни. Со своей стороны бостонские газовые компании будут покупать у новой компании весь газ, который она производит, по цене несколько меньшей, чем та, в которую им обходилось производство по старому процессу. Это не связывало нас ничем опасным, и мы не были вынуждены брать газ Уитни, если он действительно не получит результаты, которые обещал.

В то время я ничего не знал о работе или закулисных махинациях законодательных собраний штатов. Моя деловая жизнь была связана с фондовой стороной корпоративных сделок, и я не беспокоил себя франшизами или тем, как они были получены, довольствуясь тем, что играл свою роль с произведенным продуктом, с которым мы имели дело на рынке. В общем, я знал, что политическая коррупция существует. Что Роджерс получил привилегии для своей компании Brookline через подкуп чиновников, у меня были веские основания полагать; я читал о странных делах в связи с франшизой West End Railway Г. М. Уитни, полученной от законодательного собрания Массачусетса на фоне большого общественного скандала; но, будучи совершенно без личного опыта, я не имел ясного представления о том, как делаются дела, и, довольно наивно, спросил Уитни перед тем, как мы расстались:

«Как возможно для вас получить эту ценную хартию от законодательного собрания, особенно с таким сильным и честным человеком, как Роджер Уолкотт, в кресле губернатора, когда Аддикс пытался непрерывно в течение четырех или пяти лет, невзирая на расходы, обеспечить обычную, по которой он может объединить наши газовые компании?»

Джордж Тоул ответил за Уитни:

«Лоусон, эта часть сделки — не ваше дело. Мистер Уитни абсолютно гарантирует доставить весь этот товар, и если окажется необходимым перешагнуть через губернатора в получении его, он гарантирует сделать и это тоже. Вы можете считать все это сделанным в ту минуту, когда мы подпишем бумаги».

Не было сомнений, что новая комбинация была выигрышной для нас обоих. Если Уитни получит хартию, он будет в состоянии заработать много денег на своих акциях Dominion Coal, которые наверняка подскочат в цене вместе с акциями Bay State Gas, когда станет известно, что наши компании в новой сделке. Кроме того, все разговоры, которые он будет вести о ценности хартии, помогут создать рынок для новых акций, которые мы выпустим с целью получения средств для выкупа Роджерса. Позже, если изобретение Уитни будет тем, что он воображал, его собственная прибыль исчислялась бы миллионами, а наши собственности, имея исключительное право на распределение, были бы сильнее, чем когда-либо. Это означало реанимацию Bay State Gas, и что все акции и облигации, принадлежащие моим друзьям и публике, принесут великолепную прибыль.

Я протестировал схему во всех ее аспектах и нашел в ней только одно слабое место. Мы, бостонские компании, должны были «делить добычу» с Уитни в результатах законодательной игры, в которой он должен был нести расходы по получению хартии, и так как Уитни и Тоул говорили, что это будет стоить им от 250 000 до 300 000 долларов, чтобы получить ее, это выглядело так, как будто в Капитолии штата будут проделаны некоторые грязные дела.

Я не претендую на роль святого и не обладаю исключительными добродетелями, которые отличали бы меня от обычного американского гражданина, ведущего дела ради выгоды. Повторяя, что подкуп в нашей «сделке» с Уитни не вызывал у меня восторга, я не пытаюсь приукрасить или возвеличить себя; я просто констатирую факт. Однако это была чрезвычайная ситуация, которую я не мог рассматривать как сугубо личное дело. Моим долгом было заботиться об интересах крупной собственности, которой не должны были угрожать мои моральные принципы, и я был готов прислушаться к советам своих деловых друзей по этому вопросу. Я обошел своих самых консервативных знакомых в банковских, деловых и газетных кругах и задал им гипотетические вопросы, касающиеся моей проблемы. Почти во всех случаях ответы были одинаковыми, и эта тема, казалось, воспринималась как шутка — в конце концов, для чего еще нужны законодательные собрания, как не для того, чтобы их «обрабатывать»? Все, кто имел дело с законодателями, «обрабатывали» их, и Уитни, безусловно, был «звездным обработчиком». Я откровенно заявил, что считаю подкуп законодателя низким преступлением и не верю, что в нашем чопорном старом Содружестве это делается так свободно, как им всем, по-видимому, представляется. В ответ мне саркастически указали на моих друзей из Bell Telephone, New Haven и Boston & Maine Railroad, на организаторов трастовых компаний и на многих других видных столпов общества и делового мира, которым приходилось иметь дело со штатом. Я немедленно начал серию расследований среди людей, которые могли говорить со мной откровенно, и обнаружил, что существует крайне порочное положение дел. Сенаторов и представителей Массачусетса не только покупали и продавали, как сосиски или рыбу на рынке, но и существовал регулярный прейскурант на их голоса. Многие видные юристы штата торговали законодательными актами и зарабатывали огромные гонорары, организуя отмену старых законов и принятие новых. Агенты корпораций выдвигали кандидатов на должности и оплачивали расходы на их избрание в обмен на голоса за нужные меры и обещания «вести дела». Законодательное собрание было организовано на той же основе; его исполнительные должностные лица были выбраны из-за их подчинения определенным корпоративным лидерам; комитеты были подобраны так, чтобы выполнять определенные задачи и препятствовать выполнению других. Прежде всего, я узнал, что шансы гражданина Массачусетса получить хартию от законодательного собрания своего штата, если у него нет денег, чтобы заплатить за нее, примерно такие же, как у бродяги получить в Tiffany's корону, усыпанную бриллиантами и рубинами, объяснив, что она ему нужна. На самом деле, просьба гражданина была бы воспринята сенаторами и представителями так же, как в Tiffany's восприняли бы просьбу бродяги — сначала как шутку, а затем как дерзость.

Именно здесь я хочу сказать своим читателям, и особенно всем тем лицемерным и невежественным людям, которые, воображая, что любое сильное заявление должно выражать сильную предвзятость, а не факт, будут кричать: «Он преувеличивает! Он сгущает краски!», что спустя годы, когда у меня была полная возможность изучить вблизи законодательное собрание Массачусетса, его работу и тех, кто им управлял, все впечатления, полученные мною в то время, полностью подтвердились. Поэтому я без колебаний заявляю, что:

Законодательное собрание Массачусетса покупается и продается так же, как сосиски и рыба на рынках и пристанях. Что крупнейшие, богатейшие и самые видные корпорации Новой Англии, чьими делами управляют наши самые представительные граждане, систематически коррумпируют законодательное собрание Массачусетса, и на богатого человека, связанного с такими корпорациями, который осмелился бы выразить протест против этого беззакония, смотрели бы как на «классового анархиста». Я пойду дальше и заявлю, что если в Новой Англии найдется человек типа Фолка из Миссури, который, потратив более шести месяцев на то, чтобы перевернуть законодательную и бостонскую муниципальную почву за последние десять лет, не разоблачит перед миром состояние гнили, более зловонной, чем когда-либо прежде демонстрировалось в любом сообществе цивилизованного мира, то это будет только потому, что он задохнулся от вони того, что он выкопал.

Возвращаясь к своей истории, после моих расследований я снова встретился с Уитни и Тоулом, и они, не оценив моих замечаний по поводу взяточничества, откровенно сказали мне заниматься своей частью дела, а их часть оставить им. На этом этапе я пригласил Аддикса, нашего корпоративного юрисконсульта, и некоторых из крупнейших держателей облигаций и акций Bay State и изложил им сделку, которую я заключил с Уитни. Все они согласились, что это отличная комбинация, и ратифицировали условия, которые я предложил Уитни. Было также решено, что Уитни передаст нам половину прав собственности в новой компании, которую мы должны были перевести компании Bay State после того, как хартия будет предоставлена.

На этом этапе сделки были все основания считать победу обеспеченной, ибо казалось, что паруса нашего многострадального и потрепанного судна наконец наполнились сильным ветром, способным донести нас до гавани, в которую мы так долго пытались попасть. Помимо того, что мы сами могли сделать и уже сделали, теперь у нас в сделке был союзник в лице Уитни, а он, безусловно, был силой, способной продавать акции по всей Новой Англии. Он согласился выступить перед законодательным собранием и общественностью и дать слово, что его схема выполнит все те чудесные вещи, которые он обещал. И когда под аплодисменты хартия была присуждена и стало известно, что мы являемся ее бенефициарами, я видел, как наши акции взлетают вверх.

СНОСКИ:

[8] На самом деле, позже, в перорации красноречивой речи перед публичными законодательными слушаниями, он поразил законодателей словами: «Я здесь и сейчас даю свое слово, свое состояние и свою священную честь на выполнение этих обещаний».

ГЛАВА XX

НЕУДОБНЫЙ ПРИСТУП АППЕНДИЦИТА

Ни в одной сфере жизни та путеводная аксиома «Человек предполагает, а Бог располагает» не всплывает так часто прямо перед глазами восторженных путешественников, приводя их в замешательство или сбивая с толку, как в финансах. В этот самый момент успеха я, сам того не зная, находился на грани краха из-за причин и условий, которые были выше человеческих сил для расчета или предвидения. Вот что произошло:

Поскольку все детали нашей сделки были наконец согласованы устно, было уместно, чтобы принципалы собрались вместе и официально оформили документы, которые должны были скрепить сделку. Мы договорились встретиться в определенную субботу на прекрасной ферме Паркера К. Чендлера, эсквайра, генерального юрисконсульта Bay State, и, поскольку секретность была важна, специальный поезд должен был доставить группу в двадцати пяти милях от Бостона. Из-за неизбежной случайности я опоздал на поезд и, добираясь по дороге в холодный дождь, сильно простудился. Я опоздал примерно на три часа, но когда я приехал, мы принялись за работу с усердием, и к семи часам, незадолго до обеда, наши контракты были продиктованы стенографистам и должны были быть напечатаны и готовы к подписанию к тому времени, как мы перейдем к кофе.

Этот обед был незабываемым. Никто в Новой Англии не понимает искусство обедать более восхитительно, чем Паркер Чендлер, и он устроил нам пир, достойный того, чтобы отпраздновать блестящую новую комбинацию, которая должна была положить конец всем нашим бедам и вывести нас из тьмы к свету. Когда подавали сыр, меня внезапно охватила ужасная боль, за которой последовали судороги. Меня отнесли в спальню; юристы и капиталисты бросились искать врачей, и в суматохе документы, которые были уже готовы к подписанию, были отложены. Было очевидно, что в тот момент я не мог их завизировать. Наконец прибыли специалисты из Бостона, и был поставлен диагноз: острый приступ аппендицита. В два часа ночи, после длительного консилиума, общее мнение сводилось к тому, что моим следующим местом деятельности будет другой мир.

Должно быть, некоторое время спустя, очнувшись на короткий миг сознания, я стал свидетелем картины, воспоминание о которой неизменно всплывает в моей памяти всякий раз, когда я пытаюсь смягчить или подавить свои чувства ненависти и отвращения к Аддиксу. Комната была слабо освещена; два врача стояли у изножья кровати; Аддикс, стоя рядом с ними, пристально смотрел на меня. Я поймал его взгляд; одурманенный опиатами, я увидел холодное, расчетливое выражение его лица, которое так же ясно, как слова, говорило мне, что он чувствует, что со мной покончено, что моя полезность для него исчерпана, и что, не думая о моих интересах и не испытывая ни капли сожаления, он подсчитывает, как обратить мою смерть в свою пользу. Ощущение насмешливой убежденности в бессердечии этого человека охватило меня, а затем я провалился в страну снов.

С той ночи до одного ясного утра десять дней спустя я посещал другие миры, нежели миры финансов и газа; но на десятый день мне сказали, что я ускользнул от мрачного перевозчика и, если не случится несчастного случая, смогу выйти в мир снова через пять недель. Подозрение, возникшее из того взгляда Аддикса в первую ночь моей болезни, пробудилось в моем сознании, и на следующий день я послал за своим главным адвокатом и потребовал точного отчета о том, что произошло за время моей болезни. Он внимательно следил за всем, что происходило, и факты, которые он раскрыл, несмотря на то, что я был закален к мысли о низости Аддикса, ужаснули меня своим хладнокровным злодейством. Мои партнеры действовали с остервенением, не дожидаясь ни минуты, чтобы увидеть, буду ли я жить или умру. Мое предложение законодательному собранию было отозвано; Аддикс заменил мое имя своим во всех документах, а затем заключил сделку с Роджерсом. Между ними было решено, что Уитни продолжит работу и получит хартию, которая позволит компании продавать газ по любой цене, поскольку она не будет находиться под надзором газовых комиссаров, которые обещали общественности, что цена на газ в Бостоне никогда не будет выше 1 доллара за тысячу футов. После этого должна была быть организована новая корпорация, в которую Роджерс объединил бы свои компании, а Аддикс — наши бостонские активы, таким образом, чтобы оставить акционеров и держателей облигаций Bay State ни с чем, в то время как Аддикс, Уитни и Роджерс получили бы огромные прибыли. Эти любезные планы воплощались в жизнь на полной скорости, и если бы я не смог немедленно взяться за дело, мои друзья и я, безусловно, были бы стерты в порошок. Штаб-квартира была открыта в Algonquin Club, и там Аддикс, Уитни, Тоул, юристы и лоббисты проводили дневные и ночные заседания.

Для меня было только одно решение, и я не терял ни минуты. Я послал за своими врачами и сказал: «Я посвящу сегодняшний, завтрашний и послезавтрашний день выздоровлению; но на четвертый день меня перевезут в специальном вагоне в Бостон, а затем в Algonquin Club». Я объяснил ситуацию и показал им, что, несмотря на все последствия, это должно быть сделано.

Я никогда не забуду выражение лиц этих моих верных соратников — Аддикса, Уитни и других, — когда я ворвался на их совещание в субботу утром, четыре дня спустя. Мой врач, медсестра и мой адвокат сопровождали меня, а я был закутан в фланель и шали. Я добрался до стула, отпустил своих сопровождающих и начал. То немногое, что мне нужно было сказать, будет кратким, сказал я им, но «острым». Так оно и было. Я настаивал на том, чтобы мы немедленно вернулись к нашей старой сделке в точности на том месте, где мы остановились в ночь, когда я заболел. Если они не подчинятся, я подам заявление о назначении конкурсного управляющего для компаний Bay State и передам в вечерние газеты внутренние факты этого дела от начала до конца. Никто не сомневался ни в моей способности, ни в моей решимости выполнить свою угрозу. Мы послали за документами, которые были подготовлены у Паркера Чендлера, и в течение трех часов они были заменены, а различные соглашения, заключенные с Роджерсом, официально расторгнуты. Я лег спать в ту ночь с усмешкой самодовольства и убедительным пониманием истины аксиомы, о которой я упоминал.

Низкое предательство и двуличие, характеризующие эту сделку, полное пренебрежение к священным обязательствам, которое проявляют люди, пользующиеся предполагаемым высоким положением и личной честью, могут удивить моих читателей. Я заверяю их, что несколько подобных эпизодов будут рассказаны на предстоящих страницах этой истории. Действительно, среди определенной школы выдающихся финансистов лояльность — это не более чем преданность возможности получить наибольшую прибыль. Если обстоятельства смещают ее со стороны их присяги на сторону противника, их руки и сердца идут туда, куда ведут их карманы. Следует помнить, что гессенец, который «в центре города» погряз в вероломстве, обмане и мошенничестве, может предстать перед «аптаунским» миром как христианский гражданин и пример семейной добродетели. Тип приятного и порядочного джентльмена, готового сбить с ног любого, кто осмелится усомниться в его правдивости после пяти вечера и весь день в воскресенье, но считающего себя вправе участвовать в любой грязной махинации или искажении фактов с 9 утра до 4:45 вечера, в наши дни не редкость. В рабочее время вы ничем не рискуете, называя его лжецом, ибо тогда он посмеется над шуткой и скажет вам, что бизнес есть бизнес. Однако вышеупомянутый эпизод был опытом, который оставил неизгладимый след в моем сознании, и ненависть и отвращение, которые он породил, ускорили события, из которых с течением лет вышли правонарушения и травмы, ответственные за историю «Бешеной финансовой деятельности».

Непосредственные результаты моего появления не были поразительными. Роджерс бушевал на Аддикса и особенно на Уитни, но он был слишком опытным знатоком людей и тех обезьян, которых из них делает Госпожа Удача, чтобы дуться из-за фактов, которые он не мог исправить. Он вскоре возобновил свою прежнюю позицию ожидания того, что что-то изменится, которую, по правде говоря, он сохранял с момента моей безуспешной попытки договориться с ним.

Судьба, однако, еще не устала играть в волан с нашими надеждами. Мир узнал однажды утром о новом газе под названием ацетилен, чистом, ярком, дешевом и просто получаемом из карбида кальция. Он, несомненно, произвел бы революцию в производстве газа во всем мире, и компания, которая смогла бы обеспечить право на него, держала бы тех, кто не смог, в своей власти. Аддикс метнулся, как молния, чтобы воспользоваться преимуществом, и объявление о том, что новый газ доказал свою успешность, было связано в прессе с новостью о том, что Bay State Gas захватила изобретение для Новой Англии и должна заплатить за него миллионы. Это действительно дало толчок нашим ценным бумагам, и некоторое время казалось, что мы закрепили наш успех еще одной заклепкой. То, что сделал Аддикс, было следующим: он купил право, при условии проведения большой публичной демонстрации. Для этой демонстрации был организован грандиозный фейерверк. Выдающиеся мэры, советники и газовые магнаты должны были присутствовать в большом количестве, и если бы изобретение выполнило свои обязательства, поднялась бы такая волна рекламы и поздравлений, что мы были уверены, что наши новые акции разойдутся как горячие пирожки. Демонстрация самым сенсационным образом доказала, что ацетилен — это провал: произошел огромный взрыв; трое мужчин погибли, многие другие получили ранения, и на следующий день наши акции вернулись к своим прежним показателям.

Все это время я самым усердным образом искал реальное решение наших проблем — метод покупки компаний Роджерса. Должна была быть существенная гарантия не только для выполнения наших финансовых обязательств, но и для обеспечения Роджерсу целостности его собственности, пока она находится под господством Аддикса. Трудность заключалась в том, чтобы в ослабленном состоянии компании собрать хоть какую-то удовлетворительную гарантию. Другие в нашей группе боролись с этой проблемой так же напряженно, как и я. Внезапно, за несколько дней до мая 1896 года, меня осенило. Все это время решение было у нас в руках, и, несмотря на то, что мы были в таком затруднительном положении, никому из нас это не приходило в голову. Мы полностью контролировали старые бостонские газовые компании. Они были по своей сути одними из самых богатых корпораций в Массачусетсе, и хотя их акции были заложены под 12 000 000 долларов облигаций, принадлежащих общественности, они не были должны ни доллара. Хотя условия соглашения между Bay State Company и Mercantile Trust, который владел их акциями, запрещали им заключать какие-либо долги, они были уполномочены через нас, своих должностных лиц, покупать или продавать газ, и все их огромное богатство стояло за такими контрактами. Если бы мы тогда согласились от их имени покупать газ у Brookline Company на срок в несколько лет по такой цене и в количествах, достаточных для того, чтобы дать последней компании прибыль, равную десятипроцентным дивидендам на ее акции, мы, безусловно, выполнили бы самую букву требования Роджерса. Проверяя эту идею так и эдак, я обнаружил, что она надежна, как колокол. Проблема после этого заключалась в том, чтобы подготовиться к существенному выпуску новых акций, который мы должны были сделать, чтобы оплатить нашу покупку. Банки и трастовые компании были загружены нашими ценными бумагами, заложенными под кредиты, и прежде чем могла появиться какая-либо уверенность в нашем процветании, нам следовало выкупить все наши ценности из залога. Я пошел к мистеру Роджерсу и откровенно сказал ему, что решил нашу проблему и его проблему с помощью финансового изобретения собственного сочинения. Я вник в детали нашего плана, объяснив, что нам даже не нужно будет покупать у него газ, потому что мы передадим достаточное количество наших собственных клиентов Brookline Company, чтобы обеспечить ей требуемую прибыль. Он мгновенно увидел схему со всеми ее далеко идущими возможностями и согласился. Затем я затронул остальную часть моего плана — мы заплатим ему четыре с половиной миллиона через шесть месяцев. Чтобы сделать это, мы должны продать акции и облигации. Прежде чем мы сможем это сделать, необходимо, чтобы он помог нам еще больше — он должен купить у нас все облигации, находящиеся сейчас в залоге, и акции Dorchester Gas Company, еще одного актива Bay State, выставленного в качестве обеспечения, все на сумму полтора миллиона долларов. На эту сумму эти ценные бумаги будут немедленно освобождены и переданы ему. Затем он должен перепродать их нам вместе с Brookline Gas Company за шесть миллионов долларов. Произойдет формальная передача управления его собственностью, чтобы общественность убедилась, что мы действительно победители в этой борьбе. Мистер Роджерс понял мою мысль, быстро пробежал по деталям в своей всеобъемлющей манере и закрыл сделку без дальнейшего торга. В тот раз, слава Богу, Аддикс был не в силах помешать мне.

1 мая мы произвели расчет в соответствии с условиями, которые я организовал. Шесть миллионов долларов должны были быть выплачены 1 ноября. Поскольку необходимые опционы и продажи не могли юридически распространяться на нашу компанию, они были оформлены на Генри М. Уитни, и он одновременно передал их нам, а мы избрали его директором наших различных корпораций. Роджерс публично ушел в отставку и передал нам контроль над Brookline Company, и мы избрали свое собственное руководство. По всем намерениям и целям мы победили.

Это урегулирование стало сенсацией дня в финансовых кругах, и я был получателем многих щедрых поздравлений. Однако у меня не было ни времени, ни желания принимать букеты в тот момент. Я слишком остро осознавал трудность сбора шести миллионов долларов в ограниченный период, имеющийся в нашем распоряжении. Времена изменились с 1896 года. Тогда шесть миллионов были довольно большой суммой, большей, чем шестьдесят миллионов сейчас. Это было до алкионовых времен «Бешеной финансовой деятельности».

ГЛАВА XXI

ПОДКУП ЗАКОНОДАТЕЛЬНОГО СОБРАНИЯ

Те шесть месяцев между 1 мая и 1 ноября были самым насыщенным периодом во всем моем опыте до того времени. События, имеющие значение, нагромождались одно на другое в поразительной последовательности. Мы буквально жили сенсациями. Используя право историка выбирать порядок изложения инцидентов, я озадачен тем, чему отдать предпочтение. Начну ли я с сенсационного подкупа законодательного собрания Массачусетса, который произошел в этот период, или с эпизода, который стал захватывающей кульминацией этого периода испытаний? Примерно в это же время также произошло заложение фундамента «Coppers» и Amalgamated, но это, безусловно, требует отдельной главы. Однако, поскольку все они являются звездными примерами того, что сделало «Бешеную финансовую деятельность» возможной, и поскольку любой из них вписывается в мою историю так же хорошо, как и два других, я возьму их в последовательности, изложенной выше.

Машина Уитни для производства и формирования законодательства была сложной, но эффективной. Она совершала свои чудеса при дневном свете. Учитывая все, что она делала, и то, как все это было достигнуто, удивительным фактом является то, что по поводу ее действий никогда не поднималось сколько-нибудь значительного шума. Она была гораздо смелее Таммани и приводила меньше оправданий для своих захватов. Следует помнить, однако, что ее главным инженером был ведущий гражданин, а его помощниками — все джентльмены с большим уважением и достойным прошлым, а в Бостоне социальные и гражданские различия — это щиты, за которыми можно скрыть многое.

Коррумпирование законодательного собрания — это не то, что человек может сделать щелчком пальцев. Как бы ни были смелы операции, приличия должны соблюдаться. Когда задумываются действительно крупные проекты, манипулятор приступает к делу до предыдущих выборов и заставляет своих «юристов» работать по всей стране, опрашивая кандидатов и выясняя их настроения. Таким образом, определенный процент голосов подписывается и скрепляется печатью заранее, готовый к доставке в нужное время. Но всегда есть толпа новых людей, о которых нужно позаботиться на месте, и к ним нужно подходить с тактом. Некоторые любители имеют фанатичные представления о чести, которые мешают как их собственным интересам, так и интересам захватчиков франшиз. Чтобы справиться со всеми непредвиденными обстоятельствами, позаботиться о захваченных голосах и направить законодательные процедуры по безопасным путям, требуются услуги целой армии людей.

Во главе сил Уитни стоял его адвокат Джордж Х. Тоул, с большим мозгом, тяжеловесным телосложением и силой вола. Человек с ужасным характером, он не знал значения слова «страх». Ничто не приводило его в такое бешенство, как необходимость иметь дело с законодателем, который без необходимости торговался из-за цены своего голоса или влияния. В случаях, когда лейтенант докладывал, что сенатор такой-то или представитель такой-то не придет в лагерь, Тоул с ругательством говорил: «Отведи меня к нему, и я получу его голос через десять минут, или завтра в его округе будет повод для новых выборов!»

Вторым в командовании был мистер Патч, секретарь и фактотум Тоула, его полная противоположность во всем. Там, где Тоул был грубо прямолинеен, мистер Патч был таким ловким интриганом, каких свет не видывал, связывавшим себя с секретами через замочные скважины и фрамуги. В Бикон-Хилле существует традиция, что годами Тоул в день окончательного расчета заставлял членов законодательного собрания Массачусетса проходить через его частные офисы по одному, и, вручая каждому их добычу, провозглашал: «Ну, с вами рассчитались полностью, не так ли? Это представляет ваш голос за... и за...». Затем он громко называл законопроект и подробности услуги, в то время как за перегородкой со стенографистом находился мистер Патч, который после того, как заметки были записаны, подтверждал точность отчета стенографиста. Когда законодательное собрание собиралось снова, старых членов, как гласит та же история, просили зайти к Тоулу, чтобы возобновить знакомство. Тогда он позволял им просмотреть свои памятки, «просто чтобы они не были слишком честными», как он мягко выразился.

В подчинении у Тоула и Патча была длинная вереница в высшей степени респектабельных юристов, известных по всему Содружеству как «адвокаты Уитни». Эти люди помогали при выдвижении кандидатур, произносили речи на выборах и заботились о более тонких предварительных деталях. Первая линия атаки состояла из практичных политиков различных уровней — бывших сенаторов или представителей и местных боссов, которые были известны как «правая рука Уитни». Ниже них были обычные лоббисты, детективы и бегунки, которые держали «на заметке» каждый шаг и поступок, день и ночь, членов законодательного собрания. Это была машина Уитни, и она работала вместе с той прекрасной солидностью и равномерностью, которая может быть достигнута только постоянной практикой и большими успехами. По сравнению с этой компетентной организацией, средняя «банда Таммани», «чикагский синдикат» или «сент-луисский синдикат» выглядели бы как покрытый сеном снегоочиститель в августе.

Редко общественности предоставляется возможность увидеть картину, нарисованную с натуры, законодательного собрания одного из величайших штатов Союза в акте подкупа для предоставления приверженцам «Бешеной финансовой деятельности» даром тех вещей, которые должны принадлежать и принадлежат народу, и за которые приверженцы «Системы» охотно заплатили бы миллионы долларов, если бы их принудили. Я остановлюсь на представлении, которое последовало на этом этапе моей истории, достаточно долго, чтобы представить контур такого разбирательства.

Штаб-квартира для Massachusetts Pipe Line Уитни была открыта в отеле Young's — гостиные 9, 10 и 11, комнаты 6, 7, 8, второй этаж, фасад. Гостиные 9 и 10 были общей приемной, а 11 была зарезервирована для самого командира и для важных и «щекотливых» интервью. Комнаты 4, 5, 6, 7, 8 использовались для образовательных целей. Утром место было пустынным, но в полдень гостиные начинали заполняться различными офицерами «Машины» и их друзьями, доверенными членами законодательного собрания. Чуть позже подавался изысканный обед, супернумерарии ели в одной комнате, Тоул и его начальники и законодатели — в другой. За столом обменивались сплетнями об утренней сессии в Капитолии и планировали работу на дневные законодательные и комитетские сессии. Еще один интервал тишины и покоя, пока в 5:30 не начиналось настоящее дело дня. Мистер Патч обычно был на месте первым, неся книги, в которых велись записи о взяточничестве, ибо, помните, эффективность машины Уитни во многом объяснялась тщательно систематическим образом, которым велись ее операции. Ничто не оставлялось на волю случая или чьей-либо памяти. По очереди подчиненные представляли тщательные отчеты о сделках дня. В 6:30 мистер Тоул просматривал эти документы, «оценивая» фактические результаты для представления позже самому шефу. Между 7:30 и 8:30 «Машина» обедала; остатки пиршества были убраны, двери заперты, а книги вынесены.

Если бы посторонний мог каким-то образом получить доступ в штаб-квартиру Whitney Massachusetts Pipe Line, скажем, в девять часов вечера в любой день сессии, он мог бы легко вообразить себя в Madison Square Garden или в Tattersall's вечером первого дня международных торгов лошадьми. Вот что он бы увидел: в гостиной 10 за длинным столом сидит дюжина начальников мистера Тоула, все в рубашках, курящие в огромных количествах; перед каждым лист бумаги, на котором напечатан список членов законодательного собрания; напротив каждого имени пустое место для заметок; во главе стола сам Тоул, сурово хмурящийся над похожим листом с более широкими местами для заметок. Один за другим начальники выкрикивают имена законодателей, отчитываясь по ходу дела. Посторонний услышал бы монотонное бормотание: «... от ... не мой человек; ... от ... мой человек и человек ...; видел сегодня, стоял так же, как вчера; ... от ..., поднял цену на 20 долларов, сделав ее 150 долларов; согласовано; 10 долларов выплачено в счет, всего 90 долларов причитается; поднял, потому что ... сказал ему, что он получил на 20 долларов больше от ...»

По мере того как каждый человек отчитывается, другие начальники и Тоул обсуждают детали, и когда решение по спорным вопросам принято, Тоул делает пометку в своем бланке, а соответствующий начальник записывает заказ в маленькую записную книжку, которую каждый носит с собой. Все отчеты наконец собраны, Тоул удаляется в комнату 11 и быстро возвращается с «материалом», состоящим из наличных денег, акций, опционов пут, колл или транспортных билетов, которые он раздает начальникам, чтобы выполнить их обещания на день. Постороннему было бы очевидно, как только он узнал бы, чем торгуют, что большая часть членов Великого и Генерального суда Массачусетса договорилась с различными членами «машины» продать свои голоса не только в комитете, но и на полном заседании законодательного собрания, и что цена должна быть выплачена, когда голоса будут поданы, хотя что-то неизменно требовалось в счет, чтобы связать сделку. Оплата производилась наличными, опционами колл на Bay State Gas или Dominion Coal, или транспортом на любой из железных дорог в Соединенных Штатах или Канаде. Последнее, по-видимому, является классом вознаграждения, который Тоул предпочитал, вероятно, потому, что это ничего не стоило.

Конференция редко заканчивалась в течение дня без того, чтобы Тоул не увещевал своих подчиненных: «Старик становится смертельно зол на то, как его дурачат, и если вы, ребята, не заставите этих деревенщин играть в более честную игру, они просто выгонят босса из бизнеса, и тогда произойдет обвал цен, который заставит их предпочесть остаться дома и заниматься фермерством».

Вы можете спросить здесь: могли ли такие вещи происходить, не привлекая внимания общественности? Или граждане Бостона настолько привыкли к коррупции своего законодательного собрания, что могли наблюдать невозмутимо за этой кампанией по массовому подкупу, проводимой при полном дневном свете из отеля Young's? Слава Богу, это не так. В каждом американском сообществе есть честные, крепкие души, на которых можно положиться, что они выступят в чрезвычайных ситуациях и громко закричат против угрожающего политического преступления. Над грубым шумом городского рева их голоса слышны, как голос совести, и спешащая толпа останавливается на секунду в своей безумной погоне за долларами, чтобы выслушать их рассказ о несправедливости Содружества. Но то, что в воздухе, не на земле. Практичные политики, чье дело — прислушиваться к этим почетным протестам и противодействовать им, презрительно смеются над тщетой любого спора между теориями и «материалом». Они знают подавляющую логику золота.

В Бостоне проходили публичные собрания; клубы хорошего правительства по всему штату встречались и «принимали резолюции»; организации граждан кричали о грабеже и должностных преступлениях. В течение нескольких недель весь Массачусетс казался взбудораженным. По тому месту, которое газеты уделяли протестующим, можно было вообразить, что есть шанс для добродетели, но результаты шума были более очевидными, чем реальными. День за днем, ночь за ночью «машина» молола в Young's, и когда ее продукт падал в бункер, Уитни и Тоул только улыбались шуму и ждали момента, когда, как грубо выразился Тоул, «реформаторы прокричатся до остановки».

Этот день наконец настал. Один за другим, все в совершенно упорядоченной и методичной манере, пункты о предоставлении облигаций для принуждения к обещаниям, ограничительные поправки и другие гарантии людей были отклонены, и вопрос «Готовы ли вы к основному вопросу?» был поставлен в обеих палатах, хартия Massachusetts Pipe Line была должным образом принята и отправлена губернатору. Требовалась его подпись, чтобы сделать законопроект твердым законом, и как только она была поставлена, все «обещания заплатить» Тоула стали подлежать исполнению.

По мере того как кампания приближалась к завершению, Уитни несколько раз информировал своих начальников, а они — членов законодательного собрания, что губернатор дал личное заверение, что если законопроект пройдет обе палаты, он подпишет его. По этому поводу все заинтересованные были избавлены от сомнений, и сразу после благоприятных действий Сената акции Bay State и Dominion Coal выросли в цене. В период, когда губернатор рассматривал законопроект, на фондовой бирже был активный и растущий рынок и большой объем сделок. По-видимому, день нашего мира и процветания наконец настал. Но мы еще не выбрались из когтей узловатой Судьбы.

В разгар напряженного утреннего трейдинга внезапно, без малейшего предупреждения, обе акции начали падать в цене, как свиньи свинца с перевернувшейся лодки. Сразу же я перешел в оборону. Чтобы предотвратить дикую рыночную панику в течение нескольких минут, затраченных на получение телефонной связи с Капитолием, мне пришлось купить тысячи акций. Я знал, что произошло что-то катастрофическое, но не был готов к поразительной информации, которая пришла по проводу: «Губернатор наложил вето на законопроект Уитни с диким посланием». Мой информатор сказал мне, что Тоул и его люди бегом направляются в штаб-квартиру. Когда я повесил трубку, телефон зазвонил снова. Через секунду мой телефон с офисом Уитни был в центре спазма.

«У вас есть новости, Лоусон?»

«Есть ли они у меня? Лента кричит об этом. [9] Bay State и ваши акции мчатся ко дну», — ответил я.

«Что нам делать? Это удар грома».

«Делать?» — ответил я. — «Вам решать, что делать. Это ваш конец, а не мой, но с этого момента до трех часов вы должны сделать одно, иначе на эту тему больше не будет размышлений — защитите Dominion Coal — держите своих брокеров на полу каждую секунду и скажите им покупать все, что предлагается. Отступайте медленно, если должны, но предотвратите дикий обвал. Дела на бирже сейчас плохи. Я позабочусь о Bay State. Немедленно позаботьтесь о Dominion, и когда закончите, я должен вас видеть — где?»

«В Young's через десять минут».

«Я буду там».

Десять минут спустя я был в штаб-квартире Уитни. Там царил хаос; вся самоуверенность и хвастовство «машины» исчезли, и я обнаружил орду шумных и взволнованных людей, борющихся вокруг Тоула и Уитни, которые тщетно пытались остановить панику. Не разочарование от послания губернатора так взволновало этих закаленных практиков политики, а ужас надвигающейся потери. Большинство банды Уитни, юристы, лейтенанты и водоносы купили одну или обе акции на марже и заверили своих друзей, что безопасно рисковать до предела.

На земле нет более жалкого зрелища, чем паника стада начинающих биржевых спекулянтов, внезапно осознавших свой крах. Тикер щелкает своего рода похоронный звон, пока безжалостная лента, без заминки или остановки, разматывает разрушение. Для таких отчаявшихся существ биржевой оператор — создатель рынка — это соломинка, чтобы спасти их от утопления, и к нему они обращаются как к единственному возможному источнику помощи и надежды. Я знал этих людей только в лицо, но они знали меня и были уверены в своем жалком положении, что я могу им помочь — какой магией, они никогда не останавливались, чтобы подумать. Они были ужасно уверены, что если рынок не повернет, их брокеры должны получить дополнительную маржу, иначе их акции будут выброшены за борт, опуская цены еще ниже и увлекая за собой акции их друзей, и так далее, как ряд падающих кирпичей.

Со своей удобной точки зрения добродетели, свободной от искушений, мои читатели могут рассматривать этих юристов, лейтенантов и водоносов Уитни как плохих людей, не заслуживающих сочувствия, встречающих здесь праведное наказание; но, поверьте мне на слово — а я знаю мир и человеческих муравьев и пауков, которые его населяют, — хотя они не несли на себе следов аморальности, они были обычными людьми, которых встречаешь в своем путешествии по мосту между двумя неизвестностями.

Мой разговор с Уитни и Тоулом был кратким и по существу. Это было не время для пустых разговоров. Это был момент для действий. Люди, которые делают дела на фондовых рынках, никогда не тратят время на молоко, которое в сточной канаве. Как получить свежее молоко взамен пролитого — вот их забота.

«Что вы собираетесь делать, мистер Уитни?» — спросил я.

Джордж Тоул начал объяснять. Я остановил его.

«Рынок плох», — сказал я, говоря быстро. — «Если время будет упущено, будет хуже, и... и Бостон станет жарким местом для вас, Тоул. Я не удивлюсь, если он станет жарким даже для мистера Уитни, когда отчаянные люди, которые заполняют брокерские конторы и коридоры снаружи, потребуют объяснения, почему их подстрекали покупать акции по слову мистера Уитни, что губернатор подпишет. Никаких оправданий сейчас; я хочу знать от мистера Уитни, что именно он предлагает делать. Вы оба сказали мне, что законодательная часть — не мое дело, и, слава Богу, это было не так. Вы сказали, что это ваше дело. Ну, как насчет этого?»

Генри М. Уитни — великий генерал. Он также может зажечь свою сигару, когда идет битва, от трения пролетающего пушечного ядра.

«Я собираюсь провести его через вето губернатора», — мгновенно ответил он.

«Вы можете это сделать?» — спросил я.

«Я могу, потому что должен». Он имел это в виду. Достаточно было одного взгляда в его глаза и глаза Тоула, чтобы увидеть, что они оба прочитали послание на обороте визитной карточки Завтрашнего дня.

«Хорошо», — сказал я. — «Пусть ваши люди получат слово, и оно не должно иметь сомнительного звучания; скажите своим брокерам покупать Dominion Coal, и пусть они не медлят с приказом о покупке. Dominion Coal должен быть возвращен, независимо от того, сколько это стоит или как мало вы хотите того, что должны купить. Я разверну Bay State до трех, если необходимо торговать всем акционерным капиталом, чтобы сделать это».

Выходя из гостиной 11, чтобы поспешить обратно в свой офис, я сказал отчаявшимся людям, которые толпились в коридоре за пределами штаб-квартиры и которые в своем отчаянии отбросили всякую осторожность или мысли о сокрытии: «Coal и Gas выглядят для меня как хорошие покупки». Внезапная перемена чувств была жалкой. Через минуту новость распространилась через них к их брокерам и их страдающим друзьям: «Все в порядке; Уитни и Лоусон покупают акции». Она дошла до биржи почти так же быстро, как и я.

Мы развернули рынок.

В ту ночь планы Уитни и Тоула были доведены до армии, и их приказы были отправлены с порочным щелчком, который ясно говорил: «Тот, кто попытается поставить машину Уитни в тупик, не встретит никакой пощады». Утренние газеты объявили, что Уитни поднял перчатку, которую губернатор Уолкотт бросил к его ногам, и — все дороги вели на Бикон-Хилл.

Это была быстрая, острая схватка. Каждый человек был выстроен в линию с рывком, и когда линия была подсчитана вверх и вниз, и Тоул согласился на последнее повышение цены голосов и уступил окончательному давлению, слово разнеслось по рядам, что законопроект Уитни в приближающийся последний день сессии пролетит через обе палаты поверх вето губернатора с перевесом в голос или два. Снова цены на две акции взлетели вверх.

Затем, резко и быстро, как удар молнии, Судьба, которая, по-видимому, с самого начала была в лагере на пути Bay State Gas и Аддикса, выпустила еще одно из содержимого своего колчана. Утром последнего дня сессии (того, который был выбран для переворота Уитни) среди законодательных рядов Уитни проскользнул человек с историей. Когда каждый законодатель слушал, его брови хмурились, и он кивал в знак согласия. История была простой: в одной из предыдущих кампаний Уитни, отчаянной, как эта, в день оплаты Тоул отказался от своих обещаний и заставил принять расчет в пятьдесят центов на доллар; и, как теперь гласила история, он, Тоул, положил сэкономленные пятьдесят центов, всего около 75 000 долларов, в свой собственный карман. Вероятно, теперь он собирался повторить операцию в еще большем масштабе. Через час в отель Young's пришел доверенный посланник, который доставил самому Тоулу ультиматум Великого и Генерального суда дорогого старого Содружества: «Деньги вперед или нет законопроекта!»

Воцарилась паника. Армия была быстро отозвана в штаб-квартиру и отправлена обратно в Капитолий, чтобы провести все маневры, известные двум ветеранам, — но безрезультатно. Великий и Генеральный суд стоял на своем, открыто бросил вызов армии и швырнул обратно в зубы Тоула все его неистовые угрозы. Это был последний день, и Великий и Генеральный суд был окопан внутри защитных стен Капитолия, и он знал, что прежде чем его можно будет заставить выйти, чтобы встретиться с Тоулом, он должен прийти к решению. Ужасная дилемма, безусловно, ибо обещанные суммы выросли до такой огромной совокупности, что было невозможно выплатить все за столь короткое время, даже если бы таковым было намерение Уитни и Тоула. Тем не менее, заплатить одному или нескольким опасным недовольным означало заплатить каждому; банда прочно сплотилась.

Это был настоящий момент паники. Даже Уитни и Тоул были в тупике. Наконец, в отчаянии, и как последнее средство, Уитни бросился к губернатору, поднял руки и попросил о милости. «Что бы губернатор подписал?»

Способный и бесстрашный губернатор Массачусетса Уолкотт, который, казалось, ожидал какого-то такого исхода битвы, дал свой ответ, ясный, как удар наковальни:

«Вы сказали людям, что ваша компания даст им дешевый газ. Обяжите себя сделать это, изменив хартию так, чтобы самая высокая цена, по которой ваш газ может быть продан, была шестьдесят центов. Тогда я подпишу».

Ничего другого не оставалось делать. [10] В последнюю минуту была внесена поправка. Представитель губернатора дал слово, что она удовлетворительна, и она прошла.

Я был в своем офисе, заботясь о рынке. О бегстве я ничего не знал. Внезапно пришло слово: «Законопроект Уитни прошел по рекомендации губернатора». Обе акции начали прыгать; затем остановка, затем... Я не пытался остановить падение, потому что видел, что произошло что-то ужасное. Через несколько минут новость была на Уолл-стрит: «Хартия не стоила пергамента, на котором она была написана».

Кусающий был фатально укушен.

Рынок закрылся с лентой и тикером, яростно, ликующе кричащими «Крах!» с каждым тиком и проскальзыванием: и той ночью штаб-квартира Уитни была немногим лучше, чем толпа. Отчаянные люди требовали денег, денег, причитающихся им за голоса, денег, которые они обещали за маржу брокерам до открытия фондовой биржи на следующий день, и клялись отчаянными последствиями для Уитни и Тоула, независимо от влияния на них самих.

Рано на следующее утро в мой офис пришли два дикоглазых, отчаявшихся существа, Тоул и мистер Патч.

Я провел ночь, просматривая свои счета и те, за которые я отвечал, и в дополнение к быстрому, реальному убытку в более чем миллион долларов, я понял, что ближайшее будущее настолько завешено темными тучами, что я не осмеливался предвидеть, что грядущий день может означать для меня и моих; но когда я посмотрел на большого, мощного человека, который всегда казался в любом свете, в котором я его до сих пор видел, не боящимся ни человека, ни Бога — когда я посмотрел и увидел его положение, я глубоко, искренне пожалел его. Он нес большую дорожную сумку, а мистер Патч — две другие.

«Лоусон, ради Бога, не делай того, что делают все — не упрекай меня! Я должен выйти в мир и быть мертвым для всех, кого знаю — семьи, друзей, каждого. Если я останусь, это тюрьма штата или хуже, и Уитни говорит, что я должен уйти. Я собрал все бумаги, и Уитни дал мне наличные, которые у него были под рукой, и этот чек на 10 000 долларов. Сделай мне одну последнюю услугу, получи мне золото за него. Я знаю, что не имею права просить тебя об одолжениях, но подумай, если бы ты был на моем месте. У меня жена и дети, и...» — и великий, сильный человек заплакал, как ребенок. [11]

Я вызвал своего секретаря, и вскоре Джордж Тоул с 10 000 долларов золотом и сумками с «доказательствами» исчез из моей жизни, растворившись в сером тумане вечности.

Несколько дней спустя судно бросило якорь у острова Ямайка; тело Джорджа Тоула вынесли на берег и похоронили, а мистера Патча проводили обратно на корабль. Спустя еще несколько дней его мертвое тело, снабженное свинцовыми грузами, чтобы оно достигло своего последнего пристанища на дне океана, было сброшено за борт. И где-то в открытом море плавают отважный капитан-моряк и команда, которые, по слухам, под хмельком рассказывают странные истории о мешках с золотом и таинственных документах.

Что касается членов Великого и Доброго суда старого Содружества Массачусетс в год от Рождества Христова тысяча восемьсот девяносто шестой, то они получили — никто из них не мог сказать откуда — свои обещанные деньги за голосование в виде байки о том, что принадлежащее им «добро» было доставлено Джорджу Тоулу, но тот сбежал с ним на чужбину, где жил в роскоши вместе с мистером Патчем.

Пишут, что некоторые преступления настолько черны и гнусны, что их не скрыть, и, перечитывая написанное здесь, я задаюсь вопросом, не будет ли однажды написана еще одна глава «Бешеной финансовой деятельности» другим пером, не моим.

Я отправил двух полицейских чиновников на остров Ямайка и велел сфотографировать содержимое гроба с надписью «Джордж Х. Тоул». Содержимое океанских глубин я сфотографировать не мог.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[9] Единственный надежный источник информации биржевого оператора — это его тикер и лента. Для тех моих читателей, кто не знаком с оборудованием, с помощью которого ведутся фондовые рынки и финансовые операции, скажу, что тикер — это небольшая печатная машина, через которую проходит бесконечная бумажная лента. Машина работает от телеграфных проводов и печатает на ленте буквы и цифры, являющиеся сокращениями названий и цен всех акций и товаров, которыми торгуют на фондовых биржах и торговых палатах по всему миру. Как только где-либо происходит что-то важное, это отражается в росте или падении цен на ценные бумаги или товары, такие как пшеница, кукуруза, свинина, хлопок и т. д., которыми торгуют на различных фондовых биржах или торговых палатах. Как только акция или бушель пшеницы продается одним оператором другому на площадках различных бирж, цена на нее в течение секунды печатается на лентах в различных офисах. Поэтому то, что тикер «выстукивает» на ленту, мгновенно прочитывается операторами по всему миру, и, поскольку «лента никогда не лжет», операторы обращаются к ней за реальной информацией. Когда тикер начинает стучать чаще, а лента двигаться быстрее, оператор скажет вам, что эта активность означает, что происходит что-то необычное. Тикер начинает работать в десять часов утра каждого буднего дня и заканчивает в 3 часа дня, за исключением субботы, когда время работы — 12 часов дня. Это часы, когда фондовые биржи открыты.

[10] Первоначально принятый устав прошел с приличным большинством, но преодолеть вето губернатора было другим делом. Для этого требовалось большинство в две трети голосов в обеих палатах, а за то короткое время, что было в распоряжении заговорщиков, обеспечить дополнительные голоса было почти невозможно. В силу обстоятельств такие голоса должны были стоить гораздо дороже, чем голоса первоначальных сторонников законопроекта, ибо можно было считать само собой разумеющимся, что большинство членов меньшинства уже устояли перед теми искушениями, которые фракция Уитни сочла нужным предложить. Таким образом, речь шла о том, чтобы привлечь на свою сторону самых почтенных и самых дорогих членов законодательного собрания, причем без возможности для стратегии или манипуляций. Единственным выходом был прямой, неприкрытый подкуп, и это на глазах у мятежной свиты, готовой при малейшем намеке на фаворитизм к новым людям стать активно враждебной. Задача была слишком чревата опасностями, чтобы за нее браться. Поняв, насколько угрожающей была ситуация, Уитни и Тоул решили договориться с губернатором. Получив устав, они рассчитывали, что одиозная статья может быть исключена из него на последующей сессии (на самом деле этот устав с его 60-центовой статьей впоследствии стал ядром нынешних газовых компаний Массачусетса, которые только что были запущены на базе капитала в 53 000 000 долларов). Кроме того, необходимо было учитывать настроение законодателей и условия на фондовом рынке. Это была не вина законодателей, проголосовавших за устав, что губернатор наложил на него вето, ибо мистер Уитни дал им понять, что не будет возражать против него. Они выполнили свою часть сделки, и теперь, если санкцию губернатора можно было получить при каком-либо компромиссе, они, безусловно, возложили бы на Тоула и Уитни ответственность за неспособность принять необходимые меры.

[11] Тоул сказал мне, нетерпеливо ожидая в моем офисе золото, что в дополнение к огромным убыткам, которые падение цен на две акции нанесло ему и его партнерам, были потери по акциям, принадлежавшим законодателям, которые вложились, полагаясь на заверения, что устав будет принят, и что суммы, которые он должен будет выплатить, если останется, были гораздо больше тех, что можно было покрыть.

ГЛАВА XXII

РАЗГРАБЛЕННЫЕ ГРАБИТЕЛИ

Такое экстраординарное событие, как исчезновение Джорджа Х. Тоула и мистера Патча, вы думаете, должно было вызвать национальную сенсацию. И это первое, что вы когда-либо слышали об этом. Имейте в виду, что здесь впервые факты этого дела изложены в их надлежащей связи друг с другом, без страха или пристрастия, которые до сих пор мешали их пониманию.

В Бостоне после закрытия Законодательного собрания, как бы ни были горьки чувства людей, которые продали себя, и тех других, кто потерял все в крахе биржевых ценностей, последовавшем за поражением Уитни, их собственное соучастие вынуждало к молчанию и предотвращало протесты. Было объявлено, что Джордж Х. Тоул и мистер Патч, устав от трудов, отправились в деревню на короткий отдых. По их возвращении будет произведен расчет. И этими заверениями пришлось довольствоваться как законодателям, так и помощникам. Постепенно предатели и преданные вернулись в свои дома и к своим прежним занятиям, и когда странная история об исчезновении и смерти главных действующих лиц драмы Уитни пришла из-за океана, она упала на глухие уши людей, которые списали убытки и хотели забыть этот опыт. Заговор молчания легко организовать среди сообщников.

Я сам больше всех пострадал от этой катастрофы. Полагаясь на заверения Уитни в успехе, я сильно загрузился акциями Bay State от своего имени; и мои клиенты, связывая свою веру с моими прогнозами роста, также активно скупали как газовые акции, так и Dominion Coal. В своей попытке поддержать рынок, когда произошло первое снижение, я еще больше увеличил свои активы, и при окончательном обвале тысячи акций, купленных для моих клиентов, остались у меня на руках. Так что мой убыток был очень велик, во много раз больше, чем у Уитни. Как и другие, я ничего не сказал, списав расходы на образование, в то время как Уитни молча засунул свой выхолощенный устав в склеп, уже заполненный другими корпоративными банкротами, чтобы дождаться какой-нибудь удобной возможности для законодательной или иной реанимации; ибо документ, хотя и был лишен своей немедленной применимости, отнюдь не был лишен реальной ценности. Вероятно, ввиду будущих непредвиденных обстоятельств, возможно, с чувством того, чего стоила мне его ошибка, он сказал мне: «Лоусон, устав трубопровода сейчас бесполезен, но если в будущем он станет ценным, вы или ваша компания получите половину».

Если бы Генри М. Уитни сдержал это обещание, сколько бедствий и горечи можно было бы предотвратить. Появившись на свет в коррупции, возможно, неудивительно, что этот устав с тех пор стал таким плодородным источником раздоров и разорения среди всех, кто пытался им воспользоваться. Можно принять как аксиому финансов, что двурушничество так же опасно для дельца, как и для его жертвы. Ожесточенные конфликты, которые периодически вспыхивают в финансовом мире и, подобно циклону, сеют бесчестие и разрушение, неизменно вызываются предательством одного человека.

Вернемся к моей истории. По всем признакам, газовая война закончилась. Мы держали пальму первенства, но перед нами маячила задача собрать шесть миллионов, которые Роджерс должен был получить к 1 ноября. Как только они будут выплачены, компании станут окончательно нашими. Это был период непрерывных усилий, но перспективы успеха были отличными. Аддикс подготовил новую партию акций Bay State, а я подготовил публику к их покупке. С выручки от этих акций и ценных бумаг, которые Роджерс передал бы нам, у нас было бы достаточно денег, чтобы выполнить наши обязательства, при условии, что не произойдет никаких срывов. После расчетов 1 мая наши отношения с Роджерсом были удовлетворительными — я должен сказать, мои отношения — ибо он упорно держал Аддикса и его компанию на расстоянии, отказываясь иметь с ними дело. Но трудно держать большой котел кипящим на открытом месте, чтобы какой-нибудь незваный гость не учуял аромат вашего супа и не подкрался за порцией. Хотя секретность тщательно соблюдалась в отношении деталей нашей сделки с магнатами Standard Oil, некоторые из прихлебателей «Бешеной финансовой деятельности» вынюхали факты, и в тот самый момент, когда наше положение и перспективы казались наиболее надежными, плелся заговор, который, как покажут дальнейшие события, был близок к тому, чтобы привести к разрушению, которого нам до сих пор удавалось избежать.

По мере приближения времени расчетов мне стало необходимо часто проводить совещания с Аддиксом и его директорами, и мы открыли штаб-квартиру в отеле Hoffman House в Нью-Йорке. У меня была привычка приезжать на короткое время каждую неделю, когда мы собирались, отчитывались о прогрессе и обсуждали будущие шаги. Именно на одном из таких собраний, в пятницу, 16 октября, мы получили намек на нашу опасность. Я приехал ночным поездом из Бостона и был полон приятных новостей и радостных ожиданий. День и все остальное казались мне хорошими. Воздух был свежим, а утреннее солнце ярко блестело на красно-желтых осенних оттенках деревьев на Мэдисон-сквер. На мгновение я остановился на углу рядом с военно-морским памятником, наблюдая за движением к центру города кэбов и купе, в которых паучья аристократия финансов пробирается к своим сетям на Уолл-стрит и в нижний Бродвей. В гостиной люкса Аддикса в Hoffman House собрались директора, а с ними был Паркер Чендлер, главный юрисконсульт Bay State. Мы сразу перешли к делу. Я рассказал им, как хорошо идут наши дела в Бостоне, и выслушал их новости о прогрессе в других местах. Мы все были в веселом настроении успеха. Прошлое было лишь дурным сном; наши мысли были о богатых моментах после 1 ноября, когда мы будем держать в руках и знать реальную валюту нашей победы.

Зазвонил телефон. Кто-то срочно хотел Аддикса.

Аддикс подошел к аппарату. Мы все слышали, как он сказал: «Алло». Затем — «Это ты, Фред?» (Фред Келлер был его личным секретарем.) Затем — «Да, я слышу тебя отчетливо. Повтори». Затем — минута ожидания, пока мы слушали. Затем — «Когда они будут там?» Затем — «Отправь всех домой, запрись, иди в дом и позвони мне по моему проводу». Все это обычным, хорошо поставленным, ровным голосом, без акцента на слове, чтобы показать, что предмет был хоть на волос важнее любого из ста одного обычного сообщения, которые составляли большую часть его повседневной жизни. Разговор был настолько обыденным, что никто из нас не заинтересовался настолько, чтобы даже прекратить болтовню.

Аддикс отошел от телефона и тоном «принесите мне чашу для полоскания рта» сказал: «Том, пройди в другую комнату на минуту; я хочу переговорить с тобой».

Он прошел передо мной через небольшую гостиную в свою спальню. Я последовал за ним. Он подошел прямо к комоду, достал что-то из ящика, сунул в карман, повернулся и упал на кушетку. Прошла всего минута с тех пор, как он подошел к телефону. Мог ли этот серый призрак быть тем же человеком, который недавно так довольно улыбался последней истории Паркера Чендлера? Его лицо было цвета плесневелой свинцовой трубы и изрезано странными линиями и морщинами. Глаза, встретившиеся с моими, были тусклыми и остекленевшими, безжизненными, как глаза рыбы, вытащенной из водных глубин.

Мужество — это не характер; это темперамент. Существует мнение, что по-настоящему храбр тот, кто может встретить внезапное, неожиданное несчастье или бедствие без дрожи или намека на свою боль. Это лишь одна сторона, указывающая скорее на физические, чем на моральные качества; или, возможно, просто черствость, рожденная долгим пребыванием в опасности. Один из самых храбрых людей, которых я знал, однажды стоял, наблюдая за тикером во время падения рынка. Вдруг я услышал: «Боже мой, я разорен!» — и он упал в обморок на пол. А некий банковский чиновник, которого я знал как отъявленного труса, когда его арестовали за кражу миллиона, улыбнулся полицейскому, который похлопал его по плечу, и попросил у него огоньку для сигареты. Аддикс не дрогнул, когда повесил телефонную трубку, а здесь он съежился в смертельном страхе, совершенно безнадежный.

«Лоусон, игра окончена», — сказал он дрожащим голосом. — «Это был Фред. Он говорит, что Дуайт Браман назначил себя конкурсным управляющим Bay State; что он совершил налет на офис в Уилмингтоне сразу после назначения, взломал столы и забрал все бумаги, которые смог найти, и что через час или около того он будет в Филадельфии и завладеет всеми моими книгами и бумагами. У него есть судебный приказ на банковские счета и право взять под контроль наши средства».

«Это ошеломляющая новость, — сказал я, — что мы собираемся делать?»

«Ловушка идеальна, и я в ней. Они поймали меня, когда все барьеры были опущены. Раньше, когда они пытались добиться назначения управляющего, все было готово — книги и бумаги упакованы для отправки в Европу, а наличные под присмотром неисполняющего обязанности офицера, готового по первому слову отправиться в Канаду. Но теперь, за несколько дней до выборов, когда, если я не вброшу кучу денег в Делавэр для своих сторонников, они набросятся на меня, как волки, — они застали меня врасплох. Это заговор, несомненно — управляющий, вступивший в должность, особенно Браман, и назначенный таким образом, что это показывает преднамеренный расчет, доказывает, что это было сделано кем-то, кто знает нашу ситуацию досконально. Это означает разорение для меня и компании. Ты знаешь, у меня не останется ни одного друга на земле, а враги теперь поднимутся, как змеи перед степным пожаром».

Это был действительно крутой, тяжелый поворот, но я наблюдал за человеком скорее из любопытства, чтобы отметить, как он может принять неудачу, а не из сочувствия. Я не верю, что на земле нашелся бы другой человек, который, оказавшись в подобном положении, не вызвал бы у меня жалости; но Аддикс — ни один мужчина или женщина не испытывает жалости к Аддиксу.

«Ну, — повторил я, — что мы собираемся делать?»

Он не ответил сразу. Я продолжал смотреть на него. Глаза преследовали меня. Я заметил, что линии вокруг век углубились в борозды. Он наполовину приподнялся с кушетки.

«Я говорил, что они никогда не возьмут меня, и они не возьмут». Инстинктивно его рука потянулась к карману, в который он сунул то, что взял из ящика комода. Тогда я понял. Желтая полоса наконец проявилась. Я с самого начала догадывался, что она там есть.

Биржевой манипулятор, как и успешный генерал, должен обладать способностью справляться с неожиданностями. Он должен обладать способностью видеть ситуацию в целом, мгновенно фокусироваться на положении дел, планах и силе врага, своих собственных ресурсах, стратегических возможностях своей позиции; и мгновенно, если того требует необходимость, он должен быть готов с новым планом кампании, соответствующим первой чрезвычайной ситуации. Чем быстрее работает его ум, тем безопаснее интересы, которые он охраняет. Но если у него нет этой способности, он никогда не сможет быть рыночным манипулятором.

На мгновение я не мог не остановиться, чтобы восхититься дьявольской изобретательностью ловушки, которая была расставлена для нас. Положение дел, которое раскрыл Аддикс, было едва ли не худшим из возможных. Я был на этой конкретной тропе войны так долго, что мой ум мгновенно уловил возможности разрушения, которые таились в этой новой атаке. Я видел 1 ноября — нет денег, чтобы заплатить Роджерсу; все конфисковано; Аддикс в отвратительном скандале; и все те мои друзья, которые вложили свои средства в Bay State из-за уверенности в моей способности победить, уничтожены. Нет, этого не должно быть, если я смогу предотвратить это. Другие штормы мы встречали и переживали, почему не этот? Даже если бы это был торнадо, мы бы «переждали его». Возможно, мы не остались бы на плаву, когда волны утихли, но, по крайней мере, мы были бы в покое — на дне. Я повернулся к Аддиксу, который, сгорбившись на своей кушетке, смотрел в пустоту.

«Соберись, Аддикс, — сказал я. — Мы еще не нокаутированы. По крайней мере, давай выясним, что нас ударило».

Мне потребовалось некоторое время, чтобы вывести его из состояния отчаяния, но в конце концов он взял себя в руки, и мы шаг за шагом разобрали ситуацию. Я должен был согласиться с ним, что он попал в ловушку, из которой нет выхода. Хитроумный механизм, который он создал, чтобы встретить именно такую чрезвычайную ситуацию, теперь, когда он оказался в руках врагов, был скорее источником опасности, чем безопасности. Был только один выход из этой ситуации — мы должны отменить это конкурсное управление и освободить наши активы и средства до 1 ноября. Аддикс, когда его мыслительный процесс заработал, заявил, что конкурсное управление — это все заговор Standard Oil, чтобы погубить его. Я чувствовал уверенность, что это была независимая операция, но времени на споры не было.

Снова зазвонил телефон. Это был Фред Келлер, говоривший из дома Аддикса. Вскоре мы узнали все детали налета. Вот что произошло. Дуайт Браман, бывший бостонский брокер, ныне нью-йоркский капиталист и промоутер, внезапно появился в Уилмингтоне, штат Делавэр, в сопровождении Роджера Фостера, нью-йоркского адвоката, представляющего Уильяма Бьюкенена, одного из первоначальных держателей доходных облигаций Bay State Gas. Он владел 100 000 долларов. Они предстали перед судьей Уэйлсом и, заявив, что проценты по облигациям не выплачиваются и что Аддикс растрачивает активы компании, преуспели в том, чтобы убедить судью назначить Брамана управляющим. Весь спектакль был разыгран с такой поразительной быстротой, что ни один из бесчисленных приспешников Аддикса не имел о нем ни малейшего представления, и поэтому нельзя было дать предупреждение ни в каком направлении. Браман, знаток корпоративных разбирательств, не терял ни минуты, ибо, как только его назначение управляющим было подписано, он набросился на офисы Bay State в Делавэре и захватил все, что они содержали. Он ждал там первого поезда в Филадельфию с целью захвата головных офисов нашей корпорации, которые располагались там, примыкая к частным офисам Аддикса.

Это был момент для быстрых действий. У нас был час до того, как Браман и Фостер могли добраться до Филадельфии, а в финансах за это время континенты погружались под воду, а океаны высыхали. Аддикс поручил Фреду Келлеру срочно сложить книги компании в сундук вместе со всеми личными бумагами из сейфа Аддикса и немедленно приехать в Нью-Йорк, где он будет вне юрисдикции суда Делавэра. Мы вернулись в большую гостиную и поспешно объяснили ожидающим директорам, что произошло. Аддикс поручил секретарю Bay State, который присутствовал, забрать сундук по прибытии и исчезнуть. Тем временем юрисконсульт компании посоветовал Аддиксу и другим директорам забаррикадироваться в своих комнатах в Hoffman, чтобы сорвать любую попытку вручить им судебные документы, ибо мы хорошо знали, что Браман и Фостер, как только поймут, что их заблокировали в Филадельфии, обратятся в суды Нью-Йорка за дополнительными полномочиями — что впоследствии они и сделали.

Эта линия обороны была полностью организована, и я поспешил в центр города, на Бродвей, 26. Я был уверен, что мистер Роджерс не имеет никакого отношения к делу Брамана-Фостера, но чтобы успокоить Аддикса и сделать уверенность двойной, я решил встретиться с ним. После пяти минут общения с ним я понял, что не ошибся. Роджерс согласился со мной, что ситуация выглядит так, будто она была создана в его интересах, ибо она грозила оставить нас абсолютно на его милость, и ничто не мешало ему поставить мат Аддиксу в его же игре. Однако, как я указал ему, в этой позиции были недостатки, которые он должен был принять во внимание. Его использование этой возможности принесло бы такие убытки публике и моим друзьям, что, хотя ответственность можно было бы возложить на Брамана и Фостера, я боролся бы так яростно, что никто не был бы пощажен. Кроме того, между скандалом с Аддиксом и тем другим, который, как мы согласились, несомненно, должен скрываться в поспешном назначении управляющего, все дело в конечном итоге должно было быть проветрено в суде. Мистеру Роджерсу всегда трудно отказаться от преимущества, но к этому времени он устал от склок и хотел мира, и, кроме того, ему не нравилась мысль о судебных разбирательствах, поэтому он признал, что мои доводы были вескими, и пообещал сделать все, что в его силах, чтобы помочь нам.

ГЛАВА XXIII

ДВА ДЖЕНТЛЬМЕНА БЕШЕНОЙ ФИНАНСОВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Враг не оставил нас долго в неведении. На следующий день Браман и Фостер прибыли в Нью-Йорк, переполненные благородным гневом из-за провала их переворота в Филадельфии. Было совершено возмутительное преступление против них, против публики, против величия закона. Слушая их бредни, можно было подумать, что они евангелисты Правосудия, праведно осуждающие осквернение священного алтаря; или что мы лишили их неотъемлемого права, которым они обладали на нашу собственность. Это было бы забавно, если бы обстоятельства были менее трагичными.

Ни один защитник права собственности не является таким шумным, как финансист, который, присвоив товары своего соседа, утверждает, что владение составляет законную собственность. На проселочной дороге я однажды чуть не переехал двух бродяг, которые были так заняты спором друг с другом, что не услышали моего приближения. Я понял, что один из них, стащив коллекцию белья с заднего двора фермера, передал ее на хранение своему приятелю, пока сам ходил за второй порцией, и вернулся как раз вовремя, чтобы остановить последнего от бегства с добычей. Речь, которую первоначальный вор читал своему неблагодарному помощнику, была одним из лучших изложений добродетели и честности, которые я когда-либо слышал.

Мы встретились в следующий понедельник, и в ответ на мою просьбу обсудить все, Фостер выдал возвышенное изложение прав обманутых акционеров, величия закона и суровых обязанностей мистера Брамана, который на время покинул свое частное «я» и до дальнейшего уведомления существовал только как жесткая рука суда. Как только я пришел к выводу, что попал не в ту лавочку, Браман подхватил лекцию, информируя меня о вещах, с которыми я уже ознакомился, а именно, как он в разное время занимал подобные роли в делах других корпораций и как беспощадно он разоблачал бесхозяйственность и хищения. Я предположил ему, что в большинстве таких случаев конкурсное управление, по-видимому, было прекращено в пользу прежних управляющих. Он взмахнул руками и ответил, что в данном конкретном случае абсолютно нет шансов на возвращение контроля Аддиксу, который возмутительно злоупотребил своим доверием; «хотя, конечно (это как своего рода запоздалая мысль), вы знаете, мистер Лоусон, если мистер Фостер от имени своего клиента получит сумму своего требования и надлежащий гонорар, из любого источника, я был бы бессилен предотвратить увольнение управляющего».

Браман и Фостер были восхитительной комбинацией. Как сказал бы талантливый Чимми Фэдден: «Они знали свое дело от бара до кассы и от кассы через кассовый аппарат до винного погреба, так что могли совершить круг с закрытыми глазами и связанными руками». С их записями о корпоративных махинациях я был знаком и после нескольких минут разговора понял, что с ними невозможно будет ничего сделать, пока они не наткнутся на один или два кирпича, которые Аддикс теперь с новой энергией готовился бросить на их пути. Я ушел с договоренностью встретиться с ними на следующий день и напоминанием на прощание, что вся естественная история показывает, что несорванные спелые сливы находятся в большой опасности быть сдутыми с дерева с каждым проходящим ветерком.

Я поспешил обратно к Аддиксу. «Это старая игра, — сказал я, — они на козлах и держат вожжи, и знают, как сильно нам нужна наша карета, и это только вопрос того, сколько «побуждения» мы можем выдержать».

Я оставил его и спустился на Бродвей, 26. Я не терял времени даром, но они были там раньше меня.

«Лоусон, — сказал мистер Роджерс, — на этот раз Аддикс столкнулся с реальной ситуацией, и придется проделать феноменальную работу, иначе его гонка окончена. Браман и Фостер были здесь и сделали сильную заявку на партнерство со мной, но я сделал, как договаривались, и отправил их прочь с холодным «я никоим образом не заинтересован».

Фостер и Браман получили приказ от судов Нью-Йорка завладеть всей собственностью, деньгами, бумагами и книгами, на которые претендовала компания, и официально осадили квартиру Аддикса в Hoffman. Было много волнения для гостей и газет. Двери были выбиты, но проницательный и скользкий Аддикс устроил им веселую погоню, пока они наконец не поймали его прячущимся в грузовом лифте, который он использовал как частную лестницу, только чтобы обнаружить, что у него нет ни книг, ни бумаг, ни денег.

Последовавшая неделя была полна неприятностей и происшествий для всех заинтересованных лиц. Аддикс возглавил экспедицию в Уилмингтон в попытке заставить суд отменить конкурсное управление, но получил лишь труд и расходы на своих адвокатов. Браман и Фостер таскали нас по утомительному кругу специальных слушаний и требований различного рода в разных судах, но к вечеру вторника второй недели их пыл значительно остыл, и они были так же озадачены тем, как отпустить быка, которого они поймали, как и мы — найти способ заставить их сделать это.

Рано утром в среду Браман зашел ко мне, и когда он бросил свое пальто и шляпу на стул, он, должно быть, сбросил и свой плащ управляющего, ибо после того, как он тщательно закрыл дверь и убедился, что мы без свидетелей, он сказал:

«Если в этом деле нужно что-то сделать, это нужно сделать быстро».

Я признал, что никто не мог оценить это больше, чем я — но что можно сделать? После блефа в течение часа и обмена честными взглядами в течение пятнадцати минут мы согласились, что ситуация выглядит так:

Если ничего не будет сделано до предстоящего воскресенья, 1-го числа, конкурсное управление станет постоянным; акции, которые упали до 3 долларов за штуку, останутся на этой отметке или пойдут ниже; мои друзья, публика и я сам будем огромными проигравшими; все прошлое Bay State, действия Аддикса и Роджерса и назначение управляющего попадут под тщательное расследование; ужасный скандал будет вынесен на публику; все будут более или менее покрыты грязью; и никто не сможет выиграть, кроме Standard Oil, ибо Браман согласился со мной, что сделка, которую мы заключили с Роджерсом, вероятно, устоит в судах.

С другой стороны, если можно будет прийти к соглашению, по которому мы сможем прекратить конкурсное управление, вернуть компанию ее должностным лицам или сохранить наши активы, все выиграют от этого шага, ибо это будет доказательством того, что, каковы бы ни были препятствия, мы можем их преодолеть, и акции снова полетят вверх.

После того, как мы изложили все преимущества, недостатки и возможности ситуации, я прямо задал Браману тот неизбежный вопрос всех таких «посиделок»: «Какова цена?» И Браман так же прямо и откровенно ответил: «Бьюкенен, клиент Фостера, должен получить номинал своих облигаций и проценты, 150 000 долларов, и мы должны получить не менее 150 000 долларов за наши хлопоты и расходы».

Мой долгий опыт в корпоративных делах и мое глубокое знание практик, которые «Система» со своими приверженцами сделала привычными, были таковы, что я был защищен от шока всем, что могло бы произойти даже в экстраординарных финансовых сделках, но я был немного ошеломлен тем, как по-деловому Браман потребовал для себя и Фостера 150 000 долларов, и тем хладнокровием, с которым он далее объяснил, что они должны разделить свою долю с определенными влиятельными лицами, без чьего сердечного сотрудничества запутывание, которое было так ловко осуществлено, было бы невозможно. Он не стеснялся показать мне, что как только «мы сдадимся», это будет лишь вопрос количества минут, необходимых для уточнения деталей, прежде чем все станет так, как было до того, как он вмешался. Я остановился на возможности того, что судья не будет следовать приказам до буквы и минуты, но он только улыбнулся и ответил: «Оставьте все это нам; если мы не выполним обещанное, мы не получим оплаты». Он был полностью осведомлен об опасностях игры, и он внушил мне, что не будет верить никому на слово. С ним и Фостером говорило только золото, и оно не должно быть из разряда меченых купюр, что означало, что он не примет ничего, что могло бы быть связано судебными запретами и исками после того, как управляющий будет уволен. Однако он будет играть честно. Он не будет просить нас платить ни за что, кроме фактической доставки товара. Он также откровенно сказал мне, что назвал очень низкую цифру, 150 000 долларов, потому что рассчитывал инвестировать то, что получит, в акции Bay State Gas по 3 доллара и, после их скачка до 10 или 20 долларов, заработать полмиллиона.

Но это возмутительно, скажете вы. Вы называете представление, которое я описал, жесткими словами! Неужели наши суды тоже являются созданиями «бешеной финансовой деятельности»? — спрашиваете вы. Я предупреждаю своих читателей, что этот рассказ — не более чем запись событий, происходящих в пределах моего собственного знания, и что, какими бы темными и порочными ни казались картины, они являются фотографиями реальных событий. И публика не должна делать вывод, что бесчестие и нечестность, выявленные в связи с Bay State Gas, являются исключительными. Напротив, такие действия являются правилом в делах крупных финансовых корпораций. В оснащение и запуск почти каждой крупной финансовой операции в Соединенных Штатах за последние двадцать лет входили двурушничество, острые практики и махинации; и, более того, заинтересованные люди участвовали в этом и извлекали из этого прибыль. Чтобы исправить популярное заблуждение, я хочу сказать, что здесь я имею в виду не просто моральные проступки, а фактические юридические преступления. Если бы детали крупных сделок по реорганизации и трастификации, проведенных с 1885 года, могли быть обнародованы, восемь из десяти наших самых успешных биржевых финансистов были бы на пути к государственным или федеральным тюрьмам. В Англии такие вещи делают лучше. За последние десять лет три «бешеных финансиста» практиковали свое ловкачество в Лондоне — Эрнест Хули, Барни Барнато и Уитакер Райт. Первый — банкрот и дискредитирован; Барни Барнато прыгнул в океан на пике своей карьеры, а Уитакер Райт, после многочисленных попыток к бегству, был привлечен к английскому судье и присяжным, быстро осужден и приговорен, и покончил с собой с помощью яда, не покидая зала суда. Я в любое время соглашусь записать по памяти имена двух десятков выдающихся американских финансистов, на момент написания этого текста пользующихся завистью и уважением своих соотечественников и роскошью, купленной на их многие миллионы, чьи преступления, моральные и юридические, совершенные при накоплении этих миллионов, если бы были полностью разоблачены, сделали бы выступления Райта и Барнато похожими на мелкую кражу в сравнении. [12] Но свобода и равенство, гарантированные нам Декларацией независимости, недавно были капитализированы, и «свобода» теперь означает иммунитет от юридического вмешательства для финансистов, в то время как последнее принятие «равенства» заключается в том, что со всеми жертвами особых привилегий обращаются одинаково те, кто контролирует и осуществляет такую привилегию. Если бы судьи и государственные прокуроры этих Соединенных Штатов соответствовали присяжным обязанностям своих священных должностей, эта «свобода» была бы ограничена давным-давно, и по всей этой широкой стране были бы тюрьмы, полные «бешеных финансистов», которые вообразили себя лицензированными грабить публику.

Но вернемся к Bay State Gas: «Браман, — сказал я, — мы смотрим на ситуацию через одни и те же очки, но прежде чем решать вопрос о ценах, давайте посмотрим, откуда должна взяться необходимая монета. Пока конкурсное управление не прекращено, ни цента не может поступить из казны Bay State, так что это исключает Аддикса. Я лично нахожусь в таком положении из-за этого же конкурсного управления, что ничего не могу сделать. Так что, как обычно, все сводится к человеку с неограниченными деньгами — Роджерсу. Вопрос в том, как заставить Роджерса авансировать такую большую сумму в таком щекотливом деле? Он не хочет быть втянутым в дело, в котором предательство любого человека может означать государственную тюрьму».

«Чье-то слово должно быть хорошим», — прокомментировал он.

«Слово только двух человек могло бы быть полезным, — прервал я, — ваше и Аддикса, и вы только что ясно дали понять, что в этом случае ни одно из них не стоило бы дыхания, потраченного на то, чтобы дать его».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[12] С тех пор как вышеизложенное было опубликовано, американский народ стал встревожен, и по мере того, как эта книга готовится к печати, десятки величайших финансистов Америки под присягой выжимают из себя признания в ходе расследования страхования жизни, проводимого штатом Нью-Йорк — признания, которые раскрывают такое состояние лжесвидетельства, взяточничества и систематического присвоения средств, что мое заявление кажется мягким.

ГЛАВА XXIV

ПОКУПКА КУЧИ ШТАТОВ

Я оставил Брамана и пошел к мистеру Роджерсу. После тщательного анализа ситуации было решено, что единственный выход — это чтобы Роджерс предоставил деньги для прекращения конкурсного управления, в обмен на что Аддикс должен был уступить ему старые бостонские компании из-за невыполнения Bay State условий майского контракта, который истекал в следующий понедельник. Роджерс управлял бы этими компаниями в доверительном управлении, направляя их доходы на погашение облигаций, и после того, как последние были бы выплачены, вернул бы их компании Bay State в пользу ее акций; или он освободил бы компании для нас, как только мы смогли бы собрать деньги, чтобы выкупить их. Таким образом, Роджерс обеспечил бы сумму своих первоначальных инвестиций, миллион долларов прибыли, которую позволила ему сделка 1 мая, в то время как я обеспечил бы для своих друзей и публики сумму их инвестиций в собственность и хорошую прибыль для акционеров в придачу. Добиться согласия Аддикса на это соглашение было бы трудно; но было одно соображение, которое, вероятно, побудило бы его уступить — его ужасное положение в случае, если конкурсное управление станет постоянным.

Достигнув этого момента, следующей проблемой было то, как получить деньги. Роджерс категорически отказался быть участником любого платежа, который можно было бы проследить до него. Он указал на источники опасности; во-первых, из-за предательства со стороны Фостера, Брамана или Аддикса его могли обвинить в подкупе судебного чиновника, управляющего; Аддикс мог шантажировать его, обвинив в заговоре, или обвинение в заговоре могло быть выдвинуто акционерами Bay State, и он мог быть привлечен к ответственности за огромные убытки. Он отказался ставить себя в такую ловушку. Я предложил дюжину способов справиться с чрезвычайной ситуацией, но он не принял ни одного из них. Наконец, он предложил метод, который был, безусловно, совершенен в своем роде. Он начал с того, что посвятил меня в секрет, что шансы на победу Мак-Кинли на выборах на следующей неделе выглядят довольно плохо, и что последний опрос штата показал, что если не сделать что-то радикальное, Брайан наверняка победит. Ханна вызвал на консультацию полдюжины крупнейших финансистов Уолл-стрит, и было решено перевернуть по крайней мере пять сомнительных штатов. Для этой цели под руководством Роджерса был собран фонд в 5 000 000 долларов [13], который должен был быть передан Марку Ханне и кузену Мак-Кинли, Осборну, через Джона Мура, брокера с Уолл-стрит, который действовал как представитель Роджерса в сборе денег. Было бы законно для Национального комитета выплатить деньги, чтобы взять Делавэр, и он, Роджерс, устроит так, чтобы монета для удовлетворения Брамана и Фостера пришла через этот канал. Таким образом, он был бы полностью защищен.

«Лоусон, — сказал мистер Роджерс, глядя на меня с интенсивной и смертельной серьезностью, его голос был полон убежденности, — если Брайан будет избран, в этой стране будет такая паника, какой мир никогда не видел, и с его денежными идеями и сумасшедшими радикалами, которых он призовет в Вашингтон для управления делами нации, бизнес наверняка будет разрушен, и рабочие люди будут страдать от невыразимых страданий. Ты знаешь, мы все ненавидим делать то, что, по словам дяди Марка, необходимо, но это случай, когда некоторые из нас жертвуют чем-то ради блага страны. Избрание Брайана отбросило бы нашу страну на столетие назад, и я верю, что священный долг каждого честного американца — сделать все, что он может, чтобы спасти свою землю от такой катастрофы» [14].

Совесть «Системы» имеет свою собственную причудливую логику — логику личного интереса — и вот как она рассуждала: «Избрание Брайана нарушило бы наш контроль над американскими институтами, следовательно, американские институты были бы разрушены избранием Брайана. На нас, «Систему», возлагается священный, хотя и дорогостоящий долг спасения нации, и, как бы ни было отвратительно нашему тонкому моральному чувству, патриотизм заставляет нас тратить миллионы на подкуп и развращение электората, чтобы добродетель, Standard Oil и Дж. П. Морган могли продолжать хорошую работу по заботе об интересах публики как о своих собственных».

Слушая наставление Роджерса о долге гражданина в чрезвычайной ситуации, я вспомнил кодекс Standard Oil — «Все для Бога (нашего Бога); Бог (наш Бог) во всем». Это было так по существу «Standard Oil», эта готовность совершить даже то величайшее зло, подрывая волю народа в осуществлении их высшей функции — избрания президента — но только чтобы добро (их добро) могло прийти из этого. Это было не более чем эгоистичная жадность, наряженная в благородные одежды морали, позорное преступление, замаскированное под патриотизм. Несомненно, отличные, богобоязненные, законопослушные граждане сомнительных штатов, которые прочитают это и узнают, как «Система» победила их волю на выборах, закричат: «Чудовищно! Могут ли такие вещи быть в Америке?» — а затем возобновят свое прерванное занятие «оставлять все как есть». Однако это в стороне от моей истории.

Четко изложив политическую ситуацию, через которую мы должны были быть спасены, мистер Роджерс приступил к составлению моей собственной программы. Во-первых, я должен был обеспечить ему алиби, отправившись к Фостеру и Браману и внушив им тот факт, что он абсолютно вне этого дела и ни при каких обстоятельствах не должен быть в него втянут; во-вторых, я должен был убедить Аддикса в том же самом и, кроме того, сказать ему, что мистер Роджерс сердито отказался ввязываться в эту путаницу; затем я должен был держать себя в готовности встретиться с Джоном Муром и Ханной или Осборном, как только будет назначена встреча. В тот же день я получил слово и отправился на Бродвей, 26, а оттуда мистер Роджерс и я отправились в офис Джона Мура, проскользнув через частную дверь с задней улицы.

«Джон, — сказал мистер Роджерс, — я собираюсь передать это дело тебе и Лоусону, и я не буду иметь ничего общего с ним в дальнейшем. То, о чем вы двое договоритесь, будет удовлетворительным для меня, и помните, оба, каждый доллар, который выплачивается, выплачивается Национальным комитетом, но после того, как все будет улажено, и если не будет срыва, я буду ожидать от Лоусона того, что будет потрачено. Это понятно?»

Мы согласились, что это так, и мистер Роджерс оставил нас.

Джон Мур заслуживает здесь большего, чем просто мимолетного упоминания, ибо он был в то время выдающимся персонажем Уолл-стрит и одним из самых способных практиков финансов в стране. В течение последних пятнадцати лет своей жизни Джон Мур был участником большего количества конфиденциальных финансовых работ и сделок, чем все другие современные финансисты, и он справлялся с ними с большим мастерством и высоким искусством. Большой, веселый, щедрый, королевский едок и выпивоха, соратник богатых, друг бедных, многократный миллионер, который несколько лет назад занимался лесозаготовками на реках штата Мэн, своего родного штата, Джон Мур вполне заслужил свое «уличное» имя — «Принц Джон». Его фирма, Moore & Schley, совершала огромные брокерские операции и насчитывала среди своих клиентов великих капиталистов и банкиров по всей стране. Особенно Moore & Schley славились своей осмотрительностью, и высшим доказательством доверия, возложенного на фирму, был тот факт, что она выполняла основную часть биржевых спекуляций для того, что известно как «вашингтонский контингент». Это, пожалуй, самый своеобразный и деликатный бизнес, который приходит на «Улицу». Крупный дом Уолл-стрит открывает вашингтонский офис и организует сложную систему специальных проводов, проводов, из которых не может быть возможности утечки. Затем он готов к покровительству членов Конгресса, сенаторов Соединенных Штатов и национальных чиновников, чьи почетные должности делают их хранителями национальных секретов, имеющих большую коммерческую ценность. Если, например, должен быть принят новый закон, который должен благоприятно повлиять на определенную акцию, законодатели, которые находятся «внутри», часто покупают тысячи акций, чтобы получить прибыль от роста стоимости, сопутствующего его принятию. Или, возможно, в перспективе есть закон, который помешает особой привилегии какой-то другой акции и снизит ее цену. Те, кто владеет предварительной информацией, «играют на понижение» этой акции (продают для будущей поставки), чтобы получить прибыль от падения. Есть много других возможностей, которые вашингтонский «инсайдер» спекулятивного толка может использовать с выгодой. Например, если высокопоставленный чиновник правительства собирался издать прокламацию против иностранного государства и хотел тайно заработать миллион или около того на панике, которая, как он знал, должна последовать за объявлением, он искал бы брокера, который сохранил бы эту священную тайну. Это неизменно было бы через фирму Мур, что его секретарь или доверенное лицо делали бы короткие продажи. Существуют также операции лоббистов, которые, чтобы повлиять на важное законодательство для того или иного крупного интереса, покупают или продают акции в пользу законодателей, на чьи голоса они хотят повлиять. Чрезвычайная осторожность требуется при выполнении таких заказов, иначе все участники могли бы из-за какой-то ошибки обнаружить, что носят полосатые костюмы [15].

Такая катастрофа казалась неминуемой несколько лет назад, когда сахарный трест был перед Сенатом Соединенных Штатов для принятия некоторого законодательства, необходимого для поддержки его монополии. Его агенты были либо менее осторожны, чем обычно, в маскировке грубого взяточничества, которое они совершали, либо этот конкретный Сенат был слишком наглым, чтобы принимать обычные меры предосторожности, чтобы скрыть свою жадность от мира. В любом случае, такой большой протест был поднят в прессе страны, что потребовалась некоторая жертва народному гневу — одна из тех знакомых жертв, которые, с интервалами в десять или пятнадцать лет в этой республике, наши правители приносят великому богу Целостности. Было организовано расследование, и сенатская инквизиция имела перед собой выдающихся сахарных капиталистов и многих других выдающихся джентльменов, которые никак не могли пролить свет на транзакции, а затем, осознав, что требуется хотя бы видимость серьезности, было решено, что какой-то член фирмы Moore & Schley должен предстать перед свидетелями и, отказавшись рассказать, какие сенаторы спекулировали сахаром, должен быть отправлен в тюрьму. Этот спектакль, как было рассчитано, и правильно, настолько завладел вниманием американского народа, что когда комитет завершил свое расследование с обычным громким одобрением хорошо выполненного долга, его драконовское наказание непокорного брокера послужило бы еще одной десятилетней отсрочкой против протеста.

Когда эта стратегия была утверждена, Джон Мур объявил, что он, как глава фирмы, должен принести себя в жертву. Но представители «Системы» и Сената решительно отказались отвести ему эту роль и вместо этого, к его горю и гневу, назначили в тюрьму младшего партнера, который отвечал за дела фирмы Moore & Schley в Вашингтоне, объявив его логичной жертвой. За те тридцать дней, что его друг и партнер провел за решеткой, Джон Мур поседел больше, чем за все предыдущие годы, и с того времени до самой смерти он твердо отказывался участвовать в своей прежней работе и никогда больше не был тем прежним жизнерадостным человеком.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[13] Более чем через год после того, как публикация этого заявления потрясла страну, Джон А. Макколл, президент New York Life Insurance Company, и Джордж У. Перкинс, вице-президент той же компании и партнер Дж. Пирпонта Моргана, были вынуждены признаться, что они жертвовали из депозитов своих страхователей крупные суммы денег в фонд для победы над Брайаном в 1896 году и в фонды республиканской кампании на двух последующих президентских выборах, и что они гордились этим. В то же время Джейкоб Шифф, директор Equitable Life и партнер крупного международного банковского дома Kuhn, Loeb & Co., признал, что средства, принадлежащие страхователям «Большой тройки» — New York, Mutual и Equitable, — использовались в совместном фонде для оказания влияния на законодательные органы каждого штата в Союзе.

[14] Президент Макколл использовал почти те же выражения в сентябре 1905 года, оправдывая свой платеж.

[15] Президент был уведомлен несколько месяцев назад о том, что отчет по хлопку подтасовывается сотрудниками Министерства сельского хозяйства США в интересах определенных спекулянтов с Уолл-стрит, которые играли на хлопке. Расследование доказало, что фальсификация отчетов была обычной практикой; и некоторые правительственные чиновники и брокеры сейчас находятся под следствием.

ГЛАВА XXV

ФИНАНСОВАЯ АТЛЕТИКА

Совершенно независимо от его отношений с мистером Роджерсом, в этой чрезвычайной ситуации со штатом Массачусетс огромной помощью было содействие человека с таким богатством энергии и широким знанием людей и дел, как Джон Мур. Я свободно и откровенно объяснил ему наше положение со всеми его бесчисленными сложностями, пока он не вник в его тонкости. Он назвал наше предложение трудным делом, а он был авторитетом в этом вопросе. После того как наш разговор закончился, он вызвал Осборна, с которым, очевидно, уже беседовали. Он сказал Осборну:

«Я обсудил дела Аддикса с Лоусоном, и у меня, как и у других друзей партии, нет сомнений в том, что он должен получить то, что необходимо для победы в Делавэре. Вам лучше подготовить комитет к тому, чтобы внести от 350 000 до 400 000 долларов, если мы потребуем. Я прослежу, чтобы сумма была как можно меньше».

Затем Осборн произнес свою речь и ответил, что комитет сделает все, что будет решено, и попросил меня прислать Аддикса на следующий день, чтобы тот объяснил, как именно он продвигает дела в Делавэре. Все это было разыграно для алиби Роджерса.

Следующим пунктом моей программы было убедить Аддикса отказаться от контроля над старыми бостонскими газовыми компаниями, и это, вероятно, должно было стать моей самой трудной задачей. Я оставил Джона Мура, который согласился быть готовым в любой час обсудить и одобрить такое урегулирование, которое я смогу организовать, и энергично взялся за делавэрского финансиста. Это было тяжелое испытание. Как только Аддикс увидел, что у меня есть почва для работы, он начал возражать и сопротивляться. Если он не мог сделать все по-своему, он не хотел делать ничего. Он знал, что я вступил в заговор, чтобы разорить его; что я был в сговоре с Роджерсом, который был в сговоре с Браманом и Фостером, и что все они объединились, чтобы отобрать у него все, что у него было. В ходе этой двухчасовой борьбы у меня несколько раз возникало искушение бросить все это дело, и были некоторые горькие и резкие слова, которые оставили нас обоих в раздражении. Я ничего не мог с ним поделать; он должен был услышать это лично от Роджерса. Наконец, я получил проводную связь со «Standard Oil», и Роджерс говорил так прямо и холодно, что частично отрезвил его, но в конце концов согласился, чтобы его адвокат обсудил все с Аддиксом, что было явной уступкой. Чуть позже представитель мистера Роджерса был в отеле Hoffman, и у них с Аддиксом вышел жаркий спор. После примерно пятнадцати минут совещания они едва не дошли до драки. Однако резкий обмен мнениями начал приносить плоды. Аддикс стал рассудительнее, но настаивал на встрече с Фостером и Браманом. Я предупредил его, что он быстро доводит наши дела до такого состояния, что никто не сможет их исправить, но все было напрасно. Он должен был встретиться со своими врагами лицом к лицу, хотя бы для того, чтобы бросить им в лицо, что они мошенники. Наконец, я дозвонился до Брамана и объяснил, что делаю все возможное, чтобы успокоить сумасшедшего, который ни на что не согласится, пока не увидит его и Фостера и не скажет им, какие они воры. Я услышал, как Браман усмехнулся. Он сказал: «Приводи его к дому Фостера в 10:30», и добавил: «Было бы неплохо прихватить с собой и машину скорой помощи». Это предвещало дальнейшие осложнения, ибо Браман имеет на «Уолл-стрит» репутацию человека, который скорее готов встретиться с буйным безумцем, чем с больным в гипсовой повязке, в то время как Фостер, хотя и был маленького роста, никогда не уклонялся от неприятностей. Я передал Муру в Waldorf, чтобы он следовал за нами в кэбе к дому Фостера.

В Нью-Йорке есть несколько «домов назло». Дом Фостера был одним из них. Это узкая полоска коричневого камня по адресу Западная 54-я улица, 79, построенная, чтобы выразить вражду одного домовладельца к своему соседу, который отказался платить грабительскую цену за землю. Он шириной примерно с входную дверь, и внутри едва хватает места, чтобы развернуться. Это был странный фон для сцены, разыгравшейся там той ночью.

Ровно в 10:30 Аддикс и я были у двери, и к 10:32 стены «дома назло», похожие на туннель, огласились таким ярким обменом биографиями в бранных выражениях, каких я еще никогда не слышал. В 10:35 я прикрыл Аддикса во время поспешного, но вполне успешного отступления, которое он совершил к нашему кэбу. Оттуда мы направились в Hoffman House, где я вызвал Паркера Чандлера, чтобы помочь успокоить нашего бушующего партнера. Следующие два часа были из тех, что заставляют сердце выскакивать из груди, а вены — напрягаться, что сопутствует «бешеной финансовой деятельности», но они не прошли даром, ибо Аддикс наконец согласился, что может пойти на «кое-что» при условии, что активы Bay State в бостонских компаниях будут сохранены так, чтобы он мог в конечном итоге вернуть их в свои руки путем выплаты Роджерсу или выкупа облигаций.

Добравшись до этого, я снова взялся за Брамана и Фостера, которые были в отеле Cambridge. Мы отправились для дальнейшего совещания в University Club, который тогда находился в старом мраморном дворце А. Т. Стюарта на углу 34-й улицы и Пятой авеню. Я никогда не забуду ту сессию. Было за полночь, но мы втроем бились над нашей запутанной проблемой, то добродушно, то ожесточенно. Временами все казалось безнадежным из-за того или иного упрямого требования или твердого отказа. Должно быть, было три часа ночи, когда я оставил их и зашел в Waldorf на минутку, чтобы сменить Мура на посту. Затем вернулся в Hoffman, где Аддикс, Чандлер и некоторые директора Bay State клевали носом. К этому времени я был не в настроении говорить что-либо, кроме того, что приду утром и что Аддикс должен рано пойти в штаб-квартиру Национального комитета и объяснить Ханне, Осборну и их соратникам отчаянное положение дел в Делавэре. Наконец я был свободен вернуться в Brunswick на несколько часов отдыха.

В деревне крик петуха — сигнал вставать и приниматься за дело. В городе сигнал вставать и действовать — это хриплый металлический рев, который заглушил бы миллион деревенских петушиных криков, если бы каждый отдельный петух был размером с мифического петуха древности и мог кричать пропорционально своему размеру. Мои читатели, живущие на холмах, в долинах и среди пшеничных полей, не знакомые с диким, жутким ранним утренним шумом города, могут не знать, что столичный петушиный крик состоит из звона и лязга миллиона жестяных бидонов из-под молока, грохочущих по миллиону каменных блоков под аккомпанемент тысяч ног в стальных подковах, пронзительных криков армии мальчишек-мясников и пекарей, а также стонов и воплей бесчисленных встревоженных и истерзанных человеческих душ. Крик петуха в деревне означает: «Проснись для еще одного дня жизни». Крик петуха в городе — это сигнал для рабов Маммоны подняться для очередного интервала бегства и погони.

Великий городской петух как раз собирался издать свой хриплый крик, когда я ложился спать, и он все еще был на своем насесте несколько часов спустя, когда я проснулся. Я посмотрел из окна своего номера в Brunswick через площадь, теперь залитую чистым солнечным светом раннего утра, и все изгибы, причуды и гоблины, которые породили суета и раздражение вчерашнего дня, казалось, исчезли, и я не мог сдержать улыбку при мысли о прошлой ночи, когда эта битва — эта жалкая, ничтожная битва за несколько грязных долларов — почти вызвала чувства, которые, как я теперь слишком хорошо знал, должны пробуждаться только настоящими битвами, битвами, в которых замешаны благородные принципы, и я почувствовал себя более способным сражаться в том, что, как я думал накануне вечером, будет тяжелой битвой.

«Тьфу!» — сказал я, глядя вдаль, за парк, на великие поля сражений моего лучшего воображения, — «что будет значить через сто лет, какое имя значится против победителя или побежденного в архивах славы или записях позора, когда студент прочтет: "А.Д. 1896, война Bay State Gas и Standard Oil"», ибо я видел, что среди бесчисленных реальных дел не будет места для какой-либо записи, отмечающей существование какой-либо газовой или долларовой войны.

С этими мыслями я сел завтракать с Паркером Чандлером, и, слушая его веселые сплетни о вчерашнем дне, я внутренне решил, что каким бы ни был результат сегодняшних усилий, я приму его с улыбкой.

Четверг был еще одним периодом напряженной борьбы и непрекращающихся усилий. Я начал рано, и каждый момент был занят спорами, перебранками, мольбами! Чандлер согласился проследить, чтобы Аддикс не пропустил встречу с Национальным комитетом и чтобы кворум директоров Bay State был под рукой в Hoffman, чтобы мы могли быстро принять меры по любому предложению, которое возникнет. Уладив это, я поспешил к Джону Муру, затем вниз за последним словом к мистеру Роджерсу. Затем пришел Аддикс на некоторое время; от него к Браману и Фостеру; обратно к Джону Муру; новые интервью с юристами и снова по кругу. Казалось, невозможно прийти к какому-либо соглашению, которое кто-то из заинтересованных принципалов не отверг бы. В четыре часа утра в пятницу Джон Мур и я прекратили наши труды на этот день, оба почти истощенные. Несмотря на все наши усилия, многие жизненно важные пункты нашего соглашения все еще висели в воздухе. Несколько часов сна, и мы вернулись к нашей задаче, и к шести часам вечера в пятницу последнее препятствие было преодолено, и сделка была завершена.

Теперь оставалось огромное дело — привести все заключенные договоренности в исполнение. Нужно было составить и оформить множество юридических документов, сначала Роджерсом, а затем советом директоров и должностными лицами Bay State. Это была гора работы, но ни секунды не было потеряно, и к 11:20 той ночи мы были готовы к третьему акту, который должен был быть исполнен одновременно разными группами актеров в Бостоне и Уилмингтоне. Для этого наши должностные лица разделились. С директорами бостонских корпораций, Чандлером и адвокатом мистера Роджерса, чтобы контролировать юридическую сторону завтрашней сделки, я уехал в специальном вагоне, прицепленном к полуночному поезду на Бостон; в то время как Аддикс и директора Bay State отправились на другом полуночном поезде в Уилмингтон, штат Делавэр, куда рано утром должны были последовать мой нью-йоркский партнер, партнер Джона Мура, Браман, Фостер и еще больше адвокатов, представляющих мистера Роджерса. Этот контингент должен был везти деньги.

ГЛАВА XXVI

КРУЖЕНИЕ СТЕРВЯТНИКОВ

Я не верю, что когда-либо до или после была финансовая операция, в которой так много вещей, каждая из которых жизненно важна, должны были быть сделаны в одно и то же время.

Перед тем как я сел на поезд до Бостона, сразу после того, как был подписан последний документ, Браман, Фостер и я пришли к полному пониманию относительно того, каким образом должны проводиться судебные разбирательства на следующее утро. Было условлено, что никто не должен верить другому на слово ни в чем, и, следовательно, никакие деньги не должны переходить из рук в руки до выполнения всех требуемых условий. Сразу после снятия внешнего управления Фостеру и Браману должны были выплатить их «гонорар», и они попросили, чтобы 175 000 долларов наличными, причитающиеся им, были разложены отдельными пачками купюр. Два пакета, содержащие долю Фостера и часть доли Бьюкенена, а также 50 000 долларов Брамана, должны были находиться в совместном хранении представителя Джона Мура и моего партнера, которые вместе с адвокатом Роджерса и Аддиксом были назначены представлять Bay State в суде.

Что произойдет после передачи этих нескольких сумм, было вне моей юрисдикции. Аддикс не посвятил меня в свой собственный план мести, но о целях Брамана и Фостера у меня было ясное представление. Как объяснил Браман, главный выигрыш его авантюры должен был быть сделан на биржевом скачке, который он и Фостер замышляли с акциями Bay State Gas, тогда продававшимися по 3,5–4 доллара; но чтобы не было осечки в суде, приказы на «покупку» их брокерам были обусловлены словом «вперед!» из Уилмингтона. Чтобы отправить это в нужный момент, с ними взяли клерка, чья единственная роль в спектакле заключалась в том, чтобы позвонить по телефону и произнести это слово «вперед!». Они рассчитывали таким образом заработать по меньшей мере полмиллиона. [16]

Намерения Аддикса, как я позже узнал, были менее возвышенными, но гораздо более прямыми. Он задумал план, с помощью которого, не подвергая себя опасности, он мог наказать Брамана и Фостера за зло, которое они причинили Bay State, и в то же время покрыть свои предвыборные расходы, не тратясь из собственного кармана. В ходе своей предвыборной кампании в Делавэре, проводившейся, как всем известно, каким образом, Аддикс собрал под свои знамена такую банду головорезов и мошенников, каких еще не видывали, чтобы они подстерегали старух или калек на большой дороге. Лейтенант, который был отправлен в Делавэр рано днем в пятницу, когда стало очевидно, что мы должны уладить дела, собрал самых крепких членов этого драгоценного отряда и торжественно сообщил им, что в игре Аддикса произошла серьезная заминка и что, похоже, из-за внешнего управления в этом году не будет «материала» для пуска в оборот. Люди, ответственные за это безобразие, должны были быть в Уилмингтоне на следующий день, и, судя по всему, они должны были получить деньги, которые Аддикс предназначал для своих последователей. Он понимал, что они должны были получить их наличными, к тому же — 175 000 долларов — наличными, которые на самом деле принадлежали Аддиксу, который предназначал их для своих добрых друзей в Делавэре. Головорезы, справедливо возмущенные тем, что было сделано с «Боссом», быстро разошлись, чтобы обсудить информацию между собой. Той ночью группа лидеров собралась и разработала небольшой план кампании, чтобы предотвратить ограбление их любимого хозяина. Судебные разбирательства по снятию внешнего управления не могли занять много времени, и они подсчитали, что расписание поездов задержит Брамана и Фостера в Уилмингтоне по крайней мере на два часа после заседания. Что может быть проще, чем организовать небольшую потасовку на платформе станции или на улице, и в суматохе — ну, в суматохе случается всякое. Эта простая процедура пришлась по душе всем заинтересованным лицам, и той ночью среди приспешников Аддикса было много ликования по поводу приятных вещей, которые должны были быть «провернуты» на завтрашнем мероприятии.

Все эти вещи висели в воздухе, когда в субботу утром в Уилмингтоне открылся суд. Была проведена специальная телефонная линия и приняты меры для обеспечения прямой связи с офисом директоров в штаб-квартире Gas Light Company в Бостоне. У телефона в Уилмингтоне сидел мой партнер, готовый сообщить мне точный ход разбирательства, чтобы я мог одновременно произвести согласованные передачи наших компаний Роджерсу. Я знал голос своего партнера; он знал мой. Мы тоже не рисковали.

Нью-Йорк, 21 февраля 1905 г.

Дорогой мистер Лоусон: В вашей статье в Everybody's Magazine за январь, среди прочих неверных утверждений, которые я сейчас не буду комментировать — поскольку вы зашли слишком далеко, чтобы ожидать, что вы их отзовете, — вы обвиняете меня в том, что я спекулировал акциями Bay State Gas на деньги мистера Бьюкенена; и что впоследствии он подал на меня в суд. У меня есть расписка мистера Бьюкенена за деньги, собранные для него, которые я выплатил ему в ночь, когда вернулся из Делавэра. Он никогда не подавал на меня в суд. Пожалуйста, сообщите мне, готовы ли вы и согласны ли вы вычеркнуть эти утверждения из вашей статьи при публикации в книжном формате, а также согласитесь ли вы отозвать их в вашем журнале. Я пытался зайти к вам и обсудить это дело, когда был в Бостоне 21 января; и я также пытался встретиться с вами на следующий день после последнего Дня благодарения; но, по-видимому, вы не желали меня видеть. Остаюсь,

Искренне ваш,

Роджер Фостер.

Томасу У. Лоусону, эсквайру, Бостон, штат Массачусетс.

23 февраля 1905 г.

Мой дорогой мистер Фостер: Я получил ваше письмо от 21-го числа текущего месяца и в ответ скажу: если я причинил вам какой-либо вред в своем рассказе «Бешеная финансовая деятельность» или иным образом, это было непреднамеренно, и я сожалею об этом, и я ищу эту, первую возможность, чтобы придать моим сожалениям такое же широкое распространение, как и моим первоначальным утверждениям.

Как я писал вам до публикации журнала, содержащего части, на которые вы ссылаетесь, я стараюсь проявлять величайшую осторожность, не допуская появления в моем рассказе ничего, кроме фактов — фактов, которые я знаю как факты, и, кроме того, только таких фактов, которые абсолютно необходимы для моей работы, а именно изображения тех событий прошлого, которые важны для правильного понимания людьми того зла, которое было им причинено, и того, как оно было причинено, чтобы они могли сделать то, что необходимо для его исправления и предотвращения его повторения в будущем, и, кроме того, таких фактов, которые мне справедливо использовать. Я повторяю то, что сказал вам тогда: у меня абсолютно нет никаких чувств по отношению к вам, кроме острого желания воздать вам должное.

Я имел дело с вами во всем деле о внешнем управлении Bay State в связи с мистером Браманом, и я думал, что у меня есть все основания полагать, что его покупки акций Bay State Gas были на ваш совместный счет; но теперь, когда вы заверяете меня, что это не так, я спешу сделать так, чтобы такие заверения преследовали мой первоначальный рассказ, с надеждой, что они могут быстро его настичь.

Информация о том, что на вас подал в суд мистер Бьюкенен, дошла до меня таким образом, что не оставила у меня сомнений в ее правильности — сомнений не было, пока я не получил ваше письмо. Документы были присланы мне некоторое время назад авторитетными адвокатами по иску Бьюкенена против Брамана и, как я понимал, вас, в том же ключе, что изложен в моем рассказе, с просьбой позволить взять у меня показания, чтобы Бьюкенен мог добраться до фактов в своей попытке вернуть заявленные деньги.

Ваши заверения в обратном по этому вопросу я также спешу направить по пути, который вы указываете, и я прослежу, чтобы оба утверждения были вычеркнуты из моей книги.

Вы ошибаетесь, думая, что я не хотел видеть вас, когда вы были в Бостоне. Я не знал в обоих случаях о ваших желаниях, пока не стало слишком поздно видеть вас. Я, безусловно, «посидел» бы с вами, если бы это было возможно.

Снова заверяя вас не только в том, что для меня удовольствие изложить факты, на которые вы обратили мое внимание, но и в том, что я ваш должник, поскольку вы дали мне возможность выполнить тот долг, который я имею перед каждым человеком, о котором повествует мой рассказ — излагать факты и только факты, с которыми они были связаны, — поверьте мне,

Искренне ваш,

Томас У. Лоусон.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[16] См. сноску на страницах 189 и 190.

ГЛАВА XXVII

СУДЕБНАЯ КОРРУПЦИЯ И МОНЕТА

Заключительная сцена этой весьма значимой драмы была разыграна в субботу утром в зале суда Уилмингтона. В холодной формальности разбирательства не было ничего, что указывало бы на то, что здесь происходит развязка сериокомедии, в которой жадность и амбиции столкнулись в битве за миллионы; и в любезном безразличии людей, которые оказались в огороженном пространстве под столом судьи, не было ничего, что намекало бы на убийственные страсти и свирепую ненависть, бушующие под поверхностью царящего спокойствия.

Действующие лица собрались небольшими группами, представляющими отдельные интересы — Аддикс и некоторые из его лейтенантов; мой партнер у телефона; партнер Джона Мура и адвокат Роджерса, склонившие головы вместе; Браман и Фостер ближе к судье, их глаза блуждали в сторону двух чемоданов, сложенных перед партнером Джона Мура, в которых, как предполагалось, были деньги. С первого взгляда невозможно было отличить чемодан с долей Бьюкенена от другого, набитого добычей от внешнего управления, но каждый был помечен, и было очевидно, что возможности путаницы были тщательно предотвращены. Позади Брамана стоял его клерк, а в задней части зала суда сидело столько головорезов Аддикса, сколько могло втиснуться в узкое пространство, отведенное для зрителей. Они тоже жадно разглядывали чемоданы, ибо прошел слух, что эти невинные вместилища содержат «материал», который вот-вот будет украден у «Босса».

Суд начал заседание. Фостер встал, объявил, что требования его клиента удовлетворены, и внес формальное ходатайство о прекращении внешнего управления. Суд официально согласился, и пока клерк вносил прекращение в свою книгу протоколов, мой партнер сообщил мне об этом по телефону. Я ответил, что мои директора уходят в отставку — уже ушли — что директора Роджерса избираются — уже избраны — что бостонские газовые компании теперь переданы Роджерсу. Мой партнер прошептал мои слова партнеру Джона Мура и адвокату Роджерса. Тотчас же два чемодана, каждый набитый валютой, были переданы Браману и Фостеру. В то же время гонец, который должен был позвонить их брокеру, встал и быстро покинул зал суда. Короткое время ушло на подписание расписок, сертификатов и других юридических бумаг, и затем представление было окончено. Аддикс встал и вышел к своим приспешникам в задней части, которые жадно окружили его. В суматохе Браман и Фостер, каждый со своей добычей, бежали.

Давайте посмотрим, что происходило на бостонском конце провода, пока вся эта немая сцена разыгрывалась в уилмингтонском суде. Мои директора и должностные лица выстроились вдоль стен комнаты директоров в офисе Boston Gas Light Company, как члены воскресной школы молодого Джона Д. Рокфеллера, поскольку они были готовы слушать, петь или кричать «Аминь!» в любое время, когда получали кивок от руководителя класса. В соседней комнате у адвоката Роджерса был аналогичный строй, с той разницей, что мои люди собирались снять короны, которые другие ждали получить и которые превратили бы их из скромных деловых людей в королевских газовых королей. Через открытую линию я был в таком тесном контакте со сценой в зале суда Уилмингтона, что был почти уверен, что слышу приглушенный плач завязанной глазами Леди Весов над купюрами, которые занимали такое видное место в постыдном разбирательстве. Ничто теперь не могло помешать ходу событий, поэтому я решил взять Время за холку и обеспечить акции Bay State, которые были на рынке, прежде чем Браман и Фостер приступят к делу. По другому проводу, который был у меня под рукой, я дал команду «вперед!» своим собственным брокерам в Бостоне и Нью-Йорке, и когда несколько минут спустя они сказали мне, что обеспечивают тысячи акций и что акции поднимаются к 10, я не мог сдержать внутреннего смешка при мысли о том, что деньги, с которыми мы так неохотно расстались, распределятся лишь по половине или трети той поверхности, которую изначально должны были покрыть.

Все было кончено через несколько минут, и когда мой партнер сказал: «Сделано» и «Клянусь Юпитером, вон Дуайт Браман и Роджер Фостер бегут сломя голову, каждый с чемоданом!», я схватился за бока, когда Паркер Чандлер в своей неподражаемой манере проревел: «Том, давай оставим наши соломенные шляпы на вешалках, потому что мы, вероятно, вернемся следующей весной, высчитывая, как накачать достаточно воздуха через газовые счетчики, чтобы оплатить те деньги, которые мы только что одолжили Браману и Фостеру на день или два».

Браман и Фостер, как я уже отмечал ранее, знали свое дело. Опасность, которой подверглись бы 175 000 долларов наличными на территории, контролируемой Аддиксом, взывала к их осторожным инстинктам, и, оказавшись вне зала суда, они буквально бросились наутек и побежали к углу железнодорожного двора, где их ждали специальный вагон и паровоз. Они запрыгнули внутрь, крича машинисту: «Давай, поехали». Тем временем жаждущие наживы головорезы обыскивали улицы и слонялись вокруг отелей, высматривая двух мужчин с чемоданами. Сотня из них была на платформе станции, ожидая отправления регулярного поезда. За десять минут до времени отправления один из приспешников появился среди банды и пустил слух, что джентльмены и «материал» уехали на специальном поезде, и ждать больше нет смысла. Позже в тот же день Аддикс, говоря его собственными словами, в одном из своих притонов «раздал свои собственные хорошие деньги вместо тех, которые, как он надеялся, позаботятся о правах народа».

Это была яростная сессия фондовой биржи в ту субботу утром. Незадолго до закрытия новая группа брокеров неистово хватала акции Bay State около 10, и в понедельник утром, когда весь мир узнал, что внешнее управление снято и наша компания снова стала сама собой, та же толпа продолжала яростно покупать. Этим жадным покупателям я перепродал все, что собрал ранее, и достаточно «коротких» позиций сверх того, чтобы компенсировать мне некоторые потери, которые я понес ранее, ибо последние я смог выкупить за полцены, когда пришли новости о том, что против Bay State начат еще один иск. Это последнее падение цены так потрясло нервы Брамана и Фостера, что они отступили, решив, что знают об одном конце «бешеной финансовой деятельности» не так много, как об другом. На самом деле, из этого иска ничего не вышло, ибо когда стало известно о передаче бостонских газовых компаний под контроль Роджерса, стало очевидно, что внешние управления Bay State Gas сыграли свой последний успешный спектакль.

Мои читатели не будут возражать, если я снова обращу их внимание на неизбежное действие закона компенсации. Потери, вызванные рыночным поведением акций Bay State в эти четыре дня, так запутали Брамана и Фостера в их финансовых счетах, что позже на них подал в суд их клиент Бьюкенен, который в суде заявил, что он, в свою очередь, был настолько сбит с толку тем, что было сделано в связи с этим делом, что после его завершения знал еще меньше, чем до того, как были поданы иски. Но одна вещь была неизгладимо запечатлена в его сознании — что его облигации исчезли в вихре, и он не получил за них ничего. Я думаю, этот иск все еще рассматривается.

ГЛАВА XXVIII

НАКОНЕЦ МИР

Когда занавес упал на заключительную сцену представления в суде Делавэра, наступил короткий интервал тишины в делах Bay State Gas. Радуясь временному отвлечению внимания общественности, главные актеры принялись исполнять свои прежние роли, и вскоре дела начали двигаться в своем старом ритме. Роджерс завладел всеми бостонскими газовыми компаниями и терпеливо ждал появления на дороге какого-нибудь путешественника с деньгами, но без мозгов. Успешно развратив штат Делавэр, Аддикс примерял сенаторскую тогу, когда случайно слепая леди уронила свои весы на его незащищенную голову, каковое бедствие вывело его из строя на достаточно долгое время, чтобы позволить другому украсть приз, к которому он так долго стремился. Нас в настоящее время не интересуют дела Делавэра, и достаточно сказать мимоходом, что после жаркого состязания некий Ричард Кенни был избран на сенаторское место, которого так долго домогался Аддикс, и что этот человек, типичный делавэрский «ранчер голосов», после принесения присяги в качестве сенатора Соединенных Штатов был доставлен обратно в Уилмингтон и судим за ограбление делавэрского банка, а его сообщниками были другие приспешники Аддикса. Раскрытые в ходе суда факты показали, что дело по всем характеристикам соответствовало стандарту непристойности Аддикса, ибо банковские чиновники, не довольствуясь тем, что «просадили» каждый доллар депозитов и капитала, которыми владел или управлял институт, фактически «прихватили» в придачу здание, в котором располагался банк. Один из судебных чиновников, слышавший показания, лаконично заметил: «Говорят об украденной раскаленной печи: это случай, когда они прихватили с ней и дымоход, чтобы поддерживать тягу, пока не установят ее в новом месте!»

Но Делавэр, как мои читатели, несомненно, поняли уже давно, — это страна своего рода, и награды и наказания здесь распределяются настолько извращенно, что это кажется своего рода «миром навыворот». В данном случае некоторые из приспешников Аддикса отправились в тюрьму штата и на тот свет; Кенни вернулся в Сенат, чтобы помогать создавать законы для великого свободного народа Америки, в то время как главный заговорщик, с угрозой подать в суд на завязанную глазами леди за причиненный ущерб, начал расставлять фигуры на шахматной доске Bay State Gas с целью попробовать некоторые новые ходы, которые пришли в его вечно движущийся ум.

Положение акций Bay State Gas было полностью понятно общественности. Хотя Роджерс владел бостонскими компаниями, он просто держал их в доверительном управлении и должен был отдать их, как только материнская корпорация будет иметь достаточно монет, чтобы выкупить их. Ценные бумаги все еще находились в руках общественности и моих друзей, и мой собственный долг поставить Bay State Gas на ноги был ясен. Это снова был случай сбора денег, и для этого у нас был выпуск ценных бумаг, который мы готовились выпустить как раз перед тем, как Фостер и Браман набросились на нас. Аддикс согласился, что если я возьмусь за маркетинг этих акций, он выпустит их только столько, сколько нужно для выкупа собственности у Роджерса. Его директора встретились и официально «проголосовали» по этому пункту, и я почувствовал удовлетворение перед тем, как идти дальше, что нет опасности, что эти деньги будут поставлены под угрозу, не украв их на самом деле. У компании на данный момент не было другого дела, кроме как платить арендную плату за офис и жалование клеркам, и, несмотря на финансовую аморальность Аддикса, все, кто знал его, понимали, что он не рискует, чтобы его самого отправили в тюрьму. Поэтому я начал продавать акции на открытом рынке.

ЧАСТЬ II

ГЛАВА I

ВОЛШЕБНЫЙ МИР ФИНАНСОВ

Хотя сейчас двадцатый век и просвещение, как предполагается, царит на всей этой нашей широкой земле, большинство людей все еще рассматривают мир финансов как мир магии. В сказочном царстве финансов законы природы, по-видимому, приостановлены, и за одну ночь совершаются чудеса. Обычный смертный, мудрый во всех других сферах жизни, видит человека, который вчера стоял рядом с ним у плуга или у верстака, выходящим из таинственных порталов, неся плоды усилий сотни или тысячи жизней, хотя мгновение назад он прошел через них ни с чем. Кто может отрицать магию, которая таким образом демонстрирует свою силу, или не выразить почтение магам, которые творят такие чудеса? Неудивительно, что обычный смертный чувствует, что у него нет права входить в мир финансов иначе как на коленях, с шапкой в руке, неся дань божествам, восседающим на троне на этой заколдованной территории.

Моя цель — покончить с этим необычайным обманом и разоблачить его как одну из уловок, с помощью которых мошенники с начала мира навязывали свою волю людям. В финансах не должно быть ничего, чего не мог бы понять любой мужчина или женщина с обычным интеллектом и опытом, и я намерен объяснить здесь механизм «Системы», чтобы каждый точно понял его от фары до заднего фонаря. Многие умные люди не имеют ясного представления о том, что такое сертификат акции или облигация на самом деле, а слова «деньги», «фондовая биржа» и «финансы» — это просто термины, которыми они бойко пользуются, не зная их значения.

Нетрудно понять бакалейный или мануфактурный бизнес. Стандартные товары известной формы продаются по весу или мере через прилавок за справедливые цены. Покупатели таких предприятий настаивают на том, чтобы знать, что они покупают — что они получат в обмен на деньги, которые являются плодом их труда, и затем, после того как им сказали и они совершили сделку, они требуют, чтобы товары соответствовали описанию, иначе они захотят узнать, почему нет. Среднестатистический американец счел бы огромной шуткой, если бы его бакалейщик попытался убедить его купить в сто раз больше сахара, чем он может использовать, на том основании, что он может найти в мешках с сахаром золото и бриллианты, когда вернется домой. Но разве он не искал бы гневно полицию, если бы, открыв свой мешок с сахаром, за который он заплатил 1 доллар, обнаружил, что в нем сахара только на 50 центов? Он сказал бы вам, если бы вы встретили его на этой стадии: «Можете поспорить, что этот парень на углу не сможет уйти от такой уловки — только не в Америке. Может, в Занзибаре или в королевстве султана Сулу, но я покажу ему, что он не может грабить американцев в эти просвещенные времена». Бакалейщика без лишних слов отправили бы в тюрьму, и с тех пор его имя стало бы притчей во языцех среди всех честных торговцев.

И так происходит в каждом бизнесе, кроме финансов — финансов, самых важных из всех, бизнеса, в который сливаются все другие бизнесы, бизнеса по получению и сохранению результатов всех других бизнесов, всех других человеческих усилий. Сегодня по нашей земле ходят крупные, способные американцы, дальновидные и опытные, мастера в обмене на перочинный нож или торговле лошадьми — трудолюбивые фермеры, работящие шахтеры, проницательные производители, каждый в своей области хороший деловой человек, но эти крепкие торговцы, к которым артист с «золотым кирпичом» или практик «зеленых товаров» никогда бы не осмелился подойти, еженедельно приходят на Уолл-стрит или в такие филиалы, которые существуют в каждой общине на континенте, и их обдирают как липку, как самых настоящих «простаков». Смиренно они берут в обмен на золото, заработанное потом их бровей, кусок бумаги определенной стоимости, который они возвращают позже и обменивают на половину суммы, которую бумага стоила им изначально. В промежутке между покупкой и продажей пятьдесят процентов их инвестиций исчезли — были украдены, но все же у них нет негодования. Они не проявляют никаких чувств человека, чей карман был обчищен или чья касса была ограблена. Напротив, их чувство — это восхищение банкиром, брокером, финансистом, через посредство которого их деньги были потеряны.

Возьмем, к примеру, процветающего кожевника, который идет к своему банкиру со 100 000 долларов, плодом десяти лет успеха, и обменивает эту сумму на 1000 акций Steel Preferred. Теперь, если бы он изучил эту ценную бумагу с половиной той мысли или расследования, которые он уделяет вагону коры стоимостью 500 долларов, он бы узнал, что за ней нет и 20 центов на доллар реальной стоимости. Через шесть месяцев выдающийся кожевник снова у банкира, предлагая на продажу свои тысячу акций стали. Тем временем они упали в цене, и он вынужден расстаться с ними за 50 000 долларов. Но он не жалуется; действительно, он кланяется, выходя из роскошного офиса великого человека, и полон искренней благодарности, когда банкир обещает сообщить ему о следующей хорошей вещи на рынке. Предположим, наш кожевник купил десять вагонов дубовой коры и обнаружил, что каждый вагон не дотягивает десять процентов. Разве он не пошел бы сразу к своему адвокату и не воскликнул бы решительно, что потратит тысячи, лишь бы не позволить негодяю, который его обманул, уйти со своей добычей?

Предположим, наш бакалейщик, разбогатев, инвестирует свои средства в сахарный трест. Он думает, что знает все, что нужно знать о сахаре. Бизнес треста — производить сладкий товар и продавать его людям. Конечно, в этом простом занятии нет никакой тайны или магии. Однако, когда наш бакалейщик инвестирует свои сбережения, акции сахара стоят на много долларов дороже, чем когда, напуганный до продажи колебаниями, причины которых он не видит, он пытается вернуть свои инвестиции. Так много раз инвесторов «доили» их сбережений этим одним трестом за последние двадцать лет, что в казне его создателей и жонглеров находятся сотни миллионов денег, которые когда-то принадлежали людям, за что они не получили абсолютно ничего взамен.

И кожевник, и бакалейщик должны знать, когда они смотрят вверх и вниз по Уолл-стрит на огромные офисные здания, которые возвышаются в небо по обе стороны улицы, что это огромные ульи дорогих пчел, которые с Нового года до Нового года не производят ни доллара. Они должны осознать, что сотни миллионов, ежегодно тратимые на расходы по ведению игры «Системы», и миллионы, которыми машут перед их лицами создатели игры, должны были быть получены от таких, как они — людей, которые производят.

Это феномен века, что миллионы людей по всей этой нашей великой стране каждый год по своей собственной воле приходят в стригальные загоны «Системы», добровольно хлороформируют себя, чтобы «Система» могла пройтись по их карманам, а затем мирно отправляются домой, чтобы копать и трудиться ради новых денег, чтобы они могли подвергнуться унизительной операции двенадцать месяцев спустя.

Вы можете спросить, хочу ли я донести мысль, что великие финансовые институты и тресты этой страны, которые имеют свой главный центр на Уолл-стрит, все замешаны в заговоре с целью ограбить людей их сбережений. Вы думаете, несомненно, что столь широкое утверждение выходит за рамки истины. Я хочу прямо здесь заявить, что все финансовые институты, которые каким-либо образом занимаются изъятием у людей денег, являющихся их излишками заработка или их капиталом, с показной целью их защиты, или использования их для них, или обмена их на акции, облигации, полисы или другие бумажные свидетельства стоимости, являются частью механизма для грабежа людей.

Это ужасное обвинение, я прекрасно осознаю, но оно основано на глубоком знании предмета и сделано с полным пониманием его серьезности. Я не хочу сказать, что все люди, которые управляют и контролируют различные упомянутые мной институты, имеют виновное знание о значении своих действий. Многие из них обладают чистейшими умами и самыми честными намерениями и совершенно неспособны добровольно участвовать в заговоре с целью причинения кому-либо вреда. Однако они не знают, что связь между их собственным второстепенным институтом и общей финансовой структурой делает первый агентством «Системы», которая контролирует и организовала общую финансовую структуру в инструмент для конвертации денег общественности в свои собственные цели. Фактически, «Система» хитро завладела финансовым механизмом страны и управляет им не для той цели, для которой была разработана машина, а для выгоды и личной прибыли своих приверженцев, и поэтому огромная коррелированная организация банков, трастовых компаний и страховых корпораций, которые были созданы для безопасного обращения со сбережениями людей, стала агентством для передачи этих сбережений под контроль недобросовестных манипуляторов, которые берут щедрую дань с каждого доллара, проходящего через их руки.

Долг американского народа — сбросить оковы «Системы» с нашего финансового механизма; вырвать с их высоких мест нечестных узурпаторов, которые деградировали цели наших финансовых институтов, и восстановить эти институты в их законных функциях. Когда люди полностью проснутся к описанному мной состоянию, они, несомненно, восстанут в своем гневе и выметут менял из храма.

ГЛАВА II

СРАВНЕНИЕ «СИСТЕМЫ» И ЛУИЗИАНСКОЙ ЛОТЕРЕИ

Много лет назад одним из величайших зол в этой стране была Луизианская лотерея. Через эту лотерею ежегодно миллионы и миллионы изымались у людей и передавались нескольким беспринципным интриганам, которые вскоре оказывались в обладании огромными состояниями. Мудрые люди призывали к прекращению этого ужасного истощения сбережений нации, но законопослушные, богобоязненные люди страны встречали их жалобы словами: «Почему нас должны беспокоить по этому поводу? Если дураки и мошенники решают играть в азартные игры такими явно мошенническими способами, пусть играют, и их потери — не наше дело. Это не наше дело». Но вскоре этим честным людям вбили в их благонамеренные головы, что главным инструментом, с помощью которого проводилось мошенничество, была их собственная почтовая служба, одна из важнейших отраслей их правительства; что, фактически, в каждом городе, городке, деревне и на каждом перекрестке всей нашей добродетельной земли правительственные чиновники действовали как распределительные агенты для этого огромного развратителя и грабителя.

Тогда люди восстали в своем непреодолимом могуществе, и между восходом солнца одного дня и его закатом эта мощная машина исчезла, как мармелад на раскаленной крышке плиты на вечеринке с попкорном. Она растаяла, оставив лишь слабый запах и тонкое пятно, оба из которых исчезли при уборке на следующее утро, и Луизианская лотерея стала как будто ее никогда и не было. Тем не менее, во время ее правления ее наглые приверженцы могли доказать к полному удовлетворению всех умных, патриотичных людей, что попытка любого человека или группы людей уничтожить лотерею бесполезна, потому что они встретят накопленное сопротивление безрассудной траты огромных сумм гнилых долларов, которые были украдены у людей. Аргумент этих сравнительно мелких воров был: «Никакие люди или группы людей не могут надеяться "тягаться" с нами, ибо их деньги достаются им тяжело, по центам и долларам за раз; они обязаны зарабатывать их, в то время как мы получаем наши кусками, просто забирая их. Мы можем покупать адвокатов и нанимать законодателей, и мы можем арендовать правительственных чиновников, и мы можем перебить ставку любого честного человека, который является единственным, кто возражает против нашей игры. На рынке законодательных или деловых талантов вы не можете даже приблизиться к нам». Тем не менее, людям стоило только чихнуть, и этот грязный паразит был отделен от их свободной и честной структуры и унесен вместе с мертвыми листьями и пылью в бездонное никуда.

В период своего наивысшего процветания Луизианская лотерея выкачивала из населения лишь жалкие десять-двадцать миллионов долларов в год, тогда как сегодня существуют целые группы банков, трастовых компаний, корпораций и трестов, которые силой, хитростью и воровством изымают у людей сотни миллионов ежегодно; и таких групп насчитываются десятки. Сахарный трест был инструментом, позволившим за один год собрать сто миллионов народных сбережений, а один только Стальной трест за те же двенадцать месяцев обобрал население более чем на пятьсот миллионов долларов.

Сегодня «Система» и ее методы столь же четко и ясно определены в своей осязаемой связи с народом, какой когда-либо была Луизианская лотерея. В определенные дни Луизианская лотерея продавала билеты, которые люди покупали на свои сбережения. В назначенный день происходил розыгрыш, во время которого все, кто расстался со своими долларами, ожидали получить их обратно вместе с огромной прибылью, и в этот день разочарование распространялось среди многих, а нездоровая радость — среди немногих. То же самое происходит и с «Системой». В определенные дни публике продают сертификаты акций, облигаций и страховых полисов. В другие дни люди ждут своих сбережений и прибыли. Вместо этого они узнают, что их сбережения обесценились или были полностью уничтожены, и что никакой возможности получить прибыль не существовало вовсе. Мои критики скажут, что такое сравнение неуместно, ибо в лотерее не было ничего, кроме азартных билетов, тогда как сертификат акции или облигации представляет собой право собственности на материальные ценности страны. Это заблуждение, которое «Система» ежегодно тратит миллионы на то, чтобы поддерживать и распространять. Разница между ними — в пользу Луизианской лотереи, ибо и то, и другое — азартная игра, но лотерея была честной. Те, кто ею управлял, забирали себе фиксированный процент прибыли — огромный процент, это правда, но общий фонд никогда не подвергался посягательствам со стороны распорядителей. Кто скажет, какой процент забирают себе приверженцы «Системы» в своей игре? Это зависит от того, сколько есть у их жертв, чтобы потерять. Публику также убедили в том, что, покупая акции, они не играют в азартные игры, а лишь инвестируют или, в худшем случае, спекулируют, поэтому их не только грабят, но и обманывают. Несколько миллионов в год удовлетворяли владельцев лотереи; приверженцы «Системы», среди которых должна быть разделена «добыча», требуют миллионы и миллионы каждый. Билеты лотереи имели определенную стоимость в любое время до момента розыгрыша. Акции и облигации «Системы» не имеют твердой или неизменной стоимости ни при выпуске, ни в любое другое время и не представляют собой фиксированного права собственности на все сбережения людей, которые были за них уплачены.

С моральной, юридической или этической точки зрения Луизианская лотерея, со всеми сопутствующими ей проклятиями, была гораздо менее опасным институтом для народа, чем «Система», с которой весь народ теперь прямо или косвенно имеет дело каждый рабочий день в году. Это утверждение может показаться поразительным, но не более поразительным, чем сами факты. Отчеты лотерейной компании покажут, сколько долларов она получила от публики; сколько было возвращено в виде призов и расходов; и сколько ушло в карманы владельцев. Отчеты банков, корпораций, трестов и фондовых бирж покажут, сколько долларов было выплачено людьми в пользу «Системы»; сколько они получили взамен; каковы были расходы на ведение бизнеса; и какая прибыль досталась приверженцам «Системы». Сравните эти два показателя, и вы обнаружите, что «Система» ежегодно изымает у народа в сто, да что там — в тысячу раз больше, чем когда-либо получала Луизианская лотерея за тот же период.

Раз это так, то как долго народ позволит совершаться такому чудовищному беззаконию? Как долго они будут позволять нескольким людям автоматически перекачивать деньги большинства в свои собственные карманы?

С помощью простой математики можно установить день — и до него осталось всего несколько лет, — когда десять человек станут такими же абсолютными и полными законными владельцами всех Соединенных Штатов и всего, что в них есть ценного, каким Джон Д. Рокфеллер является абсолютным законным владельцем той большой части страны, которой он владеет сегодня.

Когда настанет этот день, народ юридически станет рабами этих десяти человек.

Если это так — а это так же верно, как и то, что Конституция Соединенных Штатов Америки гарантирует каждому мужчине, женщине и ребенку, являющемуся их частью, вечную свободу, — то это происходит потому, что одни только законные проценты, на которые будут иметь право эти десять человек и которые они обязаны получать (иначе вся наша структура рухнет), сами по себе принесут в их казну все существующее богатство в течение определенного времени. Если это так, то почему американский народ позволил себе дойти до такого состояния? Почему сегодня они не только мирно покоятся под этим худшим, чем смерть, ярмом, но и помогают еще туже затянуть этот знак позора и деградации?

Причина проста: их убаюкала «Система» и ее хитрые приверженцы, и теперь они имеют лишь смутное представление не только о существующих условиях, но и об их грядущих последствиях. Почти невероятно, что народ, столь же умный, как американский, и столь же бдительный в отношении той личной и национальной чести, которую они купили такой ценой своей крови, покоя тела и духа, может быть так обманут и одурачен. Однако, когда оглядываешься вокруг и замечаешь события, о которых знаешь лично, и видишь деградацию и позор, к которым общественное мнение кажется равнодушным, нет ничего невероятного.

Видишь человека, открыто демонстрирующего пятьсот миллионов долларов — сумму, представляющую собой пожизненный заработок 150 000 наших сограждан, — и знаешь, что этот человек обеспечил себе эту невероятную сумму за сорок лет жизни. Видишь, как второй по значимости и самый почетный пост в стране, пост сенатора Соединенных Штатов, открыто покупается за несколько краденых долларов человеком, который до самого дня покупки был часовщиком в маленьком провинциальном городке и никогда не совершил ни одного достойного поступка и не владел мирскими благами на сумму более 5000 долларов. Видишь, как хитрая авантюристка получает от банков, существующих лишь для охраны вложенных сбережений народа, сотни тысяч долларов на основании одного лишь своего заявления о том, что она владеет какими-то таинственными документами. Видишь, как офисный мальчик, получающий 6 долларов в неделю у одного из приверженцев «Системы», может занять для «Системы» под свою простую расписку четыре миллиона долларов в нью-йоркском учреждении, существующем только для охраны сбережений народа, — хотя закон гласит, что такие учреждения не должны давать в долг ни одному человеку под какой-либо залог, даже под государственные облигации, сумму, превышающую одну десятую этого размера. Видишь двух людей, опьяненных своим успехом, которые на Уолл-стрит вцепляются друг другу в глотки, и видишь, как их грызня вызывает панику, которая за час отнимает у людей более миллиарда долларов и доводит десятки до самоубийства, убийства и растрат, — при этом оба человека продолжают оставаться декоративными столпами общества, вместо того чтобы носить тюремную робу. Видишь крупную железнодорожную корпорацию, в которой хранятся миллионы трастовых фондов вдов, сирот и благотворительных учреждений, пойманную на «игре на понижение» (продав то, чем она не владела) в биржевой игре, и которую шантажирует на десять миллионов долларов безрассудный биржевой игрок, заявляющий: «Если не расплатишься сегодня вечером, завтра будет двадцать миллионов»; и дань выплачивается, в то время как крупный банкир, который проводит операцию по освобождению от шантажа, взимает дополнительную дань в двенадцать миллионов долларов за свои услуги. А затем видишь, как эти двадцать два миллиона «комиссионных» приплюсовываются к капиталу крупной железной дороги, который впоследствии капитализируется в «облигацию» и продается крупным страховым компаниям как первоклассное вложение их трастовых фондов.

Когда видишь это и сотни других столь же вопиюще мошеннических дел, не стоит удивляться ничему американскому, связанному с долларами.

Такие вещи происходят потому, что «Системе» до сих пор удавалось держать публику в неведении относительно своих дел. На поверхности нет ничего, что указывало бы на то, что группа вампиров захватила высшие финансовые посты и высасывает жизненные соки из нации. Наши банки и трастовые компании имеют вполне благопристойный вид и, по-видимому, остаются теми же безопасными и почтенными учреждениями, какими были до того, как их поразила эта язва. Только ее приверженцы знают, что такое «Система», и их путь — это путь тишины и тьмы. Узы, более крепкие и эффективные, чем клятва мафии, связывают их с ее службой, и горе тому, кто осмелится разгласить ее методы. Тот, кто достаточно смел, чтобы начать рассказ об этих секретах, должен быть действительно силен, чтобы противостоять взяткам за молчание, которые будут вложены в его руки. «Система» вполне может позволить себе заплатить любую цену, лишь бы не оказаться лицом к лицу со своим прошлым, имея в качестве судьи разъяренный народ. И даже если найдется человек, который рискнет разоблачить заговор, он обнаружит, что ему странно трудно донести свою историю через ловушки и капканы, которые будут расставлены между ней и людьми, для просвещения которых она предназначена.

ГЛАВА III

ОСНОВЫ ФИНАНСОВ

Финансы достаточно легко понять, если их объяснить, но до тех пор, пока объяснение губительно для интересов людей, которые их контролируют, можно быть уверенным, что никто его не предложит. Нет термина более распространенного сегодня, чем «тресты», и мы окружены «трестами» — учреждениями, чья деятельность за последние двадцать лет вызвала острое общественное любопытство узнать, что такое «трест». Тем не менее, не существует определения «треста», которое давало бы рядовым гражданам хоть какое-то реальное представление о том, что это такое. Настолько расплывчато общее понимание функций и целей «треста», что даже самые умные и честные государственные деятели борются и безнадежно путаются, когда пытаются их определить, и в настоящее время наш способный глава государства говорит о регулировании их законом, когда, по сути, «трест» — это сверху, с боков, снизу, снаружи и изнутри абсолютно незаконное учреждение, созданное вне закона, существующее вне закона и имеющее своей целью выполнение тех вещей, и только тех вещей, которые, по словам закона, не могут быть выполнены законно. Представьте наших законодателей, серьезно собирающихся для принятия законов по контролю и регулированию деятельности карманников, взломщиков или фальшивомонетчиков, или пытающихся законодательно предписать время, места и суммы растрат в национальных банках, или вид чернил, бумаги и ручек, которые должны использовать фальсификаторы в своей профессии — представьте себе это!

Приступая к объяснению работы «Системы», необходимо четко изложить основы финансов, те немногие правила и изобретения, с помощью которых человечество регулирует свои дела. Вначале, конечно, сила была правом, и люди удовлетворяли свои потребности силой, хитростью или коварством. Со временем недостатки этого стали очевидны, ибо хотя сильный мог одолеть слабого и удовлетворить свое желание, объединение более слабых единиц, действующих сообща, всегда могло вырвать приз у индивидуума. Чтобы уравнять положение, люди собрались вместе и создали для себя правила и положения, регулирующие их жизнь и отношения друг с другом. Это было изобретение № 1: Закон. Вскоре выяснилось, что физический бартер товаров труда не является удовлетворительной основой обмена; поэтому к уже существующим статутам был добавлен новый, предусматривающий взаимозаменяемый знак стоимости. Это было изобретение № 2: Деньги. Статут настаивал на том, чтобы деньги были справедливым и честным стандартом, с помощью которого все люди должны получать эквивалент своего труда, и не более того. По мере того как условия становились более стабильными, пришло осознание ценности человеческой жизни для тех, кто от него зависит, и того факта, что после его смерти жена и дети лишаются средств к существованию, которые добывал их труд. В кодекс была добавлена новая норма, предусматривающая, что люди, вносящие вклад в фонд при жизни, имеют право после смерти оставить своим наследникам сумму, пропорциональную размеру их вклада в фонд, за вычетом фактических расходов на его содержание. Это было Страхование жизни — изобретение № 3. Но были и другие бедствия, менее отдаленные, чем смерть, от которых нужно было защищаться, и был организован общий фонд, также основанный на взносах отдельных лиц, для помощи и облегчения в случае пожара и подобных бедствий. Отсюда изобретение № 4: Страхование от пожара.

И так росла ткань цивилизации, причем каждое дополнение к структуре делалось для покрытия потребности, которую выявлял опыт. Шло время, и некоторые люди накапливали плоды труда — деньги — в большем количестве, чем требовалось для их собственных нужд, но которые менее бережливые или менее удачливые братья могли бы так выгодно использовать в своих делах, что были бы в состоянии платить за их использование справедливую долю того, что они могли бы заработать. Вследствие этого было предусмотрено общее место безопасности для этих излишков денег, место, где эксперты в обращении с деньгами и их использовании могли бы применить свои таланты, во-первых, охраняя их, а затем, ссужая их другим. И закон гласил, что все деньги, вложенные в это общее место, должны быть защищены так, чтобы быть готовыми для владельца, когда он их потребует; что владелец должен получать все, что они заработали, за вычетом необходимых расходов на их хранение, и что сумма, которую они заработали, должна быть только такой, какую те, кто их занял, могли справедливо заработать. Это было изобретение № 5: Банк.

С годами «банк» стал одним из важнейших институтов народа и рос в количестве и разнообразии. Появилось много разных форм банков. Например, национальные банки, которые под контролем и регулированием правительства стали депозитариями для обращения государственных денег и получили привилегию ссужать деньги частным лицам или корпорациям с залогом или без него. Средства, доверенные людьми этим национальным банкам, всегда должны были быть готовы для своих владельцев. Второй формой был сберегательный банк, который вырос из потребностей мелких вкладчиков и регулировался законами своего сообщества. Сберегательный банк использовал и охранял доверенные ему деньги в небольших суммах, и эти суммы могли быть изъяты только их владельцами лично, после оговоренного срока уведомления. Сберегательному банку разрешалось выдавать кредиты только под недвижимость или некоторые другие ценные бумаги, характер которых жестко регулировался законом. В результате он мог использовать свои средства для долгосрочных кредитов и ипотек, поэтому он зарабатывал более высокие процентные ставки, чем национальные банки. Трастовая компания была третьей вариацией, находящейся где-то между национальным и сберегательным банком, и регулировалась, как и последний, законами сообщества, в котором она существовала. Трастовая компания также принимала вклады от населения, но ей была предоставлена более широкая свобода в их использовании. Она также была уполномочена заниматься некоторыми другими видами бизнеса — например, выступать в качестве управляющего наследством умершего лица и даже покупать и продавать ценные бумаги. Из-за особо рискованного бизнеса, которым она занималась и от которого два других учреждения были юридически отстранены, трастовая компания зарабатывала и выплачивала более высокие процентные ставки своим вкладчикам, а люди, которые управляли ее средствами, могли брать для своего вознаграждения прибыль, превышающую ту, которую получали хранители национальных и сберегательных банков.

Затем была предусмотрена еще одна нехватка в деловой структуре, вытекающая из растущего процветания народа. Когда предприятие становилось настолько большим, что для его ведения требовалось несколько владельцев, предписание и определение отношений этих владельцев друг к другу и к общему имуществу становилось задачей возрастающей сложности. Поэтому возникла идея сварить само предприятие в отдельную сущность, которая могла бы делать все то, что мог бы делать индивидуум, и при этом существовать отдельно от индивидуума и независимо от его личных сделок, приходов и уходов. Его собственность должна была быть неделимой долей в целом, представленной сертификатами акций или облигаций, которые могли переходить от него к другому, не мешая предприятию. Это было изобретение № 6: Корпорация. Затем закон предоставил правила для создания и ведения этих корпораций, которые заставляли их держать свои дела в таком виде, чтобы все могли установить, из чего каждое состоит.

Когда эти шесть организаций были основаны, механизм для ведения бизнеса цивилизованного народа был почти завершен. Но все же возникла еще одна потребность: с умножением корпоративных знаков собственности стало необходимо, чтобы было какое-то место, где ценность этих знаков могла быть установлена либо путем покупки, продажи или займа под регулированием экспертов. Так был создан общий рынок, на который приходили все те, у кого были корпоративные знаки собственности для продажи, и те, кто желал их купить; и цены, которые они приносили, объявлялись миру и становились мерилом ценности учреждения, которое они представляли. Правила для регулирования бизнеса на рынке постепенно формулировались, и изобретение № 7 — Фондовая биржа — появилось на свет.

С этим дополнением организм народа для охраны и экономичного обращения средств их труда с наибольшей выгодой для всех заинтересованных сторон и без вмешательства в права и привилегии отдельных лиц был полностью оснащен. Каждое отдельное учреждение выросло из реальной необходимости и имело свою собственную юридическую органическую функцию, полностью понятую и определенную. И не было такой отрасли человеческой индустрии, которая не могла бы быть защищена, обработана и увековечена через этот организм, и зло не могло исходить от существования любого из этих семи компонентов. Грабитель, вор и пират, как защита от которых они были воздвигнуты, не могли захватить ни одно из них или сбережения народа, которые они были созданы защищать, потому что конституция каждого предусматривала адекватные наказания за такой захват. До тех пор, пока члены организма выполняли свои предписанные функции, ткань состояний народа была защищена от грабежа.

ГЛАВА IV

ВОЛШЕБНАЯ «ОТМЫЧКА»

Именно на этой стадии класс, который сейчас является «Системой» — прообразом которого был могучий грабитель варварских времен, — начал бросать завистливые взгляды на накопленные доходы процветающего народа, запертые и защищенные от разграбления, в то время как владельцы (публика) спокойно отдыхали в убеждении, что они полностью защитили себя от мародера. «Система» рассуждала: «Если бы только можно было придумать способ получить контроль над семью учреждениями так, чтобы все выгоды, которые народ предназначает для себя, могли перейти ко мне, и при этом я был бы освобожден от наказания, предусмотренного для тех, кто пытается несправедливо и нечестно получить такие выгоды, я могу получить гораздо более легкое и верное владение результатами труда народа, чем я привык, когда брал их силой».

Определенная потребность — наполовину облегченная. Снаружи сокровищницы стоял грабитель, завистливо осматривая ее крепкие стены и железные двери, ее замки и засовы, специально разработанные, чтобы бросить вызов преступным намерениям таких, как он. Как безопасно пробраться внутрь и завладеть грудами золота — вот была его проблема. И пока он ждал и наблюдал, адвокат по его просьбе изобрел для него волшебную «отмычку» — инструмент, с помощью которого он мог не только взломать внешнюю дверь, но и так же легко пробиться мимо сложных замков внутренних камер. Что было еще лучше, эта волшебная «отмычка» была также лицензией на то, чтобы войти и завладеть чужой собственностью и использовать ее для своей собственной выгоды. Она даровала своему владельцу законную привилегию воровать. Грабитель был удовлетворен. «Отмычка», которую принес ему адвокат, была «трестом».

Все это звучит очень гиперболично и натянуто, возможно, но именно это и есть «трест». «Трест» также можно определить как мастер-ключ к финансовой структуре народа, который позволяет его владельцу войти в любое или все отдельные учреждения, которые я упомянул, и объединить любое или все из них, не затрагивая их соответствующие организмы, в новую организацию, которая обладает потенциями и привилегиями каждого из них, но не стеснена юридическими ограничениями любого из них. Подобно электричеству, точная природа «треста» не допускает жесткого определения, но это сила, которая может быть проявлена только в сочетании с финансовыми организмами, которые он соединяет и все же освобождает, добавляет им силы и освобождает от последствий. Давайте предположим, что два человека превращены в «трест» — это человеческое объединение сразу становится свободным от оков материи и чувств, видит затылком и проходит внутрь и наружу сквозь твердые стены. Оно обладает всей объединенной силой, и даже большей, чем та, что была у двух людей, и всеми их человеческими привилегиями и владениями, но оно уклоняется от законов природы в отношении индивидуумов и законов человека как в отношении индивидуумов, так и других материальных вещей.

Чтобы выразить описание еще иначе, «трест» — это учреждение, которое наделяет себя правом использовать любое или все семь учреждений народа так, как их используют люди, но сделанное так, что его пользователь извлекает из учреждений выгоды, которые народ предназначал для себя, и при этом защищен от юридических последствий присвоения таких выгод. Двое или более людей создают «трест» путем объединения — приобретения контроля — страховой компании, трастовой компании и сберегательного банка. Новая организация является всеми этими учреждениями, выполняет функции всех из них, но может законно делать с их доходами, капиталом и излишками вещи, которые, по самой природе каждого из них, ни одному из учреждений делать не разрешается — новая организация является всеми этими учреждениями, пока закон не пытается призвать ее к ответу; тогда она уклоняется от того, чтобы быть любым из них. Трастовой компании разрешено ссужать деньги на спекулятивные предприятия, чего не могут делать страховая компания и сберегательный банк, поэтому «трест» ссужает огромные накопления страховой компании и запасы сберегательного банка через трастовую компанию с большой прибылью или огромным убытком и пользуется иммунитетом от последствий, которые должны последовать за таким неповиновением закону. Более того, когда трастовая компания показывает прибыль, «трест» присваивает ее, а когда понесен огромный убыток, страховая компания или сберегательный банк должны его нести.

Иллюстрация: А, Б и В образуют «трест». А и Б являются президентом и контролером сберегательного банка и страховой компании соответственно. Они организуют трастовую компанию с капиталом в 1 000 000 долларов, из которых страховая компания предоставляет большинство; затем они избирают В президентом и контролером трастовой компании и делают его своим партнером или подставным лицом. Трастовая компания получает 5 000 000 долларов народных денег на депозит. Страховая компания вносит 5 000 000 долларов своих излишков, а сберегательный банк — еще 5 000 000 долларов. Трастовая компания теперь имеет под своим контролем 15 000 000 долларов народных сбережений, с которыми по закону ей разрешено делать определенные вещи; но то, что она делает с 5 000 000 долларов сберегательного банка и 5 000 000 долларов страховой компании, закон прямо говорит, что ни одно из этих учреждений не может делать само. Затем «трест» покупает за 5 000 000 долларов акции промышленной корпорации. Он занимает 5 000 000 долларов и дополнительные 5 000 000 долларов, которые представляют собой его собственную первую прибыль, у трастовой компании через безответственных подставных лиц, внося промышленные акции в качестве залога. Затем «трест» заставляет трастовую компанию выпустить облигации на 15 000 000 долларов. Эти облигации основаны и обеспечены ничем ценным, кроме акций. Трастовая компания предлагает эти облигации к продаже. Страховая компания покупает облигации на 7 500 000 долларов, а трастовая компания через подставных лиц — остальные 7 500 000 долларов. В результате операции «трест» показывает прибыль в 10 000 000 долларов. После получения этой прибыли и того, как становится известна истинная стоимость облигаций, они падают до первоначальной стоимости акций, на которых они основаны, — 5 000 000 долларов, и возникает огромный убыток в 10 000 000 долларов. Трастовая компания «лопается», и вкладчики теряют 10 000 000 долларов. Этот убыток распределяется следующим образом: 3 333 000 долларов — сберегательному банку, 3 333 000 долларов — страховой компании и 3 333 000 долларов — непосредственно народу, за вычетом небольшой суммы, которая будет взыскана с акционеров. (На эти убытки незначительно повлияет первоначальный капитал в 1 000 000 долларов.)

В этом случае «трест» не сделал ничего, за что ответственные за него лица могли бы быть привлечены к гражданской или уголовной ответственности. Также не сделали этого страховая компания, сберегательный банк или трастовая компания, и все же, если бы не было «Треста» и любое из трех учреждений понесло убыток непосредственно через свои собственные действия, должностные лица этого учреждения были бы привлечены к гражданской, а возможно, и к уголовной ответственности.

Поскольку полезность и удобство «треста» были продемонстрированы, он стал популярным инструментом для финансистов, желающих достичь всякого рода незаконных целей. Особенно он был подходящим инструментом для «Системы», которая тем временем совершенствовала свой контроль над учреждениями народа. Владельцы железных дорог, проходящих через одну и ту же территорию, находя обременительными и мешающими ограничения, которыми сообщество, которое они обслуживали, защищало свои интересы, сформировали «тресты». Сразу же появились ценные результаты — объединение было освобождено от правил, которые связывали его отдельных членов; конкуренция была устранена, а тарифы были повышены.

Шло время, открывались новые возможности «трестов» и связывались другие учреждения — корпорации всех видов, страховые компании, национальные банки и сберегательные банки были собраны вместе на благо «Системы» и во вред публике. Конец трастификации учреждений нации еще не настал, но народу будет показан путь, с помощью которого процесс грабежа можно обратить вспять и через который они могут сделать свою свободу полной и абсолютной путем полного и абсолютного порабощения самой «Системы».

ГЛАВА V

КАК «СИСТЕМА» ВЕДЕТ БИЗНЕС

Чтобы проследить различные шаги в преступлениях Amalgamated, мои читатели должны знать, как производятся ценные бумаги корпорации, как они «выбрасываются на рынок», как допускаются на Фондовую биржу, как устанавливаются цены на Фондовой бирже, как создаются и распространяются фиктивные и мошеннические котировки, пока даже самые проницательные члены Фондовой биржи не могут отличить реальные от фиктивных в случаях, выходящих за рамки их собственного производства. Затем существует сложная и изобретательная процедура, с помощью которой формируется общественное мнение, то есть с помощью которой людей заставляют верить, что цены, по которым они покупают и продают акции и ценные бумаги, являются добросовестными; и это процедура, столь же компактная и хорошо понятная приверженцам «Системы», как и методы взломщика банков или грабителя — который посылает своих «приятелей» вперед, чтобы «разведать» обстановку — приверженцам преступности. Когда я покажу эти вещи, о которых сегодня мало известно публике, моим читателям не составит труда понять то, что я представлю им о реальных грабежах в случае с Amalgamated и другими печально известными предприятиями.

Основным принципом нескольких организмов, через которые ведется торговля страны, является защита интересов как отдельных лиц, составляющих их, так и публики, с которой они ведут бизнес. При условии, что этот принцип соблюдается, никакого вреда ни тем, ни другим причинено быть не может. Большинство современных афер, через которые народ был ограблен, были совершены через агентство корпораций, и этот организм стал своего рода синонимом коррумпированной практики. Тем не менее, первоначальное изобретение корпорации, как я его описал, было разработано для удовлетворения реальной потребности народа, и оно было просто отвлечено от своего надлежащего использования беззаконными приверженцами «Системы». Рассмотрим учреждение, как мы его сейчас понимаем. Определенные лица решают вести свой бизнес в железных дорогах, шахтах, мануфактурах, патентах и т. д. в форме корпорации и обращаются к сообществу — правительству штата — с просьбой разрешить это. Они вынуждены сначала соответствовать правилам и положениям, установленным штатом для контроля корпораций, которые гласят в той или иной форме:

«Мы создаем вас с целью делать то, что лучше для многих, а не для немногих, и если бы мы знали, что вы будете использовать нашу власть для угнетения многих в интересах немногих, мы бы вас не создали». Фундаментальной привилегией инкорпорации является законное разрешение выпускать бумажные титулы собственности на только что инкорпорированный бизнес. Они представлены в форме акций и облигаций. Кто бы ни владел этими бумажными титулами, он должен владеть собственностью и бизнесом, как это делали лица до того, как они инкорпорировались, и закон предполагает, что они должны управлять и контролировать этот бизнес, получать выгоды, которые приходят от него, и нести любые убытки, возникающие от его ведения, и что все эти выгоды и обязанности должны быть такими, как изложено в законе. Из этого следует, что никакой вред, кроме того, для предотвращения которого закон прямо предписывает наказания, не может исходить ни для кого от корпораций, созданных таким образом, всегда при условии, что законы являются такими, какими они кажутся и какими народ намеревался их видеть, и что они исполняются так, как народ намеревался, чтобы они исполнялись.

Для всех, кто связан с корпорацией, крайне важно, чтобы бумажная собственность представляла реальную стоимость собственности, на которой она основана, и не более того. Когда люди обменивают свои сбережения на эти авторизованные бумажные знаки, они должны иметь возможность полагаться на гарантию штата, что они стоят того, что они собой представляют.

Вероятно, за последние двадцать лет в Соединенных Штатах были заключены в тюрьму тысячи и тысячи американских граждан, чьи совокупные кражи не составляют и одной десятой того, что было отобрано у народа либо Amalgamated, United States Steel, American Tobacco Company, либо десятком других мошеннически организованных или мошеннически управляемых корпораций.

Существуют различные способы организации корпораций и выпуска их акций и облигаций. Иногда компания организуется для приобретения собственности; лица и учреждения записывают свои имена, чтобы взять и оплатить акции или облигации. На полученные таким образом деньги собственность покупается. Или лица, владеющие собственностью, которая должна стать основой корпорации, обменивают ее на все или часть акций и облигаций. В последнем случае те первоначальные владельцы обычно продают публике полученные таким образом знаки.

Честные люди при формировании корпорации делают публично известными характер и стоимость собственности или предприятий, которые они организуют, сколько они стоили, каковы их прибыли и чего можно разумно ожидать инвесторам. Трюкачи и «Система», для которых инкорпорация обычно является лишь первым шагом в заговоре для грабежа, окружают процесс атмосферой тайны и отказываются от информации, обычно говоря: «Мы ведем наш бизнес тихо и в тишине, и те, кому не нравятся наши методы, могут держаться подальше от этой схемы». Вся их процедура такого высокого и могущественного порядка, который внушает обычному смертному чувство уверенности в независимости ее пользователей и убеждение, что их схема должна быть настолько хороша, что им все равно, продадут они или нет. Это именно тот эффект, который она призвана произвести.

Следующий шаг — вести людей к бойне. Это делается путем «формирования общественного мнения», и для этой интересной функции у «Системы» и Уолл-стрит есть оборудование магической силы. Общественное мнение создается через ежедневную прессу, через финансовые публикации различных видов и через «новостные бюро». У каждой крупной ежедневной газеты есть финансовый редактор и корпус экспертов по финансам, которые проводят свои дни на «Улице», культивируя дружбу с финансистами. По вечерам они бывают в клубах и отелях, где собираются брокеры и промоутеры, обсуждая события дня и организуя события завтрашнего дня. Есть также строго финансовые газеты — ежедневные, еженедельные и ежемесячные, — чей корпус редакторов и сборщиков новостей живет на «Улице» и не знает и не заботится ни о чем, кроме финансов. И, наконец, есть новостные бюро, у которых везде есть бегунки, чтобы собирать новости, затрагивающие акции, Уолл-стрит или финансы. Они печатаются на маленьких квадратных листах бумаги и доставляются армией мальчиков через короткие промежутки времени, пока Фондовая биржа открыта, в офисы банкиров, брокеров, страховых компаний и отелей; или тот же материал распространяется с помощью автоматической печатной машины, называемой новостным тикером. За эту услугу офисы платят бюро от 1 до 2 долларов в день. Новостные бюро образуют важный винтик в механизме создания фондовых рынков, так как именно через новости, которые они поставляют на Фондовую биржу и в офисы, где собираются инвесторы и спекулянты, крупные операторы влияют на рынок. Решение купить, продать или «стоять на своем» часто основывается на слухах с этих печатных листков.

Первый шаг к «формированию общественного мнения» делается, когда приверженцы «Системы» посылают за нечестным главой новостного бюро, человеком, обычно знающим все трюки торговли. Позже я опишу одного из них, негодяя, столь способного и опытного, что, используя жаргон сточных канав «Улицы», он может дать фору самым бешено финансовым деятелям. Этому человеку приверженец «Системы» скажет что-то вроде: «Мы собираемся сбыть столько-то миллионов таких-то акций; они стоят нам столько-то, а мы хотим продать их за столько-то миллионов». Ничего не скрывается от этого главного сутенера и сводника, ибо было бы бесполезно пытаться обмануть его, и, цитируя его всегда живописный язык: «Никогда не посылай лоха ловить лохов, иначе он потеряет твою наживку, так что разложи свои кирпичи, а я заставлю «банду» отполировать их позолоту». После того, как качество и количество, которые «Система» намеревается сбыть в обмен на сбережения народа, объяснены, та часть добычи, которая должна достаться главному человеку новостного бюро, урегулирована. Сумма варьируется в зависимости от размера и качества грабежа, который должен быть совершен. В некоторых случаях до миллиона долларов наличными или акциями или их эквивалентом было выплачено «формирователю мнения» просто за то, чтобы так выстроить игру, чтобы люди могли быть обмануты, думая, что один доллар стоимости — это четыре, шесть или восемь долларов.

Глава новостного бюро, взяв контракт на то, чтобы разработать и провести обманную часть схемы, с помощью которой людей должны надуть, теперь начинает операции. Во-первых, заключаются сделки с бессовестными финансовыми редакторами ежедневных и еженедельных газет, согласно которым за определенное количество акций или за «путы» или «коллы», или и то, и другое, они соглашаются вставлять в финансовую колонку своей газеты любые байки, которыми их кормит человек из бюро, независимо от их правды или лжи. Чтобы оправдать внимание, уделяемое предмету каждым редактором, определенная сумма денег тратится на рекламу в газете, которая его нанимает, достоинств предприятия. С финансовыми журналами дела ведутся примерно на той же основе. В обмен на прямую рекламу или за «путы» или «коллы» они соглашаются вставлять сфабрикованные новости. Затем человек из новостного бюро заставляет весь свой персонал работать, придумывая сказки того или иного рода, чтобы возбудить интерес и внимание людей, и эти сказки должны быть так составлены, чтобы публика была вовлечена в веру, что распространяемые заявления представляют реальные условия. Позже я приведу реальные примеры работы этой гнусной игры по «формированию общественного мнения» и представлю ее в свете, необходимом для ее оценки. Чтобы показать степень, до которой доходит этот процесс «формирования», я знаю один случай, когда высокооплачиваемого финансового писаку отправили жить в Санкт-Петербург только для того, чтобы посылать определенные «новостные заметки» сообщнику, находящемуся в Германии, который доставлял эти заметки в авторитетный английский банковский дом, через который они выдавались в Лондоне как новости: вся цель этой сложной системы заключалась в том, чтобы новостные заметки могли быть отправлены обратно в Нью-Йорк без подозрения Уолл-стрит, что они фальшивые.

Меня не следует понимать так, будто я говорю, что все финансовые редакторы, сборщики новостей или новостные бюро занимаются этим, одной из низших форм мошенничества, ибо это не так. Напротив, есть много таких, которых никакие деньги или влияние не могли бы заставить поколебаться в их верности истине и честным сделкам. С некоторыми из других я надеюсь разобраться конкретно позже, и я не буду колебаться, чтобы подробно изложить определенные сделки, в которых они участвовали.

СНОСКИ:

[17] «Пут» — это право продать определенной фирме или лицу акции по установленной цене в течение установленного периода, а «колл» — право купить на тех же условиях. Держатель «пута» или «колла» не несет никакой ответственности, так как он может использовать «пут» как маржу для покупки акций, или «колл» как маржу для продажи акций, или он может держать их ради прибыли, которая может быть при продаже или покупке акций после того, как они упали или выросли ниже или выше цены, указанной в «путах» или «коллах», которые он держит.

ГЛАВА VI

КАК МАНИПУЛЯЦИИ УОЛЛ-СТРИТ ВЛИЯЮТ НА СТРАНУ

Какова связь между «Системой» и второстепенными финансовыми учреждениями по всей стране, которыми владеют и управляют группы крепких людей, не знающих Уолл-стрит и ее бешеных приверженцев, и которые невежественны в отношении «сделанных долларов»? Давайте посмотрим. Мы возьмем пять национальных банков в разных частях страны, каждый из которых имеет капитал в 200 000 долларов и депозиты в 2 000 000 долларов. Один находится в фермерском районе Канзаса; другой — в Луизиане в хлопковом районе; третий — в апельсиновых рощах Калифорнии; в горнодобывающем районе Монтаны — четвертый; пятый — в лесозаготовительном и лесопильном районе Мэна. Эти 10 000 000 долларов депозитов представляют собой сбережения, заработанные типом людей, которые сделали Америку тем, чем она является, и которые смеются, когда читают в своих местных газетах: «Паника на Уолл-стрит; акции сокращаются на миллиард долларов в день». «Дураки и их деньги легко расстаются», — говорят они, — «но Уолл-стрит не получает ни цента наших честно заработанных денег». Теперь должностные лица этих пяти банков — честные люди, и они ничего не знают о «Системе», однако в день паники каждый из них телеграфирует своему корреспонденту в Иллинойсе, крупному чикагскому банку: «Ссудите наш баланс, 200 000 долларов, по лучшей ставке». В тот день чикагский банк с аналогичными телеграммами от сорока пяти других корреспондентов в разных частях страны телеграфирует своему нью-йоркскому корреспонденту, крупному банку Уолл-стрит: «Ссудите наш баланс, 2 000 000 долларов, по лучшим ставкам».

После этого крупный нью-йоркский банк посылает своих брокеров на «Улицу», чтобы ссудить под раздутые ценные бумаги того или иного рода, которые его должностные лица, приверженцы «Системы», закупили в огромных количествах по бросовым ценам, миллионы, принадлежащие чикагскому банку и другим его собственным корреспондентам в Цинциннати, Омахе, Сент-Луисе и других крупных городах. Падение приостанавливается, и затем мир узнает, что паника закончилась и что акции, из которых людей «вытряхнули» на сумму в миллиард долларов, восстановились за день на 500 000 000 долларов, и что, вероятно, через несколько дней восстановят и остальные 500 000 000 долларов. Кто восстановил эту огромную сумму? Люди, которых «вытряхнули»? Нет, конечно! Приверженцы «Системы» сделали ее — они и бешеные финансисты, чьим пристанищем является Уолл-стрит и чей урожай — в таких обломках.

Роль, которую пять маленьких банков невинно сыграли в этом ужасном грабеже, была неважной. Важно то, что именно средства их вкладчиков и других подобных им использовала «Система», чтобы повернуть фондовый рынок и получить огромную прибыль от восстановления ценностей. Правда, банки получили лишь два с половиной или три процента за использование своих балансов, и их должностные лица с презрением отвергли бы предположение, что они подвергли хоть часть своих денег опасности в азартной игре на Уолл-стрит. Но то, что я обрисовал, произошло, и происходило много раз до и после, и доказывает мое утверждение, что каждое финансовое учреждение, которое берет деньги народа с показной целью их охраны или использования для них, является частью механизма для грабежа народа.

Рано или поздно каждый доллар, взятый «Системой» через манипуляции Уолл-стрит с акциями, напрямую затрагивает каждого мужчину, женщину и ребенка в Соединенных Штатах. Давайте, например, посмотрим, как падение акций в Нью-Йорке влияет на владельца небольшого полиса страхования жизни в Вайоминге. Акции американских и английских океанских пароходных компаний были скуплены «Системой» по двойной стоимости и превращены в «трест». Новые акции и облигации в количестве, во много раз превышающем их стоимость, были выпущены и проданы публике. Крупные страховые компании купили на многие миллионы этих ценных бумаг, используя для этой цели деньги, которые они собрали со страхователей, по доллару за раз. Это «вложение» в момент его совершения фактически представляло собой убыток для покупающих страховых компаний в миллионы денег, ибо на миллионы больше, чем стоила собственность или могла бы стоить, ушло людям, которые ранее владели пароходной собственностью, и еще на многие миллионы — «Системе» как ее доля добычи. И следует помнить, что люди, которые организовали пароходный трест, были теми же людьми, которые вложили деньги страховой компании в его ценные бумаги.

Страхователь в Вайоминге знает о пароходном тресте и об ужасном убытке, понесенном теми, кто вложил деньги в его ценные бумаги. Он, однако, не осознает, что его страховая компания покупала такие плохие вещи, ибо его убеждают, что это великое и благородное учреждение, стоящее гораздо выше Уолл-стрит и ее безрассудных игроков. Даже когда он и ему подобные обнаруживают, что их ежегодные дивиденды по полисам становятся все меньше и меньше, а премии растут «из-за огромного увеличения расходов на ведение бизнеса», они даже не мечтают связать эти несчастья с трастификациями раздутых ценных бумаг «Системы»; они также не связывают их с яркими рассказами о приморском дворце стоимостью в полмиллиона долларов, построенном должностным лицом страховой компании, который поступил на службу в учреждение несколько лет назад, имея в качестве состояния только свою зарплату, а теперь его приводят в пример бережливости, будучи стоящим от десяти до пятнадцати миллионов.

ГЛАВА VII

ЭКОНОМИКА МЕДИ

Тщательное знакомство с фактами и условиями, изложенными в предыдущих главах, поможет моим читателям понять серию сложных сделок, через которые должен быть прослежен змеиный путь Amalgamated. Его флотация была самой грандиозной и публичной из всех, что когда-либо предпринимались, не говоря уже об успешном осуществлении, и в его рыночной карьере все ресурсы биржевых махинаций были использованы от его имени. Преступления Amalgamated по сравнению с правонарушениями Bay State Gas — это как крик орлов по сравнению с чириканьем сверчков. С самого рождения это великое предприятие шло рука об руку с мошенничеством и финансовым бесчестием, и факты, которые я собираюсь раскрыть, настолько грозны в своем обвинении, что поразят даже тех, кто очерствел к трюкам современных биржевых сделок.

Перемирие последовало за той последней отчаянной битвой газовой войны в здании суда Делавэра и дало мне время обратить все свое внимание на планы, которые я давно вынашивал в уме в связи с совершенно другим проектом — «Медью».

Последние шестьдесят лет Бостон был домом медной промышленности. Из нее были извлечены огромные состояния, и в процессе развития находилась медная аристократия, которая угрожала превосходству ост-индской аристократии, так долго господствовавшей в бостонском обществе. Действительно, соперничающие контингенты продвинулись настолько далеко, что происходило серьезное исследование претензий любого новичка, чье происхождение было связано с другими предприятиями. «Медь» была респектабельной, была благородной и, прежде всего, не была «торговлей», ибо средний бостонец старой закалки питает англосаксонское презрение к торгашеству розничной коммерции.

Для блага тех, кто находится во внешней тьме, для кого пути Бостона странны, можно объяснить, что ост-индская торговля идет в другом месте под другими менее благозвучными названиями и состояла в обмене новоанглийского рома, сделанного из патоки, воды и других вещей, на человеческих сборщиков хлопка. Это была самая прибыльная индустрия, с привкусом приключения, и в которой в то время, когда она процветала, джентльмен мог почетно участвовать. Можно сказать, что с парадоксальной добросовестностью, характерной для пуританского ума, первый протест против личного владения человеческими существами был озвучен Новой Англией, и ее ведущие граждане щедро посвятили доходы состояний, которые их предки накопили в работорговле, освобождению своих цветных собратьев от рабства. Впрочем, это уже совсем другая история.

Вернемся к «меди». В мои молодые годы на «Уолл-стрит» в начале 70-х годов первой задачей, которую я помню, была доставка медных акций, которыми торговал «торговый дом», имевший право на мои двенадцатилетние услуги в обмен на три крупных доллара, которые я получал каждую субботу с гораздо более честной гордостью, чем любые три миллиона, которыми я распоряжался с тех пор. По мере взросления я наблюдал, как акции Calumet and Hecla выросли с одного доллара до 450 (позже они продавались по 900) благодаря своей реальной стоимости, и проникся убеждением, которое разделяют все истинные бостонцы, что деньги, полученные через медь, как минимум на 33 процента лучше денег из любого другого источника. Я сочувствовал кодексу Стейт-стрит, который гласит или должен гласить: «Золото может найти за день любой, у кого есть глаза, серебро за неделю любой, у кого есть руки, а деньги за год любой, у кого хватает ума их копить, но никто не придет в медь без капитала, стойкости, терпения и мозгов». На самом деле, даже сегодня, со всеми нынешними возможностями и спешкой, требуется 5 000 000 долларов и пять лет их расходования после обнаружения медного месторождения, прежде чем оно начнет приносить доход. Удивительно ли, что проект, требующий так много денег в течение столь долгого времени, должен привлекать бостонское уважение к выносливости, дороговизне и эксклюзивности? Можно ли найти предприятие, лучше приспособленное для того, чтобы отпугнуть выскочку?

Мой ежедневный круг поручений вел меня от брокера к брокеру и от банка к банку, и я постоянно слышал разговоры о меди. Неудивительно, что мой юный ум был впечатлен глубокой важностью этого металла и всего, что с ним связано. Я почерпнул массу информации по этому вопросу, которую позже подкрепил тщательным изучением меди как металла, меди как рудника и меди как объекта инвестиций. Размышляя об огромных доходах, полученных от своих предприятий людьми, которые, как я знал, вложили свои деньги в медь, я счел необычайным, что эта отрасль должна быть настолько прибыльнее других. Перед нами был важный товар, предмет первой необходимости, который использовался с тех пор, как люди начали вести активный образ жизни, и который будет нужен до тех пор, пока старик Время не разобьет свои песочные часы; товар, который приносил 100 процентов валовой прибыли от операций с ним, в то время как операции с любым другим товаром не приносили валовой прибыли более десяти-восемнадцати процентов; эта валовая прибыль давала капиталу, вложенному в медь, чистую прибыль от шестнадцати до двадцати пяти процентов, тогда как капитал, вложенный в другие товары, приносил чистую прибыль лишь от трех с трех четвертей до четырех с одной четвертой процента. Стоимость денег снижалась по мере развития мира; стоимость великих жизненных благ падала вместе со снижением процентных ставок — все, кроме меди, которая сохраняла свои старые позиции во всех изменениях, происходивших в отношениях капитала к труду и бизнесу. Я понял, что медь в том году обеспечит валовую прибыль в 100 центов на каждые 2 доллара стоимости произведенного металла; что эта огромная валовая прибыль была законной, не была достигнута путем несправедливых ограничений, принудительных объединений или уклонения от законов страны, а была полностью естественной, основываясь на том факте, что предложение было настолько ограничено, что спрос не позволял цене упасть ниже определенной отметки, и что при обычных обстоятельствах это представляло собой не менее 100 процентов валовой прибыли для производителя после того, как он оплачивал труд и материалы по самым высоким действующим ценам.

Нельзя найти лучшей иллюстрации основных фактов о меди, чем состояние отрасли сегодня, в 1905 году. Металл сейчас стоит пятнадцать с половиной центов за фунт, и потребление настолько велико, что цена продолжает расти, однако если бы по соглашению между добывающими рудниками этот уровень продаж был снижен на двадцать пять процентов, это настолько увеличило бы потребление, что заставило бы цену вернуться к уровню, который снова сдерживал бы потребление; и все же на старых рудниках стоимость производства металла, продаваемого по пятнадцать с половиной центов, составляет всего от шести до семи с половиной центов, а на некоторых даже ниже.

Сравните эти условия с теми, что существуют в сталелитейной промышленности. Там незаконные объединения и неестественные ограничения необходимы, если занятые в ней лица хотят показать валовую прибыль хотя бы в пятнадцать процентов от своего валового выпуска. Если зарабатывается больше, чем справедливый или текущий доход, то новый капитал устремляется в конкуренцию, и излишек снова сокращается до непривлекательного уровня. То же самое верно для пшеницы, кукурузы и хлопка — высокие цены привлекают новые инвестиции и засев больших площадей. Отсюда печальное зрелище хлопковода, который в 1905 году получит за свой урожай, увеличенный на двадцать процентов благодаря расширению посевных площадей более чем на два миллиона акров в прошлом году, не больше, чем за свой меньший урожай годом ранее.

Чтобы мои читатели могли быстро и раз и навсегда уловить суть, которую я хочу донести, я приведу пример:

Стальной трест в 1904 году совершил валовых операций на 432 000 000 долларов, с которых получил прибыль в 71 400 000 долларов, и все же эта огромная сумма составила лишь пять процентов от раздутого капитала треста в 1 400 000 000 с лишним; а поскольку «Система», регулируя капитализацию, распорядилась, чтобы привилегированные акции (и облигации), представлявшие прибыль «Системы», получали семь процентов, не осталось ни доллара дивидендов на 520 000 000 долларов обыкновенных акций, которые были проданы людям, в круглых цифрах, за 300 000 000 долларов.

В то же время компания Calumet & Hecla Copper Company произвела и продала меди на сумму более 10 000 000 долларов, с чего получила чистую прибыль более 5 000 000 долларов, что позволило ей выплатить людям, вложившим средства в ее 100 000 акций (номинальной стоимостью 25 долларов), 160 процентов, или в общей сложности 4 000 000 долларов, и в то же время перечислить огромную сумму в свой резервный капитал.

В коммерческом мире медь занимает неприступную позицию. Чтобы конкурировать, сначала необходимо найти медное месторождение; затем заморозить огромную сумму денег на долгие годы, прежде чем начнут поступать доходы. А новые медные месторождения так же редки, немногочисленны и встречаются так же редко, как Линкольны и Рузвельты в политике или Гранты и Ли в войне. За последние восемь лет, или с тех пор, как металл стал заметным в мире капитала, было создано лишь два крупных производителя меди — Copper Range на озере Верхнее, Мичиган, и Greene Consolidated в Мексике — и эти два рудника только спустя шесть лет, после огромных затрат миллионов (Copper Range с капиталом 38 500 000 долларов, 385 000 акций, номиналом 100 долларов, которые продавались на открытом рынке несколько лет назад по 6 долларов, сейчас продаются по 75 долларов, и Greene Consolidated с капиталом 8 650 000 долларов, 865 000 акций, номиналом 10 долларов, сейчас продаются на открытом рынке по 25 долларов), достигли точки прибыльного производства. Их совокупный объем производства, хотя и достиг (для молодых рудников) беспрецедентного количества в сто с лишним миллионов фунтов металла в год, составляет лишь долю того, что Мать-Земля отдала за период их развития, а именно 2 500 000 000 фунтов, все из которых были реализованы и не могут быть снова использованы для удовлетворения ненасытного потребления.

Мне казалось странной аномалией, что, в то время как капитал гонялся за инвестициями, обещавшими лишь четыре процента, он избегал меди, которая приносила от шестнадцати до двадцати пяти процентов, и мои исследования показали мне, что добывающий медный рудник — это самое надежное деловое предприятие, в которое человек может ввязаться, ибо к тому времени, когда он начинает приносить прибыль, он должен быть настолько развит, что его владельцы уверены в наличии руды для работы на десятилетия вперед. Хороший медный рудник — это, по сути, сейф с накопленными дивидендами, которые нельзя украсть или уничтожить огнем, наводнением или голодом. Calumet & Hecla, например, хотя она стоила своим первым владельцам всего доллар за акцию, выплатила 87 000 000 долларов, или 870 долларов на акцию, или 3480 процентов от своей номинальной стоимости в 25 долларов, и хотя она выплачивала дивиденды более тридцати пяти лет, в прошлом году она выплатила 40 долларов на акцию, и у нее в перспективе больше, чем она уже выплатила. А Copper Range, хотя ей всего шесть лет, скоро будет производить столько же, сколько Calumet & Hecla, и сейчас имеет в перспективе руду, которой хватит на пятьдесят или шестьдесят лет работы.

Сложив воедино все факты и обстоятельства в этой связи, я был уверен, что уловил принцип огромной коммерческой ценности, и принялся искать причину, почему мир капитала так долго упускал из виду колоссальный потенциал этой отрасли. Я нашел причину в самом Бостоне, в характеристиках города, который был штаб-квартирой меди и который вырос в финансовой мощи благодаря доходам, которые его рудники приносили инвесторам. Бостон контролировал и управлял медной промышленностью со времен, когда добыча меди была рискованным занятием, в которое решались ввязаться только смелые и склонные к спекуляциям души. В ранние дни расчетливый бостонец требовал за честный доллар, заработанный его предком — менявшим пятицентовый ром на людей стоимостью 1000 долларов за каждого — по крайней мере двадцать процентов прибыли, и, приобретя эту привычку, она стала принципом, и за такими принципами в Бостоне держатся с рвением скряги, охраняющего свое сокровище, или мученика, верного своей вере. Оглядываясь на прошедшие годы, я до сих пор с досадой вспоминаю спокойное веселье отпрыска семьи с Бэк-Бэй, чей добрый отец был одним из самых успешных и самых жестоких из всех «ост-индских торговцев», когда я предположил ему, что ему повезло получать двадцать процентов от некоторых медных предприятий, на которые он жаловался. (Мои читатели не должны путать бостонское ворчание с обычными восклицаниями недовольства, в которых позволяют себе жители других частей света, далеких от «Пупа Вселенной». Бостонское ворчание состоит из движения брови вверх, легкого подергивания усов и бормотания, скрещенного из «Черт возьми!» и «Негодяй!»). «Молодой человек, — сказал он, — мой отец говорил, что такое рискованное предприятие, как медь, должно приносить не менее тридцати процентов, чтобы быть безопасным, и я чувствую, что если я получаю лишь двадцать процентов, то что-то радикально и непростительно не так с управлением рудником». Я не стал продолжать спор, ибо знал, что он унаследовал вместе со своим состоянием линию бостонских рассуждений, и вспомнил, как однажды наблюдал, как деревенский мальчишка приложил язык к морозной железной дверной ручке. Я знал, что лучше не вызывать снова эту ледяную бостонскую улыбку, которую в западном или южном сообществе использовали бы для охлаждения мятных джулепов или заморозки свиней.

Нельзя привести лучшей иллюстрации отношения проницательного нью-йоркского инвестора к «меди», чем подробный рассказ о моем первом интервью с Г. Х. Роджерсом и Уильямом Рокфеллером на эту тему. Сегодня г-н Роджерс известен во всем мире как ведущая фигура медного мира — медный царь, так сказать; однако всего девять лет назад, когда я сказал ему в конце разговора о газе:

«Г-н Роджерс, не взглянули бы вы с г-ном Рокфеллером на медь?»

«Медь? — сказал он с удивлением. — Медь? Какого рода медь?»

«Ну, медь, такую, как мы знаем в Бостоне — медь как металл, медь как отрасль, медные акции».

Он разразился одним из своих веселых смешков. «Взглянуть на это? Да я ничего не знаю о меди, кроме того, что у нас были старые медные котлы, когда я был мальчиком, в которых жарили пончики, но я полагаю, мои водопроводчики взглянут на все, что вы захотите, ибо я помню, что получаю огромные счета за медные баки в доме».

СНОСКИ:

[18] Для тех, кто не знаком с такими деловыми терминами, как «валовая» или «чистая» прибыль: Валовая прибыль от операций — это та первая прибыль, которая остается после вычета первоначальной стоимости производства товаров — в данном случае меди, металла; и из этой валовой прибыли должны быть вычтены другие расходы, такие как необычные расходы на развитие, расходы на содержание исполнительных департаментов, проценты и т. д. Это оставляет чистую прибыль, которая доступна для выплаты дивидендов.

ГЛАВА VIII

МОЙ ПЛАН ПО «МЕДИ»

План, который я так тщательно сформулировал в связи с «медью», был прост в применении, но обширен по охвату. Он заключался в том, чтобы скупить все хорошие добывающие рудники по их рыночной цене, или вдвое дороже, если потребуется, организовать их в новую корпорацию и предложить ее акции публике с капитализацией вдвое больше первоначальной стоимости. Рекламируя исключительные достоинства медной промышленности и финансовую мощь людей, которые ее поддерживали, публика была бы просвещена до понимания ценности «меди». В ходе этого просвещения мир капитала инвестировал бы в медные акции до тех пор, пока цена не выросла бы, из-за того, что так много капитала ищет эту форму инвестиций, до точки, где чистая прибыль была бы доведена до текущей ставки, скажем, четырех процентов. Это означало бы, что старые текущие цены на хорошие добывающие бостонские медные рудники выросли бы на 100–200 процентов, что, в свою очередь, означало бы, что те, кто рискнул своими деньгами в первом предприятии (которое, как я подсчитал, потребовало бы 100 000 000 долларов), заработали бы от 100 000 000 до 200 000 000 долларов, в то время как публика заработала бы от 200 000 000 до 400 000 000 долларов. Это звучит как история из «лампы Аладдина», когда ее рассказывают, но на самом деле цены впоследствии выросли в этой пропорции, и на 100 и 200 процентов сверх того, и многие из них, несмотря на колоссальные падения, которые произошли с тех пор, все еще показывают рост от 200 до 300 процентов по сравнению с ценами, бывшими в ходу тогда. Никогда за всю историю бизнеса капиталистам не предоставлялось столь справедливой возможности честно и законно заработать столь огромную сумму денег и в то же время сделать так много для людей. И не было более почетного предприятия, или того, чем человек мог бы с большей справедливостью гордиться, доведя его до успеха.

Шло время, это крупное предприятие все больше занимало мои мысли, и я проверял его всеми известными мне способами, прокручивая в уме и испытывая каждый последующий шаг и звено, пока не убедился, что вся структура безупречна. Тогда моей целью в жизни стало запуск этого предприятия. Трудности задачи ни на минуту не упускались из виду, ибо я хорошо знал, что потребуется много денег, но при сильной поддержке успех был обеспечен, и такой успех стоил того, чтобы его достичь. После введения в действие моего финансового изобретения, которое устранило бы зло «Системы», этот великий медный проект казался тем самым — долларовым делом — наиболее стоящим того, чтобы сделать его во всем мире. Именно для осуществления этого проекта я объединился с партией «Standard Oil», ибо с их деньгами и поддержкой я знал, что смогу реализовать свои планы по линиям, которые я так тщательно наметил.

Главное обвинение, которое выдвигали против меня критики, когда моя серия статей появилась в Everybody's Magazine, заключалось в том, что я стал «государственным свидетелем». Будучи «в доле» со «Standard Oil» в их грабежах публики, только когда мы разошлись и «раскололись», я подумал о том, чтобы довериться публике. Правда в том, что мои отношения со «Standard Oil» отличались от отношений любого другого человека с этим таинственным и скрытным институтом, и на протяжении всего медного крестового похода я настойчиво выбалтывал наши планы и цели через все каналы гласности, которыми мог командовать. Ни в один момент не было ни малейшей секретности. С самого первого дня кампании я рассказывал историю так, как рассказываю ее здесь, и я рассказывал ее с крыш домов через газетные интервью и рекламные объявления, рыночные письма и циркуляры, откровенно и свободно объясняя, что я собираюсь делать. Абсолютная истина вышесказанного легко доказывается существующими записями, ибо пресса страны содержит почти непрерывную историю, начинающуюся в 1896 году и доходящую до наших дней, в которой я открыто и честно рассказывал то, что знал о «меди», и подробно описывал ход наших планов. Раз за разом в этот период финансовые писатели комментировали мою откровенность, цитируя брокеров и банкиров в том смысле, что «Лоусон наверняка сложит голову в корзину Standard Oil, если продолжит рассказывать людям все, что знает, в такой манере». Для полной реализации моего проекта интерес публики был необходим. Создание обширной деловой структуры, которую я спроектировал, требовало участия широких масс людей, и я был полон решимости, что никакое подчинение эгоистичным целям моих партнеров не заставит меня свернуть с моего плана. Я видел предприятие в целом; видел, что есть большая прибыль для всех заинтересованных сторон, для «Standard Oil», для меня самого и для публики; но если бы о публике не позаботились или если бы ее отговорили от участия, то мой институт наверняка стал бы лишь еще одним объединением капиталистов, и я потерпел бы неудачу в своих амбициях.

Вот почему я так настойчиво оставался на виду на протяжении всей своей «медной» кампании. Я полностью осознавал, насколько аномальна моя позиция и как далеко я отошел от прецедентов «Standard Oil»; но моя мысль заключалась в том, чтобы защитить целостность моего предприятия, и лучший способ сделать это — сделать людей партнерами в его замысле и развитии. Будучи совершенно откровенным, перспектива миллионов прибыли значила в моих расчетах меньше, чем честь и престиж, которые я предвидел в успехе моей медной структуры. В доказательство этого свидетельствую, как я добровольно вернул миллионы, которые обеспечил, чтобы исправить положение. Создать великий институт, воздвигнуть новую и абсолютно стабильную инвестицию и при этом заработать миллионы для своих партнеров, для самого себя и для публики — значит прожить жизнь не зря. Знание моего отношения, возможно, поможет моим читателям понять энтузиазм, с которым я вступил в свой «медный» крестовый поход; поможет им понять, как сильно я сопротивлялся и как глубоко возмущался извращением моей справедливой структуры в ловушку для тех, кому я надеялся принести пользу. Мое негодование против «Системы» — это то, что любой честный человек почувствовал бы против негодяев, которые использовали его лучшие идеи и самые щедрые чувства, чтобы заманить невинных и беззащитных людей в какой-нибудь притон порока и позора. Если я не утруждал себя исправлением ложных утверждений клеветников, которые, пытаясь дискредитировать мои факты, пытались выставить меня предателем, то это потому, что я знал, что когда моя полная история дойдет до публики, она прояснит, как и что я делал. Последующие главы этого повествования дадут неопровержимые доказательства того, что все мои сделки с «медью» в качестве партнера «Standard Oil» были открытыми и настолько в интересах людей, насколько это было возможно.

ГЛАВА IX

РОЖДЕНИЕ «МЕДИ»

Активными на бостонском рынке во время моих операций с Bay State Gas были две меднодобывающие компании — Butte & Boston и Boston & Montana. Их владения находились в Монтане, и обе были крупными производителями металла, то есть это были старые и оборудованные рудники. Эти две организации сегодня составляют самую ценную часть Amalgamated Copper Company — фактически, более трех четвертей всей реальной стоимости, принадлежащей этой корпорации.

Butte & Boston и Boston & Montana были по сути бостонскими институтами, и обеими управлял и руководил один и тот же набор людей. В ходе моего биржевого бизнеса до меня дошли сведения, что для Butte & Boston на ее деньги были куплены очень ценные рудники; однако вместо того, чтобы передать их этой корпорации, ее директора в последнюю минуту передали права собственности компании Boston & Montana. Справедливо будет сказать по отношению к этим людям, что до настоящего времени этот предполагаемый факт не был доказан, хотя он изложен в делах, все еще находящихся на рассмотрении в судах. Это любопытное разбирательство было частью заговора, последующими шагами в котором было бы прогнать Butte & Boston через мельницу банкротства и, поместив ее в руки конкурсного управляющего, опустить акции до номинальной цифры, по которой их можно было бы собрать у публики. Я проверил свою информацию достаточно, чтобы решить действовать, и подал красный сигнал опасности в публичном заявлении, рассказывая акционерам и людям в целом о готовящемся шаге. Сразу же поднялся хор опровержений и взаимных обвинений со стороны руководства, и крик: «Он играет на понижение акций и разыгрывает фальшивку, чтобы напугать нас и заставить сбросить наши активы, чтобы он мог их купить», со стороны фондовой биржи, акционеров и наемных формирователей мнений, «новостных бюро».

Роль Кассандры сегодня не более популярна, чем была в древней Трое. К тому, кто подает красный сигнал опасности, редко прислушиваются, и его неизменно подозревают в корыстных мотивах человеческие мотыльки, кружащиеся вокруг мерцающего пламени бешеной финансовой деятельности. Когда я дал свое предупреждение, Butte & Boston продавались между 25 и 30. В соответствии со своим планом инсайдеры начали продавать, и вскоре цена начала сползать вниз, ибо подавляющее большинство акций принадлежало людям. Была остановка, когда услышали опровержения руководства, но лишь на мгновение. Падение продолжалось, становясь быстрее по мере снижения, пока акции не достигли 2 долларов за штуку. На этой стадии, пока акции шли к 2 долларам, как я и предсказывал, собственность была ловко передана в руки конкурсного управляющего теми самыми людьми, которые так возмущенно отрицали мое заявление о том, что таково будет их действие. Затем был наложен сбор в 10 долларов на акцию, и те, кто держался, надеясь вопреки надежде, начали сбрасывать свои активы за то, что они могли принести — что было около доллара.

До сих пор схема плавно скользила по однорельсовому пути, построенному для нее участниками сделки, и именно так, как моя информация заставляла меня ожидать. Однако на этом этапе поезд наткнулся на открытую стрелку, и с болезненным толчком для кондуктора и инженеров он выскочил на запасной путь — это был мой запасной путь. С того момента, как акции достигли 2 долларов, таинственный покупатель скупал все, что предлагалось, и когда они достигли дна, он все еще покупал. Внезапно махинаторы «сообразили», что сливы, которые они стряхивали с дерева, падают в какой-то другой мешок, а не в их собственный, и они начали соревноваться за желанный фрукт.

На следующий день и в течение нескольких дней после этого на Бостонской фондовой бирже происходили напряженные действия с Butte & Boston. Торговля была активной, и цена была поднята с самого дна до 6,5. Вскоре, однако, она была сбита до 2,75, затем снова поднята до 6, упала до 3,25, вернулась к 5,75 и так далее, до середины четвертого дня, когда конкурирующее новостное бюро, в противовес любимому формирователю мнений «Системы», выпустило следующее уведомление, изложенное на листе с двойным интервалом:

«Мы только что решили загадку Butte & Boston. Огромные пакеты акций, купленные за последние несколько дней, поступили на передачу, и руководство теперь знает, кому принадлежит мешок, в который упали все акции, которые они месяцами планировали приобрести. У нас есть неопровержимые доказательства того, что мешок принадлежал Лоусону и что он теперь контролирует компанию Butte & Boston. Поспешное расследование среди ведущих биржевых брокеров, которое мы только что провели, приводит к консенсусу мнений, что теперь в меди будет музыка».

Это объявление было рассчитано на то, чтобы заинтересовать многих людей, и я стал мишенью тысячи запросов. В ответ на бесчисленные призывы к опровержению или подтверждению заявления я выпустил следующее:

'Tis true. 'Tis my bag, and there are 46,000 shares in it.

Только на следующее утро я осознал, какую редкостную самонадеянность я совершил. Я вторгся в ценный заповедник. Я грубо «вломился» в частные медные владения без разрешения местных жителей, которые думали, что они принадлежат им. Я был чужаком, незваным гостем, выскочкой. Преобладающее мнение, казалось, заключалось в том, что теперь на мне лежит обязанность подарить то, что я купил, тем, кто немного опоздал к прилавку с распродажей, или что я должен, по крайней мере, передать это в фонд совести фондовой биржи. Медный рынок отразил негодование озадаченных махинаторов. Он вступил на этот раз в открытую конкуренцию с ярмаркой в Доннибруке, и, судя по действиям и чувствам, развившимся как в индивидуальных, так и в корпоративных классах, «Пуп» довел Доннибрук до предела. В моих различных столкновениях с «Системой» я накопил определенную выносливость, которая теперь сослужила мне хорошую службу. Я узнал до этого, что врываться в уединенную сокровищницу примерно так же приятно, как снимать футеровку со сталеплавильной печи, когда металл шипит, а воздуходувка включена.

Я стоял на своем на время, а затем бросился в ряды врага. Я выпустил следующее заявление:

МОИМ КОЛЛЕГАМ-БРОКЕРАМ И ПУБЛИКЕ

Я наткнулся на тот факт, что акции — капитал 200 000 акций — компании Butte & Boston Copper Mining Company — это самородок. Я купил около 46 000 акций по средней цене чуть более 2,25, или, с уплаченным сбором, 12,25 за акцию. Я собираюсь держать их, пока не получу за них более 50. Если не случится несчастных случаев, я их получу.

Я советую — настоятельно и безоговорочно советую — всем моим друзьям и публике запасаться ими по любой цене ниже этой. Мои друзья и публика знают, имею ли я в виду что-то, когда говорю это. Я обещаю им, что не только имею это в виду, но и буду бороться до конца и не продам, пока не появится активный и законный рынок не только для моих акций, но и для того, что они покупают, по цене более 50 долларов за акцию. Все намеревающиеся покупатели должны помнить, что это не верное дело, ибо люди, которые противостоят и будут противостоять мне, ведут свои операции не с кладбища, а живы и агрессивны, как бенгальские тигры во время поедания сырого мяса; но они могут быть спокойны в знании того, что если не споткнусь о пни или не попаду в болота, я дам каждому, кто купит, шанс на их инвестиции.

Покупайте и следите за Butte все время, и, прежде всего, не обращайте внимания на то, что говорит фальшивое «новостное бюро».

Это было официальное объявление войны. Стейт-стрит и Уолл-стрит, знакомые с моим стилем борьбы, сразу выстроились и приняли стороны. Газеты вступили в полемику. Судя по тому, что читали, Butte & Boston была либо величайшим рудником в мире, либо дырой в земле. Чувства обострились; Женевская и Куинсберрийская конвенции были забыты; это превратилось в беспорядочную свалку; батареи грязи наполнили воздух жидкой грязью, и обе стороны использовали пулеметы Гатлинга, чтобы стрелять своей клеветой. Это был в целом шумный и громкий конкурс, который означал разрушение и смерть для хромых, увечных и медлительных, которые попадали между боевыми линиями. Я был, естественно, главной мишенью для врага и был завален оскорблениями. В кампании Bay State я узнал личную цену противостояния «Системе»; медные магнаты показали мне, что у них есть ужасы в распоряжении, которые могли бы заставить даже «Standard Oil» ревновать. В те дни я не верю, что мой банковский счет менялся на тридцать пять центов без того, чтобы новость не распространялась до того, как чернила в банковской книжке высыхали, и моя семья, вплоть до моего десятилетнего ребенка, ежедневно или еженедельно получала по почте живописные изображения своего родителя, которого торопят в сферы, где сера является стандартом всех ценностей. Вот образец моего обычного чтения за завтраком:

К. У. Бэррон, владелец «Boston News Bureau», считает своим долгом информировать своих читателей, банки и банкиров, брокеров и представительных инвесторов Новой Англии, что этот фальшивый осел со Стейт-стрит, этот плут из плутов, Том Лоусон, снова ревет, и какой рев! — «Butte будет продаваться по 50 и будет стоить 50». Это было бы такой шуткой, что эта консервативная газета была бы только рада распространять бредни этого негодяя, если бы не печальная часть работы такого махинатора — если бы не то, что бедные и невежественные несчастные, которые не знакомы с этим плутом, могут купить Butte из-за его рекламируемой лжи по 14 или 15 долларов за акцию и тем самым быть ограбленными того, что они едва могут позволить себе потерять. Нет больше шансов, что акции Butte & Boston будут продаваться по 50 или даже по 25, чем у Тома Лоусона говорить правду; и эта газета не колеблясь заявляет, что если акции Butte когда-нибудь будут продаваться по 50, мы в тот же день закроем наш офис и навсегда покинем Бостон и наш прибыльный бизнес по охране инвесторов от таких плутов, как этот лживый вор; ибо любой человек, который сделал бы то, что он делает, чтобы обобрать инвесторов, — вор и должен носить полосатую робу, и удивительно для нас, что он так долго избегал этого.

Прошло не так много времени после появления вышеуказанного, как акции Butte & Boston продавались по 130 долларов за акцию, и тот же г-н Бэррон использовал свои собственные и своего «новостного бюро» лучшие усилия, чтобы побудить людей, чьи Butte показали им более 115 долларов прибыли на акцию, обменять их на Amalgamated. В это последнее время он действовал в интересах «Standard Oil».

Можно добавить, что эти же акции Butte & Boston, которые я был таким плутом, что советовал людям покупать по двенадцать и пятнадцать, продаются сегодня в форме акций Amalgamated, на которые они были обменены, по семьдесят пять — восемьдесят долларов, не центов.

Моим главным оружием в этой борьбе за Butte & Boston была гласность. Каждое утро, пока битва была в самом разгаре, у меня были огромные, поразительные рекламные объявления в газетах, призывающие публику покупать и держать то, что они купили. Мои оппоненты ответили тем же, и, будучи окопавшимися в руководстве, рассказывали такие тревожные истории о руднике, что мне часто стоило больших усилий удержать своих последователей от того, чтобы они не испугались и не сбросили свои активы. Огромные расходы на этот способ ведения войны, вместе с огромными суммами, которые требовали мои рыночные операции, заставляли меня суетиться, и были времена, когда дела выглядели отчетливо мрачно. Однако ценность победы измеряется ожесточенностью схватки, и упаси меня бог жаловаться на энергию моих оппонентов. Была хорошая борьба за Butte & Boston.

Чем глубже я становился заинтересован в этой борьбе и чем лучше я узнавал «медь», тем более выгодными и прибыльными казались перспективы такой консолидации медных активов, которую я имел в виду. Крупные пакеты акций Butte & Boston, которые я накопил в битве, дали мне практическую основу для моей структуры, ибо теперь я мог позволить себе выполнить всю свою часть работы по организации за то, что я в конечном итоге заработал бы, когда консолидация была бы осуществлена, и я мог получить за свои акции то, что, как я знал, они стоили. Именно на этой стадии я поднял тему «меди» с г-ном Роджерсом и обнаружил к своему удивлению, что он ничего не знает о ней или ее возможностях, несмотря на то, что у «Standard Oil» есть департамент с единственной целью держать «Систему» в курсе того, что мир делает в различных направлениях. Действительно, и он, и г-н Рокфеллер смеялись, когда я сообщил им, что мы торговали медными акциями в Бостоне задолго до того, как компания Standard Oil получила свое свидетельство о рождении.

Прежде чем я смог перейти к делу по этому вопросу, мне пришлось воспользоваться пятью разговорами о газе, предлагая в каждом из них несколько интересных и поразительных фактов о металле. Однажды г-н Роджерс сказал мне, приятно смеясь: «Лоусон, мы начинаем ожидать, что все ваши разговоры будут заканчиваться словами: «Я хотел бы, чтобы вы послушали о меди!»

«Почему бы вам тогда не послушать? — сказал я. — Это самая большая возможность в мире сегодня».

«Я скажу вам, что я сделаю, — ответил г-н Роджерс. — Если вы немедленно проведете для нас то-то и то-то» (называя довольно сложную маленькую работу в связи с Brooklyn Gas Company), «и сделаете это в хорошем виде, я попрошу Джона Мура подняться в Бостон на следующей неделе и выслушать вашу историю. Если он скажет, что это выглядит как что-то хорошее, я разберусь с вами до конца».

Работа в Бруклине была выполнена вовремя, и я начал с Джоном Муром в моем офисе в моем отеле в Бостоне сразу после завтрака в одно мрачное, дождливое утро на следующей неделе. Я говорил пять часов подряд, а он слушал. Он был хорошим слушателем. Во всех биржевых делах он был удивительно осведомлен, и не было необходимости тратить слова. Я не потратил ни одного. Я знал свой предмет от заголовка до «Искренне ваш», и я играл на ставку, которая казалась мне такой же большой, как солнце кажется заключенному в одиночной камере на всю жизнь. В конце пяти непрерывных часов я согласился с Муром, что мне больше нечего представить, и я ждал своего вердикта. Перед началом я был уверен, что выиграю его; когда я был на полпути, я знал, что ничто не может противостоять моим аргументам, и когда я сказал последнее слово, я почувствовал удовлетворение, что, будучи человеком разумным и интеллигентным, он должен быть убежден. Ему потребовалось всего десять минут, чтобы показать мне, что я говорил против десятидюймовой брони и что он имел в виду абсолютно серьезно, когда сказал: «Лоусон, я хочу видеть это по-вашему, но я не могу».

Затем настала очередь Джона Мура, и он показал мне хорошее дело в промышленной схеме, которую он продвигал в то время, и, заканчивая, он сказал приятно:

"Lawson, we must do something to show for our long talk, so I'll put you
down for $50,000 underwriting." And he did.

Если бы Джон Мур увидел «медь» так, как я пытался показать ее ему в то дождливое утро, он не мог бы заработать для себя менее трех-пяти миллионов, ибо в операции, которая зависела от его решения, я ожидал купить акции, которые вскоре после этого удвоились и утроились в цене. Calumet & Hecla тогда продавались по 256, а позже доходили до 900, в то время как Boston & Montana, тогда 50, поднялись до 520. С другой стороны, акции, которых он продал мне на 50 000 долларов, принесли в конце года лишь малую долю этой суммы и были одним из худших провалов периода промышленного бума. Это стоило Джону Муру не только огромного количества денег, но и престижа, и эта неудача была одним из немногих плохих разочарований его блестящей карьеры. Впоследствии, когда «медь» была в моде и вся Уолл-стрит зеленела от зависти к нашему успеху, а его предприятие пыталось спрятаться за мусорными баками, Джон Мур сказал мне:

«Лоусон, мы все думаем, что мы хозяева своих собственных судеб, но это не так. Мы только работаем по графику, составленному Кем-то, кто не принимает во внимание наши желания».

И это так. Самый способный человек с Уолл-стрит похож только на грабителя, который, проработав недели, чтобы ограбить второй этаж, поражен, обнаружив, таща добычу мимо полицейского участка, что мешок, который он считал полным мертвых шкур тюленей, содержит живого попугая с громким словарным запасом: «Полиция! Грабители!»

ГЛАВА X

РОДЖЕРС ХВАТАЕТСЯ ЗА «МЕДЬ»

На следующий день наш газовый бизнес привел меня в Нью-Йорк, и после того, как мы с г-ном Роджерсом обсудили дело, по которому я приехал, он сказал с улыбкой:

«Ну, я получил известие от Джона Мура. Вы теперь удовлетворены? Бросите ли вы этот медный блуждающий огонек?»

«Далеко от этого, — ответил я. — Я уверен в своей позиции больше, чем когда-либо. Разбирая почву с Муром, я получил все дело в перспективе, и теперь я знаю, что прав. Все его аргументы сводились в любом случае к тому, что невозможно, чтобы такая гигантская вещь лежала наезженными дорогами все эти годы».

Я энергично продолжал несколько мгновений, так, как я чувствовал, могло бы разжечь его любопытство, если бы не достигло моей цели. Наконец он сказал:

«Ну, Лоусон, что еще я могу сделать?»

«Вот что, — ответил я: — разберитесь в этом деле полностью со мной сами. Я наверняка доведу его до конца тем или иным способом; если не с вами, то с другими, и я не могу бросить его с вами, пока не получу ваше личное суждение».

Мгновенно пришло одно из тех молниеносных решений, которыми славится Г. Х. Роджерс среди своих деловых партнеров, часто доказанная правильность которых во многом способствует тому, что он является выдающимся американским финансистом дня.

«Лоусон, — сказал он, — будьте в Нью-Йорке в следующее воскресенье, и я буду слушать, пока вы не исчерпаете тему».

Это решение изменило лицо медного мира.

Воскресенье — выбор г-на Роджерса для длительного слушания, и, вернувшись из церкви, он пришел прямо в «тайные» комнаты в отеле Murray Hill, где мы часто встречались, пока мир Уолл-стрит пытался отследить и следить за нашими движениями. Я был там некоторое время, ожидая его, и был настроен на борьбу.

В своей способности привлечь Джона Мура я был уверен, но я потерпел неудачу; но на этот раз заранее я знал, что успех за мной. Опыт научил меня, что во всех долларовых делах человек, с которым нужно «говорить», — это фактический владелец долларов, за которыми вы охотитесь, который, когда он слышит вашу историю и взвешивает ваши товары, может выдать «да» или «нет», что означает бизнес. Я обнаружил несколько лет назад, что немногие попадают в яблочко, стреляя в цель по почте или через посыльного. Самые лучшие словесные картины звучат лучше, чем читаются, и если вы хотите, чтобы другой человек увидел их в таких же ярких красках, как они появляются на холсте вашего разума, вы должны нарисовать их перед его глазами. Энтузиазм художника, его любовь к предмету, глубокие или высокие тона его голоса, сами движения его рук — все это факторы, помогающие видению другого человека. Когда он видит то, что вы делаете, вы победили. В наши дни, когда у меня есть что продать, я занимаю глаза, а также уши моего покупателя. Когда другой парень хочет сделать меня своим клиентом, он должен сначала продать свои товары моему секретарю, который может, если сможет, продать их мне. Таким образом, я всегда могу избавиться от единственного товара, который держу на складе, честных товаров, и я редко покупаю хромолитографии вместо масел.

Пока я ждал прихода моего самого могущественного клиента, я не мог отвлечь свой ум от важности интервью, которое меня ждало. Я знал, что нахожусь на развилке дороги, в одной из тех точек отправления, с которых должны датироваться грядущие события, и я подумал о сне, который мне снился много лет назад, в котором я обнаружил, что дрейфую с мрачным паромщиком через полноводный поток, дальний берег которого — вечность. В моей руке был длинный посох со странными и неровными зарубками на нем. И они представляли действия моей жизни. Некоторые были мелкими, другие глубокими и широкими, и когда я проводил пальцами вверх и вниз, я, казалось, помнил, что увековечивала каждая зарубка — хорошие вещи и плохие вещи, здесь смерть, там разочарование, это победа, то ошибка. Я задавался вопросом, когда обстоятельства сна приходили мне на ум, какой след события этого дня оставят на моем жизненном посохе, и я почувствовал убеждение, что он будет и глубоким, и широким.

Затем, когда я услышал шаги г-на Роджерса за дверью, я забыл обо всех снах и зарубках и погрузился в свой аргумент.

«Г-н Роджерс, — начал я, — у вас и ваших партнеров неограниченные деньги. У вас не всегда они были. Вы получили их через бизнес-проекты, и вы используете их в бизнес-проектах, чтобы получить больше. Есть два способа добавить новые доллары к тем, что у вас есть: забирая их у других, чтобы они были проигравшими, а вы — выигравшим, благодаря чему вы выигрываете ценой их счастья; или расширяя мировое богатство, чтобы другие выигрывали, когда выигрываете вы. Вы, я знаю, предпочитаете последнее, чтобы другие зарабатывали деньги, когда зарабатываете вы, а не чтобы они теряли и страдали, когда вы получаете выгоду».

Я тогда не знал религии «Standard Oil» и «Системы», как знаю сейчас. Мне еще предстояло узнать жестоко циничные принципы, которые направляют этот финансовый Джаггернаут в его отношениях с людьми и вещами. Я приписывал ему щедрость и свободу, которые, казалось, характеризовали личность Генри Х. Роджерса, не зная, что человек и машина, которой он служил, могут означать разные вещи. Большая книга «Системы» гласит: «Доллар, честно заработанный, делает другой для кого-то еще; но доллар, взятый, — это два доллара, потому что он увеличивает нашу власть и уменьшает власть людей. Между «Системой» и людьми должна быть вечная война, и цена существования «Системы» в том, что все возможности ослабления людей сурово используются».

«Г-н Роджерс, — продолжил я, — я обнаружил в «меди» возможность, благодаря которой вы и ваши партнеры можете, инвестировав сто миллионов долларов, получить следующие результаты: Во-первых, ваши деньги будут в такой же безопасности, как и во всем, во что вы их сейчас вложили. Во-вторых, подтвердив эту форму инвестиций печатью вашего делового успеха, вы сделаете ее известной всем, у кого есть деньги, и сразу же возникнет огромный спрос на ее ценные бумаги. Этот спрос подтолкнет цены вверх до тех пор, пока дивидендная доходность не станет в нормальной пропорции к законной стоимости ценной бумаги, а именно четыре-шесть процентов, что, как я могу доказать вам, немного больше, чем можно получить от чего-либо другого, кроме «меди», с теми же элементами безопасности. В-третьих, когда произойдет рост, который я предвижу, ваши сто миллионов удвоятся, и все те, кто присоединился к нам в предприятии или держал свои акции, выиграют в той же пропорции. Поскольку я оцениваю, что у нас будет лишь треть интереса во всей хорошей американской «меди», должно быть что-то около 200 000 000 долларов для людей, в то время как мы заработаем 100 000 000 долларов. Чтобы осуществить это, я спланировал кампанию, которая сделает то, что вы сделали, известным от одного конца мира до другого, и убедит людей в целом смотреть на «Standard Oil» в более благоприятном свете, чем они делают сейчас. И, что более того, все эти деньги могут быть заработаны и все эти выгоды предоставлены, не облагая никого ни одним дополнительным долларом, ибо не будет ни пенни за тонну добавлено к цене меди как металла, ни сокращения на милль в год от зарплаты тех, кто добывает ее или работает с ней».

Здесь я остановился. Я сделал начало, и я был знаком с системой диагностики и лечения г-на Роджерса. Предложения, помещенные на его операционный стол, неизменно расчленяются по частям — это метод победителя; поэтому если под зондом его острого ума одна секция или конечность оказывается жесткой, мертвой или нестыкуемой с тем, к чему она принадлежит, он немедленно прекращает операцию, и труп удаляется.

«Как так получается, что ситуация такова, как вы ее обрисовали?»

Я нарисовал картину медного Бостона, как я дал ее в начале этой главы. Это удивило его.

«Как вы докажете, что безопасность в этом классе инвестиций более обеспечена, чем в других?»

Я выпалил факты: медный рудник, по самой природе бизнеса, должен быть развит за годы и годы до того, как он войдет в ряды регулярного производителя. Цена металла практически фиксирована в определенных пределах, стоимость рудника, настоящая и будущая, всегда могла быть определена с уверенностью.

Он увидел это. Он подверг меня тщательному допросу по поводу моего второго утверждения, что цена вырастет на 100 процентов. Я снова удивил его, показав, какой рынок был и был в течение многих лет для медных акций, и что это был просто вопрос просвещения инвесторов в целом об их достоинствах, чтобы продвинуть их к цене, которую требовали мои планы.

Когда он перешел к вопросу о сумме инвестиций и совокупном размере прибыли, он не пытался скрыть своего удивления, когда я показал ему, что существует 150 000 акций Boston & Montana, которые продавались по 20 с лишним, а теперь — по 50 с лишним, и их наверняка можно было купить в диапазоне от 50 до 100; а также 200 000 акций Butte & Boston, из которых 100 000, помимо тех, что принадлежали мне и моим партнерам, можно было приобрести в среднем по 20 или 25; что имелось 100 000 акций Calumet & Hecla, продававшихся по 250, значительное количество которых можно было собрать по цене от 250 до 400, и так далее по всему списку. Я перечислил ему одну шахту за другой, каждая из которых была таким же верным источником дивидендов в будущем, каким была в прошлом, на общую сумму, не затрагивая сомнительные активы, для покупки которых потребовалось бы сто миллионов, и пока я называл их, он терпеливо слушал, а я давал ему полную историю каждой.

Затем я изложил свой сенсационный, но никогда ранее не предпринимавшийся план кампании по просвещению общественности, в то время как он энергично расспрашивал меня о деталях и подробностях.

Генри Х. Роджерсу не требуются месяцы, недели или даже дни, чтобы уловить любой план, каким бы масштабным он ни был, и не нужно много минут, чтобы принять решение после того, как он его понял. Я верю, что если бы мир выставляли на аукцион на следующей неделе, он был бы первым человеком на земле, который определил бы предельную цену, за которую он готов его забрать, и через три минуты после того, как лот был бы продан ему, он уже продавал бы акции этого мира с прибылью в 150 процентов.

Перед самым обедом я увидел, что эффект от моих аргументов на мистера Роджерса был прямо противоположным тому, что они произвели на Джона Мура. Когда я закончил, мистер Роджерс просто сказал: «Любопытно, Лоусон, почему я не слушал вас раньше. Завтра я поговорю с Уильямом Рокфеллером. Нет, я сделаю это сегодня днем, если смогу его найти».

И его глаза слегка блеснули, когда, помогая ему надеть пальто, он сказал: «Мы не должны терять ни минуты, чтобы приступить к работе».

Когда он покинул отель, и прежде чем я перешел улицу к вокзалу Гранд-Сентрал, чтобы сесть на поезд до Бостона — полагаю, мне не следовало бы этого говорить, но я пожал сам себе руку в знак самопоздравления. Сколько раз с тех пор я думал, что если бы старая госпожа Судьба вывесила предупреждающий сигнал для этого верного служителя ее велений или хотя бы дала ему заглянуть вперед через 1899, 1900, 1901, 1902, 1903 и 1904 годы, вместо того чтобы пожимать себе руки, он занялся бы более подходящим делом — пинками самому себе.

Если Генри Х. Роджерс и медлил с началом работы над «Медью», то, ввязавшись, он компенсировал свою раннюю нерасторопность. После нашего воскресного интервью дела быстро пошли вперед. До полудня следующего дня он позвонил мне по телефону, чтобы сказать, что и он, и Уильям Рокфеллер нетерпеливо ждут проверки моих фактов и цифр, и не мог бы я немедленно прислать свои данные, чтобы его эксперты приступили к работе? Я отправил ему по почте кипу «наводок», и с того часа до самого выпуска акций Amalgamated энтузиазм мистера Роджерса по поводу «Меди» постоянно рос, пока не наступило время, когда он даже превзошел мой собственный. Ему потребовались месяцы, чтобы завершить тот сбор информации о ситуации, который является абсолютно необходимым предварительным условием для принятия окончательных решений по любому далеко идущему и важному проекту, к которому должно быть навсегда привязано волшебное имя «Standard Oil».

Этот период ожидания я с пользой провел, продолжая свою борьбу за Butte & Boston, а для усиления кампании я включил в схватку и Boston & Montana, и повел яростную атаку на оплот моих противников. В самый разгар этой войны я получил известие с Бродвея, 26, что отчеты наконец собраны и они готовы к деловому разговору. На следующий день я был в Нью-Йорке.

«Лоусон, — сказал мистер Роджерс, — наши эксперты изучили ваши планы шаг за шагом и подтвердили ваши выводы. Это исключительная ситуация, и мы готовы ею заняться».

Там же мы провели «совещание до победного конца», и хотя я в свое время довольно глубоко вник в общую тему «Меди» и считал себя хорошо осведомленным в ней, я был удивлен полнотой и детализацией отчетов, подготовленных для хозяина «Системы». В прекрасном виде, кратко, ясно, исчерпывающе, вся мировая медная промышленность была разложена передо мной. Каждая шахта имела свое место и свою историю — не только шахты Америки, но и Европы; были полностью изложены объемы и стоимость продукции каждой из них, получаемая прибыль, владельцы, и — чудесная «Standard Oil» — финансовое и иное положение людей, с которыми, возможно, придется иметь дело в наших будущих сделках.

Роджерс улыбался, наблюдая за моим растущим удивлением, пока я просматривал необычайный бюджет фактов, которые он собрал. Я сказал ему:

«Это удивительно. У вас здесь есть все, что нужно знать по этому вопросу, и я поражаюсь, как вы получили столько инсайдерской информации».

«У "Standard Oil" свой способ ведения дел, — ответил он. — Вы сказали нам, что ваши медные планы потребуют инвестиций в 100 000 000 долларов наших денег, и сейчас самое время, а не после того, как мы с ними расстанемся, выяснить, что именно мы за них получим».

Мир еще не слышал о том, чтобы «Standard Oil» запирала дверь сарая после того, как кто-то украл ее мула; более того, нет записей о том, что кто-то когда-либо запирал ворота после того, как в его сарае побывала «Standard Oil». Причина в том, что с тщательностью, характерной для этой великой уборочной машины, она никогда не упускает возможности забрать сарай вместе с мулом.

На этой встрече было решено, что Генри Х. Роджерс, Уильям Рокфеллер и я станем партнерами в моем плане по «Меди», они предоставят капитал и получат три четверти прибыли, а я — оставшуюся четверть. Кампанию по реализации предприятия я согласился разработать и представить как можно скорее, и мы расстались.

Когда я прощался с ними, мистер Роджерс сказал мне:

«Ваш ребенок родился, Лоусон, и если вы вложите в его воспитание столько же труда, сколько в его появление на свет, он станет гигантом».

С того дня стало понятно, что мы вместе и что все мои сделки с «Медью», кроме Butte & Boston, ведутся на совместный счет — то есть они имеют право участвовать во всех моих операциях. В тех, в которых они не захотят участвовать, я имел право действовать в одиночку. С другой стороны, я не должен был предпринимать ничего от их имени без конкретной договоренности с ними.

Так началась Amalgamated, эта необычайная долларовая махина, которая выросла за одну ночь и росла, как растет вихрь, пока даже ее создатели не изумились ее мощи. Она становилась все больше и сильнее, пока мир наблюдал и ждал, пока наконец не наступила та грандиозная и беспрецедентная кульминация, когда очереди инвесторов сражались у порталов величайшего денежного рынка Америки, National City Bank, за шанс получить акции по 100 долларов этого учреждения с капиталом в 75 000 000 долларов. И мир действительно изумился, когда было объявлено, что подписка на Amalgamated превысила 300 000 000 долларов.

Так началась Amalgamated. Она могла бы принести всему миру добрую волю и счастье, а людям, которые ее создали, — много славы и великое уважение со стороны ближних. Вместо этого она принесла хаос и опустошение, а ее путь, подобный пути апачей, усеян скальпированными и изуродованными трупами ее жертв. Само название Amalgamated вызывает видения ненависти и предательства, засад, ловушек и убийств. Она предстает как Иуда среди корпораций, памятник алчности и предостережение хищничеству. Пусть история, которую я собираюсь рассказать, так изложит ее бесчестие и ужасы, чтобы никогда больше такому монстру не позволялось нарушать и осквернять нашу цивилизацию.

ГЛАВА XI

НАЧАЛО МЕДНОЙ КАМПАНИИ

Мои планы для великой медной кампании были тщательно расписаны, а затем представлены мистеру Роджерсу и мистеру Рокфеллеру, которые перед утверждением проверили каждую их деталь. После того как был определен официальный масштаб наших действий, было решено, что я буду свободен действовать по-своему, и подразумевалось, что я должен, насколько это возможно, нести кампанию на своих плечах, используя до предела свой личный капитал и кредит. «Медь» должна была внешне выглядеть как операция Лоусона, и я был полон решимости по многим причинам прибегать к помощи «Standard Oil» только при завершении сделок, а не в предварительных переговорах. Это не всегда было возможно, но мое отношение к делу и желание произвести блестящее впечатление объясняют затруднения, в которые я иногда попадал, проводя некоторые из своих сделок. С самого начала я был лично кровно заинтересован в успехе своей кампании, так как в то время, когда я впервые раскрыл свои карты мистеру Роджерсу, у меня было 46 000 акций Butte & Boston, а мои последователи среди публики владели не меньшим количеством. Они согласились, что прибыль от этих акций, когда они будут включены в консолидацию, должна полностью принадлежать мне в качестве оплаты за мою работу и риск.

Была еще одна сделка, которую я имел в виду и которая также по праву принадлежала мне. Как я уже говорил, я взялся за продажу акций Bay State Gas, и к тому времени мне удалось разместить большое количество акций. Вырученные средства, 2 300 000 долларов, находились в казне компании. Устав компании Аддикса позволял ей покупать, продавать и заниматься чем угодно, и я увидел здесь хорошую возможность позволить Bay State заработать остаток денег, необходимых для погашения задолженности перед мистером Роджерсом — от четырех до шести миллионов долларов. Поэтому я объяснил мистеру Роджерсу, что как только наша медная сделка продвинется до точки, где нет абсолютно никакого риска и гарантирована большая прибыль, я заключу сделку с Bay State, согласно которой за часть прибыли я буду направлять инвестиции денежных средств компании в Butte & Boston. Это предложение он счел справедливым и согласился, что ни он, ни мистер Рокфеллер не будут считать себя «в доле» в этой сделке, за исключением косвенной выгоды от нее через успешное завершение их бостонских газовых инвестиций.

Невозможно начать какое-либо крупное движение на фондовом рынке без того, чтобы в воздухе не появились намеки, уведомляющие «Улицу», что «что-то затевается». Вскоре после того, как мой союз с Роджерсом был официально оформлен, атмосфера Стейт-стрит стала густой от слухов о «Меди». Некоторые из них гласили, что я связался со «Standard Oil»; другие отрицали это; между ними возникло движение, и ведущие акции стали очень активными и быстро выросли в цене.

Мы договорились, что первыми компаниями, которые войдут в нашу консолидацию, должны стать Butte & Boston, Boston & Montana, Calumet & Hecla, Osceola, Quincy, Tamarack и любые другие давно существующие предприятия, которые мы сможем захватить. Мы знали, что будет трудно купить контроль над Calumet & Hecla, так как ее владельцы слишком высоко ценили свои инвестиции, чтобы расстаться с ними, но было безопасно покупать все, что предлагалось, и если бы мы накопили меньше половины акций, мы могли бы легко перепродать их с большой прибылью. Я начал свою операцию с акций Boston & Montana, покупая осторожно и приобретая их по справедливым ценам, и эта сделка, хотя и проводилась тихо, подлила масла в огонь слухов. Наконец, Бостон пришел в такое возбуждение от ситуации, что я выступил с публичным заявлением, в котором откровенно показал, что пытаюсь сделать. Однако во всех подобных делах объяснения любого человека, известного в своем бизнесе как биржевой спекулянт или манипулятор, никогда не принимаются за чистую монету. Предполагается, что такие объявления — лишь ширма, чтобы скрыть его истинную цель; что это финты или маневры в его кампании. Поэтому, когда я заявил, что разрабатываю планы консолидации всех хороших бостонских «медных» компаний и что со мной связаны самые сильные капиталисты мира, добрая часть «Улицы» подняла меня на смех. Наемные новостные бюро кричали о моей самонадеянности и абсурдности моего объединения, и когда после жаркого дня операций меня процитировали в финансовой прессе как человека, говорящего своим последователям, что именно деньги «Standard Oil» будут поддерживать «Медь», Бэррон, чье новостное бюро формировало мнение для противоборствующих медных магнатов, выступил с заявлением:

«Лоусон распространяет своими специфическими подпольными способами, что группа Standard Oil присматривается к меди. Достаточное количество простаков клюнуло на его байки, чтобы позволить ему поднять цены более чем на шесть пунктов сегодня, но к завтрашнему дню, когда Рокфеллеры или Роджерс из Standard Oil положат конец его прозрачной лжи, те, кто был достаточно глуп, чтобы слушать его нелепые фальшивки, обнаружат, что должны продавать в убыток. Мы можем сказать, со ссылкой на высокий авторитет в Standard Oil, что они никогда не покупали и не планируют покупать ни одной акции какой-либо медной компании».

Мои враги были многочисленны и могущественны, и было много других объявлений того же характера, что и у Бэррона, направленных на то, чтобы высмеять мое движение и разоблачить меня как фальсификатора. Действительно, несмотря на достоинства плана и пользу, которую он должен был принести всем медным предприятиям, на меня нападали так яростно, как будто я проповедовал анархию или подготовил план массового грабежа. В биржевых делах инновации встречают сопротивление и отторжение даже более яростно, чем в других сферах жизни, и бостонская денежная толпа боролась со мной не на жизнь, а на смерть. Титулы, которые я приобрел в те дни, были разнообразными и поразительными. Для одних я был «шарлатаном», «волшебником», «факиром», «беспринципным манипулятором»; для других — «медным королем» или «принцем авантюристов». Страсти накалялись, и цены росли и падали самым беспорядочным и экстравагантным образом. Некоторые акции вырастали или падали на пять-десять пунктов за столько же часов или минут. Состояния делались и терялись ежедневно. Многие люди, сбитые с толку конфликтом мнений и объявлений, продавали свои активы, только чтобы выкупить их по более высоким ценам, когда цены продолжали расти. На меня нападали так яростно, что временами казалось, будто мои враги могут победить, несмотря на великие силы, стоящие за моей спиной. Действительно, были напряженные моменты, когда моя судьба, как и мои планы, висела на волоске. Несколько раз меня вызывали Роджерс и его коллеги на военный совет, и иногда, когда я подробно излагал свои линии обороны и перечислял свои ресурсы, я подозревал, что даже эти закаленные в бурях воины устают от схватки.

Самые ожесточенные бои в тот ранний период сосредоточились вокруг Butte & Boston и Boston & Montana. Немало оживленных сражений мы провели на полу биржи. Пожалуй, самое яростное из них началось, когда после напряженного рывка однажды утром я быстро поднял цену на Butte. Этот подвиг так разъярил моих противников, что они собрались вместе и организовали мощную комбинацию против меня. В нее вошли несколько ведущих банков и трастовых компаний Бостона, которые держали большие суммы акций в качестве обеспечения моих кредитов. В определенный момент было решено, что все эти кредиты, исчисляемые миллионами долларов, должны быть востребованы; и, чтобы еще больше усилить осложнения, которые они ожидали вызвать, общий большой друг попытался напугать мистера Рокфеллера и мистера Роджерса, сообщив им, что права собственности на медные предприятия дефектны и что некий человек, тогда еще неизвестный, по имени Хайнц, который стал очень силен в судах Монтаны, собирается предпринять шаг по их конфискации. Из Нью-Йорка поступил срочный вызов, и на этот раз объяснения должны были быть очень полными, так как у «Standard Oil» сложилось впечатление, что, хотя мой общий план может быть достойным, возможно, детали у меня «перекошены». Однако я удовлетворил их фактами, а затем поспешил обратно, чтобы заняться своей проблемой, так как эти индивидуальные схватки я вел сам, используя свои личные ресурсы, чтобы справиться с ними. Чрезвычайная ситуация, которая развилась так внезапно, была настолько серьезной, что вызывала тревогу, и мне пришлось действовать, причем немедленно. Удары в финансах подобны ударам в море — самые опасные те, что приходят и уходят быстро. Я вспомнил один, с которым столкнулся незадолго до этого на своей парусной яхте. Мы шли полным курсом вдоль побережья Новой Англии, близко к берегу, при 20-узловом юго-западном ветре. Внезапно, без видимой причины, мой шкипер положил руль на борт и поставил судно против ветра. Секундой позже нас ударил «твистер» с холмов, и он ловко направил судно прямо в него.

«Как, черт возьми, вы узнали, что это приближается?» — спросил я.

«Я почуял его, сэр, — ответил старый морской волк, — просто почуял».

Для тех, кто не знаком с причудливыми путями наших ветров побережья Новой Англии, можно объяснить, что когда «твистер» с холмов готовится к делу при 20-узловом юго-западном ветре, он не посылает вперед мальчиков-посыльных раздавать листовки со своим маршрутом. Вы слышите один визг, и удар уже на вас; и горе нерадивому шкиперу, который пытается удержать свое судно на курсе или увалиться, пока не получит его в полную силу. Скорее всего, у него будут скорбящие дома, если он женатый человек, и «ругающиеся» владельцы, если судно не его собственное. Как мой старый морской волк впоследствии мудро заметил: «Когда чуешь сухопутный "твистер", действуй сначала, а думай потом, иначе твоя вдова ослепнет, высматривая тебя в гавани».

На фондовом рынке это был определенно случай «действуй сначала, а думай потом». «Твистер» был свирепым, так как не только мои акции подверглись нападению, но и машины слухов производили всевозможные байки, влияющие на мой кредит, по мере того как знание постепенно просачивалось через рынок, что мои кредиты были востребованы. Мои акции сильно упали, и когда рынок закрылся, действительно казалось, что мне, возможно, придется подтвердить отчет о том, что они покончат со мной на следующий день.

Именно на этой конкретной стадии Bay State была допущена к сделке. В ту ночь у меня была долгая консультация с Аддиксом, и я раскрыл ему свои карты. Он согласился, что с тем, что у меня уже было из акций, и поддержкой «Standard Oil», предприятие было настолько близко к абсолютно верному делу, насколько это вообще возможно в акциях. Мое предложение заключалось в том, что я обеспечу для компании Bay State 50 000 акций Butte в среднем по 20–25, и что я получу половину прибыли от предприятия при условии, что она составит более двух миллионов долларов. Обращение к Аддиксу в этой чрезвычайной ситуации было с моей стороны хладнокровным бизнесом, и, само собой разумеется, это был ледяной бизнес с его стороны, ибо он, очевидно, видел тогда то, чего я не видел до поры, что была отличная возможность практиковать свою любимую игру — заработать деньги и обмануть своего партнера, делая это. Мы закрепили сделку в ту ночь, и на следующий день на рынке я переломил ситуацию, так как забрал каждую акцию, которую предлагали к продаже мои противники, и акции, вместо того чтобы исчезнуть из виду, стали твердыми, затем начали расти и больше никогда не падали.

Впоследствии сделка Bay State показала прибыль в четыре миллиона долларов, но моей доли в этой крупной сумме я был лишен, как я подробно расскажу позже.

На этом этапе произошло одно из тех странных и печальных происшествий, которое сопутствующими обстоятельствами помогает объяснить, почему те из нас, кто играет на фондовых рынках, становятся суеверными. Я говорил о своем секретаре, мистере Винале, человеке исключительной осмотрительности и абсолютной преданности, который был моей правой рукой в выполнении мелочей различных операций, в которых я тогда участвовал. В таких делах верность помощников должна быть вне всяких сомнений, ибо если малейшая деталь планов просочится в критический момент, человек будет погублен безвозвратно. После разговора с Аддиксом я наметил кампанию для завтрашнего сражения и вызвал Винала, чтобы объяснить ему его роль. Он должен был заняться принятием и переводом кредитов, которые были востребованы, и я вооружил его своей доверенностью и бланками чеков, проинструктировав его проводить эти дела без дальнейших консультаций со мной, так как все мое время должно было принадлежать моим брокерам во время битвы цен, которая, как я знал, неизбежно наступит с ударом гонга, открывающим биржу на следующее утро в десять, и будет бушевать до ее закрытия в три. Как я и ожидал, нападение было яростным. Весь день шли атаки и отступления. Через несколько минут после двенадцати Винал пробился сквозь толпу брокеров ко мне и сказал: «Я закончил примерно наполовину со своими переводами, но только что пришел телефонный звонок от миссис Лоусон, что что-то случилось в школе, и не мог бы я немедленно взять экипаж и привезти ваших дочерей домой. Это займет полчаса. Мне идти?» Я ответил: «Лучше идите, но возвращайтесь как можно скорее». Минуту спустя мне пришла мысль, и я послал мальчика позвать Винала обратно. Он доложил, что мой секретарь прыгнул в кэб «Бена» («Бен» был кэбменом, чья стоянка была перед моим офисом, 33 Стейт-стрит, с моих мальчишеских лет). Я вернулся в гущу событий. Пятнадцать минут спустя по тикерной ленте пришло ужасающее сообщение, которое потрясло весь Бостон в то время: «Ужасный взрыв! Трубы Boston Gas Company в метро взорвались, десятки погибших». Затем до меня долетел слух, смутный, неопределенный, что Винал был жертвой. Я прыгнул в кэб и через несколько мгновений был у гробовщика, в чье заведение доставляли трупы. Гробовщик подошел ко мне и сказал: «Бедный Винал! Не смотрите на него, это ужасно. Он был в самом эпицентре взрыва, и он, и "Бен" были мгновенно убиты и ужасно обгорели. Единственное, что можно опознать, — это этот конверт, который я нашел среди лохмотьев, оставшихся от его пальто». Он передал мне большой конверт, в котором я видел Винала в то самое утро, когда он складывал различные документы, чеки и ценные бумаги, которые требовались ему для дневных операций. Он был обгоревшим по краям, но содержимое не пострадало, и среди бумаг была тщательно подготовленная записка, показывающая до точки, где мой секретарь остановился в своих обменах. Он, очевидно, только что закончил делать заметки, так как содержимое конверта было расположено так аккуратно, что все, что было нужно для завершения дела, — это передать его помощнику Винала. Никаких дальнейших объяснений не требовалось. Этот конверт представлял два миллиона денег и ценных бумаг.

Бедный Винал! Еще одна жертва той бездушной корпоративной ведьмы, Boston Gas, ради продления жизни которой он потратил лучшие годы своей собственной. Винал был мне очень дорог. Он наполнял мою флягу, держал мои боеприпасы и нес мой рюкзак через многие тяжело выигранные сражения, охотно позволяя другим делать ликование в победе, но оставляя за собой право предлагать и утешать, когда тучи сгущались и мы оставались одни на поле поражения или пыльной дороге отступления. Бедный Винал! Он стоил сотни медных сделок или корпоративных ведьм.

Между смертью и жизнью, успехом и неудачей, какое все-таки расстояние в волосок. Если бы Винал споткнулся или смог взять первый попавшийся кэб; если бы он услышал мой зов, который вернул бы его; если бы он задержался на мгновение дольше в Ассоциации молодых христиан, где он останавливался, чтобы передать сообщение, он бы спасся. Мысль не пришла мне в голову в тот момент, ибо смерть Винала была слишком острой личной печалью, чтобы позволить мне оценить мое собственное чудесное спасение, но если бы тот конверт, так чудесно сохранившийся, сгорел, как и другие бумаги в кармане моего секретаря, возможно, не было бы никакой Amalgamated. «Медь» должна была бы вернуться на низкое место, с которого Роджерс поднял ее, ибо я был бы финансово разорен.

Чтобы показать чудесные действия Того, Кто смягчает ветер для стриженого ягненка: в тот же самый момент, когда меня отозвали от моих орудий, командующий генерал противоборствующих сил получил такой же вызов. Престарелая мать президента Boston & Montana и Butte & Boston, катаясь в своем экипаже, стала жертвой того же взрыва.

СНОСКИ:

[19] «Улица» — это общий термин, используемый для обозначения биржевых операторов; в Нью-Йорке это Уолл-стрит, в Бостоне — Стейт-стрит, а в Филадельфии — Брод-стрит; эти улицы являются центрами финансовых районов своих городов, на них расположены фондовые биржи.

ГЛАВА XII

ОДУРАЧИВАНИЕ АКЦИОНЕРОВ UTAH

Это был поистине период финансового бреда в Бостоне. Никто не говорил и не думал ни о чем, кроме «Меди», по крайней мере, никто, у кого был лишний доллар или хороший кредит. Воздух был полон таинственных баек, а фондовая биржа была увешана лампами Аладдина. Из каждого уголка Стейт-стрит, из щелей между ее степенными старыми булыжниками появлялись медные шахты — шахты, о которых раньше не мечтали и после не слышали. Бесчисленные устройства были придуманы, чтобы воспользоваться царящим опьянением. Цены на сильные активы подскочили с захватывающей дух быстротой. Медная эпидемия распространилась по Новой Англии и начала расширяться постоянно растущими кругами по остальной части страны, в то время как из Англии, Франции и Германии ежедневно приходили новости о симптомах, доказывавших, что инфекция пересекла океан. Я, будучи занят по горло, держал двух секретарей, занятых тем, что они отгоняли предприимчивых промоутеров, которые приходили ко мне армиями с медными шахтами, старыми и новыми, которые я мог бы получить на своих или любых старых условиях.

В разгар этого возбуждения я получил свою первую настоящую демонстрацию метода «Системы» делать доллары из ничего. Как бы хорошо, по моему мнению, я ни знал биржевую игру, признаюсь, что я смотрел с открытым ртом, как самый неопытный новичок, на магию, сотворенную простым использованием имени «Standard Oil». Даже сейчас я слышу себя, как я ахнул: «Небеса, помогите людям, если подобные вещи можно делать в Америке, ибо только у Небес есть сила помочь им».

Бостонская и нью-йоркская брокерская фирма Clark, Ward & Co. продвигала Utah Consolidated Mining Company из Юты. Ей было меньше двух лет, и ее 300 000 акций пинали от сточной канавы до бордюра и от бордюра до сточной канавы по цене от 2 до 4 долларов за акцию. Сэмюэл Унтермайер, проницательный корпоративный юрист, который от своего имени и как представитель большой европейской клиентуры давно интересовался «Медью», взялся за Utah и, веря, что это хорошее дело, купил большое количество ее акций для себя и своих европейских связей. Под стимулом моей кампании цена на эти акции подскочила до 17 или 18, и ходили слухи, что Utah — перспективный фактор в моей консолидации. Однажды мистер Роджерс спросил меня, несу ли я какую-либо ответственность за эти слухи, и я ответил, что не знаю о них ничего, кроме того, что они циркулируют.

«Хорошо, — ответил Роджерс. — Сделайте тогда вот что: передайте, что мы собираемся выпустить опровержение того, что будем иметь хоть какое-то отношение к Utah Consolidated, и принесите мне их ответ».

Я лично доставил сообщение. Люди из Utah были в абсолютной панике. Такое объявление означало разрушение красивой ценовой структуры, которую они возводили, и они умоляли позволить им сделать предложение Роджерсу, прежде чем он заявит о себе. Вот их предложение: мистер Роджерс должен допустить их собственность к консолидации, если сочтет ее достаточно хорошей; его экспертам должны быть предоставлены все возможности для осмотра шахты; и если отчет будет благоприятным, а они были убеждены, что так и будет, и он решит взяться за дело, ему должен быть предоставлен опцион на пакет акций значительно ниже рыночной цены.

Это предложение я принес обратно мистеру Роджерсу, который улыбнулся одной из своих тонких, легких улыбок и стал дотошно расспрашивать меня о подлинности рынка для этих акций. Можно ли легко продать 50 000 акций? Я заверил его, что как только станет известно, что мы хотя бы присматриваемся к Utah, будет легко продать 100 000 акций, причем по постоянно растущим ценам.

«Хорошо, — сказал мистер Роджерс, — если вы в этом уверены, мы пойдем вперед. Скажите им, что мы возьмем шестидесятидневный опцион на 50 000 акций, без обязательств для нас, по — ну, мы будем либеральны, скажем, по 15, и когда будете называть цену, внушите им, что я знаю, что они обошлись им всего в 2–4 доллара».

Я немедленно вернулся и начал переговоры, но, как это обычно бывает, факт того, что «Standard Oil» клюет, просочился до того, как я закрепил опцион, и до того, как мы даже начали осматривать собственность, цены выросли настолько, что в сделке для нас появилась прибыль в 500 000 долларов. Чтобы осмотреть собственность Utah, мистер Роджерс послал своего зятя Броутона, и вскоре я получил указание выбрасывать 50 000 акций на рынок по наилучшим доступным ценам и занимать их для поставки такими способами, чтобы контингент Clark-Ward-Untermyer ничего не заподозрил. Мне не дали никакой информации об отчете эксперта, и я был абсолютно не в курсе, хорош он, плох или безразличен, хотя из того факта, что мы должны были продавать акции, я сделал вывод, что он неблагоприятный. Публика приняла 50 000 акций по цене от 32 до 36, примерно так, как слон пьет воду после утомительного перехода через песчаные пустыни — акции просто всасывались без глотка или вздоха. Я не знал до самого последнего времени, что покупателями были английские держатели, которые внесли большую часть из 50 000 акций, чтобы удовлетворить наш опцион — другими словами, выкупали у нас свои собственные акции по цене более чем вдвое выше той, которую мы должны были им заплатить, и что их рвение было вызвано конфиденциальной информацией о том, что экспертиза выявила такое богатство, что цена обязательно подскочит выше 100 долларов, когда «Standard Oil» возьмет на себя управление. Где именно они получили эту информацию или как она оказалась на их пути, было делом, которое я так и не выяснил. Как я уже демонстрировал, у «Standard Oil» своя система проводов, подземных ходов и бюро слухов. Она действует таинственными путями, чтобы совершать свои чудеса.

Эта часть сделки была вскоре завершена, и транзакция показала нам прибыль в 1 000 000 долларов. То есть мы продали 50 000 акций, которыми не владели, но которые были нашими по требованию, на 1 000 000 долларов дороже, чем нам пришлось бы заплатить их владельцам. Когда я доложил о своем успехе мистеру Роджерсу, он выразил полное удовлетворение и приказал мне сообщить людям из Utah, что к опциону должны быть добавлены еще 50 000 акций, так как он не мог и думать о том, чтобы прикрепить великое имя «Standard Oil» к предприятию, в котором у него менее трети участия; более того, он не был уверен, что рассмотрит менее чем половину владения. Эта вторая просьба стала горькой пилюлей для толпы Clark-Ward-Untermyer, которые ненавидели отдавать за такую низкую цену этот огромный пакет акций, которые теперь быстро продавались по 40 за акцию. Однако не было никаких оснований оспаривать логику Роджерса: «Кто сделал их стоящими 40? Кто, как не "Standard Oil"? И что произойдет, если "Standard Oil" заявит, что не возьмет Utah в консолидацию?» Одно лишь предположение повергло контингент Utah в один из тех потов, что бывают при ста градусах в тени и двадцати ниже нуля, которые напоминают влагу на паровых трубах, проходящих через холодильные камеры. Они сдались. В тот момент, когда опцион был подписан в нашу пользу, он представлял еще 1 000 000 долларов прибыли, а когда мы продали его, он принес нам 1 250 000 долларов, так как рынок продолжал расти. Последний феномен не был удивительным, ибо следует помнить, что когда был сделан наш запрос на вторые 50 000 акций, крупные акционеры Utah были собраны вместе, и их собственные менеджеры объяснили им — не «Standard Oil» или мистер Роджерс, заметьте, ибо «Standard Oil» никогда не делает ложных заявлений, — что экспертиза выявила такое богатство, что «Standard Oil», могущественный из могущественных, настоял на получении по крайней мере 100 000 акций; но что, конечно, нельзя просить «Standard Oil» платить более двадцати за акции, которые обошлись их первоначальным владельцам всего в 2–4 доллара. Что оставалось делать? Акционеры просто сдались, а затем снова полезли друг на друга на рынке, чтобы вернуть свои драгоценные акции, как могли.

Просто чтобы сохранить условия сделки на этой стадии в уме моего читателя, я повторю, что люди Clark-Ward-Untermyer теперь дали нам право купить у них 100 000 акций их акций (по цене на 2 250 000 долларов меньше, чем мы их уже продали) с пониманием — не на словах или письменно, конечно, потому что «Standard Oil» никогда не дает обещаний письменно, но подразумеваемым так же священно, как если бы оно было записано и засвидетельствовано под присягой, — что мы возьмем и оплатим их акции и вступим с ними в их предприятие, давая им преимущество нашего опыта, нашего капитала и нашего престижа. Я говорю, что у них были все основания полагать, что мы действуем в абсолютной доброй воле, и никаких оснований предполагать, что за нашими переговорами скрывался какой-то скрытый мотив. Следует помнить, что это произошло несколько лет назад, до того, как вероломство «Системы» стало расчетной случайностью.

Нож был уже внутри, но «Системе» еще предстояло провернуть его в ране.

ГЛАВА XIII

ЛОТАРЕЯ В ФИНАНСАХ

После того как «провернул» такой большой «трюк», как выражаются профессиональные мошенники, и ушел с такой толстой пачкой «добычи», вы, мой дорогой читатель, могли бы естественно предположить, что этот светящийся огонек «Системы», довольный своей прибылью, перейдет к новым жертвам; или, если у вас ошибочное впечатление о чувстве юмора мистера Роджерса, ибо на самом деле у него острое чувство смешного — после пяти часов вечера в будние дни и весь день в воскресенье, — вы могли бы подумать, что он воспользуется возможностью приказать мне приколоть его карточку на дверь офиса Utah с надписью: «Мы вернемся, когда вы окупитесь», и перенесет свою доильную машину на другие вымя. Нет, вот где вы, старомодный читатель, каким вы являетесь, неточно «оценили» мистера Роджерса. Он еще не закончил.

Utah еще не была исчерпана как производитель богатства для «Системы». После короткой паузы представители Clark, Ward & Co. пришли ко мне с просьбой позволить им увидеть отчет «Standard Oil» об их шахте. Для их финансовых договоренностей было крайне важно, чтобы им сказали, что их ждет. Так они думали. Я сказал мистеру Роджерсу. Он проинструктировал меня доложить людям из Utah, что мистер Роджерс сделал мудрый вид и ничего не сказал. Двойное совершенное «сделать мудрый вид и ничего не сказать» — одно из любимых деловых устройств «Standard Oil». Тот, кто пытается проникнуть в ее секреты, всегда волен делать свои выводы, но никто в «Standard Oil» никогда не зафиксирован в случае, если любопытный угадает неправильно.

«Лоусон, — сказал Роджерс, — просто скажите этим людям, что наш способ ведения бизнеса — рассылать отчеты, когда мы решаем, что пришло время их увидеть».

Тем временем Utah продолжала процветать. За неделю до истечения нашего опциона, когда цена была сорок пять, я снова услышал от мистера Роджерса. Он дал мне самый таинственный приказ из всех: «Продайте еще 50 000». До того времени я бы заявил любому, что знаю все хитрости и изгибы биржевой игры, но этот ход озадачил меня. Однако я продал, и на самом пике. У нас теперь было «выброшено» 150 000 акций Utah, по сути, мы продали это количество «в короткую». Clark, Ward & Co. были обязаны поставить нам 100 000 акций, когда мы их потребуем. Эти 100 000 акций были внесены крупными акционерами в Clark, Ward & Co. по цене, которую мы согласились заплатить. Предполагая, что контроль «Standard Oil» над Utah значительно повысит ее стоимость, акционеры естественно желали заменить активы акций, которые они внесли, и проинструктировали Clark, Ward & Co. и других брокеров выкупить их обратно на рынке. Так что Clark, Ward & Co. несли весь один конец и большую часть другого конца сделки, оплачивая фактические акции, которые требовал наш опцион, по мере их поступления, и неся своих клиентов за новые акции, купленные для них по значительно более высоким ценам. Но, поскольку мы не воспользовались нашим опционом и не заплатили Clark, Ward & Co. за наши акции, деньги, необходимые для финансирования всей сделки, пришлось занимать в банках. Очевидно, что на этой фазе игры Clark, Ward & Co. должны были быть, как говорится, «перегружены».

Пока операция была в процессе, фактически во время действия опциона, деньги в «банках» стали такими же «легкими», как старое кресло-качалка с волосяной обивкой для любого, кто желал занять под залог Utah Copper. Этот факт много комментировался в то время «Улицей», и Clark, Ward & Co. часто с благодарностью замечали своим клиентам: «В конце концов, "Standard Oil" добра к своим партнерам».

За день до истечения опциона мистер Роджерс коротко сказал мне: «Лоусон, я обдумывал дело Utah и пришел к выводу, что небезопасно идти дальше, если у нас нет фактического контроля над компанией, 151 000 акций. Скажите им это, и что нам нужно 51 000 акций в дополнение к нашим 100 000».

Наконец его игра стала мне ясна. Я ахнул, когда осознал все особенности нового плана. «Они никогда на это не пойдут», — воскликнул я.

«Не пойдут, да? — сказал он. — Вы посмотрите на это внимательнее, и я думаю, вы согласитесь, что они должны пойти на это, даже если я потребую еще 100 000. Ситуация такова: они уверены, что мы собираемся взять и оплатить 100 000 акций, и в ожидании заняли миллионы по требованию в банках. Из страха, что они могут не увидеть всех тонких моментов своего положения, вы можете показать им, что если они откажутся, банки, как и все остальные, узнают, что мы не только не собираемся входить в Utah как инвесторы, но и не стали бы — на самом деле, не могли бы — стать связанными с управлением, потому что наша тщательная экспертиза собственности показывает, что шахты не так ценны, как они утверждали. Теперь, когда они поймут тот факт, что у них есть все акции Utah, которые были у них изначально, и еще 150 000, которые они купили с тех пор, они должны осознать, что при спаде цена их акций упадет ниже 2 или 4 долларов, с которых она начиналась. Не бойтесь. Clark, Ward и Унтермайер сделают именно то, что мы просим, и, на самом деле, если бы не шум, который подняло бы множество банкротств, и плохой эффект, который они оказали бы на наши общие планы, я бы в любом случае отказался воспользоваться этим опционом, ибо было бы больше денег в том, чтобы выкупить при крахе то, что мы продали, чем в том, чтобы брать это у них по нашей собственной цене», — продолжал он.

Намек в моем предложении, что он заходит слишком далеко в сделке Utah, ужалил его. Он сказал:

«Дело в том, Лоусон, что американцы, накопившие огромные состояния, не получают признания; напротив, с ними обращаются несправедливо. Вместо того чтобы быть почитаемыми за наши блестящие усилия, о чем свидетельствует наше богатство, люди воют, как будто у них не было равных с нами шансов. Возьмите этот случай: мы не просили этих людей давать нам опционы; мы не просили их позволить нам стать связанными с ними. Мы не делали ничего, кроме того, что брали то, что они бросали на нас, и все же, если мы откажемся использовать опцион, о котором мы не просили, и случится крах, мы никогда не услышим конца тому, как «Standard Oil» ограбила их. Чем больше я вижу глупый способ, которым американцы смотрят на такие вещи, тем меньше у меня сочувствия к их потерям и тому, что они влекут за собой. Был период, когда я позволял себе тратить время на такие идеи, как те, что, кажется, занимают вас, но, слава богу, я его пережил».

Работа, которую мне поручили, была той, которую я ненавидел выполнять. Я мог отказаться, но что тогда? Кто-то другой выполнил бы мандат Роджерса, и где были бы я и моя великая медная структура? Если бы я заартачился здесь, они не пошли бы дальше со мной — и помните, мы были только в начале нашей ассоциации. Если бы я предвидел страдания и разорение, которыми было чревато будущее, я бы остановился тогда же; но будущее было скрыто, и я с ожиданием наслаждался славным и восхитительным периодом, в котором я и все, кто следовал за мной в «Медь», должны были быть славно успешными и богатыми. Поэтому я посмотрел на ситуацию с практической деловой точки зрения и сказал себе, что даже если мы будем настаивать на получении 100 000 акций сверх того, что упомянул Роджерс, вместо 50 000, которые он решил потребовать, у комбинации Clark-Ward-Untermyer все равно останется больше ценности, чем вся их собственность могла бы стоить без нашей ассоциации. Поэтому я ворвался в их среду и сбросил бомбу мистера Роджерса — а это была бомба.

Они сразу поняли, что смотрят в холодные стальные дула 45-калиберных револьверов, ибо не было возможности скрыть вывод «деньги или жизнь» из этого сообщения. Я честно пытался смягчить удар, насколько мог, но все, что они могли видеть, — это еще 50 000 акций примерно на миллион долларов меньше их рыночной стоимости — или через двадцать четыре часа паника и отсутствие рынка для их акций по любой цене. Что они могли сделать? С потом, струящимся крупными каплями по их лбам, они заявили, что даже если их люди готовы подчиниться ножу, невозможно за короткое доступное время добраться до них. По крайней мере, не мог бы я умолять мистера Роджерса и мистера Рокфеллера взять 100 000 акций в ожидании их переговоров об остатке? Не мог бы я, потому что они сделали все свои финансовые договоренности для крупных выплат по кредитам на следующий день, которые они не могли возобновить в такой короткий срок — я должен! — я должен!

Когда я слушал мольбы этих людей, в мой разум вспыхнуло убеждение в злобном юморе моей ситуации. Вот я, отец плана, в успешной реализации которого я представлял себя благодетелем для всех заинтересованных, поворачиваю винты пытки новой долларовой стойки «Standard Oil» — созданной из моей структуры — и я был бессилен остановить или спасти кричащую жертву. «Но почему, — спрашивают мои читатели, — вы не разоблачили этих людей и не отреклись от работы, вместо того чтобы получать от нее прибыль, как вы, несомненно, делали?» Вы никогда — вы, кто задает этот вопрос, — не сидели за великой игрой миллионов; вы ничего не знаете об азарте долларовой погони, о страшной радости слышать: «Миллион, пока вы ждете». Я не выставляю себя в этой истории ангелом и не притворяюсь лучше других. Мой опыт бизнеса продемонстрировал мне задолго до этого, что хищничество правит в современной долларовой игре и что при оптовом делании долларов многие законы людей и еще больше законов Бога неизбежно нарушаются. Но тот, кто не может или не хочет играть по правилам тех, кто делает игру, дисквалифицирован. Он должен уйти в другое место. До сих пор в своей жизни я следовал кодексу меньшей игры, в которой мы редко использовали преимущество до предела или отрезали свой фунт плоти от жизненно важной части. Теперь я добровольно связал себя с другими людьми в предприятии, которое, как я верил, было большим, честным и справедливым, и я узнавал, что правило их игры — большие пальцы вниз — ничего не давать — все забирать. Я мог бы уйти, но я был уже глубоко внутри, с ресурсами, заложенными до предела; и что было бы считать мою нежелание использовать наше преимущество с Clark, Ward & Co., как не глупую сентиментальность? Если бы я настаивал на своем взгляде, что бы произошло? Люди, которые следовали за мной так далеко — а их число исчислялось тысячами, и их качество, измеренное по любому стандарту сердца и души, было более человечным, чем у любого из тех, кого Роджерс пытал винтами, — так же, как и я сам, были бы наверняка разорены. Если бы я пошел дальше, по крайней мере, я мог бы позаботиться о тех, кого привел с собой. Я посмотрел на осложнение честно и прямо, взвесил свой долг с той силой суждения, которой обладал, и решил, мудро или неразумно, что лучше идти дальше. Мудро или неразумно, я принял решение взять на себя ответственность действовать как пожарный для двигателя — и ждать своего часа. Этот час, слава богу, настал сейчас.

Я доложил мистеру Роджерсу. Его челюсти, подобные капкану, с зубами, способными дробить кости, сердца и души, с лязгом сомкнулись, а когда он расслабился, его губы растянулись в одну из тех улыбок, от которых стынет кровь.

«Я так и думал, — сказал он. — Эти способные джентльмены набиты деньгами, Лоусон, набиты, и, не спросив нас, решили, что мистер Рокфеллер и я занимаемся бизнесом лишь для того, чтобы перетащить их богатства в какой-нибудь удобный сейф, откуда они время от времени смогут брать их на оплату дворцов, яхт, породистых лошадей и светских развлечений. Лоусон, не рассказывайте мне об их бедственном положении. Не тратьте мое время на их мольбы». Тигр проснулся, его клетка затряслась; пришло время сырого мяса. Я наблюдал. Вскоре он отрезал: «Как вы думаете, что бы они ответили, будь они на нашем месте? Вот что: “Дайте нам те 50 000 акций, которые мы потребовали, быстро, или пеняйте на себя”. Они деловые люди, так что то, что сделали бы они, вполне подходит и нам. Передайте им такой ответ: “Это единственное предложение, которое мы сделаем; решайте немедленно!”»

Я посмотрел на него. Я не сказал ни слова — я не мог. Возможно, мои мысли унеслись на многие мили и века назад, к сценам, где Цезари, Наполеоны и Бисмарки взирали на поля, усеянные трупами, из которых сочилась кровь. Я вспомнил: «победителю достаются трофеи»; но в мой разум также закралось воспоминание о коленях доброй матери в воскресный полдень и о голосе, который повторял: «Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?»

Когда я уходил, мистер Роджерс сказал:

«Вам лучше продать еще 10 000 акций Utah. Продайте их быстро и решительно, и, возможно, они прочтут наш ответ на ленте тикера еще до того, как вы до них доберетесь».

Я продал 10 000 акций. Цена упала на два-три пункта, и, конечно же, к тому времени, как я добрался до офиса Clark, Ward & Co., я застал их в оцепенении изучающими ленту тикера. Они знали мой ответ еще до того, как я его озвучил, и дрожали от нервного напряжения. Я задавался вопросом, видели ли они тоже тигра, его окровавленные пасти и когти, и его кусок сырого мяса. Я сказал именно то, что велел мне сказать мистер Роджерс, а затем откровенно поговорил с ними об их положении и посоветовал выполнить требования Standard Oil. Я обратил их внимание на ленту: «Они велели мне сбросить только 10 000 акций», — заключил я.

«Великие небеса! — сказал Армстронг, партнер Clark, Ward & Co., ведущий переговоры. — Они вполне могут последовать этому, сбросив еще 90 000. У них они есть; по крайней мере, они могут потребовать их от нас, и если они это сделают, мы разорены. Что нам делать, Лоусон? Что нам делать?»

Я указал, что их единственный возможный путь — изложить ситуацию крупным акционерам, заявив об абсолютной необходимости уложиться в сроки Standard Oil, и, чтобы сделать это лекарство немного более приятным, я добавил: «Как только вы уложитесь в сроки, я, полагаю, смогу убедить своих людей сделать публичное заявление о том, что они берут на себя открытое управление и контроль над Utah Company, и вы знаете, что это наверняка заставит акции подскочить — возможно, достаточно, чтобы компенсировать то, что вы теряете на дополнительных 50 000 акций, которые вы отдаете».

Я дал им лучший совет, какой мог, относительно их единственного выхода. Если бы я открыл им, что мы продали каждую акцию из тех, что они должны были нам передать, это не принесло бы никакой пользы, ибо сделало бы невозможным ведение дел между нами, и произошел бы крах, который погубил бы Utah, нанес бы разрушительный удар по их ценовой структуре и лишь обогатил бы Standard Oil. Когда я закончил, они принялись действовать так, как я предложил, и то, как они экономили время и преодолевали пространство, было удивительно видеть. Хотя это было почти чудом, они выполнили условие в установленный срок, и нам передали 150 000 акций.

Как только мистер Роджерс увидел, что сделка «выгорела», вся его жесткость растаяла, как снег на горных склонах под апрельским солнцем. Ничего не могло быть мягче, добрее и справедливее. Кровь исчезла; тигр превратился в большого мурлыкающего домашнего кота, озабоченного лишь ловлей вредных крыс и мышей на благо дома. Да он был готов на все, чтобы помочь этим добрым джентльменам; конечно, мир должен был узнать о его огромном интересе к активам Utah, и когда на следующий день миллионы золотых долларов зазвенели в его золотом ведре, мир действительно узнал о великой ценности Utah, ибо его личный юрист был назначен президентом, а некоторые другие джентльмены, носящие несомненный ярлык Standard Oil, были назначены директорами. Царило всеобщее ликование — я чуть было не сказал, «заклание откормленного тельца»; но эта часть церемонии была весьма умело проведена мистером Роджерсом на предварительных этапах развлечения.

Примечание. — Когда эта часть моей истории о поразительном и хладнокровном трюке была опубликована в Everybody's Magazine, она потрясла мир, и мои враги воспользовались вызванным ею яростным гневом, чтобы привлечь внимание к моей роли, которую они пытались представить столь же скверной, как и роль Роджерса. Здесь я хочу заявить официально: если бы я был человеческим ангелом, а не биржевым брокером, движимым исключительно желанием поступать справедливо, делать то, что причинило бы наименьший вред наибольшему числу невинных и наименьшую пользу наибольшему числу мошенников, я бы поступил так же, как поступил.

Автор.

ГЛАВА XIV

ЮРИСТ УНТЕРМАЙЕР ОБНАРУЖИВАЕТ «ПОДВОХ»

Я остановился на этом эпизоде с Utah, потому что он показывает грани методов «Системы», никогда ранее не предававшиеся огласке, точно так же, как эпизоды, которые последуют в повествовании, раскроют другие поразительные и изобретательные злодеяния. Но прежде чем продолжить, продолжение истории с Utah заслуживает места в рассказе. Продолжение было, и мои читатели согласятся, я думаю, что оно обладает едким юмором, присущим только ему. Сегодня, спустя прошедшие годы, я не могу думать об этой грандиозной афере, несмотря на ее жестокие и трагические стороны, без смеха над тем, как были «перехитрены» умные джентльмены, составлявшие компанию Utah Consolidated. Имейте в виду, что Clark, Ward & Co. были одними из самых «пронырливых» операторов на фабриках биржевых спекуляций Уолл-стрит. Они не просили ни у кого пощады при тасовании и сдаче своих карт, и с ними был выдающийся Сэмюэл Унтермайер, безусловно, глава своего класса корпоративных юристов и сам мастер в изящных искусствах медного финансирования. По завершении сделки эти джентльмены и их партнеры по Utah приняли все манеры и грацию, которые они считали подобающими для партнеров Standard Oil, и сразу же расширили свои шляпы и распустили жилеты. Некоторые из них, я полагаю, зашли так далеко, что заказали себе медные короны. Истории, которые они пустили в ход о богатстве Utah, доказанном решимостью Standard Oil заполучить свои 150 000 акций, заставили бы строителя дворца Аладдина беспокоиться о своих лаврах создателя сокровищницы, а акционеры корпорации чувствовали себя настолько хорошо по поводу своих перспектив, что в Лондоне и Нью-Йорке одновременно были даны два больших банкета, на которых будущие миллионеры обменивались кабельными поздравлениями через Атлантику и поднимали тосты за винтажным шампанским за блестящих промоутеров, совершивших такие чудеса. На этих развлечениях не было сомнений в том, что Utah суждено стать базовой компанией в грядущей великой медной консолидации.

С этим радужным взглядом мистер Роджерс не совсем соглашался. Его диагноз ситуации обладал всей той откровенностью «куда ветер дует», которую я научился считать характерной для этого человека. Он сказал мне:

«Лоусон, ситуация такова: мы полностью контролируем активы Utah. Если бы они были хорошими, мы могли бы сделать с ними великие дела, но они плохие, очень плохие; там нет ничего, кроме кучки руды, которая достаточно богата, но которая никак не может прослужить дольше шести лет, а затем — затем там не останется ничего, кроме дыры в земле. Конечно, есть вероятность, что мы найдем другие залежи, но со всеми механизмами в наших руках мне кажется, что мы могли бы вести очень безопасную игру. Если мы найдем вещи, которые сделают акции ценными, мы сможем держать хорошие новости в секрете, пока не собьем цену и не получим все, что захотим. Если все плохо, мы можем продать акции и выкупить их с большой прибылью. Я думаю, в целом, можно считать эту сделку завершенной и отметить ее как успех».

С этим пониманием мы и расстались, и некоторое время я вообще не обращал внимания на Utah. Однажды я с удивлением заметил на ленте, что цена акций падает. Я ломал голову над тем, что могло случиться, когда получил внезапный вызов от Макиавелли нью-йоркской адвокатуры, Сэмюэла Унтермайера. Застывший блеск его глаз, пылкость его рукопожатия сказали мне, что мне предстоит иметь дело с вулканом.

«Лоусон, — сказал он, — на днях всплыло кое-что, что заставило меня провести расследование, и знаете, я уже дошел до того, что могу указать пальцем на людей, не связанных со Standard Oil, которые владеют более чем 200 000 акций Utah. Если это так, как Роджерс и его компания могут владеть 150 000 акций, которые они забрали у нас на миллионы ниже рыночной стоимости? Это кажется невозможным, но похоже, что нас надули — надули так, как никого вне сумасшедшего дома никогда не надували».

Та стальная невозмутимость, которая попеременно является гордостью и удовольствием друзей мистера Унтермайера, блестящую поверхность которой, как говорят, никогда не омрачало облако и не тревожил шторм, быстро теряла свою отличительную черту под влиянием волнения, которое бурлило в груди выдающегося перекрестного допросчика; а волнение и он были настолько далеки, настолько демонстративно антагонистичны, что я смотрел и слушал в ожидании исхода. Очевидно, быстро развивалась интересная ситуация, и чтобы понять ее возможности, нужно знать отношение мистера Роджерса к мистеру Унтермайеру. К этому проницательному юристу магнат Standard Oil испытывает нечто сродни испуганному восхищению. Мистер Роджерс много раз говорил мне и другим своим соратникам, что в Соединенных Штатах есть только один юрист, чей перекрестный допрос на свидетельской трибуне мог бы доставить ему что-либо, кроме развлечения и отдыха; и это исключение — Сэмюэл Унтермайер. Сама мысль о том, чтобы подвергнуться под присягой безжалостным расспросам этого проницательного исследователя и аналитика мотивов и действий, приводит его на грань дрожи. И вот этот юридический Немезида на тропе войны и направляется прямо на Бродвей, 26.

«Что это значит, Лоусон?» Его голос звучал в тональности «суд и присяжные».

Возможность была слишком хороша, чтобы ее упустить. Я не мог удержаться. Я сказал: «Унтермайер, у вас есть еще одна догадка».

«Вы отказываетесь что-либо мне об этом рассказывать?» — огрызнулся он.

«Рассказывать вам об этом? — сказал я. — Что я вообще могу рассказать вам о вашей собственной схеме? Вы мне льстите; вы разволновались. Позвольте задать вам вопрос: что, по-вашему, это значит?»

«Я говорю, это значит, — почти прокричал он, — что нас надули — обманули!»

«Если это факт, — сказал я, — то вы лучший человек на земле, чтобы взяться за такое дело. Привлечение мошенников к правосудию — ваша специальность».

«Лоусон, — сказал он, — давайте обсудим это. Я не вижу, в чем вы хоть как-то виноваты, но говорю вам: если я обнаружу, что то, что я сейчас подозреваю, правда, в медном мире поднимется такая музыка, что у инвесторов в медь уши завянут».

Я понял, что нет смысла пытаться уклониться от проблемы, и мы перешли к закрытому совещанию. Он собрал большинство фактов, сказал он мне, и, чтобы выяснить остальное, предложил немедленно созвать собрание акционеров Utah Consolidated. Также у него были люди, проверявшие трансфертные агентства, чтобы узнать, кто получил акции Utah, переданные Роджерсу.

Я сказал ему: «Как вы думаете, что произошло, Унтермайер?»

«Я думаю, вы, ребята, продали большую часть этих акций», — сказал он.

«Допустим, продали, — сказал я, — в этом же нет преступления, верно?»

«Не преступление, — сказал он, — но это грязная двойная игра».

«Хорошо, допустим, я признаю это, — сказал я, — и что с того?»

«Ну, вы это сделали? Вы продали эти акции после того, как мы передали их вам?»

«Ни одной акции», — сказал я.

«Даете мне свое слово?»

«Даю вам свое слово, мы не продали ни одной акции после того, как вы передали их нам».

«Когда же вы их продали?» — спросил он.

«Каждую акцию до того, как мы получили их от вас».

При этом выдающаяся невозмутимость наконец исчезла, и Сэмюэл Унтермайер был по-настоящему и абсолютно ошеломлен. Видеть его ошарашенным, сбитым с толку было для меня слишком. Я рассмеялся. Редко кому удается посмеяться над мистером Унтермайером.

«Вы хотите сказать, что играли на понижение по всему пакету?»

"Short every share of it, and 10,000 besides," said I.

«И где вы теперь?» — продолжал он.

«Все еще играем на понижение, и прежде чем вы успеете как следует взяться за дело, поднимая шум, я не удивлюсь, если мы будем играть на понижение по всему акционерному капиталу. Роджерс, как вы знаете, ведет большую игру, то есть когда у него на руках все карты, он владеет столом, комнатой, в которой он стоит, и контролирует швейцара».

Наступил интервал напряженного молчания. Унтермайер делал благородную попытку проглотить свою ярость. Я начал подсчитывать степень своей ответственности, если у него лопнет кровеносный сосуд или случится апоплексический удар. Наконец он сказал:

«Лоусон, если я не разнесу эту штуку в клочья и не потрясу Бродвей, 26, до самого основания, я не Сэм Унтермайер».

Пришло время вразумить разгоряченного юридического джентльмена, и простым языком я приступил к тому, чтобы показать ему, где он находится, положение активов, отношение к ним публики и его собственный долг перед клиентами, чьи деньги он в них вложил. Под логикой моих аргументов он остыл. Он увидел сеть и то, что он и его друзья абсолютно запутались. Он даже признал, что он и его друзья невольно способствовали тому, что произошло, и были в основном сами виноваты в своем нынешнем положении; но, признавая все это, он снова и снова повторял, что за весь свой опыт — а в профессиональном положении Сэмюэла Унтермайера он либо преследовал, либо защищал, либо приложил инквизиторский палец к каждой игре «бешеной финансовой деятельности», которая родилась или была натурализована на Уолл-стрит за десятилетие — он никогда не встречал равного по наглости мошенничества этой сделке в Utah.

Наконец он сказал: «Есть одна вещь, которую я могу сделать, если не могу расквитаться с Роджерсом; и это то, что я могу «уволить» нынешнее руководство этой компании, и я собираюсь сделать это сейчас, в эту самую минуту, и попутно я собираюсь заявить, что я думаю о них и обо всем этом грязном деле».

Я позвонил в Standard Oil по телефону и рассказал, что произошло. Мистер Роджерс сказал: «Остудите его любой ценой, но особенно постарайтесь показать ему, что я мало имел отношения к сделке; что это было в значительной степени следствием того, что люди Кларка-Уорда навязали нам, и что я оставил детали вам и юристам».

Снова у меня возникли видения того, какова будет цена успеха «Медных компаний».

Через час Унтермайер вернулся, заметно облегченный и сияющий после своей встречи. У него в кармане были заявления об отставке, и он начал радостно перечислять конкретные оскорбления, которые он обрушил на руководство. «Я поставлю совершенно новое руководство», — провозгласил он торжествующе.

«Вы твердо решили это?» — сказал я.

«Можете не сомневаться», — ответил он.

«Тогда извините меня на несколько минут, — сказал я, — я хочу дать своим брокерам приказ сбросить 50 000 или 60 000 акций Utah. Роджерс и Рокфеллер призовут меня к ответу, если я потрачу хоть минуту».

«Погодите, Лоусон», — сказал он.

«Ни минуты, — сказал я, — вы достаточно хорошо знаете игру, Унтермайер, чтобы понять, что прямо сейчас на ветвях висят несколько миллионов, очень низко. Я хочу подставить под них свою шляпу, прежде чем у вас и ваших друзей появится возможность закатить их в свои бочки».

Это было не время для дипломатии, и я изложил мистеру Унтермайеру простыми, беспощадными терминами, где именно он «находится» и что никто, кроме него самого и его партнеров, не пострадает от публичного взрыва. Неохотно он согласился со мной, что ни при каких условиях руководство Standard Oil не должно быть изменено, но он был обязан иметь одну жертву, чтобы показать.

«У вас есть заявления об отставке нынешнего совета — почему бы не поставить новых людей, самых сильных людей Standard Oil, которых вы знаете?» — предложил я.

«Я сделаю это, — сказал он, — но я выкину нынешнего президента, обвиню его во всем, что произошло, но — кого мне поставить на его место? Как насчет самого Роджерса?»

Зная о противоречивых целях мистера Роджерса, я был уверен, что он никогда не станет официально отвечать за компанию; поэтому я сказал Унтермайеру, что это невозможно, но продолжил: «Следующий лучший человек и самый близкий к Роджерсу, которого я знаю, — это Броутон, его зять. Вот ваш президент».

После чего Броутон был избран президентом компании Utah. С тех пор акции падали с 52 до 22, поднимались с 22 до 37-1/2, падали до 18-1/2, с частыми повторениями, и сейчас стоят 43: и всем падениям предшествовала огромная игра на понижение, за которой следовали истории об абсолютной никчемности активов; а всем ростам — огромные покупки и истории о сказочном богатстве рудника. Кто-то заработал миллионы.

Standard Oil всегда готова простить и забыть тех, кого она обидела, но у нее есть власть и место для тех, кто заставил ее дрожать. Ее сегодняшние партнеры — часто вчерашние враги. Когда оглядываешься на эпизод с Utah через разделяющее время, помогает подчеркнуть его юмор контраст между нынешними отношениями вовлеченных сторон и теми, что они тогда питали друг к другу. Мы видим теперь добродетельно возмущенного Сэмюэла Унтермайера плечом к плечу со своим злым предателем, Генри Х. Роджерсом, чьим юристом он является против первоначального союзника того же Генри Х. Роджерса, Томаса У. Лоусона, историка «Бешеной финансовой деятельности». И талантливый эксперт, самый доверенный из эмиссаров Standard Oil по горному делу — Броутон, чей неблагоприятный отчет о Utah Consolidated был инструментом разграбления контингента Кларка-Уорда-Унтермайера — избранный президентом Сэмюэлом Унтермайером, с тех пор оставался во главе активов, которые он объявил бесполезными.

ГЛАВА XV

СТЕПЕНИ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

У каждой профессии есть свои социальные ступени. Даже преступность не лишена аристократии. Существует столько же классов преступников, сколько вещей, которые можно украсть, и чем опаснее кража, тем более выдающимся является преступник в глазах своих профессиональных собратьев. В воровском братстве взломщик и разбойник фигурируют как важные персоны, ибо разве не рискуют они жизнью каждый раз, когда «проворачивают» трюк? Тот, кто подписывает чужим именем чек, требует тонкой ловкости, чтобы добиться успеха, и подвергает свою свободу опасности на долгий срок, поэтому фальшивомонетчик имеет большое значение. Карманники и мелкие воришки ставят на кон свободу из-за ловкости своих пальцев и ног, и являются мелкой сошкой братства, но все же фигурируют как законные практики. Но мошенник, тот, кто выходит в сельские общины, переодетый священником или врачом, и выманивает деньги у какого-нибудь ничего не подозревающего ближнего с помощью доверия, которое он внушил, занимает низкое место в оценке своих отважных собратьев по фомке и дубинке. Силу они уважают; скрытность они презирают. Взломщик — откровенно взломщик; мошенник скрывает свою грабительскую цель под маской респектабельности. Он вдвойне негодяй, поскольку притворяется честным.

Трюк с Utah, выполненный «Системой», как описано в моей последней главе, был по сути мошеннической операцией. Люди, которые ее осуществили, имели репутацию и вид честности, а их жертвы были загипнотизированы до состояния безопасности, принимая положение в обществе, огромный деловой престиж и колоссальное богатство как гарантии индивидуальной честности. Единственным капиталом, использованным для захвата трех миллионов «сделанных долларов» и контроля над великой корпорацией, была респектабельность. Я утверждаю, следовательно, что масштаб и успех сделки не делают ее менее презренной.

Некоторые из моих читателей, несомненно, спросят меня, почему я так настойчиво повторяю детали преступности «Системы», которые для всех целей аргументации уже были достаточно установлены. Мой ответ заключается в том, что только повторение впечатлит людей реальным характером класса лиц, с которыми я имею дело. Масса американцев смотрит на этих людей как на великих лидеров и считает их миллионы памятниками их коммерческого гения. Я показываю, что этот коммерческий гений — не более чем высокий талант к финансовому жонглированию и что его успехи достигаются расчетливым пренебрежением правилами игры. Состояния «Системы» были выиграны с помощью крапленых карт и фальшивых костей, кривых колес и подкупленных судей — другими словами, путем коррупции законодательных органов, подрыва конкурентов, уклонения от железнодорожных тарифов, неправомерных манипуляций с акциями, извращения правосудия, интриг, взяточничества и нечестной игры. Как только люди осознают это, «Система» обречена; и моя цель — продемонстрировать настолько ясно и убедительно преступления прошлого, чтобы нация могла быть побуждена не только предотвратить их повторение, но и раздавить их негодяйских виновников, как они сделали бы это со столькими рептилиями. Я настолько ознакомлю людей с правами, на которые они по праву имеют право, и с возмутительными действиями, совершенными в нарушение их под видом законной торговли, что они будут знать их так же, как знают обычные факты своей повседневной жизни. Пусть какая-нибудь «Система» попытается вмешаться между человеком и его Библией, его мясом и хлебом, и его надлежащей нормой сна, и произойдет взрыв, достаточно яростный, чтобы стереть заговорщиков и их заговоры с лица земли; однако абсолютно верно то, что в прошлом наши люди невольно страдали от гораздо более яростных несправедливостей, чем эти, и гораздо более жизненно важных посягательств на их права.

ГЛАВА XVI

МИСТЕР РОДЖЕРС СНИМАЕТ МАСКУ

В Монтане был крупный медный актив, известный как группа Дэйли-Хэггина-Тэвиса, центром которой был огромный рудник Anaconda с его 1 200 000 акций. Это тот самый рудник, который Маркус Дэйли убедил покойного Джорджа Херста купить и разработать для удивительно успешного синдиката калифорнийских горнодобывающих операторов, состоящего из Дж. Б. Хэггина, известного теперь во всем мире своими лошадьми; Ллойда Тэвиса, необычайно проницательного финансиста из Сан-Франциско; и сенатора Джорджа Херста, самого, пожалуй, великого эксперта по горному делу, которого когда-либо знала Америка. После смерти сенатора Херста его поместье продало свои активы европейским инвесторам, которые вместе с тремя другими владели компанией в то время, о котором я пишу. Я никогда в своих планах медной консолидации не предполагал включать этот актив по той причине, что публика, среди которой я работал, не была с ним знакома. Я не хотел ставить под угрозу успех нашего предприятия, допуская любые, кроме рудников такой известной и неоспоримой ценности, чтобы не могло возникнуть никаких сомнений в безопасности инвестиций. Я был уже далеко в своем деле сбора, через манипуляции на публичном рынке и частные переговоры, акций нескольких хороших бостонских компаний, достоинства которых я сам знал и так тщательно изучил с мистером Роджерсом и мистером Рокфеллером, когда однажды мистер Роджерс позвонил мне по телефону и попросил приехать в Нью-Йорк, чтобы увидеться с ним. «У меня, — сказал он, — есть очень важное дело, которое нужно обсудить с вами». Я сел на поезд и рано на следующее утро был на Бродвее, 26. Как только мы начали, меня поразила некая странность в его манере — необычная внушительность, которая сразу указала мне, что что-то затевается.

Так оно и оказалось. Вскоре я получил информацию, что он и мистер Рокфеллер проделали большую работу в медном бизнесе; что они разработали некоторые дальнейшие схемы, и что теперь планы зашли так далеко, что я не мог их расстроить, поэтому они предложили допустить меня — все это в самой приятной манере.

В ответ на мой быстрый вопрос о том, какие планы я когда-либо расстраивал, он махнул в мою сторону леденящей рукой. «Не начинайте искать неприятности, — сказал он. — Есть определенные вещи, которые не могут быть сделаны человеком, который работает так, как вы. С самого начала вы настаивали на том, чтобы сделать публику своим доверенным лицом, с результатом, что они получают большую прибыль, которая в противном случае досталась бы нам. Если бы вы вели свой бизнес так, как мы ведем наш — действовали сначала и говорили потом, или, что еще лучше, не говорили вовсе — между нами не было бы разногласий. Тем не менее, мы признаем, что каждый человек должен вести бизнес по-своему, и мы позволяли вам идти вперед там, где это было возможно». После короткой паузы он продолжил:

«Пока вы приводили в порядок бостонские компании, я обнаружил другую ситуацию, которая почти казалась созданной специально для нас. Что вы знаете о компании Anaconda?»

То, как он задал этот вопрос одним из своих скрещенных тонов — кошачье мурлыканье и лисий лай, — которые, как я видел, он применял к другим, и которые, как я наблюдал, всегда означали идеальное знание вашего ответа на его вопрос еще до того, как вы его дали, не помогло мне в догадках.

Я сказал ему, что не знаю ничего, кроме того, что существует такая компания, акции которой торгуются на английском и наших рынках.

«Ничего больше?» И он посмотрел на меня с иронией. «Вы следили за действиями акций на рынке?»

В секунду меня осенило, что Anaconda была довольно активна в последнее время, то есть ею активно торговали, не привлекая особого внимания, хотя цена неуклонно росла.

«Я думал, вы хвастались, что можете читать ленту, Лоусон? — продолжал он, — и что ничего не может происходить в области, которая вас интересует, без того, чтобы вы это не учуяли? Когда я говорю вам, что мистер Рокфеллер и я купили контроль над крупнейшим медным активом в мире, измеренным либо по количеству акций и их продажной цене, либо по производству, без того, чтобы вы даже подозревали об этом, не говоря уже о том, чтобы публика вскочила и взвинтила цену на нас, вы можете видеть, что есть что-то в нашем тихом способе ведения дел по сравнению с вашим публичным способом».

«Хорошо, мистер Роджерс; я никогда не утверждал, что в моем способе ведения дел столько же долларов, сколько в вашем — столько же долларов для нас».

«Лоусон, — сказал он, — публика почти готова инвестировать в первую секцию нашей новой консолидированной компании, не так ли?»

«Не спят ночами, чтобы убедиться, что они получат место в очереди, как только мы разбросаем наши первые листовки», — ответил я.

«Ну, готовы ли мы объединить наши вещи? Есть ли у нас необходимые компании, чтобы соответствовать идеям, к которым вы приучали публику?»

«У нас все в таком состоянии, что мы можем состряпать компанию на 75 000 000 или 100 000 000 долларов для публичной подписки за очень несколько дней, если вы дадите слово».

Мистер Роджерс наклонился ко мне и сказал своим самым решительным и властным тоном:

«Очень хорошо; у меня все планы сформированы, которые позволят нам предложить первую секцию, но не составленную так, как мы договаривались сначала. Мистер Рокфеллер и я решили включить совершенно новые компании в первую секцию, а Butte, Montana и другие компании, над которыми вы работали, оставить для второй секции».

Удар был нанесен. У меня закружилась голова. Видения Кларка, Уорда, Унтермайера, Utah и других, кого я видел на дыбе, страшно корчились на сцене памяти. Здесь я был нагружен Butte, Montana и другими акциями, которые, как я чувствовал, были так же уверены в том, что попадут в первую секцию, как можно быть уверенным в отношении вещи, которая кажется находящейся под собственным контролем. На моих публичных и частных заверениях как аккредитованного агента мистера Роджерса, Уильяма Рокфеллера и Standard Oil, мои друзья и последователи имели большие суммы денег в тех же ценных бумагах. Рынок процветал на том, что я провозгласил, что должно произойти, и здесь навязывалось абсолютно новое условие, условие, которое делало все мои утверждения ложью, которое дискредитировало меня и, я был уверен, вызовет ужасную катастрофу. Неизбежно медная публика была бы ошеломлена, была бы потрясена; последовала бы реакция, которая привела бы к панике и разрушению ценностей, невозможному для измерения. Во всем этом я остался бы один, чтобы нести основную тяжесть шторма разорения, гнева и осуждения как результат того, что должно казаться низким мошенничеством тем, кто принял мои заверения. Я попытался взять себя в руки, ибо чувствовал, как проницательные глаза мистера Роджерса жгут затылок, оценивая эффект его слов и измеряя степень моего онемевшего ужаса. Он видел, несмотря на все мои усилия казаться спокойным, что я знал, что мне нанесли нокаутирующий удар.

Как во сне я спросил, какие компании решено включить в первую секцию.

«Anaconda, Washoe, Colorado и все большие лесные угодья, угольные шахты, банки, магазины и другие активы Монтаны, которые составляют активы Дэйли-Хэггина-Тэвиса», — ответил он четко.

Я почувствовал, как моя онемевшая инерция тает в яростном гневе. Я вскочил. Я повысил голос:

«Мистер Роджерс, вы хотите сказать мне, что мистер Рокфеллер и вы сознательно решили воспользоваться ситуацией, которую я создал — ситуацией, которую я не только создал, но и в которую сам себя поставил — чтобы попытаться продать инвесторам этой страны другие активы, чем те, которые я обещал им, что они будут иметь? Вы не можете этого иметь в виду — вы, конечно, не можете, ибо вы и вся ваша Standard Oil, даже если бы вы были во много раз больше, чем вы есть, никогда не осмелились бы сказать это мне в лицо».

Я кипел — становясь буквально безумным от картины, разворачивающейся передо мной.

Теперь настала очередь мистера Роджерса быть возбужденным. Его голос дрожал от интенсивности, и его кулак опустился на стол с силой, которая потрясла чернильницу. В мой мозг вспыхнуло, что этот гнев был принят, чтобы запугать меня, и я попытался заглянуть через его глаза на его ментальные планшеты позади них и прочитать, что там записано. Взгляд, который встретил мой, был полированной сталью, покрытой льдом, с которой мои взгляды соскальзывали и скользили. Я упал в свое кресло.

«Во имя всего разумного, Лоусон, выслушайте меня и перестаньте вести себя как ребенок». Он остановился на секунду, а затем продолжил внушительно. «Оглядывая медное поле, я обнаружил ряд вещей, которые вы не увидели. Во-первых, что Хэггин и Тэвис, которые владеют Anaconda вместе с Маркусом Дэйли, стали настолько богатыми, что оставили управление своими медными и серебряными активами Монтаны полностью Дэйли, и он нянчился с рудниками, ничего не говоря об их реальной ценности и тихо проходя мимо самых богатых частей, ожидая дня, когда он сможет выкупить своих партнеров. Вскоре после того, как вы дали знать, что мы собираемся войти в «Медные компании», Дэйли пришел ко мне, чтобы обсудить вещи, и мне потребовалось лишь короткое время, чтобы залезть ему под жилет и найти как раз то, что у него было там, и мне потребовалось еще меньше времени, чтобы решить, что он предложил нечто немного лучшее, чем все, что мы до сих пор обнаружили. Эти активы, которые мы можем обеспечить за 24 000 000 долларов, которые повлекут за собой большинство из 1 200 000 акций Anaconda, одни стоят 75 000 000 долларов, и с добавлением Colorado, Washoe и Parrott, которые он рекомендует нам купить и которые он в состоянии обеспечить для нас по дешевке, будут стоить не более 15 000 000 долларов. Так что все свелось к этому: мы могли торговать с Дэйли немедленно, в то время как если бы мы ждали, пока первая секция выйдет к публике, неизбежное повышение акций Anaconda на рынке само по себе сделало бы это невозможным; ибо даже если бы Дэйли был готов войти с нами, Хэггин и Тэвис не позволили бы ему по ценам, близким к тем, которые он сейчас называет. Казалось лучшим принять меры немедленно, поэтому мы закрыли с ним; и мы также только что закрыли с Washoe и Colorado, и мы хотим, чтобы вы обеспечили Parrott. При этих обстоятельствах, могли ли мы поступить иначе, чем мы поступили?»

Его аргумент казался убедительным. Это выглядело настолько справедливо и неопровержимо, что я не мог скрыть от него, что мои страхи исчезли. Я был невероятно облегчен. Моя борьба вытекла; я стал таким же податливым, как любая из хрупкой глины, которую он ежедневно разминал для каждого формирования своими применениями масла.

«Каковы ваши планы, мистер Роджерс?» — спросил я тихо.

«Вот что мы думали, было бы делом сделать, если вы согласитесь, Лоусон, ибо, конечно, вы, в конце концов, тот, кто должен решить. Во-первых, вы пройдете по всему, что мы сделали, и если вы почувствуете уверенность, что у нас есть активы, стоящие по крайней мере, по самым жестким ценам, 75 000 000 долларов, мы хотим поднять страну до самого верхнего уровня ожиданий, и при этом начать намекать, что должны быть три или четыре секции, и что первая из них будет охватывать Anaconda, Colorado, Washoe, Parrott и множество других неназванных вещей. Затем нашей идеей было предложить 75 000 000 долларов по публичной подписке, и, используя каждый доллар, который мы получаем за это, чтобы поддержать это на рынке, сделать так, чтобы это продавалось впоследствии при любых условиях с большой премией сверх стоимости, так что каждый получил бы большую прибыль, и так, следовательно, к тому времени, когда пришла бы вторая секция, спрос на подписки был бы беспрецедентным. Мы могли бы продолжать это, пока все хорошие «Медные компании» не оказались бы в нашей компании, и тогда наша консолидация была бы колоссальным успехом, точно так же, как вы обрисовали в начале. Не может быть никакой потери ни для кого; на самом деле, успех настолько гарантирован, что Уильям Рокфеллер, Дэйли, Стилман и все остальные, кто будет связан с нами, не предполагают продавать ни акции своих акций, но, напротив, пойдут вместе с нами до конца. Настолько хорошо это выглядит для нас, что я чувствую, что это действительно побьет саму Standard Oil как денежный мешок, и вы должны помнить, что что бы еще они ни говорили о Standard Oil, никто, кто когда-либо владел акцией, не потерял деньги; напротив, каждый получил большую прибыль».

ГЛАВА XVII

«ИЗВЛЕЧЬ КАЖДЫЙ ДОЛЛАР»

Аргументы Standard Oil всегда абсолютно безупречны, и это был один из их лучших. Я быстро проникался мудростью плана, который мистер Роджерс раскрывал так ловко, и начал тайно задаваться вопросом, не был ли я, в конце концов, новичком в таком бизнесе.

Безошибочно мистер Роджерс следовал за моими мыслями. Он нагромождал Пелионы лучших вещей на Оссы хороших. Конечно, это было после наблюдения за каким-то параллельным одурачиванием, проведенным отдаленным предком Standard Oil, что Пак изрек свой знаменитый диктат: «Что за дураки эти смертные». Я попался, как самый настоящий новичок — загипнотизированный и счастливый.

«Сколько из этой первой секции вы предполагаете, мистер Роджерс, что мы должны дать публике?» — спросил я.

«Мы, мистер Рокфеллер и я, тщательно рассмотрели эту фазу этого, и так как мы все хотим сохранить как можно больше акций, мы не продали бы более 5 000 000 публике».

«Но можете ли вы сделать это? — спросил я. — Если публика узнает, что Standard Oil сохраняет почти все акции, они будут недовольны этим».

«Оставьте это нам», — сказал он, понимающе. «Мы можем разгладить это так легко, что вам не нужно давать этому еще одну мысль, ибо никто не может иметь никаких возможных прав в этом деле, пока он не был наделен акциями, и так как все те, кто входит, должны иметь большую прибыль с самого начала, они не будут возражать ни против чего, что мы делаем».

«Хорошо, если вы думаете, что это мудро. Вы знаете», — ответил я; «но кто будет в этом помимо нас?»

«Каждый из нас — Стилман, Дэйли, Олкотт, Флауэр, Морган, все, кто может быть полезен нам, должны будут быть допущены на некоторые из нижних этажей. Базовая прибыль, как мы договорились по старому плану, будет двадцать пять процентов вам, семьдесят пять процентов нам. После этого мы совместно позаботимся о тех, кого мы допустим. Это все в порядке?»

Когда Генри Х. Роджерс собирается сокрушить антагониста, он так же свиреп, как орел, добывающий пищу для своих птенцов; победоносный, он так же любезен и щедр, как продавец, который выгрузил на клиента большой груз поврежденных товаров. Все, что хочет жертва, она может получить, просто назвав это.

Очарованный его мастерством в предмете и очевидной полнотой его планов, я мог только продолжать соглашаться. Он продолжал:

«Есть еще одна секция предмета, которую мы должны достичь сейчас, Лоусон, и решить раз и навсегда. Вы, кажется, не сделали никаких положений для самой важной части всего бизнеса, продающей части. Какова ваша идея относительно того, как мы будем контролировать продающую часть?»

«Я уделил этому мало мыслей, мистер Роджерс, — ответил я. — Я верю, что это легко заботится о себе. Спрос всегда больше, чем предложение. У нас будет металл для продажи, мир будет более тревожным покупать, чем мы продавать: что еще может быть необходимо?»

«Лоусон, — сказал мастер-мозг величайшего и самого успешного коммерческого предприятия в мире, — вы знаете фондовый рынок, но вы не знаете первого принципа работы с преимуществом великого бизнеса, в котором вы абсолютно контролируете производство. Новичок предполагает, что потребление, когда оно больше, чем производство, делает цену, но это одна из многих изношенных софизмов бизнеса. Вы предполагаете, что Standard Oil построила себя до того, где она есть, и сделала деньги, которые она имеет, просто потому, что всегда было больше ламп, чем у нас было масла? Если вы делаете, вы в густом невежестве фундамента, необходимого для великого успеха. Как мир идет сегодня, цены на предметы первой необходимости и роскоши фиксируются и должны быть зафиксированы человеком, который контролирует как продающую, так и производящую часть, ибо есть большая прибыль, которую можно получить поставкой на регулируемый спрос и спрос на регулируемую поставку, чем от заряда, сделанного и регулируемого спросом и предложением. Standard Oil получает сегодня и всегда с момента своего рождения получала свою огромную прибыль от своего отдела «регулирования». Производство дает ей надлежащую прибыль, и поставляя законные требования, она зарабатывает другие справедливые прибыли, но ее большие выигрыши приходят от такой настройки одного к другому, что не может быть такой вещи, как конкуренция. Вы видите?»

«Я согласен, что это не мой конец, мистер Роджерс, хотя в общем смысле я знаю о железнодорожных скидках, возвратах пароходства и таких вещах; но я не вижу, как они требуются в нашем медном бизнесе, где спрос таких пропорций, что производитель устанавливает цену и делает прибыль далеко выше того, что может быть получено в других бизнес-предприятиях. Конечно, никто не попросил бы больших выигрышей, чем те, которые естественно сделаны из меди».

«Лоусон, — ответил мистер Роджерс с оракульным акцентом, — вот где ваше бизнес-образование ошибочно. Ни один человек не сделал свой бизнес должным образом, кто пропустил единственный доллар, который он мог бы обеспечить в его ведении. Я не думаю, что справедливый судья нашел бы меня виновным в алчности, ни в бизнесе, ни в манере моей жизни, и все же я становлюсь довольно несчастным, если я обнаруживаю, что, в любом бизнесе, который я делаю, я не извлек каждый возможный доллар. Это один из первых принципов, которым мистер Рокфеллер научил меня; это один, который он внушил каждому человеку Standard Oil, пока сегодня это не религия со всеми нами».

Вот вам — фундаментальный принцип евангелия жадности. «Что вы должны сделать, чтобы быть богатыми? Извлеките каждый доллар». Как формула объясняет Standard Oil, и как полностью она раскрывает отношение ума Рокфеллера! Жадность кристаллизовалась в практику, возвысилась в принцип, освятилась в религию и стала фанатизмом. Но, заметьте, не шлак, а правило; не прибыль, а прецедент. Деньги не объект, но наши законы должны соблюдаться. Бог Шейлока — это Standard Oil. Хищная жажда золота, которая обладает этими людьми, — это не аппетит, а лихорадка. В них это тяга тигра к крови. Насыщенные и пресыщенные богатствами, их миллионы нагромождены в сотни, хозяева доходов империй, все же они как дочери пиявки.

Однажды в Огреленде был великан, больше и свирепее любого из своих собратьев, и было привычкой этого монстра заставлять жителей территории, которой он правил, отдавать ему каждый вечер дань человеческих сердец. На закате он выходил из своего замка и садился в большое кресло перед огромными железными воротами, и его вассалы клали к его ногам капающие мешки сердец, за которыми они прочесали землю. «Сколько вы принесли мне сегодня, мои веселые люди?» — говорил он, взвешивая мешки в своих могучих пальцах. «Они большие и сочные?» Как они пришли или откуда, он не заботился вовсе; крики несчастных, чьи сердца были вырваны из их груди, он не слышал и не думал о них; сердца он должен был иметь, и если люди были убиты, тем хуже для них. Но огр ел все человеческие сердца, которые его вассалы собирали для него; он жил на них и становился больше и сильнее, ибо они были пищей, которую его великая рама требовала для своего поддержания, и у него никогда не было всего, что он действительно хотел.

«Standard Oil» в нашей сегодняшней жизни играет роль того мифологического гиганта, который выколачивает из народа дань в виде долларов, оставаясь равнодушным к крови и слезам, в которых этот народ утопает, и не обращая внимания на крики жертв, у которых эти доллары были вырваны; но, в отличие от гиганта, «Standard Oil» не нуждается в этой дани для поддержания своего существования или для того, чтобы сделать свою кровь еще богаче.

Но вернемся к мистеру Роджерсу, который триумфально продолжал осуществление своего плана:

«Позвольте мне показать вам, Лоусон, как вы упустили из виду лучшую часть медного бизнеса. Мы обнаружили, что братья Льюисон уже много лет имеют намертво привязанный и скрепленный контрактами договор с по меньшей мере половиной лучших добывающих рудников страны на продажу их продукции, и они стали очень богаты. Насколько мы можем судить, за последние десять-двенадцать лет они так или иначе заработали не менее пятидесяти миллионов. Во-первых, они получали большую прибыль в качестве комиссионных за продажу; во-вторых, большие проценты от авансов, которые они выдают компаниям, пока их продукция находится в процессе реализации; теперь же они фактически контролируют мировой рынок меди. Подумайте об этом, Лоусон, хотя бы несколько секунд, и перед вами откроются такие возможности. Вы можете покупать или продавать любое количество миллионов фунтов на фьючерсы или с реальной поставкой. Предположим, человек, контролирующий продажу трех-четырех сотен миллионов фунтов в год, собьет цену, скажем, до десяти центов, продаст сам себе годовой объем продукции всех рудников, которые он контролирует, а затем поднимет цену, скажем, до двадцати центов. Он получит верную прибыль, абсолютно без всякого риска, в размере от тридцати до соти миллионов долларов. Если он продаст продукцию следующего года на понижение по двадцать, а затем снова опустит цену до десяти, он получит еще тридцать или сорок миллионов. Разве не так? А если перед тем, как обрушить цену, он сыграет на понижение акций медных рудников, а перед тем, как поднять цену, закроет позиции и закупит их, он легко сможет заработать дополнительные тридцать или сорок миллионов. Подумайте об этом, и вы согласитесь со мной, что возможности здесь гораздо шире, чем в нефтяном бизнесе, и, возможно, одновременно вы сможете объяснить резкие колебания цен на медные акции и на сам металл в последние годы. Человек в таком положении мог бы диктовать свои условия всем новым рудникам, чье агентство по продажам он мог бы заполучить по долгосрочным контрактам. Когда их акции росли, он мог бы прижать их к грани банкротства, отказываясь продавать их металл или выдавать им наличные, необходимые для работы. Ну что, разве вы не согласны со мной, что вы упустили из виду одну из важнейших отраслей медного бизнеса, когда не предусмотрели захват сферы сбыта?»

Снова мне пришла в голову мысль, что по сравнению с дьявольской проницательностью этого человека те знания и опыт ведения дел, которые накопил я, были подобны знаниям ученика начальной школы по сравнению с ученым-аспирантом. И снова спорить с его логикой или выводами было невозможно.

«В Бостоне общеизвестно, — ответил я, — что медные комиссионные, как на поверхности, так и в глубине, представляют собой такую легкую наживу, о которой любой мог бы только мечтать, но никто не подозревал о тех возможностях, которые вы обрисовали. Вы действительно хотите сказать, что именно так велись дела в прошлом?»

Мистер Роджерс доверительно понизил голос:

«Могу лишь сказать вам, Лоусон, что в ходе нашего расследования мы раскопали кое-какие странные дела, и я думаю, что могу указать на многие миллионы долларов, находящиеся сейчас в руках определенных руководителей рудников, которые могли бы быть возвращены различным компаниям, чьими доверенными лицами они выступали. Для некоторых ваших благочестивых бостонцев стало бы настоящим откровением узнать, что контролирующие должностные лица нескольких рудников являются тайными партнерами в некоторых крупных агентствах по продажам».

Наступила многозначительная пауза. Возможно, выражение моего лица выдавало те мысли, что роились у меня в голове, когда я сказал:

«Но, конечно, мистер Роджерс, это не наш профиль. Мы заработаем достаточно денег в рамках наших направлений, не ввязываясь в такого рода игры».

Мистер Роджерс наполовину развернул свое кресло и посмотрел прямо на меня. Долгую секунду он смотрел, сидя полувыпрямившись, его длинные, тонкие руки сжимали подлокотники кресла, как стальные тиски. Он не произнес ни слова. Затем ответил:

«Конечно, Лоусон, у нас нет нужды в таких методах в наших делах. Но наш долг перед инвесторами и перед самими собой — не вести этот бизнес так, чтобы поощрять других продолжать действовать по старым правилам».

Он нахмурился, как бы говоря (хотя он никогда не использует таких выражений): «О, ну вы меня утомляете», — как он всегда делал, когда я с серьезным лицом спрашивал его, что я часто делал: «Как это получается, мистер Роджерс, что молодой Джон Д. может добиться такого успеха со своим трастом „Воскресная школа“, и в то же время с нефтяным и инвестиционным бизнесом своего отца?» В рабочее время мистер Роджерс не терпит легкомыслия.

Неофит в преступном деле, которого посвящает в тайны профессии какой-нибудь умелый Фейгин, получает инструкции постепенно. Прилагается много усилий, чтобы он не осознал слишком рано всю порочность того, чем ему предстоит заниматься, дабы, ужаснувшись отвратительности этого, он не соскочил с пути, и с каждым шагом в познании ему рисуют картину легкости жизни, высоких наград и приятных приключений этой «индустрии». Из сегодняшней отдаленной перспективы очень похожим кажется процесс в этом важнейшем разговоре между мистером Роджерсом и мной. Ученик у ног мастера мягко и постепенно приобщался к секретам ремесла — финансового разбоя. В тот момент, однако, мне и в голову не приходило представить себя кем-то иным, кроме как любимым лейтенантом, собирающим накопленную мудрость великого генерала коммерции.

Поэтому, когда мистер Роджерс переставлял челноки в своем станке и приятно и естественно вплетал причудливые узоры в канву нашего разговора, я не подозревал никакого злого умысла. Действительно, в ответ на его любезные расспросы я был рад рассказать ему, как хорошо у меня идут дела с акциями Butte, Montana и другими, которыми я торговал, и как глубоко вся страна заинтересована в наших планах. Мы, должно быть, добрых полчаса обсуждали, до какой степени повальное увлечение «медью» распространилось по всей Америке и затронуло даже Европу, и было приятно осознавать его интерес к моему личному благополучию. Затем, внезапно, как заканчивается нить на шпульке, он сделал паузу и переключился на старую тему — как будто ему пришла в голову новая ее фаза.

«Вернемся к братьям Льюисон, Лоусон. Мы должны купить эту фирму, и немедленно. Как лучше поступить: вам или нам?»

Наш приятный разговор вернул моему уму нормальную живость, и я сразу уловил значимость этого поворота.

«Не думаю, что я смог бы справиться с такой сделкой так же хорошо, как вы, мистер Роджерс, — ответил я без запинки, — ведь я не думаю, что они будут гореть желанием продать, не так ли?»

«Гореть желанием? — ответил он, быстрый как бурундук. — Примерно так же, как Аполлон желает, чтобы ему вырвали передний зуб! Но они продадут, причем по моей цене. Думаю, я точно знаю, в каком они положении, и когда они узнают, что я это знаю, не думаю, что они долго будут сопротивляться, ибо я покажу им, что значит войти в дело с нами, и что значит отказать мне в моем предложении!»

Щелк! Его челюсти сомкнулись.

«Вот мои планы, — продолжил он. — У них есть все деньги, какие они хотят, и такая большая европейская и американская клиентура, что ничего нельзя было бы добиться финансовым давлением, даже если бы мы прибегли к такой форме нажима; к тому же они очень умные люди. Леонард Льюисон, глава фирмы, как бизнесмен не уступает никому в Америке, а это значит, что он не будет жаждать борьбы с нами; и когда я покажу ему, что мы купим, если потребуется, контроль над всеми компаниями, которые они представляют, он увидит полную бесполезность противостояния нам. У меня есть сведения прямо изнутри их собственной фирмы, что у братьев Льюисон на руках чуть более пяти миллионов наличными и их эквивалентами, и что они считают гудвилл и бизнес фирмы еще на десять-двенадцать миллионов, что вполне справедливо, ибо их прямая прибыль должна составлять от миллиона с четвертью до полутора миллионов в год. А теперь вот что я предлагаю им предложить, и не более того: мы объединим фирму в новую сбытовую компанию, которая будет иметь безотзывные контракты не только с нашими консолидированными компаниями, но и со всем, на что мы можем повлиять, а капитал составит только наличные на руках, скажем, пять миллионов, мы заберем пятьдесят один процент акций и отдадим им сорок девять. Я возьмусь показать им, что их сорок девять процентов будут стоить больше при таких условиях, чем всё сейчас».

Вот тут-то я в изумлении выпрямился. «Но, мистер...» — выдохнул я.

Я помню, как читал где-то, что печально известный нью-йоркский босс Твид в зените своей необычайно коррумпированной карьеры фактически начал переговоры с синдикатом, состоящим из его друзей, о продаже им нью-йоркской мэрии в обмен на долгосрочный вексель. Когда некоторые любопытные приспешники спросили, где же отцы города будут вести дела мегаполиса, он по-отечески просиял, объясняя: «О, деталью сделки будет столетняя аренда обратно городу с такой арендной платой, которая даст нам каждые пять лет достаточно, чтобы выплатить цену покупки».

Абсурд, скажете вы. Не так уж натянуто, как вы можете подумать, если вспомните условия, на которых National City — банк «Standard Oil» — приобрел старую нью-йоркскую таможню на Уолл-стрит. Они купили ее у правительства Соединенных Штатов, зачислили цену покупки на счет дяди Сэма в своих книгах, затем сдали ее в аренду правительству за хорошую кругленькую сумму, чья новая таможня не была готова к заселению, и, поскольку она оставалась во владении дяди Сэма, уклонились от муниципальных налогов на инвестиции. Они получили собственность, абсолютно не заплатив ни цента, и с тех пор собирают великолепные проценты на миллион, который они не инвестировали.

Но эта сделка, которую обрисовал мне мистер Роджерс, казалось, превосходила обе эти операции на голову или две, поскольку ни одна из сторон не была коррумпированными городскими или правительственными чиновниками, а просто частными гражданами в стране, где все свободны и равны, и где Конституция гарантирует, что собственность ни одного человека не может быть отобрана у него без надлежащей правовой процедуры.

Прежде чем я успел перевести дыхание, мистер Роджерс, словно угадав мои мысли, тихо сказал:

«Одним из стимулов, которые я предложу, будет позволить им реинвестировать деньги, которые мы им заплатим, в акции новой консолидированной компании с большим повышением по сравнению с тем, во что они обойдутся нам».

Это было уже слишком. Я хохотал и хохотал, и даже он был вынужден рассмеяться, тихо заметив: «Я же говорил, что вы обнаружите, что мы сделали для вас лучше, чем вы могли бы сделать для себя сами, Лоусон, ибо вы должны помнить, что вы участвуете в этом по себестоимости».

Я перестал смеяться. «Как это? Я думал, вы намеревались, чтобы новая медная компания владела пятьюдесятью одним процентом сбытовой компании?»

Он посмотрел на меня с чем-то вроде отвращения. Затем его голос изменился, и он выпалил прямо в лоб:

«Лоусон, вы действительно намерены сделать весь этот медный бизнес благотворительностью? Если да, то просто вычеркните нас прямо сейчас. Мы готовы согласиться на многие ваши идеи, но есть черта, которую мы должны отказаться переступить, даже чтобы угодить вам. Эти пятьдесят один процент сбытовой компании будут принадлежать всем нашим друзьям, и это одна из тех вещей, которые мы должны использовать как подачку для Дэйли, Стилмана, Моргана и остальных, чтобы сделать их энтузиастами нашего основного плана, и это не подпадает под наши общие договоренности о семидесяти пяти и двадцати пяти процентах. Это одна из тех вещей, которые я хочу, чтобы вы полностью оставили мистеру Рокфеллеру и мне, и вы можете быть уверены, что мы поступим правильно. Все акции будут объединены в наших руках на долгий срок, так что вы можете сказать публике, что их операции будут в пользу консолидированной компании».

Там, заметьте, была вторая взрывоопасная точка в нашем разговоре. Я был слишком обеспокоен в тот момент, чтобы осознать все, что подразумевали его слова, или оценить тонкую ловкость, с которой решалась сложная ситуация. Эти решительные фразы отскакивали быстро, резко, подчеркнуто, как щелчки связки петард. Я начал: «Но, мистер Роджерс», — когда он прервал меня, и его слова прозвучали сурово, агрессивно:

«Вас это устраивает или нет? Я начинаю думать, что вы слишком уж нажимаете на это хорошее дело, которое у нас есть в меди. Я просто спрашиваю сейчас: устраивает ли вас это? Оставляете ли вы это нам или нет? Но независимо от того, сделаете вы это или нет, эта конкретная часть никоим образом не пойдет в публику».

Он действительно проявил массу раздражения, и даже сейчас я думаю, что немного этого было подлинным гневом. На меня нашло озарение, что, возможно, я слишком давлю и отношусь ко всему медному предприятию слишком как к своей личной собственности; ведь здесь было то, к чему я не имел никакого отношения — ни к посадке, ни к обрезке, ни к сбору плодов с этого конкретного сливового дерева, и поэтому я ответил без колебаний:

«Я думаю, это вы, мистер Роджерс, немного неразумны, не давая мне возможности сказать, как я на это смотрю. Да, это вполне устраивает. Я полностью оставлю это вам и мистеру Рокфеллеру. Что бы вы ни сделали, всё будет правильно».

Выражение лица мистера Роджерса сразу изменилось. Он выглядел облегченным, не пытаясь скрыть тот факт, что выполнил обременительную обязанность. «Вот это правильный взгляд, Лоусон, — сказал он. — Вы не пострадаете, я обещаю вам».

Размышляя об этом разговоре позже, я понял, насколько деликатной была его задача на самом деле и насколько хорошо он ее выполнил. Именно для того, чтобы уладить этот вопрос и перестроить наши медные планы, он вызвал меня в Нью-Йорк, и если бы я оказался строптивым, я вижу, что он сильно застрял бы в своих переговорах с Льюисонами. Если бы в нашем лагере была хоть тень разногласий, эта фирма никогда бы не сдала свой великий бизнес на тех условиях, которые Роджерс намеревался навязать.

Это такое же хорошее место, как и любое другое, чтобы рассказать, насколько честным и справедливым оказался мистер Роджерс при дележке этой конкретной дыни, и объяснить, почему он так старался, чтобы я полностью доверился его и мистера Рокфеллера щедрости. Пятьдесят один процент сбытовой компании составил в стодолларовых акциях 26 000 ($2 600 000). Если бы я настоял на договоренности, действовавшей тогда, моя доля составила бы 6 500 акций ($650 000), которые сегодня стоят баснословных денег. Некоторое время после этого я ничего не слышал об этом деле и был в полном неведении относительно того, какова моя доля, пока однажды мистер Роджерс не сказал мимоходом: «Кстати, Лоусон, можете прислать мне чек на вашу долю акций сбытовой компании, 250 акций». Прежде чем я успел вставить хоть слово, он сказал: «Нам пришлось разделить это между очень многими, иначе было бы много обид, но, в конце концов, это лишь побочное шоу и ничего не значит, если учесть наши реальные планы».

В этот момент, тщательно выбранный именно по этой причине, наши дела шли так великолепно, а мои собственные прибыли были так велики, что у меня не хватило духу на какие-либо серьезные возражения. Я оставил всё как есть с внутренним решением, что при первой же удобной возможности я выскользну из сбытовой компании. И действительно, вскоре после этого мистер Роджерс сказал мне:

«Лоусон, я очень хочу, чтобы мы могли выкупить акции этой сбытовой компании у разных держателей». Он не сказал прямо, что покупает их для Amalgamated Copper Company, но хотел, чтобы я сделал такой вывод. Я подхватил его:

«Хорошо. Можете забрать мои, мистер Роджерс», — сказал я.

«По какой цене?» И я думаю, он полагал, что ему придется немного поторговаться.

«О, примерно по себестоимости плюс проценты», — сказал я; и дело было сделано. Позже я узнал, что он поступил со всеми примерно так же, и что они с мистером Уильямом Рокфеллером практически забрали всё себе. Они владеют этим и сегодня, точно так же, как они и Джон Д. Рокфеллер, и, возможно, один или два других в «Standard Oil», присвоили все внутренние компании «Standard Oil», где режутся настоящие дыни — секретные скидки и все другие закулисные прибыли, — в то время как они так усердны в сбросе акций основной компании, Standard Oil, что последний годовой отчет показал, что список сторонних акционеров насчитывает 4 100 человек, и это в то время, когда 26 Бродвей ночами не спит, чтобы распространить впечатление, что Рокфеллеры и Роджерс владеют всем.

ГЛАВА XVIII

ОБМАНУТЫЕ ОБМАНЩИКИ

Чтобы видеть и судить о действиях правильно, нужно иметь их в перспективе. Как заметил кельт: «Лучший вид на свою жизнь открывается после смерти». Оглядываясь назад на действия того периода, я сам поражаюсь их чудовищной дерзости. Будучи далекими от обычного опыта, их экстравагантность кажется нереальной. Здесь были хозяин величайшего бизнеса, который когда-либо знал мир, и я, простой капитан его сил, без всякого «с вашего позволения» спокойно кромсающий крупное коммерческое предприятие, собственность других людей, которые потратили дни своей жизни на его создание; и эти люди, чье учреждение так насильственно захватывалось, не были детьми, идиотами или старыми дураками, а способными купцами, известными во всем мире своей проницательностью и успехом. Единственной фазой задуманной операции, которая не пришла ни одному из нас в голову как стоящая обсуждения, была возможность не получить собственность. Эта сделка демонстрирует деспотизм «Системы», степень ее алчности и ее высокомерное пренебрежение всеми законами и правами, человеческими или божественными, при обеспечении своих требований. И это была лишь одна из сотен подобных сделок.

Прежде чем мы с мистером Роджерсом расстались, у меня были четкие инструкции: во-первых, начать приучать публику искать новое в первом разделе; во-вторых, преодолеть возражения держателей Butte & Boston, Boston & Montana и других бостонских акций против включения во второй раздел консолидации; в-третьих, выкупить большинство акций компании Parrott; в-четвертых, следить за тем, чтобы публика пока держалась подальше от Anaconda на рынке.

Пока прорабатывались мелкие детали этих планов, я прокручивал в уме рыночную ситуацию с акциями Anaconda и пришел к определенным выводам, которые решил немедленно проверить. Поэтому я сказал:

«Кто-то, мистер Роджерс, должно быть, скупил массу Anaconda, пока вы разрабатывали этот план — я имею в виду массу вне того, что идет в новую компанию — и я хотел бы знать, участвую ли я в какой-либо части того, что могло быть собрано?»

Его глаза сфокусировались на мне с холодным взглядом, который сказал мне еще до того, как он заговорил, что мне лучше было бы оставить свои подозрения при себе.

«Я не слышал, чтобы кто-то включал вас в какую-либо Anaconda, — сказал он саркастически. — Вы ведь не давали никому никаких распоряжений и не посылали никому свой чек для оплаты, не так ли?»

Его тон меня задел. «Это всё, что я хотел знать, — ответил я. — Конечно, Anaconda ждет еще больший рост, и если у нас есть всё, что мы хотим купить для новой компании, никто не будет возражать, если я скажу публике, какая это хорошая вещь, и посажу их на борт сейчас».

Я был на опасной почве. Он бросил на меня злобный взгляд, который, как я знал, означал реальную опасность, и медленно произнес: «Думаю, Лоусон, вы сделали всё, что от вас требовалось для публики, позволив им войти в те вещи, которые у вас уже есть, и некоторое время любой, кто вмешивается в рынок акций Anaconda, которые я считаю по праву принадлежащими мистеру Рокфеллеру и мне, обнаружит, что его инвестиции не будут прибыльными».

«Хорошо и ладно, мистер Роджерс, — ответил я. — Если вы считаете рынок своим, я не буду вмешиваться, но я хотел знать, как обстоят дела».

«Теперь вы знаете, и я буду ожидать от вас не только того, что вы будете держаться от этого подальше, но и того, что вы проследите, чтобы это велось таким образом, чтобы все остальные оставались в стороне — все остальные, кроме продавцов», что означало, что не только никто не должен был получить никаких выгод от этих акций, но и что невинные держатели должны были быть вовлечены в продажу, чтобы «Standard Oil» могла купить до того, как начнется настоящий рост.

Когда я пишу эти строки, я поражаюсь своему терпению, и моя кровь кипит при мысли о том, как, если бы возможность снова была моей, я ответил бы на такой властный приказ. Если бы люди говорили и делали в решающий момент все мудрые, сильные вещи, которые приходят им в голову позже, это был бы другой мир. Смелые и презрительные слова, которые я должен был произнести, я подавил, и, как бесчисленное множество других до меня, я склонил голову и — подчинился. Совесть и честность печально отступили на задний план, когда я щеголял под руку с политикой и осмотрительностью, кружась под звенящую музыку золотых шекелей.

Великие состояния редко достигаются без жертвы моралью — или, по крайней мере, гордостью — и амбиции делают нас большими трусами, чем совесть. Тогда и там я мог бы сделать из себя мученика, пригрозив разоблачением всей этой дурной схемы и бросив вызов «Standard Oil» сделать худшее; но мученики редко сами идут на костер, и, оглядываясь беспристрастно с высоты настоящего, я серьезно сомневаюсь, что, разоблачив заговор, я сделал бы что-то большее, чем дискредитировал себя.

Интервью закончилось, я вернулся в Бостон и сразу же начал выполнение новых планов, переформирование публики и покупку рудника Parrott.

Parrott был действующим рудником, приносящим большой доход, с капиталом чуть более 200 000 акций. Для целей плана мистера Роджерса его включение было необходимо, так как он был хорошо известен и помогал скрыть инфляцию в его консолидации.

Владение 100 000 акций давало контроль, и публика вообразила бы, когда было объявлено о его покупке, что это означает владение большей частью всего акционерного капитала. Действительно, позже выяснилось, что это было одним из условий, на которые полагались мистер Роджерс и Уильям Рокфеллер, чтобы обмануть инвесторов, ибо было естественным предположением, что почти вся Anaconda и Parrott включены в консолидацию, и при оценке стоимости собственности публика умножала рыночные цены их акций на общий акционерный капитал и предполагала, что результат представляет собой активы объединения. Например, оценка 1 200 000 акций Anaconda по $70 и 200 000 акций Parrott по $68 — цены на момент выпуска Amalgamated — составила бы соответственно $84 000 000 и $13 600 000; тогда как компания владела только 602 000 акций Anaconda и чуть более 100 000 акций Parrott, продававшихся в общей сложности примерно за $48 600 000.

Контроль над Parrott был в руках некоторых богатых коннектикутских производителей латуни, и как раз перед тем, как я получил приказы от мистера Роджерса приобрести собственность, они были настолько заинтересованы в продаже этого рудника, что дали моим брокерам, Brown, Riley & Co. из Бостона, опцион на большинство своих акций по $10 за акцию, согласившись выплатить большую комиссию, если будет найден хороший покупатель. Прежде чем я успел закрепить сделку по этой цене, они воспользовались ажиотажем в «меди», чтобы взвинтить цену на акции, так что когда я начал операции, Parrott был на рынке по $15, и я предложил $20 за большинство акций. Намек на нашу цель, должно быть, просочился, ибо другие проницательные владельцы, тоже коннектикутцы, взвинтили цену еще выше, пока я не был вынужден поднять свой лимит до $30 за акцию — довольно большое повышение по сравнению с $10. На этой цифре мы все согласились, и бумаги были подготовлены, но в последний момент вмешался молодой человек — я думаю, это был зять одного из владельцев, который появился с опционом и заявил, что может получить $40 за акцию за эту собственность. Мы попали в ловушку, ибо альтернативой было отказаться от покупки или заплатить требуемую цену. Было совещание, на котором я в резких выражениях осудил этот «грабеж»; но зять оказался на высоте положения и стоял на своем, хотя некоторые из старых джентльменов заявили, что его требование неоправданно. В ходе дискуссии выяснился странный факт — зять сказал нам, что собственность гораздо богаче, чем кто-либо думал: он обнаружил, что определенный участок богатой руды, в котором было несколько миллионов долларов, был замурован каким-то корыстным лицом для своих целей, и рудник легко стоил $40 за акцию. Я слышал подобные истории раньше и откровенно выразил недоверие. Зять согласился показать руду любому, кого мы могли бы послать на рудник, и поэтому один из наших самых доверенных инженеров был отправлен с ним в Бьютт с соглашением, что если он убедится, что замурованные ценности — это всё, что было указано, мы заплатим $40. Если нет, то ценой будет $30. Двое отправились немедленно; наш эксперт был убежден, и мы заплатили четыре миллиона вместо одного, двух или трех. Как ни странно, последующие операции на руднике так и не выявили замурованных ценностей; вместо этого развилась странная череда судебных тяжб, тенденция которых предполагает странное использование того лишнего миллиона. В любом случае, сделка была совершена, и джентльмен из штата Мускатных орехов отправился домой, посмеиваясь при мысли, что хотя есть «Standard Oil», есть и другие.

«Standard Oil» никогда не забывает. Иногда она может отстать на старте, но всегда догоняет в беге — так, чтобы быть впереди на финише. Когда я сообщил о завершении этой сделки с Parrott мистеру Роджерсу, он сказал:

«Лоусон, в торговле всё честно»; но я никогда не забуду выражение его лица, когда он продолжал: «Просто назовите мне, Лоусон, еще раз имя того конкретного человека в этой конкретной сделке, чтобы я мог запомнить его в будущем». Он говорил низким, напряженным тоном, и каждое слово было отделено от предыдущего паузой. Я назвал ему имя и приметы для идентификации и почувствовал удовлетворение, что даже если финансист из штата Мускатных орехов проживет до тысячи лет, а Генри Х. Роджерс составит ему компанию, обязательно наступит расплата, которая будет хуже для бывшего победителя. И действительно, она наступила вскоре после этого, ибо способный коннектикутец, смущенный обладанием таким количеством неинвестированных денег, пришел к нам просить совета о реинвестировании. Магнат «Standard Oil» был очень сочувствующим и щедрым и указал на очевидные преимущества, предлагаемые великой новой компанией Amalgamated, которая выйдет через несколько дней по $100 за акцию и, несомненно, будет продаваться вскоре после этого по $150 за акцию. Житель штата Мускатных орехов клюнул, а затем проглотил наживку вместе с крючком, ибо когда была объявлена подписка, имена его агентов были найдены напротив крупного блока. Позже он обратился к нам за утешением и советом, ибо акции, которые он купил по $100 и $124, продавались тогда по $33. Мы подсчитали для него, что, в конце концов, ему не на что жаловаться; «ибо видите ли, — объяснили мы, — честный обмен — не грабеж, и у вас был просто честный обмен. Вы продали нам свою собственность, раздутую в четыре раза, а мы продали ее вам обратно под другим именем примерно с тем же процентом».

До начала фейерверка Anaconda продавалась на рынке по $25 за акцию, а Parrott, как я показал, по $10, и в дополнение к огромным прибылям, которые мистер Роджерс и мистер Рокфеллер получили в самой компании Amalgamated, они заработали от $15 000 000 до $20 000 000 на своих сторонних покупках Anaconda и еще от $25 000 000 до $30 000 000 позже, продав их на понижение (как я покажу далее), по чрезвычайно высоким ценам, которые были получены путем убеждения публики, а также меня самого, в том, что они намеревались купить все акции обеих компаний для Amalgamated — то есть было объявлено, что разделы, которые должны были последовать, будут включать эти миноритарные пакеты. Они продавали Anaconda на понижение в огромных количествах между $50 и $70, а Parrott между $50 и $68; позже они купили их по $14 и $16 соответственно, и никто не знает, сколько миллионов эти джентльмены забирают сейчас, ибо обе акции снова на обратном пути, продаваясь на момент написания статьи по $32 и $30 соответственно.

ГЛАВА XIX

ОГРАБЛЕНИЕ ЛЕОНАРДА ЛЬЮИСЕНА

Несколько дней спустя пришел еще один вызов из Нью-Йорка. Понимая, что на кону стоят важные дела, я поспешил туда. Ничто не могло превзойти сердечность приветствия мистера Роджерса, когда я вошел в его кабинет.

«Лоусон, — сказал он, — мы владеем братьями Льюисон».

«Вы, конечно, не теряли времени, — ответил я. — Неужели это уже действительно улажено?»

«Да, — сказал он, откидываясь в кресле. — Всё было примерно так, как я обрисовал вам на днях. У нас был очень приятный разговор — у Леонарда Льюисона и у меня — и я откровенно сказал ему, чего хочу, объяснил наши планы и дал ему двадцать четыре часа на размышление. На следующий день он пришел, и мы снова взялись за дело. Он начал с разговоров о $15 000 000, и было действительно трудно свести это к сумме чуть меньше реальных наличных и меди на руках; но когда он увидел, что я намерен добиться своего или никак, он кротко сдался, и United Metals Selling Company (капитал $5 000 000) теперь реальность. И, Лоусон, если я когда-либо имел дело с лучшей схемой, я, конечно, не могу ее припомнить».

«Неужели Льюисон не оказал никакого сопротивления?» — настаивал я, удивленный тем, что столь способный и сильный человек так легко сдался. — «Разве у вас не было никаких слов по этому поводу?»

«Никаких, кроме приятных, — ответил мистер Роджерс, — хотя Льюисон почти жалобно ахнул, когда я подчеркнул, что мои единственные условия — $5 000 000, пятьдесят один процент нам и сорок девять процентов его людям. Он рассказал мне, как он и его братья пробивались к успеху. Они начинали с малого как торговцы перьями, вы, возможно, помните, и от одного к другому они прогрессировали, пока фирма не стала известна сегодня как один из величайших медных домов и величайший кофейный дом в мире. Он объяснил, как он воспитал своих трех сыновей и мужа своей дочери в фирме, пока они тоже не стали великими купцами; и его амбицией было, чтобы их сыновья и внуки унаследовали учреждение, расширяя и укрепляя его, пока дом Льюисонов не стал таким же знаменитым, как дом Ротшильдов, с которым, кстати, он тесно связан. Говорю вам, Лоусон, я почувствовал себя немного подло, когда после того, как он рассказал мне, как он всегда держал кредит своего имени таким же хорошим, как облигация любого другого человека, он попросил меня почти со слезами на глазах позволить новому имени компании быть Lewisohn Brothers. Действительно, он привел сильный аргумент о большой ценности имени для медного бизнеса; но мне не потребовалось много времени, чтобы показать ему зло, которое проистекает из того, что личности людей попадают в сознание публики. Я разбил его возражения, показав ему мудрость позиции мистера Рокфеллера в этой связи. Всегда, с самого начала, он занимал позицию: „Бизнес прежде всего, человек во вторую очередь“: с результатом, что в Standard Oil никогда не было ревности или разногласий».

«Очень жаль», — прервал я.

«Да, — продолжал мистер Роджерс; — я хотел бы, чтобы я мог сделать это для него, ибо он великолепный парень; но это не подошло бы, ибо после того, как новизна стерлась бы, он, или, что более вероятно, его сыновья, наверняка вообразили бы, что они, а не мы, были реальными главами бизнеса».

Как я объяснил, Генри Х. Роджерс, когда не работает ручкой или приемным бункером дробилки «Системы», — теплосердечный и щедрый человек. И теперь, отдыхая от своих трудов, он был добродушным и любезным джентльменом, которым так искренне восхищаются его социальные знакомые. Я верю, что он чувствовал себя почти так же плохо, как и я, из-за печальной картины, которую он нарисовал, как гордый старый купец отдает первородство своих детей. Я чувствовал себя огорченным до глубины души из-за затруднительного положения Леонарда Льюисона, ибо я знал, как и все люди, связанные с Уолл-стрит или медью, каким стойким он был. У него было сердце быка и мужество льва, а его честность и чувство справедливости принадлежали другим периодам, чем период бешеной финансовой деятельности. Ни один мужчина или женщина в беде никогда не покидали его дом или офис без помощи, и он так же щедро делился своим временем и советами, как и деньгами. Среди зазубренных скал и коварных перекрестных течений Уолл-стрит Леонард Льюисон стоял как маяк, освещающий путь к лучшему, и люди указывали на него и говорили: «Надежда еще есть». Amalgamated, возможно, не разбила сердце этого человека, как других, но я могу представить горечь и страдание, которые это причинило ему, чьей гордой похвальбой было то, что он никогда не отказывался от своего слова. Один из промоутеров компании, его имя стояло в сознании многих инвесторов, особенно европейских, как гарантия честной игры и честного ведения дел. Тем не менее, курс Amalgamated был одним непрерывным отказом от слов. Он никогда не позволял партнеру потерять из-за своих рисков, но в Amalgamated не было ничего, кроме потерь, и потерь путем обмана и мошенничества. После выпуска, с его урожаем позора и скандала, Леонард Льюисон стал другим человеком. Его старая счастливая улыбка редко была видна, и говорят, что перед смертью он призвал своих сыновей и проинструктировал их уничтожить векселя и обязательства всех его бедных должников и вернуть им их залог, которого был полон сейф. Этот человек не нанимал пресс-агента, поэтому его золотые дела никогда не сообщались в газетах, и он не основал колледж, чтобы увековечить свое имя; но он оставил миллион своего состояния на основание великого дома для еврейских бедняков, ибо он любил и гордился своей расой.

Я дал вам портрет этого человека; позвольте мне, в качестве контраста, представить другую картину, которая поможет оценить, как приверженцы «Системы» реагируют на щедрость и рыцарское самоотречение. Перед тем как Леонард Льюисон умер, он организовал огромную сделку с кофе, и Роджерс, Рокфеллер и все другие люди «Standard Oil» были в ней. Был подписан фонд в $5 000 000, в который все внесли соответствующую долю, и было куплено огромное количество кофе против ожидаемого дефицита. Условие, которое предвидел мистер Льюисон, не развилось немедленно, и вместо того, чтобы расти, кофе падал и падал, пока $5 000 000 и более не были все израсходованы. Другой человек призвал бы своих партнеров к дополнительной марже или, по крайней мере, закрыл бы сделку. Не таков Леонард Льюисон. Хотя некоторые другие члены комбинации были во много раз богаче его, он взвалил бремя на себя, говоря: «Это моя схема, и я понесу ее, если она разорит меня, или пока мое суждение не будет доказано как верное». Кофе продолжал падать, пока он не утопил $12 000 000, но ни стона и ни слова жалобы своим партнерам. Дела были близки к худшим, когда он умер, но он проинструктировал своих наследников не закрывать сделку, пока каждый цент ответственности его партнеров не будет погашен.

Наступило время не так давно, когда дальновидность Леонарда Льюисона была оправдана, и рост цены на товар освободил клику «Standard Oil» от их ответственности. Сыновья старого человека тогда пожелали распорядиться огромными запасами кофе, закрыть сделку и обеспечить заблокированные миллионы для наследства. Они пошли к различным членам синдиката и попросили их подписать освобождение, просто соглашаясь освободить наследство от ответственности за предполагаемые прибыли, растущие из дальнейших успехов в кофе после того, как они продали. Это была очень обычная юридическая предосторожность, и не большое одолжение Льюисонам при данных обстоятельствах. Члены синдиката подписали освобождение в должном порядке, пока документ наконец не дошел до Генри Х. Роджерса, и вот контрастная картина:

«Кофе растет, я думаю, — сказал магнат «Standard Oil», — и теперь, когда Льюисоны выпутались из плохой дыры, они могут так же хорошо нести товар, пока я не получу с него некоторую прибыль. Ни мистер Рокфеллер, ни я не подпишем этот документ».

ГЛАВА XX

КРЕЩЕНИЕ AMALGAMATED

Мои читатели могут вспомнить волну негодования, которая прокатилась по этой стране, когда пришли новости о похищении мисс Стоун, американского миссионера, бандитами Болгарии, и как горячо мы все чувствовали по поводу захвата Иона Пердикариса Райсули, марокканским повстанцем. Только в отдаленных и варварских странах, размышляли мы, могли происходить такие бесчинства, и мы останавливались с высоким внутренним удовлетворением на наших собственных великолепных американских институтах и законопослушной цивилизации. Если бы только эти злодеи были на американской земле, чтобы американское правосудие могло наложить на них руки — какое суровое наказание было бы им назначено! Тем не менее, под сенью этих наших благородных институтов и справедливых законов, один гражданин нашего содружества смог захватить у другого миллионы денег и владение великим предприятием — буквально вырвать его из рук людей, которые потратили свои жизни на его развитие — и исполнение этого дела не повлекло ни финансового, ни физического риска и не повлекло за собой никаких юридических или социальных последствий. Посмотрите на картину, все вы, свободные американцы, радующиеся хваленой свободе и праву на стремление к счастью — этот способный и успешный купец, глава великого бизнеса, который был делом всей его жизни, сдающий великолепную структуру по простому кивку одного человека, чье «Я хочу это» более могущественно, более неотразимо, чем семейная гордость или правительственный указ. Если Леонард Льюисон, миллионер много раз, богатый связями с сильнейшими финансовыми домами Европы, кротко подчинился приказу «Standard Oil», какое сопротивление мог бы оказать средний человек такой силе? Логика ситуации неизбежна. Можете ли вы, свободные американцы, впитать детали этого самого необычайного представления и не увидеть приближающийся шторм так же ясно, как моряк, когда вдоль всего горизонта ползут полчища Борея и барометр падает как свинец в дробовой башне?

Наконец, в апреле 1899 года первый раздел столь разрекламированной компании был готов выйти перед рампой под аплодисменты ожидающего финансового мира, и это был действительно великий момент, когда мистер Роджерс послал мне слово: «Приезжайте и будьте готовы остаться, пока консолидация не будет сформирована и запущена». Я был на 26 Бродвей на следующий день, и мы сразу приступили к нашему военному совету. Это было знаменательное заседание и секретное, ибо до тех пор, пока вся программа не была намечена и решена, никто не был ее участником или не имел о ней знаний, кроме мистера Роджерса, его адвоката, Уильяма Рокфеллера и меня. После того, как мы закончили последние детали, мистер Роджерс сказал:

«Это работа, на которой мы не должны терять время, ибо если мы дадим кому-либо, даже тем, кто должен быть директорами, слишком много времени на размышление, будут контрзаговоры, и зубчатое колесо может соскользнуть или подпрыгнуть, и мы все будем раздавлены. Мы все должны помнить, что эта вещь катилась и катилась, пока не стала беспрецедентной в деловых делах, и если мы оступимся в какой-либо из важных деталей, у нас будет паника на руках, какой Уолл-стрит никогда не видела».

Со всех сторон в течение недель накапливались доказательства, которые, как мы могли видеть, указывали на монументальный успех или лавинный провал. Медный рынок буквально кипел, и инвесторы от одного конца Америки до другого и по всей Европе были в состоянии ожидания ожидаемого объявления. С интервалами в истории начинаются великие «бумы», которые расцветают в радужные пузыри и на мгновение ослепляют мир сказочными мечтами о внезапных миллионах. Величайшим из всех них был пузырь Южных морей. С тех пор у нас была тюльпановая лихорадка в Голландии, ажиотаж Хули и безумие Барни Барнато по поводу южноафриканских рудников в Англии, медный угол Секретана и огромный делириум бонанзы в Калифорнии; но ни один из них, кроме первого, не сравним с масштабом медного водоворота 1899 года. Тюльпановую лихорадку можно было бы вставить и снова вытащить, не отвлекая ни одного из ее течений; дело Барни Барнато было немногим больше, чем водоворот на поверхности английских финансов в сравнении. Мы имели дело с сотнями и пятью сотнями миллионов; акции росли и падали на двадцать-пятьдесят пунктов в день; некоторые поднялись до головокружительной высоты в $900 каждая; тысячи представителей публики инвестировали свои сбережения в ту или иную медную собственность, и все ожидали с затаенным дыханием и изумленными предвкушениями запуска этого медного монстра с его грузом надежд и видений.

Программа, как она была специально организована, имела несколько важных пунктов. Первый включал уведомление Джеймса Стилмана, президента National City, банка «Standard Oil», который должен был быть допущен только к той части секрета, которая была необходима, чтобы позволить ему разумно справиться со своим важным концом. Леонарду Льюисону было решено доверить французский, английский и немецкий конец подписки, и он должен был немедленно получить приказы проложить свои трубы. Я могу сказать здесь, что эта задача была восхитительно выполнена через его зятя, Филипа Генри, из английского отделения братьев Льюисон. Другие директора компании были тогда и там выбраны, но было решено, что им не следует сообщать о чести, возложенной на них, до самого кануна формирования компании.

Это решение удивило меня в тот момент, когда оно было принято, ибо с моими бостонскими идеями я рассматривал джентльменов, которых мы выбрали председательствовать над судьбами нашей великой компании — всех людей высочайшего престижа и положения в американских финансах — как настолько могущественных и настолько независимых в своих собственных областях, чтобы быть вне принуждения или лести «Standard Oil». Именно из-за этой репутации честности и доверия, которое их имена внушили бы публичному сознанию, мы выбрали их; тем не менее, здесь мистер Роджерс непочтительно использовал их как самых настоящих пешек в своей игре и принимал абсолютно как должное их немедленное согласие на одолжение их репутаций и чести для любой схемы, которую он мог бы придумать. Возможность того, что один из этих выдающихся финансистов возразит против использования каким-либо образом, который может пожелать «Standard Oil», была непредвиденным обстоятельством, очевидно, настолько отдаленным, что не заслуживала рассмотрения.

Юридические аспекты проблемы были рассмотрены, но, поскольку мы были уверены в своей правоте, было решено избежать любых проволочек в этом направлении. Впрочем, в силу привычки и формальностей мистер Роджерс сказал, что в последний момент, когда документы будут готовы к выпуску, он поручит мудрым юристам, возглавляющим юридический отдел 26 Broadway, просмотреть их, но, независимо от того, одобрят они их или нет, он не позволит никаким формальностям задержать размещение акций. Это, безусловно, было отступлением от строго установленных правил «Standard Oil», но безотлагательность ситуации, по-видимому, требовала этого.

После того как наше совещание закончилось, мы не теряли ни минуты. Организация была быстро сформирована и подготовлена, и пришло время обсудить с мистером Стилманом ту роль, которую он и средства, депонированные в National City Bank, должны были сыграть в предстоящем деле. Это был решающий момент, и я видел, что мистер Роджерс приступал к этой задаче без особого энтузиазма. Перед тем как уйти в тот вечер, он заговорил об интервью, которое должно было состояться после обеда, и сказал:

«Я не против того, чтобы дать Флауэру, Олкотту или даже Моргану всего минуту на раздумья, ведь каждый из них сделает примерно то, о чем я его попрошу, но я буду чувствовать себя спокойнее, когда закончу со Стилманом».

«Но мистер Стилман никогда не осмелился бы отказать в том, о чем просили вы и мистер Уильям Рокфеллер, точно так же, как он не отказал бы в просьбе Джона Д., не так ли?» — спросил я.

«Не знаю, не знаю, — ответил мистер Роджерс. — Стилман в последнее время быстро растет, и заставить его согласиться вести дела вслепую уже далеко не так просто, как раньше. Конечно, если бы он был с нами с самого начала, все было бы иначе. Я боюсь лишь того, что он может начать задавать вопросы, а если он это сделает, мне нельзя будет уклониться от ответа. А слишком много ответов могут быть опасны для наших планов».

«Почему бы не взять его в долю — вас, мистера Рокфеллера и меня?» — предложил я. — «Прибыль это позволит, и что касается моей доли, я согласен».

«Ни в коем случае, Лоусон, — решительно сказал мистер Роджерс. — Стилман получит только то, что ему по праву принадлежит. Он не несет никаких рисков и не выполняет никакой работы, и он нам не нужен ни в каком качестве, кроме как через банк, а банк — это собственность «Standard Oil», а не его. Ему повезет, если он получит то, что я собираюсь ему дать».

Интересно отметить мимоходом тот властный тон, с которым 26 Broadway говорит о так называемых народных институтах, которые он контролирует — банках, трастовых и страховых компаниях, имеющих на депозитах сотни миллионов народных денег. Их фамильярно называют «наш банк» или «наша страховая компания», в зависимости от обстоятельств. Мы все склонны чувствовать, что владеем тем, чем пользуемся, и то, что мистер Роджерс говорит о миллионах National City Bank как о «наших средствах», неудивительно, когда он обладает властью и привилегиями распоряжаться ими по своему усмотрению. В то время я был настолько очарован магией «Standard Oil», что не замечал всех аномальных условий, которые раскрывали мои отношения с этой организацией. Все это казалось естественным атрибутом деспотичного и всемогущего института, которому я служил.

Я почувствовал огромное облегчение, когда на следующее утро мистер Роджерс сообщил, что на обеде со Стилманом все прошло очень гладко. National City Bank не только возьмет на себя подписку, но и через это учреждение мистер Стилман предоставит миллионы, необходимые для формирования компании. Это означало предоставление всей необходимой атрибутики в виде займов, чеков и наличных, чтобы оплатить капитал в семьдесят пять миллионов, тридцать девять миллионов из которых должны были немедленно стать «бухгалтерски» доступными для оплаты собственности, купленной у Дэйли, Хаггина и Тевиса и приобретенной компанией.

«Все прошло как по маслу, Лоусон, — тихо сказал мистер Роджерс, — дело в том, что Стилман, кажется, заразился медной лихорадкой не меньше других и стремится принять участие так же сильно, как мы стремимся его привлечь. Теперь все пойдет как по маслу, если только мы не наткнемся на какую-нибудь корягу со Стерлингом или Эллиоттом» — имея в виду главных юристов «Standard Oil».

К этому времени планы продвинулись настолько, что были сформулированы на бумаге, и пришло время, когда показалось целесообразным опробовать их на юридическом отделе «Standard Oil». В тот вечер мы договорились, что на следующее утро мистер Роджерс сам обсудит этот вопрос с мистером Стерлингом. Я ждал в его кабинете, когда он вернулся с этой консультации, и выражение его лица, когда он вошел, ясно указывало на то, что мы наткнулись на серьезное препятствие. Его челюсть и опущенные верхние уголки век придавали его лицу странно зловещий вид.

«Ну, — сказал он, — Стерлинг говорит, что если мы осуществим этот план, однажды нам может прийти конец».

«В чем, по его словам, заключается ошибка?» — спросил я, не слишком удивившись.

«Во всем. Он говорит, что если в будущем произойдет хоть какой-то сбой, мистеру Рокфеллеру и мне, возможно, придется вернуть кучу денег».

«Ну, и что вы собираетесь делать?» — спросил я.

«Ровно то, что мы начали делать». Никакие предупреждения юристов не могли удержать его теперь, когда на горизонте замаячили лопающиеся бочки. Он продолжил:

«Я сказал Стерлингу забыть, что я просил его рассмотреть этот вопрос, и что я сам поручу своим юристам взять на себя ответственность. Так что мы идем прямо вперед, и никому ничего не будет сказано, даже Уильяму Рокфеллеру. Я всегда утверждал, что глупо идти к юристу со схемой, которая целиком зависит от того, как она будет реализована, опасна она или нет. Я мог бы сказать Стерлингу, что в сделке, на которой зарабатываешь от тридцати пяти до сорока миллионов долларов, не пошевелив и пальцем, опасности гораздо больше, чем в предоставлении сухих советов из офисного кресла за фиксированную поденную плату».

Какая концентрация остроты в этих фразах! Противодействие, сам намек на опасность лишь подстегнули его решимость действовать, а не заставили проявить осторожность. Будучи сам убежден в целесообразности нашей сделки, никакая сила на земле не могла заставить его свернуть с пути или повернуть назад. Поистине человек крови и железа, как Бисмарк или Мольтке, его воздвигнутая воля — это меч и тиски. Чтобы достичь заранее намеченной цели, Генри Х. Роджерс пройдет через ад, огонь и воду, развернется и совершит обратный путь, а затем повторит все снова, пока не вмешается смерть или не будет достигнута его цель. Такие люди, как он, в другие времена покоряли королевства или превращали в пустыни места, где они действовали; в религии они становились святыми Павлами или Савонаролами.

Моим читателям может показаться, что, описывая Генри Х. Роджерса, я использую больше белил, чем дегтя, и что если он наполовину так же решителен и безжалостен, как в моей характеристике, он наверняка жестоко отомстит за то, что я здесь написал. Описывая этого человека, я придерживаюсь фактов, и прежде чем начать этот крестовый поход, я хорошо взвесил последствия. От неумолимого гнева Генри Х. Роджерса и его сообщников, от жажды мести, которая становится тем острее, чем дольше она откладывается, меня не спасет ничто, кроме — меня самого.

А теперь события полетели. Мистер Роджерс потратил утро на то, чтобы уведомить губернатора Флауэра, президента Frederic P. Olcott из Central Trust Company, Маркуса Дэйли и Дж. П. Моргана о том, что они вместе с Уильямом Рокфеллером, им самим, его юристами и Джеймсом Стилманом должны составить совет директоров новой компании.

«Вот, Лоусон, — сказал он, вернувшись на 26 Broadway, — эта работа сделана, и я рад, что она с моих плеч. Все было достаточно приятно, кроме части с Морганом. Я хотел бы, чтобы мы могли обойтись без его помощи, но это невозможно. Если оставить его в стороне, это вызовет толки, от которых всего один шаг до того, что Уолл-стрит начнет совать нос и фабриковать что-то неприятное, даже если они не докопаются до истины. Мне Морган ни капли не нравится, а я ему нравлюсь еще меньше. Пройдет не так много времени, прежде чем один из нас сможет вести дела, не зная, чем занимается другой, не говоря уже о том, чтобы советоваться с ним — не так уж много времени».

Когда слова «не так много времени» вылетели из его уст, подобно тому как хвост дыма из каминной трубы закручивается вокруг угла камина, я почувствовал, что у него в голове нет сомнений в том, кто останется вести дела после финального перетягивания и зачистки. В то же время это не развеяло моего переменчивого чувства уверенности в том, что старая черепаха, вокруг которой закручивалось столько водоворотов Уолл-стрит, заставит толпу с 26 Broadway сломать не один нож, прежде чем заползти или быть затолканной в свой панцирь. Черепахи не очень хороши как спринтеры, но они — победители высшей пробы, когда дело доходит до выносливости.

«Вы не встретили никаких препятствий с Морганом, не так ли?» — спросил я.

«О нет, — ответил мистер Роджерс, — он просто сказал, что, учитывая все обстоятельства, будет лучше, если мы включим его правую руку, Роберта Бэкона, вместо него самого, и я согласился с ним; на самом деле, я думаю, это гораздо лучше, так как Бэкон — чертовски хороший парень, который не интересуется делами других, даже если он случайно является директором в компании другого человека, и он поймет, что это медное дело — мое, а не Моргана». Он резко остановился. «Теперь, Лоусон, давайте определимся с важным моментом в этом деле — названием компании». Накануне он просил меня подумать о подходящем названии для нашей организации, и я потратил некоторое время, экспериментируя с блокнотом и карандашом. У меня было несколько готовых названий для него, но после того, как я перечислил их и привел свои доводы, он сказал:

«Нет ничего важнее, чем подобрать правильное название для компании, которая собирается вершить историю, не так ли?»

Я согласился; на самом деле, даже больше, чем он, я был впечатлен желательностью подходящего названия для корпорации, чьи акции были обречены стать великой рыночной звездой, и я не был удовлетворен ни одним из тех, что нашел. Дайте акции или книге хорошее название, и она обязательно попадет в число бестселлеров.

Мистер Роджерс продолжил:

«Лоусон, нам нужно что-то такое же хорошее, как «Standard Oil», если это возможно найти. Теперь...» — он пододвинул один из своих маленьких блокнотов, достал из кармана тонкий золотой карандаш, медленно что-то написал и протянул мне — «как тебе это?»

Я прочитал: «Amalgamated Copper Company». Идеально!» — воскликнул я.

«Я так и думал, что ты так скажешь»; и он потянулся и написал под названием: «Вторая Standard Oil». Это был впечатляющий момент для нас обоих. Я сложил листок, положил его в карман и сказал: «Вы увидите это снова, мистер Роджерс, когда ее акции будут стоить столько же, сколько Standard Oil».

Конечно, гадюка выползла из этого крошечного золотого цилиндра и на гладкой белой бумаге источила свой тонкий яд. Я, бедный дурак, ликующий в великолепных муках свершения, никогда не мечтал, что настоящее крещение моего детища было тостом, который пил Хозяин Ада, когда название «Amalgamated» медленно выводилось на блокноте перед моими глазами; никогда не мечтал, что это лелеемое потомство, на воспитание которого я потратил все, что имел — доллары, идеалы, щедрые надежды и высокие ожидания — чей рост я буквально поливал своим потом — было порождением тьмы. Свой рай дурака я засадил всевозможными прекрасными цветами и величественными деревьями и в своем безумии верил, что те, кто был моими друзьями, навсегда обеспечены приятными местами, прекрасными ароматами и благодарной тенью; но, подобно греку из древней басни, я обнаружил, что посеял зубы дракона, и урожай, который я собрал, состоял из ненависти и зависти, страсти и мести.

ГЛАВА XXI

ОПРЕДЕЛЕНИЕ ОТВЕТСТВЕННОСТИ

За день до регистрации Amalgamated мистер Роджерс и я долго и серьезно совещались по поводу плана кампании по организации компании. Было очень важно избежать всех ошибок и иметь все заранее подготовленным. Мы были вынуждены проталкивать дела, как только они начинались, заминка или отклонение от курса могли стать фатальными, и я хотел, чтобы мистер Роджерс одобрил программу, которую я составил. В ней была расписана работа каждого капитана, лейтенанта и водоноса, которые должны были принять участие, и мы обсудили каждую деталь до конца. Когда он одобрил все до момента, где формирование закончилось и началось размещение, я сказал:

«Теперь наступает самая важная часть из всех — предложение публике; ведь оплошность, неправильное использование одной фразы или даже слова в этот момент может разрушить всю нашу структуру».

«Совершенно верно, Лоусон, — ответил он, — но я не боюсь за тебя в этом. Изложи мне свою идею».

«Во-первых, — ответил я, — должно быть объявление National City Bank и одно от Amalgamated Company, и в этом объявлении история о хороших вещах, которые мы собрали, должна быть рассказана сильными словами».

Я собираюсь объяснить в точности, в чем заключалось Первое преступление Amalgamated, и моим читателям следует тщательно взвесить детали, ибо я утверждаю здесь, что без дальнейших доказательств они смогут осознать не только мою собственную позицию и цель на этом, решающем этапе предприятия Amalgamated, но и понять хладнокровное злодейство людей, которых я разоблачаю.

В это время я находился в крайне неудобном и неопределенном положении. Каждый день, когда я вел дела с мистером Роджерсом и его сообщниками, увеличивал мои знания об их бессердечной жестокости в зарабатывании долларов. Я знал, что нахожусь на опасной почве; но отступление означало не только мое собственное уничтожение, но и ужасные потери для моих друзей, которые последовали за мной, и для публики, которая вошла в дело по моему совету. Поэтому я решил идти дальше, но держать глаза широко открытыми, язык на привязи, а то немногое серое вещество, что у меня было, — в рабочем состоянии. Помните, я ни в коем случае не был уверен, что мистер Роджерс намерен обмануть публику, но я подозревал, что в его рукавах спрятано больше, чем в его манжетах, и что он ведет игру, отличную от той, которую позволял мне видеть. До сих пор мистер Роджерс и Уильям Рокфеллер держали меня между людьми и своей юридической ответственностью, заставляя все публичные заявления делать от моего имени. Я наполовину пришел к выводу, что это делалось, чтобы избежать будущих отчетов, но могли быть и другие причины. Я решил, когда дойдет до размещения, которое будет первым разом, когда они открыто возьмут деньги публики, связать их публично с моими заявлениями. Почти невозможно для любого человека сидеть перед Генри Х. Роджерсом, называть одну причину своих действий и иметь другую при себе; но это была отчаянная ситуация, и я решил любой ценой добиться своего. Насколько трудную задачу я взял на себя, я не осознавал, пока не погрузился в нее. Когда я изложил форму, которую, по моему мнению, должно было иметь первое объявление Amalgamated, мистер Роджерс сделал паузу. Он повторил:

«City Bank — это вопрос. Итак, как ты предлагаешь подойти к этому объявлению?»

«Просто так, — ответил я. — Я составлю меморандум об основных сильных сторонах Amalgamated Company, а вы попросите мистера Стилмана, чтобы кто-то из его людей написал их в хорошее, ясное заявление. Мы опубликуем это как объявление за подписью банка, а Amalgamated Company подтвердит его, показывая, что она разделяет с банком ответственность за правдивость объявления».

Мистер Роджерс ничего не сказал, но продолжал вопросительно смотреть на меня. Я продолжил:

«Или Amalgamated Company может быть принципалом, а банк — индоссантом».

«Что именно банк должен сказать в этом заявлении?» — спросил он очень серьезно.

«О больших вещах нашего предприятия, о которых я рассказывал публике. Мы выдвинем их в старомодной, недвусмысленной манере — это должно достичь того, чего мы хотим», — ответил я.

Он смотрел на меня с любопытным, проницательным видом, пока я говорил. Он сказал:

«Давай приведем один или два самых сильных примера».

«Ну, например, то, что я так часто рекламировал, что эта акция настолько хороша, что люди из «Standard Oil», которые ранее владели собственностью, стоящей за ней, предпочли бы владеть всеми акциями и держать их как постоянную инвестицию, но предприятие настолько велико, что их интересам лучше послужит допуск публики, чем ведение дела в одиночку. Вы и я знаем, что это правда. Также то, что компания зарабатывает шестнадцать процентов и всегда будет платить восемь процентов или больше. Что-то в этом роде».

«Ты полагаешь, Лоусон, — сказал мистер Роджерс, выпрямляясь и говоря очень нетерпеливо, — что публика проглотит любое подобное заявление? Только подумай — Уильям Рокфеллер, Джеймс Стилман и я, не говоря уже о других, открыто тратим свои деньги на рекламу, чтобы побудить Тома, Дика и Гарри покупать акции по номиналу, которые, как мы знаем, приносят шестнадцать процентов и всегда будут платить восемь!»

«Почему нет? — ответил я. — Я практически заявлял то же самое десятки раз как ваш агент, пока, что касается публики, мое утверждение не стало равносильно тому, как если бы это сказала «Standard Oil».

«Хорошо и ладно, — сухо продолжил мистер Роджерс. — Но, Лоусон, ты знаешь, есть огромная разница между тем, когда это говоришь ты, и тем, когда мы ставим под этим свою подпись».

Я хорошо знал эту разницу, но мне нужно было добиться своего; поэтому я сказал:

«Хорошо. Пусть City Bank и мистер Стилман изложат это по-своему».

«Лоусон, это глупо, — ответил мистер Роджерс. — Им нельзя позволить иметь с этим дело, кроме как одобрить то, что мы собираемся рекламировать за их подписью. Стилман никогда бы не согласился на то, чтобы мы использовали City Bank для продажи каких-либо акций, кроме первоклассных».

«Разве это не первоклассные акции?»

Мистер Роджерс уставился на меня.

«Зачем тратить время и слова на дело, которое, как ты знаешь, так же хорошо, как и я, должно быть обработано очень, очень осторожно? Это не потому, что они не первоклассные, а из-за специфической ситуации. Публика думает, что эти акции, которые ей предлагаются, принадлежат Amalgamated Company, и что City Bank продает их для казны Amalgamated, как и в любом из обычных первоклассных выпусков, которые они предлагают по подписке; тогда как мы знаем, что акции принадлежат нам, а банк продает их для нашей прибыли. Если бы публика заподозрила, что эти акции наши и что мы не собираемся подписываться на тех же условиях, что и они, она потребовала бы узнать, сколько мы за них заплатили, и если бы мы не сказали, это было бы расценено как чистый случай ложного представления. Где бы нас это оставило? Мистер Рокфеллер, я, банк и Стилман отвечали бы за каждый цент капитала вечно. Мы не можем совать голову в такую петлю».

«Я не вижу, почему нет, — возразил я. — Вы и я знаем, что шансов на убыток не больше, чем если бы мы имели дело с собственными акциями City Bank, потому что из-за того, как мы ведем сделку, продавая публике только 5 000 000 долларов и стоя за каждым долларом из них, весь возможный риск исключен».

«Пусть все это правда, — сердито ответил мистер Роджерс, — но ты не меняешь того факта, что такая схема, которую ты намечаешь, невозможна. Ты должен взяться за работу и придумать какой-то план, который был бы практичным».

«Я знал, что нам будет трудно довести это до ума, — сказал я. — Теперь, какая у вас идея, как к этому подойти?»

На этот раз бремя объяснения полностью легло на мистера Роджерса, и я ожидал его ответа. Он ответил гораздо более мягким тоном:

«Между нами нет реальной разницы, Лоусон, кроме того, что ты, кажется, не осознаешь реального положения, в котором мы находимся. Мы собираемся сделать то, что справедливо и правильно в этом предприятии — на самом деле, нет необходимости в чем-то другом — но мы не должны ставить банк или себя в такое положение, чтобы кто-то из нас или оба могли нести юридическую ответственность за все, что произойдет в связи с этой компанией. Ты должен помнить слова Стерлинга, что дело и так достаточно рискованное, и что даже при самых лучших обстоятельствах и условиях мы можем оказаться в яме. Как именно это сделать, я еще не придумал, но City Bank должен выступать как предлагающий подписку, а Amalgamated Company — как владеющая акциями, и одновременно кто-то другой должен рассказать обо всех преимуществах. Если последнее не будет сделано очень полно, публика не только откажется подписываться, но и станет подозрительной, и может возникнуть большой скандал. Мне кажется, что эта часть работы — твоя, и сделать ее нужно именно так».

До сих пор в нашем споре мы были на равных. Мы смотрели друг на друга, как бойцы на ринге — в поисках бреши. Оба искали идею. Нежелание мистера Роджерса брать на себя какую-либо юридическую ответственность усилило мои подозрения, и внутренне я обливался кровью при мысли о дьявольщине, которая могла нагромоздиться вокруг этого дела. Однако ничего не оставалось, кроме как собраться и продолжать спарринг, ибо если я потеряю самообладание и взорвусь, это означало, что меня сотрут в порошок или я исчезну в мясорубке, а тогда — прощай, независимость. Это был первый раз, когда я сидел за игрой до конца с хозяином «Standard Oil», и я дрожал от возможного исхода. И все же эта дуэль — ибо это была столь же ясная борьба за жизнь с моей стороны, как если бы мы оба были вооружены смертоносным оружием — была лишь одной из тысяч подобных встреч, которые Роджерсы и Рокфеллеры имели с другими противниками, столь же бесстрашными и честными, как я, и из этих душераздирающих и сокрушающих душу посиделок они всегда выходили выжившими, в то время как за джаггернаутом «Standard Oil», побежденные и покорные, плелись люди, которые осмелились им противостоять. Должна ли судьба этих других стать и моей? В голове промелькнуло: «не пока мой мозг сохраняет свои маховики, а руки — свою силу»; и я поймал себя на мысли, не было ли какого-то этапа, на котором человек, загнанный в угол произвольными условиями и юридическими формальностями, был бы оправдан в том, чтобы разорвать все такие путы и встретить хитрость физическим насилием. Убийство — это преступление против общества и против природы, и мы все должны соблюдать каноны Бога и предписания закона; но по крайней мере дюжину раз в моих схватках с этой раздражающей, перемалывающей, порождающей ад машиной, только мое врожденное благоговение перед законом Божьим и человеческим удерживало меня от того, чтобы — ну, скажем, задушить лису?

Все это, однако, было между мной и моим разумом. Я не показал ни малейшего признака этого на поверхности, но продолжал с большим рвением:

«Мистер Роджерс, я думаю, что понимаю ситуацию идеально, но давайте проверим, так ли это. Мы достигли точки, где мы вышли на открытое пространство, и весь мир в состоянии судить о нас и нашем предприятии. Между нами должно быть единство цели, ибо прошло время, когда я могу сказать одно, вы — другое, а Стилман и его банк запутывают всех заинтересованных, соглашаясь с одной историей и отрицая вторую. Важно, чтобы мы все тянули в одну сторону, но условия таковы — и никто в них не виноват, ибо они так развились — что мы не можем устроить общее совещание, чтобы организовать программу. Мы, вы и я, должны сформулировать план, который может быть отправлен публике с одобрения всех заинтересованных сторон, причем все стороны уверены, что понимают абсолютно его смысл, в то время как в реальности для каждой из них он означает что-то другое. Разве не так?»

«Ты полностью охватил ситуацию, Лоусон, — одобрил мистер Роджерс. — Ты должен понимать, что эта связка обусловлена тем, что мы отошли от нашего обычного способа ведения бизнеса. «Standard Oil» никогда не обращается к публике напрямую за деньгами, а прорабатывает свои проекты через некоторых наших...» — он почти сказал «подставных лиц», но вовремя остановился — «наших лейтенантов. Ты проработал это дело от нашего имени вместо своего собственного, что было бы более безопасным путем».

Я подумал про себя: «Ты не можешь, что бы ты ни делал, избежать ответственности за миллионы, которые ты собираешься взять на этот раз»; но я продолжил гладко:

«Тогда вот как я вижу нашу процедуру: мы напишем объявление для City Bank. Вы попросите мистера Стилмана одобрить его для банка, уполномочив меня опубликовать его. Затем вы уполномочите меня опубликовать второе объявление от имени Amalgamated Company. Если произойдет какая-то оплошность, я, как агент обоих, должен буду стать ответственным вместо вас. Это правильно?»

Он кивнул. Я продолжил:

«Помимо этих, должно быть третье объявление, в котором кто-то расскажет сильные факты об Amalgamated, и оно будет сформулировано так, чтобы привлечь публику с ее деньгами в City Bank точно так же, как если бы оно было подписано банком, Стилманом, Amalgamated Company, вами и мистером Рокфеллером. Какой смысл ходить вокруг да около? Тот, кто должен подписать эту историю и стоять за ней, — это я, потому что из-за условий никто другой не будет».

Я сказал это. Глаза мистера Роджерса блеснули только один раз. Лишь в двух других случаях за все мое долгое и близкое знакомство с этим удивительным человеком я видел, как он теряет самообладание. Гневу он предается откровенно, если случай оправдывает это или он желает запугать или впечатлить человека; но его лицо, хоть и подвижное, представляет собой спокойную и бесстрастную маску. Я уловил этот блеск, и я думаю, он уловил, что я его уловил. Это значило для меня многое — даже больше, чем если бы он сказал прямым текстом: «Я его поймал». В таких столкновениях нельзя заглянуть в разум противника или знать, что он пытается сделать, и любой признак подобен виду буя в тумане для мореплавателя. Я понял, что блеск означал облегчение от моего согласия, и что он боялся, что я могу заупрямиться. Это показало мне, что согласие с моей стороны было важным — что означало, что он не видел никакого возможного способа довести предприятие до конца, который мы наметили, если я не шагну в брешь. Тогда я понял, что он должен будет согласиться на мои условия, при условии, что они не будут слишком жесткими и что я не буду слишком яростно настаивать на них. Это главный принцип «Standard Oil» — никогда не делать того, что они решили не делать, и то, что они решили не делать, — это то, что любой человек на земле говорит, что они должны сделать. Вы можете вести «Standard Oil», но вы не можете его гнать. Если бы в тот критический момент я предвидел все, что произошло впоследствии, или осознал, что это медное дело, которое было для меня вопросом жизни и смерти, было для Генри Х. Роджерса лишь еще одним устройством для вымогательства долларов у публики, я бы тут же бросил перчатку и потребовал, чтобы «Standard Oil» вышла на открытое место и взяла на себя всю юридическую ответственность, или разоблачил бы всю схему. Но мои подозрения были лишь подозрениями, и я не мог быть уверен, что мистер Роджерс делает что-то иное, чем оправдывает осторожность, когда он хотел, чтобы все было сделано таким образом, чтобы позволить мне продолжать колдовать с магическим именем «Standard Oil». Другими словами, разве он не делал в точности то, чем был занят я сам? Я планировал заставить его согласиться на вещи, на которые он иначе не хотел идти, а он, в свою очередь, интриговал, чтобы банк и его сообщники по «Standard Oil» пропустили вещи, которые они наверняка поставили бы под сомнение, если бы они были представлены менее ловко или если бы они исходили из какого-то другого источника. И все же все, чего я пытался достичь, было честным и лучшим для всех. Почему его намерения не могли быть такими же справедливыми, как мои? Однако блеск глаз заставил меня держаться ближе к ветру.

«Хорошо и ладно, мистер Роджерс, — продолжил я. — Я расскажу историю, которую я знаю как правдивую и которую вы знаете как правдивую, и в которой вы неоднократно давали мне слово, что поддержите меня, рассказывая ее, но я сделаю это только так, как считаю безопасным и справедливым для себя. Это согласовано?»

Он немного поморщился. «Что ты имеешь в виду под этим? — сказал он. — Что ты имеешь в виду под «безопасным и справедливым» для себя способом? Ты не подозреваешь никого из нас, не так ли?»

«Подозревать — не то слово, мистер Роджерс. Я принес вам и мистеру Рокфеллеру это медное предприятие. Мы продвинулись с ним по четко намеченным линиям. Я выполнил до буквы все, на что согласился, и до сих пор предприятие более чем выполнило мои обещания. Я осознаю, что наш успех во многом пришел от того, что мы пошли к публике и открыто рассказали ей, что мы делаем и что намерены делать. До сих пор я был тем, кто давал все обещания, и юридически до этого момента я единственный, кого можно призвать к ответу, но факт в том, что за любое заявление, которое я сделал, вы и мистер Рокфеллер несли такую же ответственность, как и я, и вы в такой же или большей степени, чем я, получили выгоду, которая пришла от того, что я обещал. Теперь мы готовы к делам с публикой, и должно быть ясное и четкое понимание с ней, иначе она не расстанется со своими деньгами. Это понимание может иметь только один смысл — что за то, что читает публика, мы все должны нести юридическую и моральную ответственность, не некоторые из нас, а все мы: вы, мистер Рокфеллер, City Bank, Джеймс Стилман и я. Ибо помните, это вы и мистер Рокфеллер изменили мои планы, заменив компании и собственности, о которых я ничего не знал, кроме того, что вы мне сказали. Все вещи, которые мы должны рассказать, вы говорите, нельзя выразить словами, потому что если они будут выражены, силы вне нас откажутся позволить предприятию пройти так, как оно должно пройти. Тогда условие должно подразумеваться, должно быть между строк. Вы говорите, что это моя задача и что только я один могу выполнить ее должным образом. Хорошо — но я выполню ее так, что это возложит на каждого заинтересованного его юридическую, а также моральную ответственность, точно так же, как и на меня, кто подпишет это. Чтобы спасти наше предприятие, я уступлю только вот в чем: объявления будут сформулированы так, чтобы по видимости юридически не вовлекать Стилмана, Уильяма Рокфеллера или Банк, но в реальности они будут связаны такой же строгой ответственностью, как если бы их подписи были на месте моей. Делая это, я иду на компромисс со своей совестью, мистер Роджерс, потому что сейчас первостепенное значение имеет то, чтобы наша консолидация прошла — так же важно для тысяч других, которые последовали за нами, как и для нас самих».

«Ты имеешь в виду, Лоусон, что ты будешь настаивать на том, чтобы это было сделано так, что сделает каждого юридически ответственным?»

«Я имею в виду именно это, мистер Роджерс. Каким еще способом это можно сделать?»

«Как устраиваются все такие дела — позволяя публике думать самостоятельно — но направляя наш конец подальше от всех возможных юридических запутанностей», — ответил он голосом, наполовину задушенным подавленной яростью. Теперь мы оба были полностью возбуждены, он буквально кипел от ярости на мой бунт, а я закипал от его готовности пожертвовать мной ради собственной безопасности. К этому времени он был на ногах, глядя мне в лицо, и было очевидно, что схватка будет серьезной. Все же я медленно и холодно спросил:

«Как это можно сделать?»

«Тем, что ты возьмешь ответственность на себя», — так же медленно и ледяным тоном ответил он.

«Вы имеете в виду, что я должен идти вперед и давать блестящие и щедрые обещания, на основании которых публика вложит свои деньги, и что если эти обещания по какой-либо причине не будут выполнены, я один буду тем, кто будет расплачиваться? Это то, что вы имеете в виду, мистер Роджерс?»

Я держал себя в руках, со сжатыми кулаками и стиснутыми зубами.

«Именно это, — ответил он. — Ты зарабатываешь миллионы на этом предприятии, и я считаю, что это одно из тех мест, где ты их отрабатываешь».

«Даже если бы каждый из миллионов, которые вы упоминаете, был умножен в тысячу раз, мистер Роджерс, я не скажу ни слова публике, чтобы побудить ее расстаться со своими деньгами — ни слова, которое не возложило бы на вас и мистера Рокфеллера, Стилмана и City Bank полную ответственность — даже если, с другой стороны, я стану нищим».

Это было сказано. Я знаю, что смертельная серьезность, которую я чувствовал, была в моем голосе, ибо хотя я говорил низким тоном, я думал, что моя голова взорвется, пока не было произнесено последнее слово. Мы смотрели друг на друга — «уставились» — не то слово, чтобы определить этот бело-горячий, но замороженный взгляд «еще-шаг-и-я-стреляю», который из всех выражений, на которые способно человеческое лицо, является самым интенсивным и опасным. Я не дрогнул. Я не знал, что он сделает, но я видел, как мои слова запечатлеваются в его сознании с абсолютным убеждением, что на этот раз он лицом к лицу с решимостью, которую никакая его сила не могла изменить. Медленно его гнев, его воля, казалось, утихали, но по мере того, как они это делали, я интуитивно осознавал, что он сменил тактику и заходит на меня с другого направления. В одно мгновение все его существо, казалось, расслабилось, и он опустился в кресло с вздохом облегчения, когда сказал:

«Хорошо, Лоусон. Ты все обдумал, я вижу. Ты совершаешь плохую ошибку, но так как твое решение принято, я могу сделать единственное, что осталось сделать — отменить все дело на данный момент».

Я не зря служил носильщиком пик у мистера Роджерса. Великолепный актер, каким он является, я увидел его блеф и быстро, как на спусковой крючок, среагировал на него.

«Это ваше решение, мистер Роджерс?» — спросил я, почти прежде чем последнее слово вылетело из его рта. Я не пытался смягчить тон «Если-это-так-я-ухожу» в своем голосе.

Он ответил медленно и естественно, как будто он снимал свое решение прямо с весов:

«Да, я думаю, так».

«Тогда мы отменим это навсегда. Я так долго висел на пятках по всему этому делу, что что угодно лучше, чем дальнейшее ожидание. Я еду в Бостон на следующем поезде, и к завтрашнему дню я пойму, где мы стоим».

Я направился к двери.

«Минутку». Его голос был таким безразличным, как будто на кону не стоял огромный вопрос, ибо Генри Х. Роджерс — из породы людей с железной волей, которых опасность никогда не предает трепету. Он бросал бы кости за свою жизнь так же небрежно, как один из ваших типстеров с Уолл-стрит за сигару, а здесь на кону были репутация и миллионы. Я знал так же хорошо, как если бы видел сообщение, телеграфированное через его разум, что он сказал себе: «Это не сработало, я должен развернуться», но я знал своего человека достаточно хорошо, чтобы осознать, что неверный ход сейчас вернет победу в поражение. Я остановился. Так же естественно, как если бы не было никакого расчета в тоне смиренного отчаяния, который окрашивал мой голос, я сказал:

«Мистер Роджерс, не будем затягивать этот разговор. Вы хорошо знаете, что это ваше решение значит для меня, так что позвольте мне пойти туда, где я могу обдумать это до конца».

В одно мгновение Генри Х. Роджерс снова стал своим энергичным и властным «я». Он вскочил на ноги. Его слова звучали округло и напряженно, страстно убедительно и настойчиво.

«Лоусон, ты сумасшедший? Ты вернешься в Бостон и разрушишь это дело, на которое мы потратили годы? Ты пожертвуешь миллионами, которые у тебя в руках? Ты пожертвуешь? Ты пожертвуешь, я говорю? Ты знаешь, я не стал бы угрожать тебе, но я спрашиваю, ты сделаешь это, и в то время, когда ты весь связан и запутан с нами таким образом, что ты станешь банкротом, буквально станешь нищим, и все потому, что я настаиваю на вещах, которые условия, над которыми я не имею контроля, заставляют меня требовать?»

Собирался ли он остановиться или нет, я никогда не узнал, ибо я позволил ему получить мои сдерживаемые чувства в одиннадцати словах, которые дали мне столько же облегчения, сколько любые тысячи, которые я мог бы выбрать, если бы у меня был день на это:

«Так же верно, как то, что есть Бог над нами, я бы сделал это!»

ГЛАВА XXII

ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗАКРЕПЛЕНА

Жизненные альтернативы редко бывают помечены. Правильное не всегда белое, а неправильное — черное. Расставание путей часто для глаза — не более чем разветвление главных дорог, и добрые намерения — не верный проводник к прямому пути. Это, однако, было одно из тех редких пересечений, на которых красный свет Судьбы светился во всей красе, и в его предупреждающем свечении я, казалось, прочитал знак:

«Реши правильно или вечно жалей».

Хорошо было для меня и для тех тысяч, которые были обмануты и ограблены позже, что я внял предостережению, ибо если бы в интересах мира я позволил себе быть подавленным властной волей Генри Х. Роджерса, я бы сегодня был так же беспомощен, как те другие, которые, выступая с обвинениями, встречают сокрушительный ответ «Standard Oil»: «Это ложь — вы не можете доказать это». Я с тех пор задавался вопросом, видел ли хозяин «Standard Oil» также красный сигнал или истолковал его пророческое послание. Его глаза все еще встречали мои в том же смертельном, интенсивном взгляде, но гнев прошел. Затем в одно мгновение битва была моей. Генри Х. Роджерс вышел из облаков и жестом руки отмахнулся от всего, что прошло, и сказал:

«Черт возьми, Лоусон, ты самый непрактичный человек, с которым приходится иметь дело, но я полагаю, ты должен настоять на своем. Теперь просто скажи мне — и изложи это в немногих и простых словах — что ты собираешься сделать, чтобы довести это дело до конца, ибо мы должны довести его до конца немедленно, хотя это кажется трудным, что я должен делать вещи, которые я не хочу и которые могут поставить меня в плохую яму; но давайте надеяться, что будущее только покажет, что все эти меры предосторожности были пустой тратой энергии. Помни, однако, что что бы ни было сделано, должно быть организовано так, чтобы никто, кроме меня, не знал реального состояния, ибо хотя я уступил, Уильям Рокфеллер и Стилман, не говоря уже о других, бросили бы все дело, чем подвергнуть себя опасности будущих судебных тяжб и неприятностей».

В тот момент мистер Роджерс, я верю, решил играть с публикой настолько честно, чтобы никогда не возникло недовольства ходом Amalgamated, то есть он решил довольствоваться полкирпичом золота без возмездия или реституции вместо целого, чреватого штрафами за разоблачение и порицание. В тот период его алчность не вспыхнула в башни огня, которыми она стала позже, в дыму и пламени которых все неопределенные опасности были скрыты.

«Как пожелаете, мистер Роджерс, — согласился я; — эта часть — не моя охота. Я предпочел бы, чтобы наши сообщники знали вещи так, как мы, но так как кажется, что это невозможно, я должен быть удовлетворен знанием того, что вы полностью понимаете условия, на которых я иду вперед. Вот они: Во-первых, все публичные уведомления должны нести имена не только Amalgamated Company и City Bank, но и отдельных лиц: Рокфеллера, Роджерса и Стилмана. Так как реальную историю буду рассказывать только я, эти имена предотвратят любые подозрения, которые публика, особенно Уолл-стрит, могла бы иметь, что была какая-то вялость или уклонение. Это означает, что вы и мистер Рокфеллер должны быть известны как должностные лица компании, а также как директора».

«Теперь, Лоусон, прямо здесь, это невозможно — абсолютно исключено. Уильям Рокфеллер ни при каких обстоятельствах не возьмет на себя дополнительные обязанности такого рода, и каковы бы ни были последствия, я не могу убедить его».

Я видел, что он имел это в виду, и что мы должны обойти это.

«Давайте начнем с начала, тогда — президент. Вы должны быть президентом — по крайней мере, на время размещения».

«Это тоже невозможно, ибо ты знаешь, решено, что Маркус Дэйли — президент. Я обещал эту должность ему как часть сделки. Было бы смешно для меня, о ком известно, что я не медный эксперт, быть президентом новой медной компании, в которой Маркус Дэйли является крупным владельцем и предполагается, что он играет видную роль. Кроме того, в некоторых частях страны его имя будет стоять гораздо лучше, чем мое, и это много значит для всех шахтеров во всем мире».

«Хорошо насчет президента, — ответил я. — Это решает, тогда, где бы вы естественно вошли — вице-президент; и как вице-президент будет уместно напечатать ваше имя в объявлении ниже имени президента».

Он сначала возражал, но в конце концов согласился, ибо теперь он решил играть до конца. В качестве казначея и секретаря он предложил брата губернатора Флауэра, но я знал, что это теперь единственное место, где магическое имя Рокфеллера могло быть использовано, и я обратил его внимание на этот факт.

«Как мы можем сделать это, Лоусон, когда я сказал тебе, что это невозможно?»

«У Уильяма Рокфеллера есть сын, Уильям Г. Рокфеллер. Он наш человек на должность казначея и секретаря. Не один из десяти тысяч, кто не подумает, что Уильям Г. — это старший Рокфеллер, так что имя так же хорошо для страны, как и его отца, а в штате и на Уолл-стрит оно лучше, ибо среди финансистов известно, что Уильям Рокфеллер колебался бы дольше насчет того, чтобы выставить своего сына на открытое место в предприятии, которое он не одобряет, чем насчет того, чтобы войти самому. Так что Уильям Г. Рокфеллер — это должен быть он».

Мистер Роджерс не принял эту идею благосклонно, и я видел, что для него будет довольно трудной задачей устроить это дело. Однако это было необходимо, и он взялся за контракт. Я продолжил:

«Это покрывает компанию. Во-вторых, мы напечатаем три объявления — простое уведомление City Bank, которое должно быть подписано не только обычным «National City Bank», но и «Джеймс Стилман, президент». Это будет немедленно следовать за объявлением компании, которое я сформулирую так, что огромные собственности, составляющие консолидацию, будут изложены, но без деталей о степени наших владений в любой из них. В своем собственном объявлении, предлагающем акции, City Bank будет ссылаться на объявление Amalgamated, как будто все подробности были даны там, и я прослежу, чтобы оно читалось открыто и откровенно, и все же не содержало ничего, что могло бы напугать Стилмана. Затем будет третье объявление, подписанное мной, в котором, самыми простыми и сильными словами, которыми я владею, я расскажу, что именно представляет собой компания и что она предлагает сделать».

— Пока все идет хорошо, — согласился мистер Роджерс.

— Есть еще кое-что, — продолжал я. — Нельзя открыто заявлять, что я являюсь уполномоченным агентом компании Amalgamated и City Bank — ну, мне нужно нечто равноценное этому. Это должно быть понятно из контекста. Если я размещу эти три рекламных объявления в газетах и оплачу их, а компания возместит мне расходы, это станет неопровержимым доказательством того, что я действовал как уполномоченный агент не только компании и City Bank, но и Маркуса Дэйли, вас самих, сына Уильяма Рокфеллера и Джеймса Стилмана, а следовательно, все, что сказано в моей рекламе, является для них обязательным. Помните, однако, что ваше дело — сообщать им об этом или нет.

— Вы настаиваете, Лоусон, что это необходимо? — допытывался мистер Роджерс. — Вы, кажется, упускаете из виду, в каком положении я окажусь, если что-то случится и эти люди, с которыми я так тесно связан по бизнесу, узнают, что они взяли на себя обязательства без их ведома и что я был полностью осведомлен об этом факте.

lawson's advertisement which appeared in conjunction with
amalgamated's.

— Совершенно необходимо, мистер Роджерс, — ответил я, не колеблясь ни секунды. — А теперь давайте окончательно проясним ситуацию, ибо я хочу избавить вас от мысли, что я преследую какие-то эгоистичные цели, настаивая на этих условиях. Когда будет предложена публичная подписка, к ней должно прилагаться изложение фактов. Кто-то должен это сделать. Те, кто должен был бы это сделать, не станут, хотя они готовы пожинать все плоды того, что скажет тот, кто возьмется. Похоже, этим человеком буду я, и то, что я скажу, должно быть тем, что я считаю сущей правдой о предприятии. Хорошо. Для того, кто берет на себя эту ответственность, важно сделать это таким образом, чтобы он мог в любое время доказать, что люди, которые получили выгоду и по чьему слову он действовал, несли полную ответственность за его действия. Все это неоспоримо. В этой проблеме есть только два возможных соображения: во-первых, что факты, которые я должен изложить, не соответствуют действительности; во-вторых, что на меня возлагается риск, который мои партнеры не хотят брать на себя. Если первое подтвердится, прощай наше предприятие, и готовьтесь к самому страшному финансовому скандалу, с которым когда-либо сталкивался Уолл-стрит. Если же второе — мистер Роджерс, люди из «Standard Oil» очень сильны, но я не думаю, что у кого-то из них хватило бы духу просить меня принять риск, который они сами не осмелились взять на себя.

Уйти от моего вывода было невозможно, и, как бы неприятен ни был этот факт, он понял, что дальнейшие разговоры не помогут, поэтому отрезал:

— Составьте объявления, которые считаете нужными. Подготовьте их через час, а я тем временем увижусь с Уильямом Рокфеллером и Стилманом и сделаю то, что необходимо.

Я заметил, как сжались челюсти Генри Х. Роджерса и как опустились его веки, когда он произносил эти слова, и у меня не было сомнений в том, что Джеймс Стилман и Уильям Рокфеллер согласятся на любые требования, которые он решит выдвинуть в тот день. «Циклоны и молнии! Да поможет небо этим или любым другим, кто осмелится сопротивляться ему в таком настроении, — подумал я про себя, — особенно если они из тех, с кем он прошел по кровавому следу Standard Oil». Мое воображение нарисовало картину, как 26 Бродвей и National City Bank качаются и дрожат, словно распустившиеся мальвы на ветру.

Мои объявления были готовы, и я ждал, когда он вернется.

— Лоусон, — сказал он властно, — если ваша работа меня устроит, можете приступать.

— Вы хотите сказать, что получили все необходимые согласия?

initial advertisement of amalgamated copper company.

— Я хочу сказать, что мы не будем больше тратить слова на этот вопрос. Объявления, в правильности которых вы сможете меня убедить, вы можете разместить в газетах, и никто не скажет ни слова публично или иначе. Ни Уильям Рокфеллер, ни его сын, ни Стилман, ни банк, ни один офицер или директор компании Amalgamated не проронят ни слова до тех пор, пока подписка не будет закрыта и распределение не будет произведено; ни единого слова, кроме того, что скажете или напечатаете вы. Можете ли вы просить о большем?

— Ни о чем больше.

Затем я разложил черновики того, что впоследствии появилось в газетах по всей стране (воспроизведено на страницах 336 и 338).

ГЛАВА XXIII

ПЕРВОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ AMALGAMATED

Чтобы те из моих читателей, кто не сведущ в биржевых делах, могли оценить необычный характер этих объявлений, мне следует объяснить, чем они отличаются от формы обычных финансовых объявлений. В любой подписке на акции неизменным правилом является то, что корпорация, акции которой предлагаются к продаже, или банк, или банкиры, берущие на себя ответственность за предложение, подробно излагают факты, необходимые для правильного понимания предприятия: если это новая корпорация — причины ее создания и предлагаемое обеспечение; если старая — ее историю и непосредственные цели, для которых запрашиваются дополнительные средства. В финансах все так же, как и в обычном бизнесе. Если вы предлагаете к продаже товары, которые не могут говорить сами за себя, необходимо, чтобы кто-то говорил за них, чтобы покупатели знали, что они получают за свои деньги. При нормальных обстоятельствах в первом объявлении компании Amalgamated были бы указаны размер ее капитала, ее организация и то, что доходы от 75 000 000 долларов акций, предлагаемых к продаже, должны поступить в ее казну для покупки указанной собственности. Из воспроизведенного здесь объявления Amalgamated видно, что вся информация, предоставленная потенциальным инвесторам, — это упоминание о ее капитале в 75 000 000 долларов, о том, что у нее нет облигаций или ипотечного долга и что она уже приобрела крупные доли в Anaconda и других медных предприятиях. Ни слова о задолженности, что не менее важно, ни определения масштабов принадлежащих интересов. Это самое краткое, самое скудное уведомление о подписке, когда-либо представленное публике. Действительно, оно информативно и конкретно только в отношении должностных лиц, которым уделено необычайное внимание. Такие объявления обычно подписываются президентом, секретарем и казначеем, или же указываются имена всех должностных лиц и директоров, поэтому здесь очевидно, что заметное включение имени вице-президента преследует определенную цель. И весь Уолл-стрит, как и широкая публика, понял, что Standard Oil настолько уверена в этом предприятии, что ее главные люди стремились быть известными как стоящие за ним.

Предложение National City Bank начинается со ссылки на «вышеизложенное заявление», как будто оно действительно показывает цель продажи акций, оставляя вывод, что бенефициаром является компания Amalgamated. Другие детали — обозначение условий подписки, сроки и т. д. — следуют обычной форме. В вопросе переподписки предложение существенно расходится. Обычно предписывается, что «в случае переподписки акции будут распределены пропорционально, и сохраняется право отклонить любую подписку полностью или частично». При подготовке объявления я намеренно опустил слова «или частично», тем самым сделав невозможным отклонение любой части любой подписки — иными словами, отказ должен был быть бескомпромиссным, чтобы каждый подписчик, чья подписка не была полностью отклонена, находился в равных условиях с каждым другим подписчиком, поскольку он получил бы свою точную долю.

Условия этих объявлений предписывали условия, на которых подписка на акции Amalgamated Copper Company должна была быть сделана в National City Bank, и обязывали банк принимать подписки, представленные в соответствии с ними. Фактически они представляли собой юридический контракт, обязывающий National City Bank, учреждение, ведущее бизнес в соответствии с национальными банковскими законами Соединенных Штатов, распределить каждому подписчику, чья подписка не была отклонена полностью, его пропорциональную часть из всех 750 000 акций капитала корпорации, причем его пропорциональная часть была отношением его подписки ко всей подписке, полученной в National City Bank до полудня четверга, 4 мая 1899 года. Получив официальное уведомление от National City Bank о том, что ему было распределено двадцать процентов его подписки, или одна акция на каждые пять подписанных, подписчик имел право думать, что он знает, что общая подписка на акции составила пять раз по 75 000 000 долларов — 375 000 000 долларов — или пять раз по 750 000 акций — 3 750 000 акций; и что до полудня 4 мая у National City Bank на руках были сертифицированные чеки на сумму 18 750 000 долларов. Публика, включая самых проницательных дельцов Уолл-стрит, с момента закрытия подписки верила, что подписка составила указанные выше цифры. Действительно, никто никогда не подозревал ничего обратного, потому что было ясно, что если распределение проводилось на условиях, отличных от оговоренных в объявлении, National City Bank открыл себя для обвинения в мошенничестве и нес ответственность перед каждым подписчиком за ту долю акций, которой он был лишен.

Фактическая сумма подписок, полученных до полудня 4 мая 1899 года в National City Bank, составила всего 132 067 500 долларов, а сумма пятипроцентных сертифицированных чеков, полученных в учреждении к полудню, составила всего 6 603 375 долларов, или 5 долларов на акцию из общего числа 1 320 675 акций.

Это означает, что каждый законный подписчик — и я исключаю миллионы подписок, которые банк решил считать незаконными и отклонил, как они имели полное право делать по своему контракту с публикой — был обманут на две акции из каждых трех, на которые он имел право. Передо мной, когда я пишу это, находится первоначальное распределение National City Bank подписчикам, которое я намерен напечатать во втором томе как часть этого обвинительного акта, показывая, что цифры именно такие, как я заявил.

С самого начала моего повествования я утверждал, что мошенничества, совершенные в связи с Amalgamated, могут быть полностью доказаны на основе записей, не являющихся моими доказательствами. Список подписчиков и самая беглая проверка правительственными органами национальных банков в Вашингтоне предоставят все доказательства, необходимые для подтверждения точности моего заявления здесь. На данном этапе я не буду пытаться суммировать значение или последствия этого незаконного и нечестного акта, но он был одним из главных винтиков, приведших к последовавшей катастрофе. Условия, которые привели к его совершению, описаны позже. Мимоходом могу сказать, что, хотя формирование компании Amalgamated клерками и посыльными (как я уже описывал) и средства, с помощью которых мистер Роджерс и мистер Рокфеллер впустили своих друзей на назначенные им «этажи», были обманчивыми и возмутительными в своем двуличии и должны быть запрещены законом, я знал, что они настолько широко практикуются в наших американских финансовых центрах, что мне и в голову не приходило предполагать, что они являются преступными. Нарушение же, которое я только что объяснил, является осязаемым мошенничеством и совсем другим делом.

Два объявления сами по себе имели бы мало эффективности в убеждении публики расстаться со своими деньгами ради акций Amalgamated, но в сочетании с третьим объявлением — моим — они оказались неотразимыми. В моем объявлении не было ничего двусмысленного. Я не только советовал покупать акции по подписке на том основании, что это лучшая возможность для безопасного и прибыльного инвестирования, когда-либо предлагавшаяся людям, но и утверждал, что акции впоследствии можно будет продать с повышением на пятьдесят-семьдесят пять процентов от цены подписки, так что каждый, кто получил акцию Amalgamated за 100 долларов, покупал нечто, что впоследствии будет стоить от 150 до 200 долларов. Далее я обещал, что со всеми подписчиками будут обращаться одинаково, и высказал мнение, что все 750 000 акций могут быть проданы в то время, когда публика читала мое заявление, на тридцать-шестьдесят процентов дороже цены подписки, и безоговорочно заявил, что активы, принадлежащие компании Amalgamated, стоят от ста до ста двадцати пяти миллионов; что компания тогда зарабатывала от двенадцати до шестнадцати процентов годовых и что с самого начала и впредь она будет выплачивать восемь процентов дивидендов ежегодно.

Как я уже заявлял ранее, у меня не было личных знаний об условиях в различных объектах собственности, составляющих первую часть Amalgamated, но факты и цифры, которые были выдвинуты в этом объявлении, были предоставлены мне Генри Х. Роджерсом и через него Маркусом Дэйли, который поручился за них, и, кроме того, три объявления были внимательно прочитаны и просмотрены самим мистером Роджерсом. Если бы я не верил, что они правдивы, я бы не выдвигал их и не позволил бы их опубликовать, но я принял их, как публика и финансисты, когда они прочитали их под подписью известного агента и рупора Amalgamated и Standard Oil — меня самого. Я показал, что верю им, поставив под ними свою подпись. Я был и остаюсь лично ответственным за правдивость этих утверждений, но еще больше — Г. Х. Роджерс, Уильям Г. Рокфеллер, National City Bank и компания Amalgamated. Даже если бы не было общеизвестным фактом, что я был агентом City Bank, компании Amalgamated и группы Standard Oil; если бы не было фактом, как это было, что я разместил эти три объявления по соглашению с теми, кто был ответственен за них и кто вел бизнес непосредственно с публикой; если бы не было фактом, что эти люди через меня оплатили эти объявления, тем самым прямо показывая, что я был их уполномоченным агентом; если бы я не принял меры предосторожности, чтобы такая оплата была произведена чеком, подписанным Уильямом Г. Рокфеллером, казначеем компании Amalgamated, и при этом выписанным на имя газетчиков и переданным мной им, тем самым закрепив мое агентство, тем не менее, само объявление дало бы понять, что я был полным и уполномоченным агентом, или оно было бы остановлено там же, и банк, и компания отказались бы продолжать, ибо я говорю:

«Я советую всем потенциальным подписчикам направлять свои подписки лично или через свой банковский или брокерский дом непосредственно в National City Bank в Нью-Йорке. Хотя моя фирма для удобства своих клиентов будет пересылать подписки, я хочу, чтобы было понятно, что такие подписчики получат такое же обращение, если направят свои заявки напрямую.

Моя фирма также предоставит бланки подписки тем, кто из-за нехватки времени или по другим причинам не может получить их в другом месте».

Я думаю, что до сих пор прояснил условия, на которых были выдвинуты эти жизненно важные заявления, и возложил юридическую ответственность за них туда, где ей и место. National City Bank явно несет ответственность за нарушение опубликованных условий, на которых распределялись подписки, и общеизвестно, что акции распределялись по одной на каждые пять подписанных, в то время как первоначальный список подписок показывает, что общее распределение составило менее двадцати семи миллионов, а полная подписка — менее чем вдвое больше суммы, подлежащей распределению.

Общеизвестно, что дивиденды были сокращены до двух процентов, и в настоящее время, лучшие из когда-либо известных в медном бизнесе, составляют всего четыре процента, и что они были сокращены ниже восьми процентов, так что они либо не могли составлять двенадцать-шестнадцать процентов в то время, когда было заявлено, что они таковы, либо с тех пор было совершено большое мошенничество. Поскольку мы имеем дело с крупнейшим национальным банком в стране, правительству и банковским чиновникам в Вашингтоне будет просто мгновенно опровергнуть мои заявления, если они ложны; в противном случае они должны принять меры, гражданские и уголовные, против National City Bank.

ГЛАВА XXIV

ОТКРЫТИЕ ПОДПИСКИ

Когда мистер Роджерс, вернувшись с совещания с Джеймсом Стилманом и Уильямом Рокфеллером, дал слово, что путь свободен, я осознал необходимость закрепить решение, чтобы не было возможности для дальнейших отступлений. Я сказал об этом мистеру Роджерсу и предложил немедленно разместить объявление City Bank и компании Amalgamated в нью-йоркских газетах, а на следующий день завершить договоренности с моими рекламными агентами об их публикации по всей стране. Объявления появились в Нью-Йорке, а на следующий день они были представлены публике в крупнейших газетах этой страны и Англии. Так была запущена Amalgamated.

С появлением этих долгожданных объявлений сдерживаемое волнение по поводу меди вырвалось наружу, и лавина запросов начала обрушиваться на всех нас. Интерес был огромным, и я был уверен, что мы пожнем больший успех, чем я смел мечтать. Дни, предшествовавшие открытию подписки, были заняты ответами на тысячу вопросов об условиях, контролем за рекламой и направлением «медных» акций на рынке. Накануне дня открытия мистер Роджерс сказал мне:

— Лоусон, наконец-то мы узнаем, насколько хорошо была проделана ваша работа. Время разговоров заканчивается сегодня вечером, и после этого у нас будут факты, на которые можно опираться. На какую сумму подписки вы рассчитываете?

— Я готов поставить на кон свою потенциальную прибыль, что когда книги закроются, будет подписано от сорока до пятидесяти миллионов, и что когда ваши эксперты из Standard Oil проанализируют подписки, они скажут вам, что три четверти всего объема поступило из страны — от моей кампании — и не более четверти от последователей Standard Oil и Уолл-стрит, — ответил я. — Тогда вы и мистер Рокфеллер признаете, что я был прав, когда сказал вам, что публика откликнется на открытое и честное обращение, когда она глуха и слепа к биржевым трюкам и манипуляциям.

— Я очень надеюсь, что вы правы, — ответил мистер Роджерс тихим, искренним тоном, в котором звучало «молюсь, чтобы это действительно было так», — но если это будет от шести до десяти миллионов, мы все снимем перед вами шляпы.

Это определило ожидания человека, который больше всех знал о том, что было сделано для созревания и совершенствования предприятия. Я понял, что никто из участников предприятия не ожидал чрезвычайного успеха, и хотя я чувствовал себя увереннее других, я был далек от осознания реальных настроений, царивших среди людей. В понедельник утром я получил намек на то, что грядет. Мой офис в Бостоне был центром плотной массы людей с утра до ночи, а вокруг National City Bank в Нью-Йорке собирались толпы, наблюдавшие, как народ пробивается через двери. Внутри длинная очередь мужчин и женщин, направлявшихся к стойке подписки, стояла с чеками и валютой, терпеливо ожидая своей очереди, и каждая почта приносила мешки заказов. Крупные банковские и брокерские конторы в финансовых районах Бостона, Филадельфии и Нью-Йорка были переполнены клиентами, просившими показать им путь, как получить как можно больше этих легких денег, в то время как провода гудели от сообщений и заявок с дальнего Запада и из Европы. Волнение не знало границ. В своих комнатах в Waldorf я сидел у телефона, получая быстрые отчеты от своих помощников. С 26 Бродвея я узнавал о ходе событий в банке и был впечатлен тем фактом, что царящее волнение и напряжение начали влиять даже на никель-стальное равновесие самого мистера Роджерса. Действительно, он не делал попыток скрыть свою тревогу и сказал мне, что Уильям Рокфеллер находится в таком же состоянии. Это было первое крупное предприятие, которое эти два сильных колеса Standard Oil предприняли без сотрудничества Джона Д. Рокфеллера, и казалось, что он был значительно взвинчен из-за общественного шума и настолько против всей этой истории с Amalgamated, что только большой успех мог оправдать дерзость его подчиненных. Как ни посмотри на ситуацию, было очевидно, что Генри Х. Роджерс и Уильям Рокфеллер играли на ставку всей своей жизни, хотя насколько велика была эта ставка, никто в то время не догадывался. С тех пор они неуклонно двигались вперед, как в богатстве, так и во влиянии, пока сегодня они фактически не вытеснили Джона Д. Рокфеллера с престола финансов. В тот день, хотя он всегда был вдохновителем Standard Oil, я не думаю, что мистер Роджерс стоил, в общей сложности, более двенадцати-пятнадцати миллионов, в то время как сегодня он, вероятно, стопятидесятикратный миллионер.

Следует помнить, что были веские причины для трепета перед этим предприятием, ибо, хотя фондовые рынки гудели от «медных» акций, все было лишь догадками относительно того, насколько далеко публика пойдет с нами. Вопрос был в том, что они будут делать теперь, когда наши акции в их пределах досягаемости? Это было огромное предложение, которое мы выдвинули, ибо помните, это было до периода великих трастификаций, и десять-двадцать миллионов фигурировали как предел крупных размещений. Даже они были хорошо известными объектами собственности и неизменно предлагались ниже номинала. Выйти на открытый рынок, предлагая по 100 долларов за акцию совершенно новые акции с капиталом в 75 000 000 долларов, было рекордом, и мы вполне могли задаться вопросом, что нас ждет.

Насколько это было в человеческих силах, я обезопасил публику и свою собственную репутацию и верил, что заверения, которые я получил, исключили все возможности обдирания инвесторов. Мистер Роджерс и мистер Рокфеллер каждый дали мне свое честное слово ни при каких обстоятельствах не продавать подписчикам более пяти миллионов долларов акций и предоставить в мое распоряжение пять миллионов наличными, полученных для использования на открытом рынке с целью защиты акций, чтобы они никогда не упали ниже номинала. То, что это обещание должно было быть выполнено, имело огромное значение. Пока Standard Oil владела подавляющим большинством акций Amalgamated, а публика — лишь небольшой долей, не было опасности, что последняя будет зарезана, тогда как если бы публика была нагружена акциями по 100 долларов за штуку, Роджерсу, Рокфеллеру и Стилману было бы выгодно практиковать метод, который, как я быстро начал видеть, был их любимым способом накопления богатства — продажа акций, а затем снижение их цены и отъем их у держателей на двадцать пять-пятьдесят процентов ниже того, за что они их купили. Если бы мой план защиты от этой возможности соблюдался, я знал, что после распределения на открытом рынке будет такой спрос на акции, что когда придет время предлагать вторую часть в семьдесят пять или сто миллионов, она будет еще более востребована, чем первая. Так же и с третьей и другими планируемыми частями, пока со временем все акции не будут распределены среди инвесторов мира, и при условии, что часть нашей огромной прибыли всегда будет использоваться для поддержания их рыночной цены, падение было бы невозможно. Таким образом, Amalgamated, подобно Standard Oil или государственным облигациям, всегда должна стоить больше номинала, во-первых, потому что будет стоимость, оправдывающая это, и во-вторых, потому что их держатели будут иметь абсолютную уверенность в том, что ценные бумаги всегда можно продать за столько же или больше, чем они за них заплатили.

До сих пор я тщательно воздерживался от обсуждения с мистером Роджерсом того, как мы должны получить свою часть подписки. Я не забыл об этом. Действительно, я держал это в уме и был готов заняться этим вопросом, когда он возникнет. Железный контракт связывал компанию Amalgamated и National City Bank подписями Роджерса, Рокфеллера и Стилмана, позволяя публике подписаться на 75 000 000 долларов акций, и условия заключались в том, что каждая подписка должна быть в банке в полдень 4 мая, и что каждая подписка должна сопровождаться сертифицированным чеком на 5 долларов за каждую заявленную акцию. Поскольку мы договорились, что публике должно быть продано только пять миллионов акций, это означало, что мы намеревались оставить семьдесят миллионов себе, но чтобы получить это распределение законно, мы должны были соблюсти условия объявления точно так же, как и посторонние. Поэтому было необходимо, чтобы у нас была заявка до полудня четверга на наши семьдесят миллионов, сопровождаемая чеком на 3 500 000 долларов, что обеспечило бы нам нашу квоту при условии, что публичная подписка была не более пяти миллионов. Если публичная подписка превышала пять миллионов, то банк должен был отклонить все дополнительные подписки сверх этой суммы, ибо объявленный контракт специально гласил, что все принятые подписки будут распределены пропорционально. Благодаря моему исключению обычного условия о том, что банк оставляет за собой право отклонить любую часть любой подписки, он был абсолютно лишен возможности использовать обычный метод борьбы с такой чрезвычайной ситуацией и поэтому не мог отклонять части подписок. Был выход — без практики мошенничества. Если в полдень в четверг публика подписалась на десять или пятнадцать миллионов, то инсайдеры должны были подать заявки на 140 000 000–210 000 000 долларов, в каком случае вся подписка была бы разделена путем распределения каждому подписчику по одной акции на каждые две или три подписанные.

Я предполагал тогда, что будет использован какой-то такой метод. Меня удивило в то время, что мистер Роджерс уделил так мало внимания столь жизненно важной части нашей программы, ибо он имеет привычку вдумчиво просматривать именно такие детали, чтобы избежать промахов, но мысль о том, что наша подписка достигнет громоздких размеров, никогда не приходила ему в голову, и он пустил все на самотек, полагаясь на удачу и девиз Standard Oil «К черту людей в любом случае», чтобы уладить дело в последний момент. Сегодня Генри Х. Роджерс, Уильям Рокфеллер и Джеймс Стилман каждый отдал бы пять миллионов из своего личного состояния, если бы эта, казалось бы, неважная деталь была тогда предусмотрена. Ее пренебрежение — это кровавый отпечаток пальца на рукоятке ножа убийцы, это след грабителя на снегу. В данном случае это служит доказательством преступления Amalgamated.

ГЛАВА XXV

ДОЛЛАРОВАЯ ГИДРОФОБИЯ

Наши первые страхи неудачи вскоре сменились опасениями иного рода. К полудню вторника стало очевидно, что размещение значительно превысит низкие ожидания Роджерса и Рокфеллера, и я знал, что если интерес людей продолжит расти со скоростью, которую указывали подписки, итоги будут далеко впереди моих самых оптимистичных ожиданий. С каждым часом волнение усиливалось. Толпы на улице и в офисах брокеров, наплыв инвесторов в City Bank — все это демонстрировало лихорадочное состояние ума публики, состояние беспокойства, которое наполняет консервативного банкира страхом, как бы что-то не случилось, чтобы спровоцировать беспорядок и панику. Острая чувствительность группы инвесторов к постороннему влиянию, какой бы незначительной она ни была, знакома любому, кто имел дело с манипулированием рынком. В театре или церкви один энергичный дух может подавить шум каким-то звонким заверением, но задолго до того, как лидер финансового движения донесет слово до своих последователей, широко разбросанных по стране, она уже встревожилась, началось бегство, и поле усеяно трупами. Великое финансовое возбуждение, подобно ракете, должно триумфально взмыть в воздух, оставляя за собой кометный след славы, кульминацией которого является золотой дождь; отклоненное от своего курса, оно совершает безумную, короткую, трагическую карьеру по земле, распространяя руины и бедствия на своем пути.

Наступает время, когда все великие предприятия должны выйти из детской и быть подвергнуты солнечному свету и ветрам повседневности. Мы пересекали зловещий тракт, который отделяет траншеи подготовки от защитной крепости достижения, и полчища неудач были собраны, чтобы оспорить наш проход.

На данном этапе любая случайность с нашим предприятием могла повлиять на всю американскую деловую структуру, и никто не осознавал опасность ситуации лучше, чем мистер Роджерс и я. В течение тревожных дней, которые проходили, мы обсуждали ужасные возможности, которые содержала ситуация, точно так же, как дети рассказывают друг другу страшные истории, когда остаются одни в темноте ночи. Великие катастрофы финансов, помнили мы, все рождались из неожиданного — из непредвиденных обстоятельств — далеко за пределами человеческого предвидения. Кто знал, не были ли часы чреваты каким-то ужасным потенциалом — убийство короля или президента, пожар в Чикаго или Бостоне, эпидемия холеры, воинственное послание президента, подобное венесуэльскому ультиматуму Кливленда, крупная банковская растрата, самоубийство важного оператора, смерть выдающегося капиталиста — дуновение одного из этих мировых циклонов превратило бы нашу структуру в пыль и унесло бы с собой соседние здания по обе стороны улицы. Были также скрытые возможности предательства, вероломства, ибо мы знали, что десятки самых изобретательных умов Уолл-стрит были направлены на то, чтобы распутать и разоблачить тайные нити нашего предприятия.

В среду утром вскоре после десяти часов мистер Роджерс, направляясь в центр города, зашел в Waldorf. Он был явно взволнован.

— Лоусон, — сказал он, — это нечто неслыханное, беспрецедентное. Банк завален подписками. Стилман говорит, что нанимает десятки клерков, но что он никак не может угнаться за подписками. Мистер Рокфеллер очень нервничает, и я должен признаться, что сам чувствую легкий «мандраж». Сейчас кажется, что общая сумма достигнет баснословных цифр. Льюисоны завалены заказами из Европы. Они одни, вероятно, внесут более десяти миллионов. Уолл-стрит полностью потерял голову, и наши люди на 26 Бродвее приходят, просят совета и удваивают и утраивают свои подписки. Если мы не сохраним хладнокровие, может случиться что-то плохое, ибо сейчас кажется, что наличные, которые связывает подписка, вызовут денежный кризис. Нельзя допустить, чтобы это дело вышло из-под нашего контроля. Что показывают ваши отчеты из Бостона и страны?

— То же, что и ваши. Люди просто сошли с ума. Мне непрерывно звонят люди с Уолл-стрит. Отель настолько полон брокеров из других городов, что они ставят раскладушки в больших комнатах. Я только что спустился в офис, чтобы поговорить с ними, и меня чуть не растерзали. Уже говорят о премии в 40–60 долларов за акцию, но если мы будем придерживаться линии, которую проложили, я не думаю, что нам стоит опасаться плохих последствий.

Мы обсудили другие аспекты дела, огромный интерес, возникший в Европе, и влияние волнения на цену металла. Когда он собрался идти в свой офис, мистер Роджерс сказал, как бы вдогонку:

— Лоусон, если люди так голодны, почему бы нам не воспользоваться этим?

Предложение со всем, что оно подразумевало, ошеломило меня на секунду.

— Что вы имеете в виду, мистер Роджерс? Воспользоваться — как?

— Не было бы хорошо позволить подписчикам получить больше, чем мы договорились? Почему бы не взять больше этих денег, чем пять миллионов?

Это было как гром среди ясного неба, ибо не было ни малейшего намека на изменение программы, и я пребывал в уверенности, что наш план обеспечивает безопасность всех, кто вошел по моему слову. Я подавил свое волнение.

— Боже мой, мистер Роджерс, вы в своем уме? — воскликнул я. — Не будем отступать ни на йоту от того, что мы все в наши спокойные моменты решили, что это лучше всего. Мы сейчас в поле. Было бы верной гибелью пытаться провернуть какие-то новые схемы в этот момент.

— Вы сами нервничаете, Лоусон. Нет нужды в волнении. Я просто предложил. Все идет хорошо, — успокоил он меня, но картина, которую его слова вызвали в моем воображении, беспокоила меня весь день. Что он осмелится сделать то, что предложил, я не верил, ибо заверения, которые у меня были, были слишком торжественными, чтобы позволить мне поверить, что такое предательство может быть задумано. Тем не менее, я размышлял над этим вопросом и поздно вечером спустился на 26 Бродвей, якобы чтобы услышать последние новости из банка, но на самом деле чтобы попытаться заглянуть в голову мистера Роджерса и увидеть, не сидят ли там еще те бесы, которых я заметил в начале дня.

Мистер Роджерс был со Стилманом в банке. Через полчаса он вошел, и волнение, которое он испытывал, было ясно видно на его лице.

— Лоусон, — сказал он, — никто никогда не видел ничего подобного раньше. Стилман в недоумении. Он говорит, что похоже, что к завтрашнему дню вокруг дверей банка будет толпа, и если между сейчас и тогда случится что-то необычное, то точно будет черт знает что. Говорю вам, я так устал, что иду домой отдохнуть.

Вместе мы поехали в центр на надземке, и когда я оставил его на Тридцать третьей улице, чтобы перейти к своему отелю, почему-то мрачные предчувствия утра были убаюканы его откровенной приветливостью и унесены его восторженным ликованием по поводу успеха нашего предприятия. Картина того мягкого весеннего вечера висит в галерее моей памяти — заходящее солнце, видимое сквозь длинную перспективу позолоченных кирпичных и коричневых фасадов, тяжелый грохот поездов, шум газетчиков, выкрикивающих последние выпуски, переполненные кабельные вагоны, медленно прокладывающие свой путь среди спешащих толп клерков и продавщиц, направляющихся домой, кэбы, вливающиеся и выливающиеся из толпы, через окна которых я ловил проблески драгоценностей на обнаженных плечах, легкие шелка и развевающиеся перья — бабочки моды или глупости, спешащие на свои вечерние свидания. Бродвей с его сотнями зрелищ и звуков был передо мной в час своей трансформации, уличные фонари вспыхивали накалом, а огромные электрические вывески начинали сиять над входами в театры. К тому времени, как я добрался до Waldorf, этой высокой обители янки-королевства, изгибы и завитки были настолько выглажены из моих нервов и мозга, что у меня было мало сомнений в моей способности справиться с Судьбой в любой схватке, которую она могла назначить. В этом настроении я ворвался в огромный отель через каретный въезд на Тридцать четвертой улице, стремясь забыться среди восторженного сборища долларопоклонников, прихорашивающихся на фоне плюша, оникса и позолоты караван-сарая Астора. Мне казалось, что я вижу в зеркалах, на стенах, на пуговицах ливреи лакеев, в узорах ковров, начертанных на мозаичных полах и расписанных на высоких потолках, ослепительный и сверкающий универсальный герб скрученной S с двумя вертикальными полосами.

Доллары, доллары, доллары.

Я проталкивался через офис, мой путь был прегражден полчищами Креза, устроившими засаду ради рыночной информации. Полковники и генералы армии всемогущего доллара были по обе стороны от меня, и воздух был густ от эха и слухов о миллионах. Наконец я оказался в высокой и великолепной комнате с высокими окнами, искусно задрапированными бархатом, с полом, уставленным маленькими столиками, где после четырех часов дня, круглый год, вы найдете активный контингент Уолл-стрит, занято обсуждающий дела дня и планирующий добро или зло на завтра. Там они все были, в тот знаменательный вечер, группами по семь или восемь человек, сгрудившимися за маленькими столиками, и когда я вошел, энергичный оклик достиг моих ушей, и снова я оказался окружен.

— Присаживайся на минуту, Лоусон, — сказал бывший конгрессмен Джефферсон М. Леви — «Джефф Леви» на Уолл-стрит, — и расскажи нам об Amalgamated. Я полагаю, нет шансов получить то, что хочешь, если не подпишешься на пять или десять раз больше, чем нужно, но если ты скажешь, что это честно, я внесу еще одну подписку на ——.

В группе сидели «Гарри» Вейл, который раз за разом привязывал консервные банки к хвосту Уолл-стрит; большой, прямодушный, честный «Билли» Оливер, чье «Я возьму еще десять тысяч» так же знакомо членам фондовой биржи, как звук гонга; и маленький «Джейки» Филд, самый дерзкий и находчивый из биржевых операторов, закончивший всего несколько лет назад ряды посыльных Уолл-стрит — «Джейки» Филд, который способен в одиночку превратить «медвежий» рынок в бегство, «поднимая ставки по всей комнате по пять тысяч за раз» — что означает, что он осмеливается купить сто тысяч акций с ходу на деморализованном рынке, когда все продают, тем самым рискуя заработать или потерять миллион или два на своем суждении.

Они слушали, затаив дыхание, пока я изливал историю об ужасающем наплыве подписчиков Amalgamated. Другая группа окликнула меня, и я пересказал ту же историю. Так было по всему оживленному собранию — «доллары, доллары, доллары», как их получить, как получить их быстро. Разговор о деньгах то затихал, то усиливался; звон долларов отдавался в стуке фарфора, в звоне бокалов, в смехе и приветствиях, в шарканье ног. Это было одно слово, единственная тема, альфа и омега всех этих талантливых и энергичных людей, которые признали меня одним из своих и предположили, что я тоже распят на двух полосах змеиной S; все это было так интересно, что я упустил из виду ужасную серьезность этого, и я усмехнулся, как это делают, когда сидишь на прохладной траве под яблонями летом и наблюдаешь за мириадами муравьев, суетящихся, толкающихся и натыкающихся друг на друга, чтобы унести то, что для людей является лишь крошечным зернышком грязи.

Когда я наконец поднялся, чтобы уйти, главный официант подошел и отвел меня в угол, где меня ждали его помощник и шеф-повар. Все с огромной серьезностью спрашивали: «Безопасно ли, мистер Лоусон, нам вкладывать наши сбережения в Amalgamated?» Они лишили меня дара речи, сказав, что намерены подписаться на тысячу, пятьсот и двести акций каждый, на сумму 100 000, 50 000 и 20 000 долларов, если я только скажу слово.

«Доллары, доллары, доллары» выбивали татуировку на моих барабанных перепонках, как дождь когда-то на крыше старого фермерского дома.

Мгновение спустя менеджер Томас из огромного отеля подкрался ко мне. «Я в деле на тысячу или две, если вы скажете слово», — прошептал он. За ужином мой старый официант, о котором я мог бы поклясться, что он не отличает сертификат акций от лицензии на собаку, почтительно наклонился, чтобы сказать мне, что двадцать парней скинулись и хотят, чтобы я взял их тысячу долларов и вложил в двести акций — еще на 20 000 долларов. Клерк Палмер окликнул меня, когда я проходил мимо его стойки мгновение спустя, чтобы сказать, что он собирается вложиться в триста акций, даже если это его разорит. И так продолжалось — посыльные, горничные, камердинеры, лифтеры, все умоляли об интервью, и все с одной и той же просьбой — «Не вложу ли я их сбережения в этот волшебный денежный станок?»

Все они были моими друзьями или протеже, эти менеджеры, клерки, стюарды и официанты. Их деньги были для меня более священными, чем мои собственные. Я сыграл роль в том, чтобы привести многих из них во дворец американского долларового королевства из старого Brunswick, и я бы скорее потерял палец в любой день, чем поставил бы под угрозу их сбережения. Для всех них у меня был только один ответ: «Идите на свой предел».

Я просмотрел меморандумы и телеграммы, сложенные высокой стопкой на столе в моей комнате, все они фиксировали вихревой размах этого огромного медного движения, которое я запустил.

«Доллары, доллары, доллары».

Просьбы от друзей о части легких денег, которые я раздавал публике, призывы от старых знакомых о специальных распределениях подписки, настойчивые петиции от капиталистов и банкиров, с которыми у меня были деловые отношения, чтобы их заявки на акции имели предпочтение, надушенные записки на тонированной бумаге женским почерком, умоляющие о помощи, совете, моем влиянии, под сотней благовидных предлогов. Мне казалось, что весь мир находится в заговоре долларов, а я — единственный объект его планирования. На мгновение меня охватило тошнотворное отвращение к этой всеобщей жадности, к этой всепоглощающей страсти к золоту, которую мое сиюминутное превосходство открыло моему взору. Затем здравый смысл взял верх, и я вспомнил, что если и был заговор, то я был его главарем, что я сам месяцами ни о чем не думал, кроме долларов. Почему же тогда я должен возмущаться жадным желанием других прикрепить к своим банковским счетам часть тех денег, которые я провозглашал с крыш, что любой желающий может получить по первому требованию? Многие из этих людей, кроме того, кто искал моего заверения в безопасности своих маленьких предприятий, заслужили доброе слово вдумчивым обслуживанием и дружеским вниманием. Доллары были едой, питьем и прекрасной одеждой; были музыкой, картинами и театрами; были лошадьми и собаками; были зелеными полями, цветущими деревьями и открытым воздухом небес; были свободой, избавлением от низменных забот, от рабства — и почему я, который щедро черпал из рога изобилия жизни, должен чувствовать себя выше, сталкиваясь с похотями, которые сам же и помог пробудить? Я посмеялся над своей вопиющей добродетелью и уснул.

ГЛАВА XXVI

ЗЛОДЕЙСТВО НА ПОДХОДЕ

Четверг, 4 мая 1899 года, начался таким прекрасным весенним утром, какое только могло украсить жертвенный обряд или триумфальный юбилей — день бодрящего, восхитительного воздуха, который заставлял кровь пульсировать в венах, а амбиции — трепетать в сердце — день для действий, достижений, для диких скачек по проселочным дорогам, для быстрого движения по суше или воде. Я выглянул из окна своего высокого салона далеко вверх по длинной перспективе особняков и дворцов Пятой авеню, туда, где солнечный свет сверкал на нежной зелени Центрального парка. Ручеек кэбов и карет, направлявшихся на юг, уже начал спуск к Уолл-стрит. Почти первый звонок по телефону был от мистера Роджерса, спрашивавшего утренние новости. Я сказал ему, что на нашем небе нет ни облачка, ни единого ветерка, кроме того, что дул с нужной стороны, чтобы наполнить наши паруса. «И каковы мои движения?» Оставаться в своих комнатах, прямо под рукой для всего. Была ли зловещая мысль, интересно, за «Хорошо, я согласен с вами», которое вернулось от него в его самых сердечных тонах? «Я присмотрю за делами в центре, и мы можем держать друг друга в курсе через короткие промежутки».

Это было такое же занятое утро, какое человек когда-либо проживал. Мой бостонский провод постоянно звонил; Чикаго, Филадельфия и другие пункты дальней связи осыпали сообщениями. Прямой провод на Уолл-стрит информировал меня о ходе событий в финансовом водовороте. Все шло весело и хорошо. Близился полдень, когда наступило затишье; я сидел, откинувшись в кресле, наслаждаясь внезапным прекращением шума и гудения, думая, что, несмотря на все мои предчувствия, наш корабль направлялся прямо в гавань и через несколько мгновений будет за баром и в спокойной воде, когда резкий звонок телефона вернул меня к вниманию. Это было с 26 Бродвея, от кого — неважно для целей этой истории. Достаточно сказать, что это был тот, кто из-за моих прошлых действий пошел бы на любую жертву, чтобы предупредить меня об опасности. Всего несколько слов, ибо тот, кто посылает тайные сообщения из таинственных глубин 26 Бродвея, даже жителям на его пороге, мудр, помня, что краткость — суть безопасности — но были ли когда-нибудь немногие слова заряжены таким проклятым смыслом? Вот что я услышал:

— Мистер Стилман только что покинул мистера Роджерса, и затевается злодейство. Вы не сможете добраться до него слишком быстро. — Одно слово о его характере? — прошептал я в ответ. — Они собираются заграбастать больше пяти миллионов денег подписки.

Я повесил трубку. Лицо моего мира изменилось. Чтобы подавить страсть ярости, которая поднялась в моем горле, я подошел к открытому окну и посмотрел на блестящий мир внизу, на процессию прогулочных карет, катящихся вверх и вниз по Авеню, солнечный свет, сверкающий на золоченой сбруе и сияющий на гладких, полированных боках великолепных лошадей. Веселый грохот движения, ропот голосов, звон трамвайных колокольчиков доносились до меня на мягком воздухе. Но для меня свет исчез, и майский мир стал черным и ледяным.

Я никогда не забуду ту мучительную агонию, царившую в те мгновения тишины. Я бросился к двери; задержавшись лишь на секунду, чтобы сказать секретарю, где меня можно найти, если появятся важные сообщения для офиса мистера Роджерса, я помчался по Пятой авеню через Вашингтон-сквер и по задворкам, на которых мой извозчик так мастерски умел выигрывать время. Когда ангел-летописец будет зачитывать страницу за страницей моей жизненной книги и дойдет до той черной, где описана эта поездка, боюсь, ему будет нелегко оправдать ту убийственную ярость, что наполняла мое сердце, и те пропитанные ядом проклятия, что невольно срывались с моих губ. Спустя целую вечность я был на Бродвее, 26. Я взлетел к лифту, в мгновение ока оказался на одиннадцатом этаже, проскочил мимо Фреда, чернокожего швейцара, охраняющего святая святых мистера Роджерса, и, не стучась и не дожидаясь доклада, ворвался в большой личный кабинет. Мистер Роджерс был один со своим секретарем, который при первых же моих словах пулей вылетел из комнаты. Он склонился над стопкой бумаг, и, когда я оказался у его стола, он быстро поднял глаза и с удивлением спросил:

— Что это значит, Лоусон?

Никто никогда не входит в кабинет мистера Роджерса без его разрешения.

— Это значит, что я только что узнал, что вы со Стилманом решили нарушить данное мне торжественное обещание, — я пытался сдержаться, но клокочущая ярость едва не душила меня. — Это значит, что вы решили взять из подписных денег больше тех пяти миллионов, о которых мы договорились, а это означает ад.

Мистер Роджерс встал, его челюсти были сжаты, как в последний раз, и, осознав серьезность положения, он встретил меня не яростным гневом, которого я отчасти ожидал и на который надеялся, а спокойной серьезностью.

— Остановитесь прямо здесь, Лоусон, — помните, вы в моем кабинете. Кто принес вам эту байку?

— Неважно. Это правда? Вы собираетесь нарушить свое обещание? Вы намерены выделить публике больше пяти миллионов?

Он колебался лишь секунду. Всего секунду, но она показалась вечностью; затем медленно и спокойно произнес: — Да, было решено, что, учитывая огромное количество заявок и их суммы, будет лучше дать им больше.

— Насколько больше? — закричал я, так как был вне себя.

— Всего десять миллионов, — медленно ответил он.

— Кто решил?

— Все: мистер Рокфеллер, Стилман, все мы.

— Все мы? Советовались ли со мной? Решал ли я? Давал ли я согласие на нарушение вашего слова, слова мистера Рокфеллера? Что Стилман и остальные имеют к этому отношение? Какое им дело до обещаний, которые я дал людям? Я попал в ловушку, точно так же, как и все остальные, с кем мы имели дело. Теперь я все вижу. В ловушке, в ловушке, и теперь уже слишком поздно, чтобы я мог спасти даже свою репутацию. Подумать только, что я был таким дураком, что позволил сделать себя подсадной уткой для «Standard Oil», и все потому, что поверил вашему слову.

Моя ярость иссякла, и тогда, с разбитым сердцем, я повернулся и стал умолять — умолять о справедливом отношении, о честной сделке для моих друзей и партнеров, умолять за свое доброе имя, которое было в его руках, — умолять так, как никогда прежде не умолял ни одного человека. Я потерял контроль над собой — просил так, как никто не должен просить другого даже о жизни, хотя то, чего я искал, было дороже жизни. Он спокойно дождался окончания моей лихорадочной, сбивчивой мольбы; затем он принялся за дело, как искусный огранщик алмазов берется за кристалл. Он сфокусировал мое положение, вывернул и перекрутил мои аргументы, обтесал и расколол мои доводы, сгладил углы, а затем отполировал предмет так, чтобы он сохранил свой былой блеск для ослепления клиента, чье благоприятное решение он намеревался получить.

Как всегда, аргументы мистера Роджерса были правдоподобны и разумны. Подписки поступали с такой скоростью, что было бы опасно выделять всего пять миллионов; могли пойти разговоры и начаться расследование, которое впоследствии так повлияло бы на рынок, что мы не смогли бы провести второй этап. И где бы мы тогда оказались с нашими миллионами акций компаний из Бьютта, Монтаны и других бостонских акций? И где оказались бы наши друзья — и публика? Он продолжал и продолжал, убаюкивая мой утомленный мозг своими софизмами, пока изменение плана не показалось лишенным своего яда, и я проглотил его.

— Лоусон, — заключил он, — каждый доллар из дополнительных пяти миллионов будет сохранен в целости и, вместе с первыми пятью миллионами, будет всегда поддерживать цену, а поскольку распоряжаться ими будете вы, как может быть что-то неправильное или опасное в этом, по сравнению с тем, если бы их было всего пять миллионов?

Я сдался, согласившись вернуться в «Уолдорф» и снова взяться за рычаг. Я покинул его, поехав в центр через Брод-стрит и Уолл-стрит, чтобы увидеть толпы у фондовой биржи и перед денежной ловушкой Джеймса Стилмана. К тому времени, как я добрался до отеля, я вернул себе часть оптимизма и принялся за работу, чтобы разгрести почту и сообщения, накопившиеся за мое отсутствие. В три часа я позвонил мистеру Роджерсу. Он был очень ликующим. Он сказал мне, что ровно в двенадцать часов потребовалось четыре крупных полицейских, чтобы закрыть двери банка перед носом сотен опоздавших подписчиков; что было решено, что те, кто уже находился внутри здания, имеют законное право подать свои подписки, и в этот момент они все еще это делали. Мешки с почтой все еще ждали своей очереди на вскрытие; было уже далеко за полночь, прежде чем последняя из подписок была обработана. Стилман прилагал огромные усилия, чтобы составить приблизительный отчет вовремя, чтобы я мог передать его в газеты до того, как они уйдут в печать в полночь.

— Как это выглядит для Стилмана сейчас? — спросил я.

— Он пока не может многого сказать, — ответил мистер Роджерс, — хотя он видит достаточно далеко вперед, чтобы быть уверенным, что даже ваша оценка была слишком низкой. Это будет по меньшей мере пятьдесят миллионов.

— А как насчет нашей крупной подписки — вы с мистером Рокфеллером уже внесли ее? — спросил я, и как же я напрягся в ожидании его ответа! Я прекрасно знал, что они этого не сделали, знал, что они посчитают безопасным подождать окончательного подсчета, чтобы увидеть, сколько именно им нужно внести, чтобы получить свои 65 000 000 долларов, что, таким образом, оставило бы публике 10 000 000 долларов.

— Еще нет, — ответил он. — Все в порядке, но мы ничего не можем сделать, пока Стилман не даст нам итоговую сумму. Он говорит, что есть миллионы и миллионы такого характера, что он легко может их отсеять. В четыре часа у нас будет собрание, и мы решим, как лучше уладить это дело.

Он не видел никаких опасных моментов. Я чувствовал, что в любом случае его ошибка теперь не подлежит исправлению. Я сказал ему, что буду в его офисе к пяти, чтобы мы могли договориться, сколько пресса должна узнать о нашем деле.

ГЛАВА XXVII

ПОДНЯТ ЧЕРНЫЙ ФЛАГ

Было немного больше пяти, когда я добрался до Бродвея, 26 — мой второй визит за день. Мистер Роджерс все еще был в банке. Через полчаса он вошел и устало бросился в кресло.

— Лоусон, это достойная кульминация всех тех историй, которые вы рассказывали мистеру Рокфеллеру, мне и публике в течение последнего года о «меди». Я разговаривал с Льюисонами, губернатором Флауэром, Морганом и многими другими, и я только что пришел после часовой беседы со Стилманом, и мы все согласны, что эта подписка на Amalgamated — величайшее достижение в финансах. Это поистине удивительно. Банк буквально завален деньгами, и, насколько мы можем судить, акции, которые будут переданы при распределении, фактически продаются на сорок-пятьдесят долларов выше подписной цены. Дело сделано, и у нас с вами есть веские причины поздравить друг друга.

— Я не уверен, мистер Роджерс, что нам стоит делать это прямо сейчас. Впереди еще много работы, и мы можем столкнуться с серьезными препятствиями, — начал я. Он нетерпеливо перебил:

— О нет, вы ошибаетесь, Лоусон! У нас есть деньги, надежно укрытые в банке. Теперь ничто не может превратить это в провал.

В его голосе зазвучала новая нота. Несмотря на усталость, я уловил резкость, которая, казалось, одновременно указывала на облегчение и безразличие, говорившее яснее слов: «Теперь я вне пределов вашей власти причинить мне вред или боль». Я продолжил:

— Я не хочу поднимать сегодня никаких новых вопросов, ведь вы, должно быть, вымотались, мистер Роджерс, но вы ведь принимаете во внимание, что если завтра и в течение некоторого времени все не будет направляться осторожно, у нас может случиться крах на рынке, который выбросит обратно на наши руки десять миллионов акций, и нам могут потребоваться годы, чтобы выпустить вторую часть. Не упускайте из виду тот факт, что все люди ожидают увидеть завтра прибыль в пятьдесят или сто пунктов на любые акции, которые они получат.

Пока я говорил, я видел, что он становится нетерпеливым, раздраженным, злым, что он не хочет слышать больше ни о каких неприятных вещах.

— Господи, Лоусон, самое время вам прекратить каркать о том, что может случиться. Вы сделали большое дело, и вам щедро заплатили; вы заработали миллионы, и мы только что решили, что вы заслужили хороший отдых. Губернатор Флауэр согласился взять на себя руководство рыночной частью, и он вполне способен уберечь нас от всех неприятностей в этом направлении.

Холодный озноб пронзил мое сердце и охватил все мое существо. Я посмотрел прямо на него, и он ответил мне взглядом, полным вызова, который ясно говорил, что нам лучше выяснить все сейчас, чем в любое другое время.

— Мистер Рокфеллер и я пытались играть с вами честно, Лоусон, и мы думаем, что были щедры, но временами вы были почти невыносимы. Единственный способ, которым вы умеете делать дела, — это делать их по-своему, а мы не можем вести бизнес иначе, как по-нашему. Сегодня утром вы подняли шум, потому что мы решили приспособиться к условиям по мере их возникновения. Я действительно говорил вам, что пять миллионов — это все, что мы продадим, но когда мы согласились на это, мы понятия не имели, что подписка будет такой большой. С тех пор мы продвинулись достаточно далеко, чтобы увидеть, что подписка выйдет даже за пределы пятидесяти миллионов, и вам лучше услышать сейчас, что в результате было решено всеми заинтересованными лицами, за исключением вас, поднять ее еще на пять миллионов, то есть пятнадцать миллионов вместо десяти, и я не хочу больше проходить через сцены о нарушенных обещаниях и о том, что подумают люди. Люди пошли на это с широко открытыми глазами; мы даем им хорошую ценность; вы никоим образом не являетесь их опекуном, и вы не будете управлять этим делом больше, чем другие, кто заинтересован. Вам лучше смириться с этим прямо сейчас.

Он дал волю своим чувствам, пока говорил, дыша огнем и вызовом, но мне было наплевать на все ужасы его гнева. Слепая ярость охватила меня — я не верю, что когда-либо прежде была такая сцена на Бродвее, 26, и я думаю, что у нее был только один аналог с тех пор, когда мы с мистером Роджерсом снова выясняли отношения по другому вопросу. На этот раз не было никаких мольб или петиций. Я обличал, требовал, угрожал. Он услышал прямо и твердо мою версию вампирской истории «Standard Oil», а также в грубых, резких выражениях мое мнение о его хитрости и двуличии. Мой голос был повышен. Я потерял всякую мысль о том, что подумают его люди в приемной. Пока я продолжал, он сник и попытался остановить меня, ибо я показал ему, пока он не понял, что это так, что ничто, кроме моей смерти до того, как я покину здание, не помешает мне вынести все это жалкое дело сначала в газеты, а затем в суды. Я доказал ему, что добьюсь судебных запретов против Стилмана, National City Bank и всех заинтересованных лиц, прежде чем будет произведено распределение. Постепенно его ярость утихла, и он сломался — не так, как ломаются другие люди, но настолько, насколько это возможно для его суровой натуры. Мы оставались там до семи часов. Здание было тихо, как поставленная мышеловка, и он боролся со мной. Такое действие, доказывал он, вызовет панику. Его аргументация была безупречна в своей логике.

— Ни один человек из миллиона, Лоусон, не согласится с вами, что вы оправданы в том, что вызываете всю эту катастрофу только потому, что думаете, что мы берем слишком много наличных, добровольно выплаченных людьми, вполне способными позаботиться о своих собственных делах. Вы должны помнить: как только этот скандал и неприятности станут достоянием общественности, их уже никогда нельзя будет замять. В вашей и моей жизни не может быть больше никакой консолидации, никакого медного бума, и когда наступит крах, все будут искать жертву, и этой жертвой будете вы. Даже ваш лучший друг скажет: если вы собирались стать доносчиком, вы должны были быть достаточно умны, чтобы обнаружить свое «утиное гнездо», прежде чем позволили ему вырасти таким большим. Посмотрите на это, Лоусон, посмотрите на это, и во имя всего разумного вернитесь в здравый ум.

Мои читатели должны помнить, что Генри Х. Роджерс, которого я здесь изображаю, — не обычный человек, а самый сильный, самый проницательный и самый убедительный человек, которого я встречал за тридцать пять активных лет своей жизни. И на меня была сосредоточена вся магия его удивительной индивидуальности, все ресурсы его плодотворного ума, вся актерская сила его драматической личности. Его логика была неотразима. Пока он плел паутину своих аргументов, мое положение казалось безнадежным; еще более убедительным, чем его рассуждения, был наглядный рассказ о том, как были сделаны оба увеличения. Его глаза увлажнились, пока он говорил. Это были не его предложения, а Стилмана и других, кого допустили на разных этажах, но кому он никогда не объяснял моих прав и моего положения в предприятии.

— Правда в том, Лоусон, — сказал он, — и я не буду больше сглаживать углы: с самого начала я вел с вами дела на основе, совершенно отличной от той, на которой мы обычно имеем дело с агентами или партнерами. В начале я ожидал, что вы, как и все остальные, примете наши правила. Вместо этого вы стали более упрямым, и в результате я был вынужден попадать во всякого рода переделки, о некоторых из которых я даже не давал знать Уильяму Рокфеллеру. Здесь, наконец, я оказался между жерновами. Я не могу пойти к таким людям, как Стилман и Морган, и признаться, что именно вы делали этот медный бизнес, который, как я заставил их думать, делал я сам. Вы бы не просили меня поставить себя в такое унизительное положение. Подумайте, что сказал бы Джон Д. Рокфеллер о таком признании. Это невозможно. И когда эти мои партнеры добираются до этого дела и все соглашаются на то, как оно должно быть закрыто, что я могу сделать, кроме как пойти с ними? Если бы они знали факты, было бы легко вклинить вас между нами, и тогда вам пришлось бы либо убедить их, либо уступить самому, но здесь это невозможно.

Прямой и узкий путь легко найти, но, однажды потеряв, трудно отыскать. Президент банка, совершающий дефолт, который за одну ночь «занимает» несколько тысяч у своего учреждения, полностью намерен вернуть «кредит» на следующий день, но исправление ошибки даже труднее, чем сопротивление искушению, и когда человек попадает в сети преступления, его попытки вырваться, кажется, только затягивают их петли вокруг него. Когда обстоятельства его падения предстают перед присяжными или коронером, всегда найдется дюжина мест, где несчастный мог бы прорубить себе путь из удушающих колец, но тот, кто наблюдает за такими ситуациями со стороны, обладает более ясным видением, чем ослепленный и отчаявшийся бедняга в ловушке. Тот, кто вступает в ряды разбойников «бешеной финансовой деятельности» и принимает присягу на сложение, деление и молчание, не может уволиться, потому что его товарищи излишне суровы к своим жертвам. В конце концов, он может решить, что дезертирство предпочтительнее перерезания горла, но предложить отставку — значит навлечь на себя уничтожение, ибо традиция братства гласит, что лучшее лекарство от раскаяния — удар ножом.

Мы с мистером Роджерсом боролись с ситуацией, пока оба не были совершенно измотаны. Наконец мы вместе поехали в центр; он домой, чтобы позже вернуться в банк, я в «Уолдорф», чтобы встретиться с газетчиками, которые ждали там новостей о подписке. Я оставил его на Тридцать третьей улице, вопрос между нами оставался нерешенным. За годы, прошедшие с той злополучной ночи, я снова и снова просеивал и перемалывал разговор, который тогда состоялся между нами, и никогда не мог решить, сколько из того, что сказал мне мистер Роджерс, было правдой, а сколько — хитрым аргументом, чтобы заставить меня согласиться с его желаниями. Надеюсь, никто из моих читателей никогда не окажется так зажат между высокими скалами и глубокой водой, как я в ту ночь. Я вспомнил старую историю о капитане корабля, чей корабль был захвачен пиратами и которому предложили альтернативу: поднять черный флаг и присоединиться к банде вместе со своей командой или пройти по доске. Если он становился пиратом, он, по крайней мере, спасал жизни своих людей, ибо их судьба зависела от его решения. Если он отказывался — что ж, он сохранял свою собственную добродетель и целостность своей команды. Капитан в моей истории предпочел приличия пиратству, и пятнадцать человек погибли без всякой цели, тогда как мудрым поступком было бы подчиниться, с оговорками, в надежде бросить пиратов акулам при первой же возможности. Если бы я бросил бомбу, которой угрожал Роджерсу, я был уверен, что это положит конец всем его злым махинациям, но я не мог ограничить зону разрушения только виновными. Я позволил своему разуму задержаться на словах мистера Роджерса: «Лоусон, вашим людям не будет причинено никакого вреда, потому что пятнадцать миллионов будут использованы на рынке для защиты акций, как я и обещал вам». Если бы это обещание было выполнено, чего было бояться? Но было бы оно выполнено? Перед лицом доказательств нарушенных обещаний, которые уже нагромождались на меня, и горького знания, которое я приобрел о волчьей жадности этого человека и его сообщников, было бы лукавством говорить, что даже тогда я чувствовал уверенность, что деньги будут использованы именно так. И все же «Standard Oil» избегает такой прямой незаконности, которая могла бы привести ее в когти закона, и я знал, что мошенничество уже было совершено. Я мог бы держать это над ними и заставить их идти прямо. Затем я вспомнил страсть, которая овладела ими, чтобы хвататься за реальные деньги, когда они попадали в их когти, и «губернатора Флауэра, который должен управлять рынком так, чтобы нам не было причинено никакого вреда».

Я понес свои раздирающие сердце сомнения на ужин, обдумывал аргументы за и против и, наконец, решил, что доля мудрости заключается в том, чтобы остаться на корабле. На борту я был в лучшем положении, чтобы защитить своих друзей и последователей, чем если бы я прыгнул в океан. Время с тех пор показало, что для всех было бы гораздо лучше, если бы я поджег пороховой погреб в ту ночь, устроил один грандиозный и славный взрыв и пошел ко дну вместе с обломками, чем плыть через ад последующих лет. Я не первый человек, который отказался от ампутации и получил заражение крови.

ГЛАВА XXVIII

ФИКТИВНАЯ ПОДПИСКА

Позже, по пути в центр, мистер Роджерс зашел в мои номера.

— Вы готовы к финалу, Лоусон? — сказал он сердечно. Он тоже поужинал и, несомненно, пофилософствовал; весь его вид показывал мне, что он убедился, что я подчинюсь логике обстоятельств. Никто не знает человеческое животное от семени его сердца до его расцвета лучше, чем Генри Х. Роджерс — а я был человеком.

Я сказал ему, что буду удерживать репортеров, пока не получу от него слово, и что это должно быть не позднее полуночи. Никаких вопросов не задавалось, заверений не давалось. Он через минуту ушел в National City Bank, и там, в его торжественных палатах, он и Джеймс Стилман совершили акт, который является преступлением Amalgamated, само по себе чистое и явное мошенничество, но усугубленное положением причастных к нему людей и растоптанными обещаниями, превратившееся в столь вопиющее и проклятое финансовое злодейство, какое только когда-либо совершалось.

Около одиннадцати часов зазвонил мой телефон. Я услышал голос мистера Роджерса.

— Лоусон, подсчет Стилмана завершен настолько, что мы знаем, где находимся. Передайте прессе, что подписка составляет от четырехсот до четырехсот двадцати пяти миллионов, назовите четыреста двенадцать миллионов, после отсеивания ста семидесяти миллионов от спекулянтов и шестидесяти двух миллионов как дефектных, и после исключения еще пятидесяти миллионов, которые были получены слишком поздно. Каждому подписчику будет выделено от пятнадцати до двадцати процентов его подписки — назовите восемнадцать процентов.

Цифры были парализующими. Я не делал попыток анализировать их. Они пришли так поздно, что как только газетчики, бывшие со мной, получили их, они полетели в свои редакции, и таким образом я избежал напряженного испытания интервьюированием. Наши договоренности о распространении фактов по всей стране были сделаны через «Boston Financial News», которой мы дали исключительное право рассылать детали, и ее специальные провода вскоре передавали новости всему миру. На следующее утро пресса содержала подробности. Я воспроизвожу рассказ из газет от 5 мая.

$412,000,000 FOR AMALGAMATED COPPERS

$75,000,000 Subscribed More Than Five Times Over

ФИНАНСОВЫЙ МИР БЕЗУМСТВУЕТ ПО МЕДИ

Подписки на 412 000 000 долларов — крупнейшие в любой финансовой сделке в мировой истории — как сообщает «Boston Financial News», были получены в пользу Amalgamated Company. «Мир действительно сошел с ума по меди».

Подписчикам может быть выделено только восемнадцать сотых, или менее одной акции из пяти от суммы, на которую подана заявка.

Неделю назад, говорится в отчете, было объявлено, что магнаты «Standard Oil», Роджерс, Рокфеллер и их сообщники, начали свой победный марш по медному доминиону — что столь разрекламированная медная консолидация стала фактом — что Amalgamated Company была зарегистрирована и что ее первый капитал в 75 000 000 долларов будет предложен публике по подписке через National City Bank в Нью-Йорке по 100 долларов за акцию — 100 долларов за акцию, без скидки, комиссии или прибыли для кого-либо.

Никогда прежде, с тех пор как был изобретен первый доллар цивилизации, чтобы заменить каменные жетоны варварства, о подобном не слышали — 75 000 000 долларов акций должны быть проданы инвесторам по 100 долларов за акцию, и через одну неделю после рождения корпорации, на которой они основывались.

Финансовый мир затаил дыхание, и с того времени до закрытия подписных книг, вчера в двенадцать часов дня, финансовый мир, английский, немецкий и французский, ожидал с замиранием сердца исхода этого великого подвига современного финансирования.

В течение всей недели со всех частей света в National City Bank стекались заявки, сопровождаемые чеками на первый взнос — непрерывный поток мольб — на получение некоторых акций этого великого предприятия. Ничто в истории не говорит о таком движении.

В начале недели стало очевидно для менеджеров великой промышленной революции, что нужно что-то делать, чтобы остановить движение, иначе оно разрастется до такой степени, что вызовет серьезные неприятности на денежных рынках мира. С понедельника были предприняты самые напряженные усилия, чтобы воспрепятствовать принятию крупных подписок. С этой целью влиятельные заинтересованные финансисты умоляли всех, кто намеревался подписаться на сумму более 1 000 000 долларов, ограничить свои заявки этой цифрой, и их усилия увенчались полным успехом.

Опять же, все те, кто был связан с предприятием и кто намеревался подписаться на тех же условиях, что и посторонние, на очень крупные суммы, согласились, что если подписка превысит 150 000 000 долларов, они воздержатся от подписки, чтобы те, кто подписался, не стали недовольны малостью своего распределения. Тем не менее, ажиотаж продолжался. Со всех финансовых центров мира приходила непрерывная цепь заявок, пока те, кто был наиболее заинтересован в успехе предприятия, не были потрясены масштабом пробужденного интереса.

В течение последних сорока восьми часов в National City Bank работали день и ночь сорок с лишним дополнительных клерков, рассчитывая и оформляя заявки и чеки. Ровно в двенадцать часов дня четыре охранника в форме закрыли двери отдела подписки City Bank перед носом более трехсот потенциальных подписчиков, которые были в ярости от своих тщетных попыток подать подписки до наступления назначенного часа.

До одиннадцати часов вечера весь персонал банка, штатный и дополнительный, был на работе, и в этот час были объявлены цифры, которые делают подписку на Amalgamated Copper величайшим событием в финансах с момента сотворения мира.

После отсеивания заявок, которые при проверке оказались попытками спекулянтов воспользоваться большим интересом, чтобы заработать деньги без риска, и после отсеивания заявок, не сопровождавшихся чеками, или чеков, которые не были удовлетворительными, — первая категория составила более 170 000 000 долларов, а последняя — более 62 000 000 долларов, — общая сумма денежной подписки достигла гигантской суммы в 412 000 000 долларов, что дало каждому подписчику восемнадцать процентов от его подписки.

Неизвестно, сколько было представлено в 300 подписчиках, которые опоздали, но это оценивается в 50 000 000 долларов — пять из 300 имели индивидуальные подписки по 1 000 000 долларов каждая. Оценивается, что общая сумма подписок, которые были отсеяны или которые прибыли с курьером или по почте — ибо почта все еще льется в банк — составляла от 300 000 000 до 400 000 000 долларов, что, добавленное к тому, что инсайдеры намеревались обеспечить для себя, довело бы общую сумму до более чем 1 000 000 000 долларов.

Оценивается также, что есть очень многие, кто, предвидя огромные переподписки, воздержались от подписки и будут покупать на открытом рынке.

Сразу после закрытия подписки за акции, полученные удачливыми участниками, предлагали 140, или сорокапроцентную премию.

Говорят, что компания немедленно выпустит следующие 100 000 000 долларов, так как тем инсайдерам, которые воздержались от подписки, было практически обещано, что им сразу же будет предоставлена равная возможность подписаться, если они воздержатся от этого выпуска. Очевидно, что следующая подписка будет еще больше и вызовет больше волнения, чем первая, особенно потому, что все согласны с тем, что цена акций быстро поднимется до 200 долларов за акцию, так как они будут выставлены на английской, немецкой, французской, нью-йоркской и бостонской фондовых биржах и, несомненно, станут одними из величайших инвестиций, к которым стремятся богатые классы.

Англия прислала подписки на 50 000 000 долларов; Германия и Франция — по 20 000 000 долларов каждая; Бостон и Новая Англия показали свою непоколебимую веру в медь, подписавшись на более чем 200 000 000 долларов.

Сегодня вечером в клубах и местах встреч инвесторов и брокеров царит большое волнение.

Вот что сделали мистер Роджерс и мистер Стилман. После отбраковки всех неудовлетворительных и несовершенных подписок остались подписки на сумму от 125 000 000 до 150 000 000 долларов, которые соответствовали всем юридическим условиям, и к ним прилагались чеки на общую сумму от 6 250 000 до 7 500 000 долларов. Это были реальные деньги, в банке и в пределах досягаемости, и два великих финансиста, жаждущие каждого доллара из них, решили завладеть этой огромной суммой и использовать ее в качестве обеспечения, чтобы принудить к выплате остатка. Во-первых, они договорились, что ни один доллар из пятипроцентной подписки не будет возвращен; во-вторых, использовать эту сумму так, чтобы никто, кому были выделены акции, не отступил, а, наоборот, оперативно принял всю свою долю и выплатил остаток. Чтобы добиться этого, они решили выделить каждому подписчику ровно столько акций Amalgamated, сколько необходимо, чтобы сумма денег, сопровождающая его подписку, была равна примерно двадцатипяти- или тридцатипроцентному платежу от всей его доли. Это составило бы такой большой запас, чтобы обеспечить выплату остальных семидесяти или семидесяти пяти процентов. Например, человек, который подал заявку на сто акций, сопроводил свою подписку чеком на 500 долларов. Ему выделили двадцать акций стоимостью 2000 долларов, на которые его чек в 500 долларов представлял собой платеж в двадцать пять процентов. Если бы условия рекламы National City Bank были соблюдены, он имел бы полное право на три акции из каждых пяти, на которые подписался, или шестьдесят в общей сложности. Чтобы добиться той пропорции, которую хотел мистер Роджерс, им была внесена фиктивная подписка в пять или шесть раз превышающая нераспределенный остаток, и именно здесь было совершено мошенничество. National City Bank был обязан защитить публику от любой такой фиктивной подписки и следить за тем, чтобы ко всем подписчикам относились справедливо. Тем не менее, будучи неверным доверию, он позволил внести эту фиктивную подписку спустя много часов после того, как заявки были вскрыты. Он совершенно не выполнил условия своей рекламы и, таким образом, был прямым участником мошенничества, совершенного его президентом и мистером Роджерсом. Точную сумму фиктивной подписки нельзя было определить, пока не были составлены точные цифры подписок, поэтому цифры, которые я выдал в ту ночь, были только оценками. В течение следующих нескольких дней было установлено, что подлинные подписки составили 132 067 500 долларов, на которые публике было сделано распределение в размере одной акции из пяти, или 26 413 500 долларов акций в общей сложности.

Таким образом, заговорщики получили от публики 26 413 500 долларов от первоначальной стоимости в 39 000 000 долларов, и все же сохранили более 48 500 000 долларов разрешенных акций из 75 000 000 долларов. Другими словами, публика оплатила две трети покупной цены, а заговорщики сохранили почти две трети собственности.

Мошенничество, таким образом, заключается в следующем: каждый подписчик, имеющий законное право на три акции Amalgamated, был лишен двух из них National City Bank, и доказательство этого можно найти в книгах указанного National City Bank. Мои читатели могут сказать здесь, что это представляет собой скорее удачное обстоятельство, чем преступление, подлежащее наказанию, ибо чем меньше Amalgamated было у человека, тем лучше для него, так как акции впоследствии упали в цене. Однако этот вывод ложен.

Вот, простыми словами, иллюстрация того, что было сделано в Amalgamated и в чем заключалось зло.

У Б. была ценная скаковая лошадь, и он решил распорядиться ею в пяти долях. Он предложил эти пять долей для публичной подписки и объявил, что если будет подписано более пяти, он разделит доли и распределит их пропорционально. В последний день было семь подписок. Вместо того чтобы передать лошадь семи подписчикам, чтобы они владели ею и участвовали в скачках по-своему, Б. уведомил их, что была получена двадцать одна подписка, и что для их семи он выделил им одну треть владения, в то время как остальные подписчики сохранят две трети. В двух третях заключалось право управлять и участвовать в скачках лошади, и семь подписчиков не имели никакого права голоса в этом направлении. Семь честных подписчиков, не подозревая, что Б. просто продал им одну треть своей лошади почти за всю ее стоимость, и что он все еще сохраняет две трети владения ею, предполагали, что четырнадцать других подписались на тех же условиях, что и они сами. Если лошадь была действительно способна участвовать в скачках и тем самым зарабатывать большие суммы денег, то благодаря этому мошенничеству Б. мог сделать ее настолько никчемной, что семь добросовестных подписчиков были бы склонны передать свои доли Б. по его собственной цене. Напротив, Б. мог так «накачать» лошадь, чтобы она казалась более ценной, чем была на самом деле, и использовать это преимущество, чтобы избавиться от своих четырнадцати долей по фиктивно высоким ценам.

Мир принимает позу ужаса и изумления при упоминании преступления, и тысячи слов пишутся, чтобы описать, что привело к любому данному явному деянию и что последовало за ним; но само деяние, каким бы тяжким, постыдным или зловещим оно ни было, кажется странно бесплодным и бескровным, изложенным голыми словами. И все же горная вершина, венчающая великие хребты, — лишь плечо над своим соседом, хотя она может быть вершиной континента. Неправильно истолкованное слово стало причиной пролития крови миллионов; острие стилета разделило королевства. Между искушением и последствием мало пространства, но оно достаточно глубоко и широко для всего яда на языках всех змей мира. Сегодня простой крестьянин, смиренный, кроткий, — незначительный атом в великой Российской империи, а Николай — верховный правитель правителей. Завтра, простым взмахом руки брошена бомба, и крестьянин — единственный человек во всем мире; лицо России изменено, а Николая — нет.

Первое преступление Amalgamated — вопрос математики. Оно включало в себя явное мошенничество и искажение фактов, внесение фиктивной подписки и нарушение торжественных обещаний, но совершение его было не чем иным, как вопросом договоренности между двумя людьми, один из которых — хозяин величайшей из всех бизнес-организаций, а другой — глава сильнейшего банка в Соединенных Штатах. Последствия были всемирными. В ту ночь не было брошено ни одной бомбы, но было посеяно семя для самого жестокого урожая преступлений, бесчестия, несчастья и опустошения, когда-либо собранного в пределах нашей республики.

Примечание. — Вышеуказанное заявление находится в руках общественности, было напечатано и прокомментировано в тысячах ведущих журналов мира в течение двенадцати месяцев, и ни один правительственный чиновник не принял его к сведению. Обвинения, которые я выдвигаю, составляют одно из самых тяжких деловых преступлений, когда-либо совершенных любым национальным банком. Если они правдивы, у правительства в Вашингтоне нет более важной обязанности, чем наказать преступников. Если они ложны, меня следует отправить в тюрьму. Какой комментарий к нашей хваленой свободе и равенству! National City Bank ведет дела на старом месте. Роджерс, Рокфеллер и Стилман ходят по улицам; так же делаю и я, и с тех пор, как я опубликовал вышеуказанное заявление и представил вышеуказанное доказательство, по меньшей мере полдюжины бедных клерков и чиновников национальных банков, которые украли несколько сотен или тысяч, были отправлены в тюрьму или покончили с собой, чтобы избежать отправки туда.

ГЛАВА XXIX

ПОСЛЕДСТВИЯ

Было чуть за полночь 4 мая. Последний газетчик ушел, мои друзья разошлись, и я остался один в первый раз с тех пор, как пришли новости из City Bank. Я тогда не остановился, чтобы проанализировать их характер, ибо было время только объявить их. Теперь, однако, я сел за свой стол и с карандашом и листком бумаги начал высчитывать, что означают «412 миллионов». Пока я считал, холодный пот начал собираться на моем лбу, и чем дальше я считал, тем холоднее был пот, пока, наконец, в агонии недоумения я снова не позвонил мистеру Роджерсу. Мое волнение, должно быть, выдало меня в моем голосе, хотя я пытался принять тон спокойного расспроса.

— Мистер Роджерс, — сказал я, — я тщетно пытался понять смысл цифр подписки, которые вы мне дали, и я не могу разобрать, где голова, а где хвост. Вы сказали «от 400 до 425 миллионов»; конечно, это означает, что вы внесли нашу фиктивную подписку, но какова была реальная подписка? Мне абсолютно необходимо знать это сегодня вечером, ибо утром меня будут осаждать за информацией, и невежество с моей стороны может навлечь неприятности на всех.

— Лоусон, — ответил он, — вы не должны обсуждать такие вещи по проводу — вы не знаете, кто слушает. Вы не должны.

— Я не могу помочь, — ответил я решительно. — Мне положительно нужны реальные цифры, ибо даже вы с мистером Стилманом могли допустить промах, и я хочу проработать это дело так, чтобы у меня все было ясно в голове к утру. Это существенно.

Он понял, что бесполезно пытаться избежать моей настойчивости, и выпалил:

— Все, что я могу сказать сейчас, это то, что это от 125 до 150 миллионов реальных, твердых подписок, подкрепленных реальными деньгами. Мы не подсчитали это с точностью до нескольких миллионов и не сделаем этого до завтра, когда мы внесем нашу подписку на правильную сумму, но мы знаем, что это наверняка между этими двумя цифрами, и что каждый подписчик получит примерно одну акцию из пяти, так что у нас будет хороший, сильный запас в двадцать пять процентов. Это все, что я скажу или могу сказать сегодня вечером.

Я услышал резкий щелчок, когда он повесил трубку.

Я вернулся к своему карандашу и блокноту и снова начал бесконечные вычисления. Моя голова пульсировала, а чувства кружились. В те тихие, темные часы раннего утра я исписал лист за листом цифрами, все из которых имели в основе 125–150 миллионов, 400–425 миллионов, одну из пяти и двадцатипятипроцентный запас, и эти цифры я вертел и крутил в тщетной, тщетной попытке получить что-то с пятнадцатью миллионами в ответе.

— Нет, не выходит, — сказал я себе наконец в безнадежном отчаянии.

Онемевший и тупой, я откинулся на спинку кресла с полузакрытыми глазами, пока ночь, этот мастер создания призраков, играла на моих измученных нервах и расстроенном разуме. Украдкой из его мутного котла выползали призраки и гоблины. Я видел, как призраки всех моих самых дорогих мечтаний плелись, сгорбившись, мимо, толкаемые и гонимые насмешливыми хулиганами. Я видел большую компанию хмурых мужчин, плачущих женщин и маленьких детей с изможденными, осунувшимися лицами, и они, казалось, указывали на меня, когда проходили мимо, бормоча: «Если бы не ты». Затем, под лязг цепей, хриплые проклятия и резкий щелчок кнута, выстраивались ряды людей в полосатых костюмах, с остриженными головами и лицами, заклейменными отчаянием. Слабо эхом отдавалось бормотание рыданий и стонов: «Если бы не ты». Лязг прекратился; послышалось медленное шарканье множества ног, и процессия людей, несущих носилки, на которых лежали закутанные фигуры, появилась в поле зрения. Как торжественный погребальный звон, в моих ушах прозвучал упрек: «Самоубийства из-за тебя». И теперь из котла выскочила толпа гоблинов-знаков доллара, состоящих из кроваво-красных змей и медных слитков, которые танцевали безумную сарабанду вокруг моего кресла под странный хор: «Если бы не ты». Оцепеневший и ошеломленный, я смотрел на вереницу ужасных форм. Они были настолько реальны, что, казалось, почти касались меня, когда проносились мимо. Наконец, с судорожным усилием я сбросил чары, изгнал призраков своего испуганного мозга и встряхнулся со словами: «У тебя впереди работа, и мечты не сделают ее за тебя».

Ко мне в голову вернулись неотвеченные, холодные реалии. Не могло быть сомнений, что объявления в утренних газетах удивят тех, кого заставили ожидать распределения в одну акцию из двадцати или тридцати и кто подписался соответствующим образом, а также тех, кто ожидал получить все или, по крайней мере, одну из двух. Могли возникнуть ропот о нечестной игре и общее подозрение, что было применено мошенничество. Глядя на ситуацию, я видел, что на меня должна пасть главная вина, и что мне следует здраво и быстро подумать о том, что лучше всего сделать, чтобы защитить от надвигающейся бойни тех, кого я заманил в засаду. Дымные облака исчезли из моего мозга, и по мере того, как известные факторы начали симметрично группироваться в моем сознании, я заставил себя взглянуть в лицо определенным, слишком очевидным фактам: Роджерс и Стилман явно подняли черный флаг; они нарушили все свои обещания мне и, безусловно, не имели намерения выполнять перед публикой те обязательства, которые я дал от их имени; они будут вести это дело так, как вели другие, о которых я знал — только чтобы извлечь из него наибольшее количество долларов — и в ходе своих операций я и мои друзья, вероятно, будем пропущены через дробилку вместе с остальными. Все это будучи правдой, я мало что мог сделать путем обличения или разоблачения, ибо эти люди, не заботясь о страданиях других, не побоялись бы последствий своих собственных действий; моей единственной надеждой было встретить их на их собственной почве и переиграть их в их собственной игре. Там и тогда я определил свой курс — заставить их исправить ошибки, которые они совершили, и, если столь великое достижение было возможно, поставить людей в положение, позволяющее им сделать с ними то, что они сделали с людьми. Почти безнадежное решение на тот момент, казалось бы, но, как показали результаты, отнюдь не выходящее за пределы человеческих возможностей.

Вот что я обдумал, прежде чем лечь спать: если фактическая подписка составляла от 125 до 150 миллионов, то от шести до восьми миллионов реальных наличных денег было выплачено в National City Bank. При распределении одной акции из пяти эти шесть-восемь миллионов представляли собой запас около двадцати пяти процентов — достаточно большой, чтобы покрыть любое обычное падение цены акций, и достаточно большой, чтобы побудить тех, кому были назначены акции, выплатить остаток. Но чтобы соответствовать этому распределению, потребовалась очень большая фиктивная подписка, и именно в этом я увидел слабость Роджерса и Рокфеллера и оружие, которое Провидение доверило моим рукам.

Неопределенность мистера Роджерса относительно итогов подписки делала очевидным, что фиктивная подписка еще даже не была в банке, а поскольку она должна быть на определенную сумму и подкреплена пятипроцентным чеком, ее нельзя было внести, пока клерки Джеймса Стилмана не подсчитают до последнего цента заявки публики, а эта огромная работа не была бы завершена ни на следующий день, ни даже на следующий. Эта фиктивная подписка была уже вне закона — ее внесение даже в настоящий момент было бы преступным; насколько хуже преступность, если позволить пройти дням между юридически установленным последним моментом для заявок и фактическим временем, в которое была допущена эта незаконная подписка. А поскольку сделка включала в себя составление крупного чека и другие формальности, было очевидно, что ее нельзя легко скрыть. Она должна быть частью записей банка. Если бы я только правильно разыграл карты, которые дала мне в руки госпожа Судьба, я мог бы еще искупить свою вину и спасти публику, которую завел в ловушку. Но так же ясно, как новая луна на ноябрьском небе, стояло предупреждение: если я попытаюсь вмешаться в игру «Standard Oil», я должен играть по их правилам — беспристрастно, научно, без сантиментов и соображений о противнике или партнере. С этим убеждением я лег спать.

Рано утром следующего дня я встретился с мистером Роджерсом и, не давая ему возможности начать разговор — поскольку я был полон решимости не дать ему повода для разрыва со мной, который, как я полагал, входил в его планы, — сразу перешел в наступление:

«Я тут все подсчитал, мистер Роджерс, и, кажется, вижу положение дел таким, какое оно есть. И хотя я, возможно, не стал бы действовать так, как вы со Стилманом, дело сделано, и теперь единственное, что остается, — это принять меры, чтобы подписчики сохраняли спокойствие, пока акции не достигнут солидной премии. Конечно, нельзя допустить падения ниже номинала, пока не будут выданы квитанции и не будет выплачена вся сумма подписки».

Мистер Роджерс оглядел меня, поначалу весьма подозрительно, затем просиял, и не нужно было обладать вторым зрением, чтобы заметить, что он приятно удивлен моим бодрым настроем. Несомненно, он объяснил себе эту перемену тем, что «он наконец-то видит доллары, которые получит».

«Какие у вас предложения, Лоусон, относительно того, что следует предпринять сегодня утром?»

«Только чтобы все выглядели довольными, говорили с размахом и делали все возможное для поддержания хорошей премии на акции, которые будут переданы после выпуска. Кстати, вы со Стилманом не изменили план насчет того, чтобы обеспечить все полученные наличные акциями?»

Я спросил об этом как можно более мягким тоном, стараясь вложить в свой голос намек: «Потому что у вас могли быть на то веские причины, и если так, я не стану идти наперекор». Мне потребовалась вся сила воли, чтобы не заскрежетать зубами, произнося эти слова.

Его глаза снова пронзительно впились в мои, и я почувствовал, будто все умственные способности этого человека были направлены на то, чтобы атаковать меня, но, полагаю, я выдержал этот натиск.

«Да, — медленно произнес он, — мы кое-что изменили. Дело в том, Лоусон, что я согласился оставить эту часть полностью на усмотрение Флауэра и Стилмана, а сам на несколько дней уеду из города». Я закалил себя, чтобы играть в эту игру, и не проронил ни слова, но молчание далось мне огромным усилием. «И, — продолжал он, — на вашем месте, Лоусон, я бы тоже на время смылся».

«Какой бессердечный негодяй!» — вертелось у меня на языке, но я крепко сжал зубы, подавил оскорбление и не выразил протеста ни словом, ни взглядом.

«Боюсь, это не лучший вариант, — сказал я обыденным, задумчивым тоном. — На Уолл-стрит полно пронырливых ребят, которые будут настаивать на ответах, на вопросы, на которые Флауэр никак не сможет ответить, и в мгновение ока они могут начать сбивать цену подписки, и не успеешь ты насвистеть такт из "Wait Till the Clouds Roll By", как воздух может наполниться падающими звездами».

Это, по-видимому, попало в цель.

«Ну, и что вы предлагаете?» — спросил он.

«Кто-то должен быть готов на рынке выкупить любое количество акций...» — начал я.

Он прервал меня в своей обычной агрессивной манере, прежде чем я успел закончить фразу:

«Бросьте это, Лоусон; я же сказал вам, что эта часть дела полностью в руках Флауэра».

И в этот момент мое решение хранить спокойствие и играть в эту игру едва не пошло прахом. На секунду я буквально закипел. Затем в зеркале моего сознания промелькнула жуткая процессия прошлой ночи, и я снова взял себя в руки и, о, так почтительно и вежливо, как провинившийся школьник, продолжил:

«О, это будет в порядке. Я вовсе не собирался предлагать вам позволить мне вмешиваться в планы Флауэра, ибо я понимаю, мистер Роджерс, что вы и остальные решили делать все по-своему, и можете быть спокойны — я не стану вмешиваться».

«Вот это другое дело, Лоусон, — сказал он с сердечностью, которая, как я видел, шла из самых глубин. — Вот так и надо смотреть на большое дело такого рода, и если мы все будем тянуть в одну сторону, то ваши старые планы снова заработают как по маслу».

Да, мистер Роджерс был явно доволен моей уступчивостью и перспективой использовать меня для сбора нового урожая долларов в будущем. Продолжая свою игру, я добавил:

«Справедливо ли, мистер Роджерс, спрашивать, какие меры принял Стилман для кредитования тех, кто, возможно, захочет взять ссуду под свои подписки? Вы же знаете, мы объявили до открытия подписки, что City Bank будет выдавать кредиты под акции?»

«Это как раз то, о чем я собирался вам сказать, Лоусон. Флауэр собирается дать понять, что любой желающий может занять оставшиеся семьдесят пять процентов в City Bank по текущим ставкам, так что ни у кого не будет оправдания для продажи».

Все было ясно как день: это была старая ловушка, старая засада; внутри находились жертвы, заманенные туда алчностью, на которой я сыграл; теперь решетка опустилась, и Standard Oil была готова начать свой привычный трюк — обобрать их до нитки.

Standard Oil уже прибрала к рукам сумму, которую внес каждый подписчик, что составляло двадцать пять процентов от общей стоимости распределенных акций. National City Bank великодушно предоставит кредит на остаток. Чуть позже сообщник вызовет ажиотаж на рынке. Кредиты будут востребованы, и акции вместе с деньгами, уплаченными за них, автоматически упадут в жадные пасти Рокфеллера и Роджерса. Ни одна трепещущая муха не была так верно запутана и отдана на милость плетущего паутину паука, как те несчастные, которых я так заманил в сети Standard Oil. С самым доблестным притворством безразличия я продолжил:

«Раз так, не помешает ли планам Флауэра, если я тоже распространяю новость, что любой, кто хочет занять остаток суммы по своей подписке, может получить его в банке Стилмана?»

«Вы можете сделать лучше, Лоусон, — сказал мистер Роджерс с видом истинной сердечности. — Вы можете дать знать брокерам и людям с Уолл-стрит, что любой надежный дом может занять сколько угодно под залог Amalgamated в размере девяноста центов на доллар. Конечно, это не для безответственных аутсайдеров, ведь акции могут упасть ниже девяноста, но дайте слово, что любой ответственный брокер всегда может занять до девяноста долларов на акцию для тех, кто хочет приобрести акции с маржой».

«Это поможет делу, — ответил я. — Теперь, мистер Роджерс, позвольте мне сказать, что я решил сделать по своей инициативе. Не поймите меня неправильно; это не имеет никакого отношения к вам или остальным, и, конечно, никто из вас не будет возражать, если я буду делать все, что сочту нужным, от своего имени. Как вы сказали вчера, одна часть нашей работы завершена, и у нас тридцать шесть миллионов прибыли. Это означает либо наличные, либо их эквивалент — акции, которые по номиналу или выше так же хороши, как наличные, по крайней мере, не хуже девяноста, под которые я могу попросить своих брокеров взять кредит в City Bank. Я подсчитал, что моя доля составляет девять миллионов минус все, что вы раздали при ведении этого предприятия».

Я сделал паузу, увидев, как на его лице сгустилась черная туча при упоминании девяти миллионов долларов, но прежде чем он успел возразить, я продолжил:

«Я, конечно, понимаю, что расходы и акции, которые вам пришлось отдать другим, составляют огромную сумму. В то же время были огромные побочные прибыли. Нет необходимости вдаваться в то, что причитается мне прямо сейчас, но я хотел сказать следующее: у меня есть миллионы у вас и мистера Рокфеллера — на миллионы больше, чем я должен вам за Butte и другие бостонские акции второй секции. Теперь я предлагаю взять миллион или два из них и начать от своего имени поддерживать рынок прямо с сегодняшнего утра; независимо от Флауэра или ваших других операций, я посмотрю, не смогу ли я создать хороший настрой».

Хмурый взгляд мгновенно сменился, и его застывшие черты лица расплылись в улыбке удовлетворения.

«Вот это другое дело, Лоусон, — сказал он. — Когда вы переходите к реальному делу, у нас никогда не бывает разногласий. Только когда вы начинаете это проклятое нытье о том, что мы должны сделать для людей, я выхожу из себя».

«Хорошо, мистер Роджерс, — ответил я. — Оставим это, и, как вы говорите, будем заниматься делом. На какую сумму я могу рассчитывать, снимая со своего счета сегодня утром, если мне это понадобится?»

«Как насчет двух миллионов?» — бодро ответил он.

«Вполне достаточно», — сказал я.

«Хорошо; я уведомлю Стилмана, что вы или ваши брокеры можете захотеть занять до этой суммы, и если вам понадобятся акции Amalgamated, вы можете получить их в любое время. Я оставлю распоряжение на этот счет Кертису».

Кертис был секретарем и правой рукой Уильяма Рокфеллера, который в то время вел дела по всем их финансовым вопросам.

Перед уходом я изложил мистеру Роджерсу детали своих предполагаемых действий и объяснил, что вызвал своих главных бостонских брокеров, которые будут со мной на Уолл-стрит, чтобы помочь управлять кораблем. Очевидно, мои планы получили его личное одобрение. Более того, по перемене в его манере я понял, что он чувствует, будто его избавили от неприятной задачи, и что мой маневр стал для него приятным сюрпризом. Было ясно, что он и Стилман решили, что меня нужно бросить акулам, если я продолжу гнуть свою линию, и поэтому были рады обнаружить, что я не только готов помочь управлять кораблем в их сторону, но и готов за свой счет подбрасывать уголь в топки, чтобы поддерживать скорость. Несмотря на уверенность мистера Роджерса в способности губернатора Флауэра удержать рынок, для него было большим облегчением узнать, что я буду там, ибо он понимал, что никто, каким бы способным и популярным он ни был — а губернатор Флауэр был и тем, и другим в необычайной степени, — не мог бы взяться за такой сложный узел линий, которыми мы управляли, без предварительной практики.

Был еще один аспект ситуации, на который мне намекнуло мимолетное подергивание его губ, замеченное мной, когда я сказал, что намерен вложить часть своих миллионов в поддержку рынка. Это было так, словно язык непроизвольно потянулся облизать губы в предвкушении крови, и я набросал в уме заметку: «Подумай, не собирается ли он расставить ловушки для твоей доли добычи».

ГЛАВА XXX

УТРО ПОСЛЕ

С чувством огромного облегчения я покинул мистера Роджерса и вернулся в Waldorf. Наконец я знал, «где нахожусь»: мне предстояло играть в одиночку; мои враги были впереди; не было партнеров, от чьих предательских ножей мне пришлось бы защищать свою спину. Путь был ясен, и, оценивая свое положение, я снова почувствовал себя прежним. Я немедленно позвонил своим бостонским брокерам, которые остановились в Holland House, чтобы сказать, что заеду за ними по пути в деловой центр, и, имея в голове четкий план кампании, решил встретиться с толпой завтракающих в большом кафе внизу.

Почти сразу я оказался в центре группы людей, которые начали настойчиво расспрашивать меня о подробностях подписки на Amalgamated. Мы все знаем историю о комике, которому во время выступления сообщили о смерти любимой жены, но который все равно должен был смеяться и кривляться до конца пьесы. Я оценил положение актера с тяжелым сердцем, оглядывая маленькую толпу, так жизненно заинтересованную в своих долларовых делах. Мне хотелось взобраться на стул и рассказать им, как их одурачили, но моя роль требовала других слов. Моей задачей было притворяться довольным, а долгом — не дать ни центу, вложенному в наше предприятие, обесцениться. Я вложил в свою речь как можно больше энтузиазма.

«Вы видите, что пишут газеты, — сказал я. — Это дает вам всю информацию, которая есть у меня, ибо, хотя вы можете так не думать, я провел ночь так же, как и все вы — в краях, где все выпуски акций продаются намного выше номинала. Я сейчас направляюсь на Уолл-стрит. Через некоторое время мне будет что вам рассказать».

Дрожание ресниц, малейшее колебание, пробормотанное слово — и в уме инвестора может родиться тот инстинктивный страх, который является началом паники. На фондовом рынке, как и в пороховом погребе, всегда есть страшная вероятность взрыва, и тот, кто хочет выжить, должен обладать нервами из асбеста и ледяным мозгом; асбестовые заверения и бесстыдная самоуверенность предотвратили многие денежные пожары и заставили цены ползти вверх.

Моя маленькая паства обладала всей суетливой непостоянностью инвестора, жаждущего быстрой прибыли, и после нескольких общих фраз я перешел к единственному вопросу, который все они хотели задать, но никто не решался озвучить: «За сколько я могу продать свою подписку, если захочу с ней расстаться?» Немного повысив голос и глядя прямо на них:

«Не волнуйтесь из-за того, что прочитаете в печати в ближайшие несколько дней, — сказал я, как будто кто-то задал мне этот вопрос, — ибо будет распущено море слухов, а помните, что цены по слухам — это никогда не реальные деньги. Газеты сегодня утром пишут, что любой может продать с прибылью в 40–60 процентов, но это вряд ли кажется мне разумным; на самом деле, если бы я был на месте любого из вас, кому распределили акции, и мог бы получить такую прибыль за одну ночь, я бы ее взял. Все, что я сделаю прямо сейчас, это: я дам 110 за любое количество, которое кто-либо из вас захочет продать, при условии, что вы продадите прямо сейчас — а 10 процентов прибыли — это не так уж плохо, если подумать, что это 40 процентов на те реальные деньги, которые вы вложили».

На биржевом жаргоне этот процесс, который я использовал, называется «формированием общественного мнения» и «созданием рынка», и это возымело ожидаемый эффект в то яркое майское утро, последовавшее за днем закрытия подписки на Amalgamated. Мне не предложили ни одной акции; на самом деле, раздался громкий хохот, и было сто к одному, что, когда я переходил к другой группе, каждый слушатель спотыкался о соседа, чтобы успеть первым. «110! Хорошая шутка! Интересно, он принимает нас за детей! Очевидно, он вышел пораньше, чтобы поймать спящих червяков! 110 за то, что стоит 160!»

Через десять минут об этом знали во всем Waldorf и по телеграфу: «Остерегайтесь Лоусона! Он пытается получить Amalgamated по 110». И к тому времени, как я добрался до Holland, в квартале от Авеню, брокеры и инвесторы, собравшиеся там, были готовы посмеяться надо мной: «Видим, вы вышли пораньше, чтобы собрать кучу легких денег».

Моя первая задача была выполнена к моему собственному удовлетворению. В течение часа по всему миру разлетится весть, что существует твердый, надежный рынок с ценой покупки 110 и почти любой ценой продажи для Amalgamated, и хотя 110 — это совсем не те дикие 140–160, о которых сплетничали слухи, это представляло такую хорошую прибыль, что наверняка должно было придать рынку всеобщую бодрость.

Мои читатели должны иметь в виду, что пока не было реальных акций Amalgamated, которые можно было бы продать, и не было места, где их продать, если бы они были, ибо пока каждый подписчик не получал официального уведомления, никто точно не знал, что ему распределили акции, и пока акции Amalgamated не были включены в листинг фондовой биржи, не могло быть надежного рынка, хотя ими можно было торговать на внебиржевом рынке.

В Holland House я быстро обрисовал своим главным брокерам планы на день. Затем мы вместе отправились на Уолл-стрит.

Последовавшие часы были занятыми и к тому же запутанными. Уолл-стрит гудела от любопытства, и со всех сторон сыпались вопросы. «Улица», очевидно, осознала, что ситуация с Amalgamated обнаруживает иное положение дел, чем то, которое она ожидала. Хороша эта перемена или плоха, никто не решался угадать. Впервые на моей памяти Уолл-стрит была в полном замешательстве. Самые проницательные игроки и манипуляторы, люди, для которых лента тикера раскрывает свои секреты, как кающийся грешник священнику; для которых тикер лепечет внутренние тайны заседаний директоров и глубоко скрытые сделки — эти люди, чьи глаза, уши и носы десятилетия биржевой игры натренировали до сверхъестественной остроты, были так же неспособны отследить истину, как самый последний новичок. Все признавали, что условия необычны, что подписки намного превысили ожидания, что потребуется время, чтобы разобраться с ними. Из-за этого было естественно, что рынок должен быть медленным, и в отсутствие определенных фактов он мог легко выглядеть по одной цене, а быть по другой. Если подписка действительно составила 412 миллионов и если каждый подписчик получит пятую часть своего распределения, то был обычный шанс для махинаций, и Standard Oil могла замышлять собрать эти ценные акции по 110, когда их надлежащая цена, возможно, была 140–160 или выше.

На Уолл-стрит сосредоточены лучшие умы всего западного мира. Там ждут состояния, которые умы могут вырезать и забрать; там сложены миллионы, которые тот, у кого есть мозги, может положить в карман без «позвольте». Уолл-стрит — это шашечная доска миллионеров, но мозги направляют ходы и делают игру. И при всей своей язвительной мудрости, циничной хитрости, холодном подозрении Уолл-стрит была сбита с толку.

Ничего не оставалось, как продолжать мою кампанию улыбок и бодрости, повторять свою ставку 110 в каждом возможном квартале и таким образом поддерживать иллюзию. Поздно вечером я увидел мистера Роджерса, который с нетерпением допросил меня.

«Ну, Лоусон, что вы скажете?»

«Это самая запутанная неразбериха, с которой когда-либо сталкивалась "Улица", — ответил я, — но одно ясно: никто не осмелится много продавать, пока не получит уведомление о том, что именно ему распределили, а затем большинство будет опасаться продавать, пока не получит квитанции. Я не вижу, как, если ничего определенного не просочится, может быть большая опасность, пока они не получат на руки квитанции, а к тому времени, конечно, у вас будет организован прекрасный рынок, чтобы позаботиться о любых предложениях».

Он вздрогнул. Я снова увидел, что задел его больное место, ибо при малейшем намеке на то, что наши прибыли должны быть использованы для защиты рынка, он становился застенчивым, как карманник на полицейском параде.

ГЛАВА XXXI

Я ИДУ ПО ДОСКЕ

Вы когда-нибудь видели кучку школьников, которые, прокравшись под углом циркового шатра, украдкой бродят вокруг представления в священном ужасе, что кто-то, кто видел их вход, может ждать случая, чтобы схватить их? Одну минуту они вкушают восторг от пребывания под брезентом; в следующую — мечтают оказаться в безопасности снаружи. Примерно так чувствовала себя Уолл-стрит в памятную пятницу после выпуска Amalgamated. То же чувство преобладало в субботу, хотя я был вынужден купить несколько блоков акций по 110 у людей с Уолл-стрит, чьи острые носы учуяли запах падали в воздухе. Воскресенье было некомфортным, ибо я понимал, что завтра мне, возможно, придется столкнуться с плохими условиями. В понедельник зловещее чувство начало расти и пронизывать «Улицу», как миазматический туман в тропическом болоте. Бацилла недоверия начала свою инфекцию. Мне пришлось купить довольно много подписок, и теперь я варьировал цену от 110, ибо казалось возможным, что в любой момент что-то может сорваться.

Таковы были условия, когда во вторник раздался телефонный звонок от мистера Роджерса с просьбой заглянуть на Бродвей, 26, так как у него есть важное дело, которое нужно обсудить со мной. Я явился в назначенное время. Мистер Роджерс был явно полон дел.

«Лоусон, — сказал он, — мы все подсчитали и свели счета, и каждому члену различных синдикатов будет немедленно выдана его доля, наличными и акциями».

«Хорошо, — ответил я. — Это меня устраивает».

«Я так и думал, — приятно продолжал он. — Мистер Рокфеллер попросил Кертиса подсчитать ваш счет, и хотя в спешке он, возможно, не все учел, он довольно точен. Из того, что вы говорили о приведении своих дел в порядок, чтобы помочь рынку, мне пришло в голову, что вы, возможно, захотите иметь свой баланс по этой секции на руках, готовый к использованию. У меня здесь выписка, и если вы найдете ее верной, я поднимусь наверх и немедленно все улажу».

Мы были в маленькой стеклянной кабинке, где проходило большинство наших совещаний. Я, облокотившись на маленький стол из красного дерева, сидел, глядя на него, откинувшегося на спинку стула. Не зная, что произойдет, но по некоторому подавленному нетерпению, которое я обнаружил под его ледяным спокойствием, у меня было твердое убеждение, что он готовится к какому-то перевороту. Я понимал, что они с мистером Рокфеллером довольно тщательно обсудили меня и решили, что им лучше пройти через это испытание как можно скорее. С тех пор как мистер Роджерс заговорил о замене Anaconda на активы, первоначально предназначенные для первой секции Amalgamated, я чувствовал, что это сведение счетов будет решающим делом, и после недавнего закручивания гаек я едва знал, чего ожидать, но был готов к худшему. Теперь быстрый трепет опасения подсказал мне, что лучше ожидать настоящего коварства. Была, пожалуй, минутная задержка, пока он копался в кармане и вытаскивал письма и бумаги. Моя кровь бешено пульсировала в венах, пока я ждал, когда он сдаст мне руку, которая может решить мою судьбу. В такие напряженные моменты мысли вспыхивают и исчезают в уме, как молния, и, наблюдая, как он встает с роковой бумагой в руке, меня охватило острое ликование: как бы ни легли козыри, это была великая игра — великая даже для этого короля игроков, который собирался разыграть свою карту.

Генри Х. Роджерс пронзительно посмотрел мне в глаза и сказал: «Вот счет, Лоусон». Он положил на стол передо мной продолговатый листок бумаги. На нем было несколько строк слов, за которыми следовали другие строки цифр. Это было все. Я осторожно разложил его между двумя руками и наклонился над ним. Затем я поднял глаза. Прежде чем позволить значению цифр проникнуть в мой разум, я хотел точно знать, что они представляют.

«Если я правильно понимаю, мистер Роджерс, — спросил я, — эта выписка не включает наши бостонские сделки или мои кредиты по Butte и другим делам, а является расчетом только этой первой секции — окончательным подведением итогов, показывающим, сколько именно составляют мои двадцать пять процентов от Amalgamated и связанных с этим вещей? Я прав?»

Мой голос был ровным и спокойно деловым, и он ответил в точно таком же тоне.

«Она показывает, в каком положении вы находитесь по этому конкретному делу, и дает ваш баланс акций и наличных, которые мы готовы выплатить полностью или частично, на случай, если вы захотите оставить часть из них в качестве обеспечения кредитов по другой секции».

Я повернулся к бумаге; я наклонился над ней, позволив двум рукам, опирающимся локтями на стол, поддерживать голову. Мистер Роджерс мог видеть только затылок и макушку моей головы, никакой части моего лица. С первого взгляда я уловил баланс — он был чуть меньше двух с половиной миллионов. Сразу же остальные строки на листе превратились в багровое пятно. В мой разум хлынула лавина цифр и фактов, которые, казалось, неопровержимо доказывали, что я должен был прочитать девять миллионов вместо чисел, которые выжигали себя в моем мозгу. Но что, если это действительно всего лишь два с половиной миллиона, а огромная сумма, на которой основывались все мои рыночные движения, была чудовищным просчетом с моей стороны? Тогда я неизбежно был безнадежно банкротом или спасен от этого только для того, чтобы обнаружить свою шею безвозвратно пойманной в петлю Standard Oil. Я яростно старался успокоить свои нервы, остановить охватившие мой мозг панические ужасы. Ко мне пришло лихорадочное воспоминание о жуткой процессии четвергового ночного бдения. Я отчаянно твердил себе: «Я должен быть хладнокровным, я должен, я должен». Но все мои решения улетучились, как порох при прикосновении спички. В следующее мгновение ничто в мире не имело значения; я вскочил на ноги, опрокинул стул и с восклицанием, которое было наполовину криком, наполовину проклятием, ткнул бумагу под нос мистеру Роджерсу. На строке баланса я выбил дробь дрожащим указательным пальцем. Бог знает, что я говорил, ибо все барьеры были разрушены, и поток ярости, подавляющий, ужасающий, охватил мое существо. У мистера Роджерса не было шанса ответить или прервать меня. Внезапно я осознал, что спрашиваю: «Мне понимать, что это окончательно? Это то, что я получаю за все, что вытерпел?» Мой голос, как я его слышал, был странным — хриплым шипением — и слова падали мне на уши, как смертный приговор. «Нет, клянусь Богом, нет!» Я прыгнул между ним и дверью.

«Лоусон, во имя Неба, остановитесь на секунду; здесь какая-то ошибка; я вижу, что здесь какая-то ошибка, какая-то ужасная оплошность, которую они совершили наверху. Не говорите больше ни слова. Дайте мне эту бумагу, и я отнесу ее мистеру Рокфеллеру. Он увидит, в чем дело; мы с ним просмотрим ее вместе, и вы получите то, что причитается. Я вернусь через несколько минут, и клянусь вам, вы получите свою полную долю. Да, клянусь вам, вы получите то, что, по вашим словам, справедливо, даже если это потребует каждого доллара прибыли, каждого доллара».

Я протянул ему бумагу без единого слова, и он вышел из комнаты. Я слышал, как хлопнули ворота, и знал, что он, как и обещал, «поднялся наверх». Я запер дверь и стал ждать. Я никогда не забуду мучительную пытку этого периода бездействия. Чтобы сделать реальными все ужасы, которые я переживал, мне пришлось бы вдаваться в подробные детали широкомасштабных финансовых обязательств, в которые я был вовлечен своими отношениями с Консолидацией. Я шатался под огромными линиями бостонских «медных» акций, которые должны были быть включены во вторую секцию Amalgamated, но были куплены, чтобы стать частью первой секции. Некоторые из них мистер Рокфеллер держал для меня; остальные были распределены между двумя дюжинами банков, трастовых компаний и брокеров. С частью прибыли, на которую я законно рассчитывал, я собирался облегчить свое бремя и посвятить остаток выполнению контракта, который взял на себя — защищать акции Amalgamated на рынке. Сделать это при таком раскладе было бы немыслимо; я был бы еще больше во власти Standard Oil. Опасности, которые угрожали мне, принимали циклопические размеры, когда я выстраивал их в ряд. Внезапно другая возможность промелькнула в моем мозгу: «Что, если они скажут тебе, что, отказавшись от того, что было справедливо, ты не получишь ничего — что ты можешь идти к черту и сражаться? Тогда где бы ты был?» Это означало крах, сокрушительный, безвозвратный, полный; серия катастроф, столь зловеще реалистичных, начала кинематографическую процессию перед моим расстроенным мозгом, что я обнаружил, что дрожу в предвкушении, когда внезапно щелкнула дверная ручка, и я вскочил на ноги, чтобы впустить мистера Роджерса. В его руке была бумага. У меня были глаза только для нее. Я взял ее из его протянутых пальцев и поглотил содержимое. Это был тот же лист, то же слово «баланс», но под старыми цифрами была строка, под которой появился новый набор шифров, показывающий чуть меньше пяти миллионов долларов. За короткий промежуток минут мой баланс удвоился. Прежде чем я успел произнести хоть слово, с рукой на моем плече, чтобы привлечь мое внимание, мистер Роджерс воскликнул:

«Лоусон, одно слово, прежде чем вы откроете рот. Помните, я сказал, что вы будете довольны. Мистер Рокфеллер согласен со мной. Он убежден, что эти цифры теперь верны, но хочет, чтобы я сказал вам: если вы считаете, что они неверны, составьте свои собственные, и вы получите то, что они требуют».

Как я уже говорил, Генри Х. Роджерс знает человеческую натуру, и в тесном общении предыдущих лет у него была масса возможностей изучить те самые человеческие характеристики, которые идут на смешение моей индивидуальности. Это слабость, которую я остро осознаю, но о которой не могу полностью сожалеть, — легко поддаваться любому проявлению щедрости и справедливости, как бы притворно оно ни было. Когда я увидел новые цифры и понял, что весь ад, который я нарисовал в воображении, был не более чем кошмаром, меня охватил восторг благодарности и облегчения. Не то чтобы я упустил из виду тот факт, что этот новый баланс был намного ниже того, что, как я знал, было моим правом, ибо согласно самому низкому расчету моя надлежащая доля составляла девять миллионов; и не то чтобы я не осознавал, что нахожусь во власти этого человека, чью жадность, черствость и жестокое упрямство перед лицом оппозиции никто не знал лучше меня. И все же, хотя его необычное почтение убедило меня, что постоянной, яростной настойчивостью я мог бы вырвать у него оставшиеся четыре миллиона (ибо единственное, что Standard Oil никогда не позволяет довести до суда, — это спор о разделе прибыли по совместной сделке с акциями), первый шок был столь ужасен, а реакция столь внезапна, что все мое существо восстало против идеи дальнейших препирательств. Действительно, я был в том же состоянии, что и человек, чья понесшая лошадь внезапно останавливается как раз тогда, когда дети на дороге, казалось, были обречены быть раздавленными и растоптанными под ее железными копытами. Он прощает бегство в благодарность за своевременную остановку. Радостный голос внутри меня, казалось, говорил: «Все в порядке, все в порядке — этого денег достаточно, чтобы сражаться с ним — это боеприпасы для победы — победы для себя, для друзей, которые рассчитывали на мою способность защитить их».

Я сказал мистеру Роджерсу: «Скажите мистеру Рокфеллеру, что я благодарю его за справедливость. Я благодарю вас обоих. Я доволен, и это улажено». Я положил палец на счет, который лежал на столе.

Да, я положительно поблагодарил этих людей, которые пытались ограбить меня на семьдесят пять процентов всех миллионов, которые я заработал по всем законам игры, и которые мне так срочно нужны были, чтобы защитить тех, кого я заманил в вероятную гибель; нужны были, как матери в пустыне нужно молоко, чтобы поддержать жизнь в ее младенце. Я поблагодарил этих людей в самых сердечных выражениях, потому что они вернули мне дополнительную треть моих собственных денег. Идиот, скажете вы. Я пошел дальше; я пожал руку мистеру Роджерсу, и когда слезы собрались в его глазах, я сказал, и это тоже было от чистого сердца:

«Не думайте, мистер Роджерс, что я когда-нибудь буду ставить этот день в вину вам и мистеру Рокфеллеру, или что я буду обижаться на то, что не получил всего, что, как я полагал, должен был иметь. Я хочу, чтобы вы оба поняли, что я знаю, что имею право на большее, но на этом все заканчивается. Я не буду питать неприязни, ибо этого баланса вполне достаточно, чтобы позволить мне сделать то, что я намеревался сделать, и — на земле есть нечто большее, чем миллионы».

Мы оба были эмоционально возбуждены; я — от облегчения, что избежал когтей того страшного ада, чью пылающую хватку я чувствовал в определенные моменты; он — из-за внезапного унизительного осознания того, что он попытался применить к верному товарищу по оружию трусливый и презренный акт предательства. Моя импульсивная благодарность за меру справедливости, дарованную мне, заставила его алчную жадность казаться даже ему самому презренной, и на мгновение Генри Х. Роджерсу стало по-настоящему стыдно.

Прошло несколько лет с тех пор, как произошел этот эпизод, но я полагаю, тысячу раз эта сцена возникала, чтобы терзать Генри Х. Роджерса горькими воспоминаниями о его низости. Самые суровые наказания — это не те, которые мы, смертные, налагаем на своих ближних, которых за нарушение наших маленьких земных законов мы сажаем в полосатые костюмы и заковываем в стальные браслеты. Что такое полосатые костюмы, которые не оставляют следа на теле носящего, или наручники, которые любой кузнец может сбить одним ударом, по сравнению с постоянно повторяющейся пыткой раскаленного железа, которым Бог клеймит сердца и мозги тех грешников, чьи злодеяния находятся вне человеческого возмездия? Какие воспоминания о тюрьме и позоре сравнимы с изысканным страданием нераскрытого преступника, который в темные часы ночи изучает горький свиток своих проступков? Когда Генри Х. Роджерс прочтет записанную здесь историю этого вероломного и унизительного действия, он будет страдать бесконечно больше, чем я когда-либо страдал от потери золота, которое он и его сообщники так подло выманили. И знание о семи с половиной сотнях миллионов, готовых по его кивку, не убавит ни на йоту меры его унижения и стыда.

Мир был установлен, мистер Роджерс послал «наверх» за чеками и акциями, чтобы завершить расчет, и пока мы ждали, мы разговаривали, и, как это было неизбежно после столь напряженной сессии, мы обнаружили, что вернулись на искреннюю и откровенно дружескую почву нашего прежнего общения. Ссора с попыткой драки, которая в конце концов объявляется ничьей, неизменно способствует сердечности между участниками, и наша не стала исключением из правила. Очевидно, мистер Роджерс много размышлял после нашего последнего разговора и накопил неприятные идеи, которые нужно было выплеснуть. Мое настроение в тот момент казалось созданным для этой цели, и он перебирал наши дела одно за другим, пока не счел безопасным взорвать свою бомбу. Он позвонил клерку и распорядился, чтобы вызвали мистера Стилмана и попросили прислать «ту бумагу, если она готова». Вскоре после этого посыльный вернулся с большим квадратным пакетом. Мистер Роджерс открыл его.

«Лоусон, — сказал он, — вот вся история. Стилман постоянно работал и только что закончил две копии всей подписки. Думаю, вам стоит взглянуть на нее».

«Взглянуть на нее, — повторил я. — Да ведь для всего предприятия крайне важно, чтобы я изучил каждое имя. Только я один могу сказать, что означает этот список. После того как я его прогляжу, я буду довольно хорошо знать, кто будет держать акции, кто захочет продать, кто должен продать и кому потребуется поддержка».

«Именно это я и подумал», — ответил он с видом высокого одобрения. Затем, перейдя на свой самый дружеский и доверительный тон, тон голоса, который никогда не подводит в убеждении партнера, что он находится на самом дне и что все остальные — аутсайдеры, он продолжил: «И более того, Лоусон, почему бы вам не связаться со всеми теми подписчиками, которые разочарованы суммами, которые они получили, и не продать им то, что они хотят?»

Мистер Роджерс откинулся на спинку стула, чтобы оценить эффект этого поразительного предложения на меня. В любой другой момент я бы неизбежно снова сорвался, но очарование его личности действовало на меня, и я позволил ему плести свои сети. Любой человек, а их немало, кто попадает под чары Генри Х. Роджерса, неизменно, как и поклонники Цирцеи, платит штраф за свою неосторожность. Одних он использует и презрительно отбрасывает как ненужных; других он эксплуатирует, играет ими и содержит; третьи служат шакалами или прислужниками и гордо щеголяют в его ливрее; немногие, сильные, независимые души, искушенные великими наградами и обольщенные зловещим интеллектуальным обаянием этого человека, попадают в его когти, сохраняя подобие свободы; но пусть самый смелый из них станет строптивым — он будет искалечен или задушен с тошнотворной быстротой.

ГЛАВА XXXII

СОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ ДВОЙНОЙ ИГРЫ

Вернемся к моей истории. Я понял, что, хотя одна катастрофа была предотвращена, я был далек от какой-либо тихой гавани. Помня, однако, свою роль, я невинно спросил:

«Вы все решили продать больше акций, мистер Роджерс?»

«Все? Ну нет, — сказал он. — Просто позвольте мне показать вам, где мы сейчас находимся. Все непроданные акции, примерно сорок восемь миллионов, были разделены, и каждый должен нести свои собственные. Это легко, потому что Стилман будет держать их все в банке, ведь они все надежные: Льюисон, Морган, Олкотт, Флауэр, Дэйли и другие. Единственные свободные акции будут у мистера Рокфеллера, ваши и мои, и их мы должны превратить в деньги, прежде чем сможем выпустить вторую секцию. Вы упускаете из виду тот факт, Лоусон, что у нас здесь связаны миллионы и миллионы, и мистер Рокфеллер решил, что не будет двигаться дальше, пока мы не превратим это предприятие в деньги».

Изумительный, изумительный человек! Он развернул новую схему так открыто и свободно, как будто он был мировым филантропом, объясняющим новое благодеяние, а я — восторженным проповедником, нанятым, чтобы нести благую весть людям. Заговор был очевиден. Несмотря на Флауэра, Стилмана и все разговоры о том, что мы берем передышку, он снова был на своем черном скакуне, в новом седле, со свежезажженным фонарем и старой дубинкой, заново утяжеленной свинцом. И я был единственным, кто мог выследить дичь. Я слушал.

«Теперь позвольте мне показать вам, Лоусон, какую красивую кампанию я разработал, — продолжал он. — Я обязал всех остальных держать свои акции, и я подстроил все так, что они не могут отпустить ни одной акции без моего ведома. Затем я всех их воодушевил и сформировал пул в офисе Флауэра, который, если потребуется, может купить 500 000 акций, и с учетом денег, которые они заработали, и обещания, что их допустят ко второй секции, если они будут вести себя хорошо, мы должны иметь все по-своему».

Схема казалась идеальной для ограбления всех, кто был в поле зрения, и вот я был втянут в это — я, у которого была только одна мысль: вывести тех, кого я загнал в трясину, на твердую почву, а самому выбраться за брустверы этой пиратской крепости.

«Это выглядит идеально, мистер Роджерс, — сказал я. — Теперь, где мое место во всем этом?»

Он нетерпеливо пожал плечами. «Вы видите так же хорошо, как я могу вам сказать», — уклончиво ответил он.

«Я полагаю, вы хотите, чтобы я сбросил наши акции на пул и других членов синдиката?» — спросил я с грубой откровенностью, которая, как я понял, услышав эти слова, была почти неприличной.

«К чему ставить вопрос таким образом, Лоусон? — сердито ответил он. — Вы знаете, что я не имею в виду ничего подобного. Вы знаете, что я хочу, чтобы вы удержали всех, кого можете, от продажи, и просто удовлетворили законный спрос, который можно создать среди подписчиков по всей стране. Если работать так, как вы умеете, это должно очистить наши акции без ущерба для кого-либо».

Я понял все прекрасно. Если бы мы с мистером Роджерсом были на дружеской ноге, а не на официальной, на этой стадии мы бы подмигнули друг другу. Я знал, что именно он хочет сделать. Он знал, что я знаю, чего он хочет, и я знал, что он знает, что я знаю, и все же мы притворялись не только тем, что ничего не знаем, но и тем, что на самом деле знать нечего.

К счастью, на этой стадии дуэли прибыл секретарь мистера Роджерса с моими чеками и акциями, и пока мы проверяли их, у меня было время изучить свою ментальную шахматную доску для следующего хода. Бумаги были наконец переданы, и затем я перешел к объяснению своих собственных намерений. Я сказал мистеру Роджерсу, что на данный момент буду держать все свои акции, но намерен занять под них кучу денег у Стилмана через своих брокеров, ибо я полностью намерен поддерживать рынок, так как моя вера в акции была абсолютной.

Я мог бы поклясться, что мистер Роджерс внутренне усмехнулся моей наивности, но я продолжал:

«Если мистер Рокфеллер решил, что ваша доля и его доля распределения должны быть полностью или частично превращены в деньги до того, как будет начата вторая секция, ничего не поделаешь, кроме как двигаться вперед, и я проделаю большую работу для вас (я не добавил: «моя работа, если мне удастся, удержит вас, пока у публики есть доля»), потому что, — сказал я, — моя единственная амбиция сейчас — завершить вторую секцию и привести дела в такое состояние, чтобы те люди, которых я так долго держал взаперти, могли выйти, если захотят».

Это была сложная проблема, которая была таким образом решена, ибо мистер Роджерс хорошо знал, что было бы бесполезно пытаться продать большие количества Amalgamated без моего обнаружения, и он не осмелился просить меня принять участие в его заговоре, не включив мои собственные акции. Когда он увидел, что я намерен поддерживать свое детище, и все же так стремится перейти ко второй секции, что готов согласиться с пожеланиями мистера Рокфеллера, он понял, что ситуация идеальна для его целей.

«Позвольте мне взглянуть на этот список подписки», — сказал я; и я открыл книгу, ибо это действительно была книга.

Мои читатели могут догадаться, насколько сильным был мой интерес к изучению результатов моей работы. Эта большая стопка банковских листов передо мной была официальным списком подписки, сшитым в семнадцать секций по двадцать страниц каждая; двадцать восемь имен с адресами города, штата, номера улицы и суммами подписки на страницу, все чернилами от руки.

«Лучше возьмите их с собой в отель и внимательно просмотрите имена и суммы, — добавил мистер Роджерс. — Это, конечно, долгая работа, но та, за которую вы должны взяться когда-нибудь, и чем раньше, тем лучше».

Вот недостающее звено в моей цепи доказательств, доставленное прямо в мои руки без единого слова убеждения или лести. Провидение разыграло эту карту за меня, безусловно. Я скрыл свое ликование, громко затараторив:

«Мне придется много поработать над этим, рассылая циркуляры и все такое. Было бы лучше иметь это в машинописном виде, но я полагаю, Стилман не осмелился доверить это машинисткам. Однако я могу разделить семнадцать секций между разными людьми, и никто не узнает всей истории. Я буду хранить это в Бостоне вместе с другими бумагами, и — боже мой! что это?»

«Что такое?» — спросил он, улыбаясь моему волнению.

Передо мной была секция, начинающаяся с «Mc», и самая большая подписка на странице составляла 6000 акций — 1200 распределенных. Я проследил строку назад к имени. Это был Хью Маклафлин, тогдашний большой «босс» Бруклина, который, как и все другие большие боссы штата Нью-Йорк, был доверенным лейтенантом Standard Oil. Я положил палец на сумму и сказал:

«Вы позаботились о своем друге с той стороны реки, я вижу. Неудивительно, что все политики так стремились попасть внутрь, ибо они знают, что вы не втянете этого старого джентльмена ни во что, что не является довольно верным».

Мистер Роджерс многозначительно кивнул:

«Да, я сказал этому старому служаке, что ему лучше иметь при себе около полумиллиона, но, как я вижу, он добавил еще 100 000 долларов. Я передал это и остальным, но у меня не было возможности внимательно просмотреть список. Они все вошли в дело под своими собственными именами?»

Я просматривал страницу за страницей, выискивая имена, которые он называл, но большинство из них замаскировали свои вложения через подставных лиц. Впрочем, нам не составило труда вычислить их доли; мистер Роджерс при этом отпускал свои мудрые и язвительные замечания о людях и политике. Становилось поздно, и в подходящий момент нашего разговора я попросил принести бумагу и бечевку, собственными руками перевязал книгу и — с видом крайней неспешности — буквально сбежал.

Ни один школьник с трехфунтовой форелью, пойманной в глубокой яме под большой ивой с табличкой «Всякий, кто здесь рыбачит, будет привлечен к ответственности», ни один взломщик с неожиданно богатой добычей не испытывал такой лихорадочной спешки, чтобы дотащить свой трофей до надежного места, как я, стремясь доставить этот бесценный сверток в «Уолдорф». Наконец я добрался до своего номера и начал изучать интересные страницы. Первой моей мыслью было поискать нашу собственную крупную подписку на подставное лицо. Как я и предполагал, ее там не было. Наскоро сложив итоги по разным листам, я сравнил их с 412 миллионами, которые мы предоставили публике и которые теперь неизгладимо, во всем мире, стали предметом учета. Я снова остановился, чтобы поздравить себя с удачей: мне удалось получить доказательство из первых рук того мошенничества, которое было совершено над людьми.

Я склонился над толстыми страницами с их разнообразными записями. Имена и адреса уносили меня в каждый уголок Соединенных Штатов, а также в великие города Европы. Там были записаны города и деревни, о которых я никогда не слышал, и мое воображение рисовало отцов, матерей и детей, обманутых моими заверениями и обещаниями, которые ухватились за возможность приумножить свои скудные сбережения. Но это был не тот момент, чтобы предаваться страхам, поэтому я пропустил мимо глаз эти гроши простых людей и сосредоточил свое внимание на миллионах.

Льюисоны были записаны на одиннадцать миллионов, а старые приятели мистера Роджерса, фирма Джона Мура, были представлены подпиской на сумму от шести до семи миллионов. Просматривая имена, я находил миллион за миллионом у друзей мистера Роджерса, что говорило мне о том, что он никого не пощадил. Все подручные и странные люди, которые ведут конфиденциальные дела «Системы» и неизменно появляются во время «дележки пирога», были записаны на круглые суммы. Среди прочих выделялось имя того восходящего приверженца «Системы», который приобрел печальную известность, будучи контролером денежного обращения при президенте Кливленде, как манипулятор ловкой облигационной сделки, вошедшей в американскую историю как одна из самых странных махинаций того периода. Нагруженный государственными банковскими секретами, этот молодой человек впоследствии стал призом, за который доблестно соревновались различные организации «Системы». Вот он, в трех местах — Джеймс Х. Экелс, президент Commercial Bank of Chicago, 6000, 2000 и 2000 акций — или всего миллион долларов.

Другое имя бросилось мне в глаза: «Bay State Gas Co., Дж. Эдвард Аддикс, 20 000 акций» — два миллиона долларов. Я откинулся на спинку стула и рассмеялся, подумав об этом осторожном старом лисе, чье тело было покрыто синяками и шрамами от жерновов «Системы», который покорно принес свой вклад своему старому врагу Роджерсу. А Роджерс, презиравший этого человека, счел его 400 000 долларов вполне подходящими. Это, сказал я себе, случай, когда паук ест паука, причем с удвоенной силой; и я задался вопросом, действительно ли опыт — такой хороший учитель, как об этом пишут в учебниках.

Час за часом я размышлял над этим списком, «оценивая» каждого подписчика и задаваясь вопросом, каково может быть его финансовое положение. Наконец я отложил его, поклявшись себе приложить все усилия, чтобы защитить эти тысячи людей, которые рискнули такими деньгами, полагаясь на мои обещания.

Два дня спустя было официально объявлено о распределении долей; еще через несколько дней были выпущены квитанции, и Amalgamated уверенно вышла в мир на своих собственных ногах. Она еще не котировалась ни на одной из бирж, но была у всех на устах и на страницах газет. И с каждым днем росло зловещее чувство, что что-то не так. Ситуация была противоречивой, и никто не мог точно указать, в чем проблема. Ходили слухи, но не было никаких определенных разоблачительных заявлений. Правда заключалась в том, что те, кто знал, в чем дело, имели веские причины молчать, в то время как все, кто имел отношение к биржевым делам и догадывался о зле, сами были нагружены акциями и вопреки всему надеялись, что наши обещания о больших прибылях все же исполнятся.

Моя роль заключалась в том, чтобы поддерживать эти ожидания и всеми правдами и неправдами не дать Роджерсу и Рокфеллеру сбросить акции. Я покупал и покупал, чтобы стабилизировать рынок, когда никто другой, по-видимому, не хотел покупать; и когда я находил других, кого мог побудить рискнуть, я заставлял их выкупать доли у тех, кто колебался и был вынужден продавать. Когда мистер Роджерс призывал меня к ответу, я придумывал всяческие оправдания своей медлительности в создании рынка, на котором он мог бы сбросить свои активы. Он слушал нетерпеливо и недоверчиво, и я чувствовал, что рано или поздно он выйдет из-под контроля.

Несмотря на мои усилия, цена на Amalgamated падала и падала, и мне стоило огромных трудов предотвратить быстрый крах. Мои прибыли — огромная сумма денег, которую я получил при расчете, — были израсходованы вместе с крупными суммами, которые я занял под свою собственную долю акций. Периодически я делал короткие перерывы, чтобы совершить набеги на сахарные или другие акции, на которых я захватывал дополнительные сотни тысяч, но каждый цент такой прибыли уходил на то, чтобы сдержать лавину. Это были поистине дни отчаяния и черной безнадежности, тем более тяжелые, что мне приходилось выглядеть счастливым и говорить с надеждой; тем более трудные, что мои враги вылезали из своих нор и делали все, чтобы помешать моим усилиям; тем более болезненные, что публика начала сомневаться, придет ли вторая часть — и стоит ли ей приходить — и наши бостонские «медные» акции начали падать в цене.

Все это время я мало беспокоился о пуле Флауэра, который был создан вскоре после разговора, в котором мистер Роджерс сказал мне, что он и мистер Рокфеллер намерены сбросить свои акции. Я пришел к выводу, что пул наверняка получит долю того, что им нужно продать, и не проявлял желания присоединяться к нему. Но в конце концов мистер Роджерс сказал мне:

«Поскольку все входят в пул, Лоусон, будет странно, если тебя там не окажется, так что лучше пришли Флауэру свой чек, а я позабочусь, чтобы ты получил его обратно позже».

«На какую сумму?» — спросил я его.

«Сто тысяч будет в самый раз», — ответил он, и я отправил их, и это было все, что я слышал по этому поводу, пока однажды, после того как акции были слабее, чем обычно, я не получил по почте резкое уведомление от Flower & Co. с требованием прислать им еще сто тысяч долларов. Я немедленно позвонил в этот банкирский дом и к своему ужасу и изумлению узнал, что пул накопил более 225 000 акций. Я немедленно отправился к мистеру Роджерсу с требованием Флауэра и сказал:

«Я ничего не знаю об этом деле, мистер Роджерс, и поскольку я не сбрасывал свои акции и в любом случае делаю все, что могу, чтобы удержать свою позицию, вы, конечно, позаботитесь об этом».

Он взял уведомление и сказал: «Я займусь этим». Вспоминая его намерения сбросить акции, после того как я услышал о накоплениях пула, я не удивился готовности мистера Роджерса взять на себя это мое дело. Сейчас, оглядываясь назад на наши дела, интересно вспомнить, что, хотя позже было несколько периодов, когда дела шли туго и мне нужны были все деньги, которые я мог достать, он так и не предложил вернуть мне эти сто тысяч, даже после того, как пул ликвидировался, что будет показано позже. Несмотря на этот факт, в своей готовности бросить в меня любое обвинение или оскорбление, он недавно заставил своего наемника Дениса Донохо выдвинуть обвинение, что я единственный из всех его членов отказался продолжать свои платежи в пул Флауэра.

ГЛАВА XXXIII

РЕЦЕНЗИЯ И МОРАЛЬ

Преступление Amalgamated и его непосредственные последствия представлены перед моими читателями. Я выполнил обещание, данное в моем предисловии, разоблачить перед народом Америки то, как его грабят, и методы, с помощью которых «Система» привычно обкрадывает его, лишая сбережений. Грабеж, проводимый в столь гигантских масштабах, как я описал, должен неизбежно имитировать естественные финансовые процессы, и для понимания глубоких уловок махинаторов требуются знания банковской и коммерческой практики, которые средний человек не имеет возможности получить. Если бы я начал свой рассказ с изложения того, что именно составляет преступление Amalgamated, мои читатели не уловили бы его чудовищности. В главах, которые я посвятил подведению к этому, они были обучены пиратским методам финансов и финансистов, а также познакомились с жонглированием корпорациями и умножением и делением сертификатов акций, с помощью которых были созданы большинство великих американских состояний.

Все еще полагаясь на невежество своих ослепленных жертв, «Система» снова поднимает свое бесстыдное лицо из ядовитых камышей Уолл-стрит и шипит: «Послушайте, что он называет великим преступлением — простая деловая сделка. Это не преступление, а обычная практика современных финансов, отнюдь не необычная или экстраординарная».

Разве не преступление — обманным путем отобрать у тысяч людей тридцать шесть миллионов, являющихся результатом процветания нашей великой страны? Подумайте, что представляет собой эта огромная сумма — доходы за год работы 36 000 человек, каждый из которых зарабатывает по 1000 долларов. Подумайте об этом, вы, миллионы, которые копаете, трудитесь и несете тяжелое бремя, чтобы ваши матери, жены и дети могли взамен получить кусок хлеба и постель для сна!

Преступление Amalgamated, как я его объяснил, представляет собой конкретное нарушение банковских законов штата и страны. Но юридические аспекты этого правонарушения ничтожны по сравнению с великим моральным преступлением, которое было совершено Генри Х. Роджерсом и Джеймсом Стилманом в National City Bank в ту ночь в мае 1899 года. Посредством ложных представлений, показных обещаний и кредита доверия к именам Standard Oil и National City Bank тысячи людей были обмануты и вложили свои сбережения в эту компанию Amalgamated Copper. Из-за обещания больших прибылей другие тысячи закладывали свои дома, присваивали сбережения своих жен, даже средства своих работодателей, и пускались в это благовидное предприятие. Величайший банк Америки помогал и потворствовал заговору, предоставляя свои средства, чтобы заманить жертв глубже в сети. Все внутри, ловушка захлопнулась; тысячи людей лишены своих сбережений с помощью привычных финансовых уловок, и по всей стране распространяется волна нищеты, безумия и отчаяния.

Преступление Amalgamated, пишет мне один критически настроенный корреспондент, — это чисто уолл-стритское правонарушение, важное для банкиров и капиталистов, но не имеющее никакого значения для рабочих, фермеров или трудящихся миллионов, у которых нет сбережений для инвестирования в акции. «Какое нам дело, — говорит этот автор, — до того, как одна часть богачей грабит другую, отбирая ее накопления?»

Бедный дурак! Несколько человек не могут лишить даже несколько тысяч такой огромной суммы, как 36 000 000 долларов, не причинив невыразимого вреда всему народу. Столь колоссальная сумма, награбленная из казны многих и сложенная в хранилищах трех или четырех человек, дестабилизирует всю экономическую структуру нации. Последствия этого акта не заканчиваются серией растрат и банкротств, тюремных заключений и самоубийств, разрушенными домами и сломанными карьерами, которые следуют непосредственно за ним. В руках этих грабителей, окопавшихся в оплоте финансов, каждый из этих украденных миллионов становится новым оружием угнетения. Из-за преступления Amalgamated каждый фунт продовольствия, который идет на поддержание жизни американского народа, каждая дранка на каждой крыше, укрывающей американский народ, каждая миля транспортировки людей или грузов в Америке; фактически, каждая необходимость и каждая роскошь американского народа получили некоторую дробную надбавку к своей стоимости, представляющую в совокупности десятки и десятки миллионов ежегодно, которые, стекаясь в казну «Системы», укрепляют и расширяют ее колоссальную хватку на собственности нации.

Наша страна в течение поколения процветала сверх всяких мечтаний, но что имеют от этого массы наших людей? Лучший, более высокий и более дорогой уровень жизни — вот и все. То, что это процветание, которым мы, как нация, хвастаемся, будет длиться вечно, невероятно. Рано или поздно наступит одно из тех времен, когда Природа хмурится и посылает свои наводнения, засухи и эпидемии болезней. Готов ли американский народ своим длительным процветанием преодолеть этот период нужды и страданий?

Правда в том, что у большинства нашего населения нет достаточного излишка, отложенного на то, чтобы прожить тридцать дней такого бедственного периода. Весь незаработанный прирост национального процветания «Система» захватила и капитализировала. Люди не только были лишены прибыли от своего труда, но это капитализированное процветание является суровым инструментом, с помощью которого на их плечи возлагаются новые бремена и из их заработной платы взимаются новые десятины. Если бы не грабительская «Система», огромная масса наших людей могла бы сидеть в своих палатках в тени своих накопленных урожаев и смеяться над капризами судьбы. Теперь же, говорю я, да поможет Бог нации, когда Природа, устав от своей великой работы, отдохнет, и люди тоже будут вынуждены отдыхать — ибо тогда наступит ужасное пробуждение. Когда миллионы столкнутся с голодом и впервые осознают, что их гигантские склады, наполненные до краев излишками прошлого, являются собственностью немногих, кто даже не может сосчитать содержимое, не говоря уже о том, чтобы использовать его — когда они осознают, что эти накопленные сокровища так же недосягаемы для их голодных рук, как фиалки и маргаритки для каторжника, тогда они поймут, насколько глубже и проклятее преступления «Системы», такие преступления, как Amalgamated и им подобные, чем даже такие национальные трагедии, как убийства Линкольна, Гарфилда и Мак-Кинли, при каждом из которых все люди в ужасе воздевали руки.

Почему миллионы умных, трудоспособных американцев, которые могли бы раздавить племя Рокфеллера, как слоны давят змей, встают с каждым солнцем, копают, трудятся и страдают, чтобы Роджерс мог купаться в богатстве, а Армор получать доход больше, чем Ротшильды? Почему их так легко одурачить, заставив вообразить, что подробные отчеты, детализирующие огромное и растущее богатство страны, представляют их собственное благополучие и достаток? Потому что мудрецы «Системы» знают человеческую природу, знают, что большинство мужчин и женщин беспрекословно принимают условия, которые их окружают. Каждый день через сотни агентств людям вдалбливают в головы, что они величайший и самый процветающий народ и что законы и обычаи, которые регулируют их жизни и права, — лучшие во всем мире. Как люди могут узнать, что эти сияющие слухи, эти благоприятные вести — лишь сиреневые песни «Системы», под чарами которых их обкрадывают, лишая сбережений?

Спросите себя, друзья мои, как много вы знаете о тех привычных вещах, которые являются частью вашей жизни, как солнечный свет, трава и цветы — ваша Библия, ваши деньги, ваши игральные карты. Каждая из них — институт, настолько освященный обычаем, что вы принимаете его именно таким, каким он был для вашего отца, точно так же, как он принял его от своего отца поколением раньше. Что Священная Книга — это послание Бога Его детям, человеческому роду, мы знаем, потому что у нас есть слова наших предков на этот счет; штампованное серебро и золото мы принимаем как должное, как обувь и одежду, потому что деньги — это существенный фактор в социальной ткани, и форма, в которой они приходят к нам, кажется такой же неизбежной, как луна или наши десять пальцев; человечество сотни лет считало валета более ценным, чем десятку, а туза — более ценным, чем все остальные карты в колоде, потому что оно довольно верить, что правила, которые были переданы по наследству, распределяющие эти ценности, — лучшие из возможных. С сотней других элементов и деталей нашей повседневной жизни то же самое — мы принимаем без рассуждений то, что нам говорят или что нам дают, не глядя ни вперед, ни назад, и, занятые тысячей новых игрушек и проблем, которые Судьба, фокусник, вытряхивает из своей шляпы, мы становимся связанными привычкой и ослепленными прецедентом.

Любовь людей к формулам и условностям их повседневной жизни — это возможность для грабежа «Системы», и именно этот фундаментальный принцип человечества делает мою работу такой трудной. Было бы так же легко убедить массы, что их игральные карты — это сплошная ошибка и что туз на самом деле имеет меньшую ценность, чем двойка, как и пробудить их к ужасам условий, с которыми они сталкиваются; заставить их осознать, что среди них организуется деспотизм долларов; что заветные институты поколений — это инструменты, с помощью которых несколько дерзких махинаторов концентрируют в своих руках деньги нации, и что эта концентрация не может привести ни к чему иному, кроме как к полному рабству американского народа.

КОНЕЦ ТОМА

ЛОУСОН И ЕГО КРИТИКИ

I

СТРАХОВАЯ ПОЛЕМИКА

В июльском номере Everybody's Magazine за 1904 год я объявил, что намерен рассказать миру историю, связанную с событиями, которые произошли в реальной жизни — правдивую историю.

Я обрисовал ее, назвав имена людей и события, о которых в ней пойдет речь.

Вот что произошло:

Тираж журнала был распродан за три дня; моя глава была напечатана частично или полностью почти во всех газетах и периодических изданиях Соединенных Штатов и Канады; многие из авторитетных журналов, даже в Англии, опубликовали длинные редакционные статьи на эту тему, и, за редким исключением, редакционные и новостные комментарии были благоприятными.

Меня призывали продолжать. Появилась моя вторая глава.

Журнал, с дополнительным тиражом в 100 000 экземпляров, был распродан за два дня. Пресса взялась за дело с еще большим интересом, чем она проявила к моей первой главе.

Третья глава встретила еще более теплый прием. Тираж журнала, хотя и был увеличен еще на 100 000 экземпляров, был распродан, как и прежде, а моя почта выросла до степени, которая меня удивила. В дополнение к тысячам газетных заметок и критических статей, я получил огромное количество писем от всех слоев американцев и канадцев — учителей Слова Божьего и членов паствы, которых учат, серьезных государственных деятелей и неискренних политиков, миллионеров и нищих, анархистов, социалистов, сторонников муниципальной собственности и сотни и одного путешественника по проторенным дорогам и тропам жизни, которые, подстегиваемые амбициями или беспокойством, задыхаясь, ищут шанс проложить путь для бредущих миллионов будущего к той цели всех амбициозных и беспокойных мечтателей — народной Утопии. Почти все призывали меня дать им знать об окончательном намерении «Бешеной финансовой деятельности» — «Это только для того, чтобы указать на язвы, или она уколет их своим длинным острым концом, и разрежет ли ее обоюдоострое лезвие плоть, в которой они укоренились?» Другие требовали дополнительной информации или объяснений по темам, которые я затронул; другая часть ставила под сомнение мои утверждения и находила недостатки в моих разоблачениях. Объем этих сообщений и критических замечаний в конце концов стал настолько большим, а их тон настолько настойчивым, что я решил, что необходимо придумать какой-то справедливый и разумный способ устранить трудности авторов и разрешить их сомнения. Современный хирург считает подготовку пациента, который должен лечь под нож, такой же важной, как и саму операцию. Мои читатели, не знакомые со сложными деталями финансов и сбитые с толку гневными криками и опровержениями тех, на кого я нападал, нуждались в обучении по ходу дела, чтобы иметь возможность усвоить и переварить сухие факты и сильные утверждения, которые я выдавал им ежемесячными порциями. Мои издатели согласились со мной относительно необходимости радикального решения этой чрезвычайной ситуации и выделили для моей службы дополнительные страницы в конце Everybody's Magazine. Здесь я решил начать отдел под названием «Лоусон и его критики», в котором я буду решать сложные проблемы, представленные мне моими корреспондентами, исправлять их недопонимания и полностью отвечать тем критикам, которые порочили мои мотивы или пытались дискредитировать мое послание.

Я начал этот отдел в октябре 1904 года, и хотя я был крайне ограничен во времени и во многих случаях неполно справлялся с рассматриваемыми проблемами, я должен сказать, что задача, которую я перед собой поставил, оказалась интересной и приятной, а письма, которые вызвал этот отдел, стали для меня огромным источником вдохновения и поддержки на той градо-каменистой дороге, по которой я решил идти.

Основная часть отдела в течение месяцев 1904 года была посвящена теме страхования. В одной из ранних глав моей истории я сказал, что три великие страховые корпорации, New York Life, Equitable и Mutual Life of New York, являются неотъемлемой частью «Системы», и особо выделил New York Life как один из самых податливых инструментов создателей «сделанных долларов». Это утверждение, столь мягкое и расплывчатое в свете последующих событий, было первым шагом в исторической полемике, которая привела к экстраординарным разоблачениям, делающимся по мере того, как эта книга выходит в печать. Когда был брошен тот первый камешек, поверхность страхового пруда была спокойной, как горное озеро, не потревоженная ни рябью, и в нем отражались благостные лица благородных филантропов, которые согласились проводить свои дни, оберегая интересы вдов и сирот Америки. Люди настолько привыкли рассматривать Макколлов, Перкинсов, Хайдов, Маккарди и Александров, чьи выдающиеся физиономии смотрели на них с их страховых полисов, как возвышенные и щедрые души, далекие от мыслей о наживе или самовозвеличении, что мое утверждение вызвало смятение, подобное тому, которое произошло бы в китайском храме, если бы какой-то грубый пришелец ударил камнем идола, перед которым молилась паства. Сразу же лавина писем — протестов, требований дополнительных фактов, тревожных призывов от держателей полисов — обрушилась на меня, и, откровенно говоря, я взялся за эту тему, давая своим читателям именно то, чего они желали.

NEW HAMPSHIRE TRACTION

Чтобы полемика могла разворачиваться так, как она была впервые представлена публике, я привожу здесь первое письмо из серии, а затем непосредственно следую тем отрывкам из последующих номеров, которые посвящены этой теме:

Буффало, штат Нью-Йорк, 25 августа 1904 г.

Мистеру Томасу У. Лоусону, Бостон, штат Массачусетс.

Дорогой сэр: Я был безмерно поражен откровениями, которые вы делаете в своей второй статье относительно New York Life Insurance Company, потому что у меня есть два полиса в этой компании, которые я поддерживаю для защиты своей семьи. Мое доверие к компании было подорвано вашими разоблачениями, и я задаюсь вопросом, можно ли сказать еще больше. Возможно, для чистого страхования жизни лучше рассказать все сейчас — остальным от этого будет только лучше. Вы действительно верите, что должностные лица компании лично наживались на использовании «денег на руках» компании? Продолжайте свое разоблачение; вы делаете достойную работу, и мы, бедные дьяволы, трудяги, никогда не перестанем благодарить вас за вашу работу. Хотел бы, чтобы вы намекнули, будет ли еще что-то о New York Life.

Искренне ваш,

—— ——

На это я ответил: Я хочу подчеркнуть, что New York Life Insurance Company, которую я упомянул, ничем не отличается от Equitable и Mutual Life или многих других крупных компаний. Они являются звеньями цепи «Системы» — необходимыми звеньями в устройстве, с помощью которого «делаются» доллары, с помощью которого сбережения людей высасываются из народа в «Систему», в «Частные вещи».

Позже в своем рассказе я остановлюсь на этой огромной фазе этого колоссального вопроса и сейчас скажу лишь в ответ на такие вопросы, как у «Буффало»: Страховые компании используют миллиарды, которые люди доверили им, чтобы покупать или создавать банки и трастовые компании, акции которых составляют значительную часть их активов. Затем они используют эти банки и трастовые компании, которые существуют благодаря сбережениям людей, в азартных биржевых предприятиях, спекуляциях, столь же небезопасных и бешеных, как у самого дикого игрока Уолл-стрит. Я приведу один пример:

Директора и менеджеры New York Life Insurance Company создали New York Security and Trust Company. 1 000 000 долларов капитала; 500 000 долларов излишка — всего 1 500 000 долларов. 150 долларов за акцию, из которых страховая компания владела около двух третей. Трастовая компания вскоре получила депозиты на сумму около 50 000 000 долларов, и эти деньги она ссужала, «финансируя» новые и старые предприятия. Среди них была New Hampshire Traction. Трастовая компания процветала. Цена ее акций выросла до более чем 1300 долларов за акцию, или более 13 000 000 долларов, и ее различные спекулятивные предприятия процветали чрезвычайно. New Hampshire Traction шла в ногу с остальными и одновременно с ними подскочила в цене, пока количество этих акций, принадлежащих Трастовой компании, не стало представлять стоимость от 5 000 000 до 6 000 000 долларов. Настало время, когда директора New York Life Insurance Company решили избавиться от своих акций в Трастовой компании и сделали это, продав их синдикату, состоящему из их собственных членов, возглавляемому Джоном Д. Рокфеллером, по 800 долларов за акцию. Впоследствии акции, проданные по 800 долларов за акцию, выросли до более чем 1300 долларов, или, с учетом трети, которая принадлежала не страховой компании, а «инсайдерам» и их друзьям, до общей суммы более 13 000 000 долларов. Затем наступил спад, и цена New Hampshire Traction упала до двадцати пяти центов на доллар, а акции Трастовой компании — до менее чем 600 долларов.

Если во всех историях диких кошек диких кошачьих Уолл-стрит можно обнаружить более дикий случай «бешеной финансовой деятельности», я о нем не знаю, и все же это лишь один из многих, которые я мог бы привести, выбранный наугад. В сухом остатке это означает, что то, что было куплено по 150 долларов, поднялось до 1400 и вернулось к 590, и что оно перешло из рук в руки по 800 долларов, прежде чем достигло 1400, и что игроком в этой сделке, которая сделала эту игру возможной, была одна из самых консервативных компаний по страхованию жизни в Америке.

Я отвечу на вопрос «Буффало», задав другой:

Предположим, все страховые компании вели дела в том же масштабе и связали миллиарды денег людей в таких схемах, как New Hampshire Traction, и люди, узнав эти факты, потребовали бы свои сбережения в размере 9 000 000 000 долларов, которые они внесли в банки и трастовые компании, что бы произошло? Что случилось бы с непереваренными ценными бумагами, страховыми компаниями, сбережениями людей и полисами, такими как те, что, по словам «Буффало», он приобрел для блага своей семьи?

Это заявление вызвало настоящий поток писем и запросов, становящихся все более настойчивыми по мере того, как месяц подходил к концу. Ответить на все из них было невозможно. Я ограничился ответом на письмо видного филадельфийского церковника, держателя полиса в New York Life, который писал следующее:

Филадельфия, 23 сентября 1904 г.

Мистеру Томасу У. Лоусону, Бостон, штат Массачусетс.

Мой дорогой сэр: Я только что закончил чтение текущей статьи о «Бешеной финансовой деятельности» и, как и «Буффало», поражен вашими заявлениями относительно «New York Life». У меня тоже есть полис в этой компании, и меня заставили поверить, что я не только застрахован в лучшей и самой консервативной компании, но и имею первоклассное и совершенно безопасное вложение. Эта конкретная компания утверждает, что ни один доллар ее активов не вложен в акции какого-либо рода, и все же, цитируя вашу статью:

«Страховые компании используют миллиарды, которые люди доверили им, чтобы покупать или создавать банки и трастовые компании, акции которых составляют значительную часть их активов».

Либо вы явно несправедливы, либо компания виновна в преднамеренной лжи с целью введения публики в заблуждение.

Как держатель полиса и потенциальный участник в распределении излишка «New York Life», я очень заинтересован в том, чтобы знать, можно ли полагаться на ее заявления относительно своих инвестиций.

Не уделите ли вы минутку, чтобы ответить на следующий вопрос? Лжет ли «New York Life», когда утверждает, что ни один доллар ее активов не вложен в акции какого-либо рода?

С глубоким уважением,

—— ——

Я ответил: Сделка относительно акций New York Security Company и New Hampshire Traction была именно такой, как я ее изложил. Я не могу представить никого, кроме абсолютного идиота, который осмелился бы изложить это, если бы не знал, что имеет дело с фактами.

Ваше высокое положение в церкви должно, на мой взгляд, особенно подходить вам для того, чтобы честно ответить на ваш вопрос: «Лжет ли New York Life, когда утверждает, что ни один доллар ее активов не вложен в акции какого-либо рода?», когда я безоговорочно констатирую факт, что New York Life владела миллионами акций New York Security Company; что она платила 150 долларов за акцию и продала их синдикату своих собственных директоров по 800 долларов за акцию, и что акции впоследствии продавались по цене более 1300 долларов за акцию, а еще позже упали до менее чем 600 долларов за акцию. Я не хотел быть несправедливым к New York Life, иначе я должен был бы заявить, что я постараюсь показать до того, как мой рассказ будет закончен, что в то время, когда New York Life рассталась с этими акциями в пользу своих собственных директоров по 800 долларов за акцию, они на самом деле стоили и могли быть проданы за сотни долларов за акцию дороже.

ЧЕСТНОСТЬ «ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА»

После этого крупные страховые компании расчехлили свои пушки, и вскоре воздух, газеты и моя почта были полны андеррайтинговых взрывов. Тогда стало необходимо выстроить свои силы и серьезно перейти в наступление. Поэтому, тщательно продумав кампанию, которая, как учило меня знание людей, которым я противостоял, принесет результаты, я начал в декабре следующим образом:

Когда я начал писать «Бешеную финансовую деятельность», я специально заявил, что не буду заниматься людьми, а буду заниматься принципами. Я придерживался мнения, что для того, чтобы положить конец грабежу людей, требуется нечто большее, чем осуждение отдельных преступников; что реальная опасность кроется в финансовом устройстве, с помощью которого осуществлялся грабеж, и в «машине», разработанной для их работы. «Машина» — это колоссальная корреляция финансовых институтов и сил, которую я называю «Системой», и самым мощным фактором в «Системе» является страховой комбинат — три великие страховые компании, New York Life, Mutual Life и Equitable, с их миллиардами активов и бурлящим потоком золота, ежедневно стекающимся в их казну. То, что мне пришлось обсуждать связь между «Системой» и этими великими институтами, было неизбежно; но, зная, насколько жизненно заинтересована общественность в сохранении гигантских структур, которые воздвигли ее сбережения, я думал рассмотреть эту фазу моего предмета позже, когда мои читатели будут абсолютно убеждены тем, что предшествовало этому, в честности и справедливости моей цели. Более того, не казалось возможным коснуться условий страхования жизни, не вовлекая людей, которые руководят тремя великими компаниями и которых держателей полисов и народ в целом приучили рассматривать как людей почти чудесной проницательности, честности и благодеяния. С этими людьми у меня не было никаких отношений, кроме самых приятных, и, решившись на выполнение своей задачи, я приступаю к ней с той неохотой, которую чувствует хирург, когда, чтобы спасти жизнь друга, он должен ампутировать ему конечность.

Возникла непредвиденная ситуация, которая вынуждает меня отступить от моего правила и обсуждать гораздо откровеннее, чем я предполагал на данном этапе, New York Life Insurance Company, систему, которая ее контролирует, и ее президента Джона А. Макколла, представителя «Системы».

В ответ на запросы обеспокоенного держателя полиса, который встревожился моим заявлением о том, что средства этих великих корпораций находятся под контролем «Системы», я заявил в октябрьском выпуске Everybody's Magazine, что New York Life, как и ее так называемые конкуренты, Equitable и Mutual, является таким же участником бешеной спекуляции периода, как и играющие на понижение биржевые игроки Уолл-стрит; но, приводя иллюстрацию ее методов (New York Security and Trust Company и New Hampshire Traction Company), я выбрал случай, который не стал бы без необходимости тревожить нервных людей, ибо сделка показала огромную прибыль в результате дикого биржевого скачка, вместо огромного убытка — некоторые другие сделки New York Life были гораздо менее удачными. Когда я заявил, что New York Life распорядилась своей долей в Security Trust Company в пользу своих директоров за четыре миллиона долларов, что представляло собой прибыль более 3 000 000 долларов на первоначальные инвестиции, я был осторожен, чтобы не заявить, что акции, за которые они заплатили по 800 долларов каждая, стоили в то время 1300 долларов каждая, или 7 000 000 долларов за то, что было продано за 4 000 000 долларов — особенно осторожен, чтобы заявить, что впоследствии они стоили эту дополнительную сумму.

Держатели полисов в трех великих компаниях по страхованию жизни могут спорить: «Человек, который известен нам, держателям полисов, как реальный глава New York Life, — это Джон А. Макколл, ее президент. Все, что вы можете сказать о том, что приверженцы «Системы» находятся у власти, может быть правдой, но мы полагаемся на честность и характер этого одного человека, чтобы защитить наши интересы. Он наш представитель, а не «Системы», и наши сбережения, безусловно, в безопасности в его сильных руках».

В этом-то и суть. В великих страховых корпорациях, которыми «управляет один человек», сотни тысяч держателей полисов имеют только одну защиту. Это, несмотря на защиту законов штата, опеку Департамента страхования различных штатов и положения устава и подзаконных актов компании.

Однако какими бы неприступными ни казались гарантии, которые закон выстроил вокруг администрации наших великих страховых компаний, факт заключается в том, что честность «одного человека» — это единственная мощная защита, на которую могут рассчитывать держатели полисов. Остальными можно жонглировать, как правилами Фондовой биржи, которые громогласно гласят: «Все в наших священных стенах честно и достойно», когда на самом деле, если бы микробы бесчестия и нечестности, порождаемые в стенах Фондовой биржи каждую занятую неделю каждого года, были собраны и распространены по всей стране, они вызвали бы тиф души у наших восьмидесяти миллионов американцев. Поэтому становится долгом каждого держателя полиса выяснить с помощью таких тестов, какие он может применить: «Является ли «один человек», который управляет нашей компанией, честным человеком или он нечестный человек?» Если «один человек» выдерживает их тесты, если он выходит из их испытания чистым, сильным, честным, как они верили, тогда они могут некоторое время отдохнуть в терпении. Но если он раскрывается как нечестный, тогда держателям полисов этой компании следует принять меры для защиты своих интересов. Благополучие и счастье, возможно, сами жизни их матерей, их жен и их детей зависят от их действий.

Недавно меня посетил важный человек.

«Лоусон, что вы делаете в страховании жизни?» — спросил он.

«Предоставляю факты о ветви страхования жизни «Системы», которая гнусно грабит людей», — ответил я.

«Что вы пытаетесь сделать?»

«Просветить миллионы держателей полисов страхования жизни об их нынешней опасности; после того как они будут просвещены, побудить их к быстрым, радикальным действиям».

«Что вы собираетесь делать?» — спросил он.

«Я собираюсь вызвать пожар в страховании жизни, который сделает мир держателей полисов страхования жизни настолько светлым, что каждый негодяй с маской, темным фонарем и подозрительной сумкой будет виден так ясно, что он не сможет избежать последствий своих прошлых дел, ни совершить новые».

«Вы просчитали последствия для себя?»

«Не имея интереса к тому, какими могут быть последствия для меня самого при выполнении того, что я решил считать священным долгом, я этого не делал».

«Позвольте мне показать их вам. Сначала позвольте спросить, намерены ли вы ограничить свою критику New York Life Insurance Company?»

«Я намерен обнародовать факты, особенно касающиеся New York Life, Mutual Life и Equitable Life; и, насколько в моих силах, касающиеся каждой другой компании по страхованию жизни в Америке, которая связана с «Системой»».

«Движимы ли вы какими-либо эгоистичными мотивами — выгодой, местью или дружеским интересом к определенным компаниям по страхованию жизни, банкам или трастовым компаниям?»

«Мой единственный интерес — выполнить долг по исправлению поразительной несправедливости, и я бы не взялся за эту ужасную задачу, если бы мог ее избежать».

«Меня послали задать вам эти вопросы, чтобы выяснить, если вы стремитесь только служить держателям полисов, и страховые компании могут абсолютно доказать вам, что ваша публикация фактов вызовет ужасное разрушение интересов держателей полисов, согласитесь ли вы отказаться от ветви страхования жизни в вашей истории?»

«Я знаю факты. Я спокойно и, я верю, разумно рассмотрел последствия их обнародования миру и пришел к выводу, что ущерб держателям полисов и людям был бы при любых обстоятельствах или условиях большим из-за того, что я не сделаю того, что решил сделать, чем если бы я это сделал. Поэтому я ни при каких обстоятельствах не соглашусь остановиться, пока не изложу миру те вещи, которые, как я считаю, он должен знать».

«Хорошо и ладно. Позвольте мне показать вам, с чем вы столкнулись. Equitable, New York Life и Mutual Life Insurance Companies, а также их аффилированные институты и лица сегодня являются, безусловно, величайшей силой в мире, безусловно, большей, чем любая сила, которая может быть собрана из тех, кто находится вне их, сила настолько великая, что усилия ни одного человека или группы людей вне их не могут преобладать над их желаниями».

«Остановитесь на минуту, — ответил я, — и позвольте мне перечислить вам, с чем я знаю, что столкнулся, а затем вы сможете судить, понимаю ли я трудности своей задачи:

«Во-первых, три компании, которые я назвал, имеют абсолютное владение собственностью и деньгами в форме активов на сумму более 1 000 000 000 долларов — более половины совокупных активов всех страховых компаний Америки — и косвенно, через свои аффилированные институты, дополнительную сумму, совокупность которой намного больше, чем активы всех национальных банков Америки и великих финансовых институтов Европы, таких как Банки Англии, Франции и Германии. У этих трех есть готовый денежный излишек почти в 200 000 000 долларов, что больше, чем совокупный капитал четырех величайших институтов Европы — Банков Англии, России, Франции и Германии. Доход этих трех компаний каждый год на 100 000 000 долларов больше, чем совокупные капиталы Банков Англии, России, Франции и Германии — или около 250 000 000 долларов, 200 000 000 долларов из которых ежегодно забираются у их держателей полисов в форме премий. И все же из этого дохода держателям полисов ежегодно возвращается в виде дивидендов менее 15 000 000 долларов, а в общих выплатах всех видов — не более 100 000 000 долларов. И все же эти три компании ежегодно выплачивают в том, что они называют расходами на поддержание работы концернов, 50 000 000 долларов, выплачивая должностным лицам компаний 3 000 000 долларов в виде зарплат, почти 1 000 000 долларов своим юристам и несколько миллионов в различных формах рекламы.

«Во-вторых, три компании абсолютно управляются и контролируются из общего центра, и люди, которые осуществляют управление и контроль, являются главными приверженцами «Системы»: Генри Х. Роджерс, Уильям Рокфеллер, Джеймс Стилман и Дж. Пирпонт Морган через Джорджа У. Перкинса, партнера в J. Pierpont Morgan & Co. Мистер Роджерс, вице-президент Standard Oil Company, является попечителем Mutual Life и директором в одной из крупнейших трастовых компаний, принадлежащих трем великим страховым компаниям, Guaranty Trust Company of New York. Уильям Рокфеллер, вице-президент Standard Oil Company, является попечителем Mutual Life и директором в National City — «Standard Oil» — банке. Джеймс Стилман является попечителем New York Life и президентом National City — «Standard Oil» — банка Нью-Йорка. Джордж У. Перкинс, партнер J. Pierpont Morgan & Co., является вице-президентом и попечителем New York Life и директором в National City — «Standard Oil» — банке; в то время как Джон А. Макколл, президент New York Life, является директором в National City — «Standard Oil» — банке.

«Эти великие институты владеют большинством капитала или имеют абсолютный контроль над рядом ведущих банков и трастовых компаний Нью-Йорка и других мест; и такое владение убедительно показывает связь между тремя великими страховыми компаниями. Например, Equitable владеет более чем большинством акций Mercantile Trust Company of New York, балансовой стоимостью около 4 500 000 долларов и рыночной стоимостью почти 13 000 000 долларов; и Equitable Trust of New York, балансовой стоимостью 5 500 000 долларов и рыночной стоимостью 9 000 000 долларов; и Bank of Commerce of New York, балансовой стоимостью около 8 000 000 долларов и рыночной стоимостью более 9 000 000 долларов; и в дирекции Mercantile Trust of New York и Equitable Trust находится Э. Х. Харриман, один из ведущих людей «Standard Oil» и один из активных приверженцев «Системы», в то время как в дирекции Bank of Commerce находятся президент Mutual Life и семь других попечителей Mutual Life и трое попечителей New York Life».

Mutual Life владеет акциями Bank of Commerce балансовой стоимостью 4 500 000 долларов и рыночной стоимостью 7 500 000 долларов; акциями United States Mortgage & Trust Company балансовой стоимостью 2 000 000 долларов и рыночной стоимостью 4 500 000 долларов; а также акциями Guaranty Trust Company of New York балансовой стоимостью 1 250 000 долларов и рыночной стоимостью 5 500 000 долларов. В совет директоров United States Mortgage & Trust Company входят восемь попечителей Mutual Life, включая её президента, и два попечителя Equitable Life, в то время как в дирекции Guaranty Trust состоят президент Mutual Life, Генри Х. Роджерс и Э. Г. Гарриман, приверженец Standard Oil и директор Equitable.

Помимо этих финансовых учреждений, Mutual Life инвестировала около 20 000 000 долларов своих средств в акции двадцати пяти других трастовых компаний и национальных банков, в то время как Equitable вложила около 10 000 000 долларов примерно в пятнадцать других трастовых и банковских учреждений.

В-третьих, абсолютный контроль над тремя великими компаниями, а через них и над их дочерними финансовыми институтами, хотя и считается находящимся в руках держателей полисов, полностью выходит за рамки их регулирования, поскольку все держатели полисов этих трёх компаний передают полный контроль над ними «Системе» с помощью следующего механизма: контроль над New York Life всецело принадлежит президенту Макколлу, а над Mutual Life — президенту Маккерди. Изначально эти люди избирались на свои должности по доверенностям держателей полисов, за которые голосовали крупные генеральные агенты; но рост этих корпораций стал настолько неизмеримым, что только восстание держателей полисов в международном масштабе могло бы отстранить от власти Макколлов и Маккерди. Контроль над Equitable Life покоится на 100 000 долларов акционерного капитала, который почти полностью принадлежит людям, избирающим самих себя для управления компанией.

Поэтому вы увидите, что я полностью осознаю, что эта власть, которую вы называете — и которая, несомненно, является — величайшей на земле, практически во всех отношениях находится в руках трёх человек, и что любой, кто попытается сделать что-либо вопреки тому, что позволяет эта власть, столкнётся с практически неограниченными деньгами, которые могут быть использованы сначала для подкупа всех источников помощи, включая государственных чиновников по надзору за страхованием, а затем для сокрытия таких злоупотреблений от держателей полисов путём субсидирования прессы. Иными словами, вы видите, что я полностью осознаю, что я, или любой человек, или любая группа людей были бы абсолютно беспомощны в попытке исправить нынешние пороки, если бы мы не смогли сделать две вещи: во-первых, показать держателям полисов великих страховых компаний, что они полностью находятся в руках и во власти «одного человека», и, во-вторых, что этот «один человек» беспринципен.

Другими, различными способами мне настойчиво внушали, что я не должен идти дальше в связывании компаний по страхованию жизни с «бешеной финансовой деятельностью»; что, хотя банда из Standard Oil, Amalgamated и City Bank может выжидать время для возмездия и мести, великие страховые компании должны любой ценой немедленно подавить тех безрассудных людей, которые осмелились перейти им дорогу. На все подобные предупреждения я отвечал, что компания по страхованию жизни, особенно великие учреждения с сотнями тысяч держателей полисов, должна быть вне подозрений, как жена Цезаря; что безопасность огромных средств, находящихся в их распоряжении, должна быть такой же неоспоримой, как Конституция Соединённых Штатов; но что иммунитет от критики может быть обеспечен только честностью целей, честностью методов и честностью результатов; и что я буду следовать за «бешеной финансовой деятельностью», куда бы она ни привела, даже если разоблачение заставит каждую страховую компанию в стране дойти до того, чтобы публично признаться в соучастии. Но при всём моём знании слабости «Системы» я никогда не мечтал о том состоянии тупости, в которое последние несколько лет необузданной «бешеной финансовой деятельности» погрузили её приверженцев. Если переписка, которая следует далее, правильно отражает цели и методы великих американских компаний по страхованию жизни, я спрашиваю своих читателей, какие быстрые, решительные и эффективные меры следует предпринять, чтобы положить этому конец и спасти миллиарды народных сбережений, пока не стало слишком поздно. И я прошу всех держателей полисов в великих страховых компаниях тщательно взвесить то, что следует далее, чтобы они могли принять решение по этому вопросу.

Как только в умах различных заинтересованных сторон, которые связывались со мной, утвердилась мысль о том, что моё намерение неизменно, начали происходить странные вещи:

Во-первых, в прессе страны под крупными чёрными заголовками появилось поразительное признание редактора одной нью-йоркской финансовой газеты, который, терзаемый совестью, признался, что занимался систематическим шантажом страховых компаний, должностных лиц и учреждений Уолл-стрит, таких как банки и трастовые компании. Это был любопытный документ, и даже случайный читатель должен был удивиться загадочному отсутствию деталей. Газета, как я позже выяснил, была одним из бесчисленных роев журналистских насекомых, порождённых, подобно комарам, в финансовых болотах Уолл-стрит, обречённых прожить день и умереть, нанеся свой укус, и внимание, уделенное ей, было странно несоразмерно её важности. Среди прочих странностей редактор объявил, что после публикации своего признания он исчезнет; не было упомянуто ни одного имени, ни напечатано ни одного факта, который идентифицировал бы кого-либо или что-либо. Всё это не могло произойти без мотива, и я сказал себе: «Система» закладывает мину для кого-то». Ни слова больше не появилось. Я ждал развития событий. 8 октября я получил следующие письма, которые говорят сами за себя:

Фримонт, Огайо, 6 октября 1904 г.

Г-ну Томасу У. Лоусону, Бостон, Массачусетс.

Дорогой сэр: Я с величайшим интересом следил за вашим обсуждением «Бешеной финансовой деятельности». Разоблачение «Системы» и её макиавеллиевских выходок было для меня крайне интересным. Я был связан с генеральным прокурором Моннеттом в его попытке получить свидетельские показания и внутренние факты, касающиеся треста и его операций, в ходе его судебного преследования этой корпорации за нарушение антитрестовского закона штата Огайо. В то время бухгалтерские книги компании были сожжены в Кливленде, и, как указано в вашей статье, компания теперь полагается на превосходную память Standard Oil.

Я хорошо знал о связи некоторых компаний по страхованию жизни с Морганом и Рокфеллерами, но до вашего публичного обвинения не был знаком с деталями. Поскольку у меня самого были значительные средства, вложенные в New York Life Insurance, я написал Джону А. Макколлу гневное письмо. В наш век коммерциализма сентиментальная благотворительность занимает мало места. Общие человеческие чувства и осознание ответственности побуждают человека со средним достатком или даже состоятельного приглашать к сотрудничеству других, чтобы обеспечить тех, кто зависит от индивидуального риска жизни и состояния. Страхование жизни стало священной вещью. Это существенный знак и выражение ответственности, которую разумный человек, умирая, оставляет тем, кто от него зависит. Я так и написал г-ну Макколлу и сказал ему, что если глава такого великого учреждения, как New York Life Insurance Company, виновен в таком вероломстве, как вы утверждаете, то организация, которая сохранит его на ответственной должности, не заслуживает доверия или покровительства.

photograph of john a. mccall's reply to h. c. deran, the
policyholder who had asked for a denial of mr. lawson's charges.

Прилагаю для вашего ознакомления ответ г-на Макколла. Это, несомненно, образец той кампании, которую «Система» ведёт по всей стране.

Прилагаю конверт с маркой для возврата письма Макколла, так как намерен продолжать переписку, пока не вынужу его к ответу.

Вы заметите весьма явное уклонение от сути вопроса. Я спросил его, верны ли детали сделки, описанной в Everybody's, в которой фигурировала New York Life Insurance. Он ответил, сказав, что заработал деньги на авантюре с трастовой компанией и ушёл. Тот факт, что деньги New York Life депонированы таким образом, чтобы соответствовать удобству «Системы» в её операции «орёл — я выигрываю, решка — вы проигрываете», — это вопрос, который ускользнул от внимания проницательного финансиста. Я написал ему снова, обратив его внимание на то, что его письмо не содержит никакой информации, которая не была бы ранее обнародована в циркуляре, но что мой запрос касался конкретной сделки, упомянутой в Everybody's, и потребовал прямого подтверждения или опровержения.

Надеясь, что эти факты могут быть вам полезны, я,

Искренне ваш,

(Подпись) Г. К. ДеРан.

Я избавлю своих читателей от вложений. Это были газетные вырезки, напечатанные на довольно плотной бумаге, воспроизведённые из неизвестных публикаций и, очевидно, представленные для того, чтобы дискредитировать меня косвенным образом. Одна из них, озаглавленная «Бешеный финансовый шантажист» из Vigilant, Нью-Йорк, от 30 сентября 1904 года, представляла упомянутое ранее признание, сделанное редактором United States Investors' Guardian, и редакционную статью, осуждающую шантаж финансовых корпораций. Другой вырезкой была «Покончить с фальшивым издателем финансовых газет» из Fourth Estate, Нью-Йорк, от 1 октября 1904 года, в которой злодеяния вышеупомянутого редактора подверглись дальнейшему моральному порицанию.

Как только я прочитал эти письма и просмотрел печатные вырезки, приколотые к письму г-на Макколла, я понял цель признания редактора-шантажиста и то, как ему удалось уделить столько места в ежедневных газетах. Страховые корпорации являются крупными рекламодателями и пользуются большой популярностью в бизнес-офисах крупных газет. В этих вырезках прямо не говорится, что ни г-н Лоусон, ни Everybody's Magazine не принадлежат к низшему разряду преступников — самопризнанных шантажистов, но намёк очевиден. Каждый держатель полиса во всём мире, получивший эти вложения, прикреплённые к письмам от величайшего страхового президента в Америке, немедленно провёл бы связь: «Бешеный финансовый шантажист» — это, конечно, адресовано Лоусону; «Бешеный финансовый журнал» — Everybody's Magazine, вне всякого сомнения».

Взвесят ли мои читатели тщательно это ужасное обвинение:

«Томас У. Лоусон, помимо того, что является бешеным финансовым шантажистом, нападает на New York Life Insurance Company, потому что пытался получить страховку в этой компании, а компания не дала её ему. Его атака предпринята в интересах какой-то конкурирующей компании».

Ещё раз прошу помнить, что всё это сказано не каким-то незначительным и безответственным мошенником, а намеренно выдвинуто величайшим страховым президентом в Америке, за его подписью, его держателям полисов № 826 152 и 957 006.

Вскоре после этого, в выпуске от 20 октября, хорошо известный орган страховых компаний, The Spectator, издаваемый в Нью-Йорке, опубликовал длинную статью, посвящённую злонамеренным атакам на наши великие страховые корпорации, в которой конкретно упоминалось моё обвинение против New York Life. «Г-н Лоусон руководствовался самыми низменными мотивами», — пишет The Spectator.

Выдержка из The Spectator, 20 октября 1904 г.:

Г-н Лоусон в лицемерной роли «несостоявшегося реформированного спекулянта» — фигура, призванная вызвать смех у всех, кто наблюдал за его выходками и читал его статьи, особенно когда каждая из компаний, которые он упоминает, неоднократно отказывала ему в страховании.

Письма держателям полисов от должностных лиц New York Life Insurance посыпались на меня из разных частей страны, все они содержали ту же защиту и те же обвинения, что и выше, и были подписаны вице-президентами компании, а также президентом Макколлом, что убедительно доказывает, что эта великая корпорация как корпорация намеренно приняла этот метод для ответа на мои серьёзные, но консервативно изложенные деловые обвинения.

Защита президента Макколла в отношении New York Life Insurance Company и его ответ на мои обвинения теперь полностью представлены моим читателям. Давайте посмотрим, нет ли здесь шанса определить серьёзный вопрос: «Честен ли «один человек», который управляет каждой из наших великих страховых компаний?»

Факты таковы: в течение последних двадцати лет меня упрашивали, умоляли и преследовали несколько великих страховых компаний Соединённых Штатов, чтобы я оформил у них полисы почти на любых условиях, которые я мог бы назвать. Этому утверждению я мог бы представить больше фотографических доказательств, чем поместилось бы в одном выпуске этого журнала, но большинство из них не имело бы отношения к рассматриваемому вопросу.

В текущем году (1904) — чтобы не заходить дальше — Джон А. Макколл неоднократно призывал меня прийти в New York Life Insurance Company. Абсолютное доказательство истинности этого утверждения представлено ниже. Письмо г-на Макколла, воспроизведённое здесь, было бы принято как полное доказательство в любом суде. В переписке, которая следует за этим первым письмом, будет видно, что г-н Макколл не оставил камня на камне в своих попытках завлечь меня в New York Life Insurance Company. Дубликат сообщения, отправленного по моему домашнему адресу, был отправлен в тот же день в мой офис. Цитируя его собственные слова: «Я надеюсь, что вы сможете» и «Я могу иметь удовольствие приветствовать вас либо в новом, либо в увеличенном членстве в этом великом взаимном страховом инвестиционном проекте». Затем, поскольку его беспокойство было столь велико, прождав четыре дня ответа, он отправил своего специального агента спорить со мной, а на следующий день — своего бостонского менеджера, чтобы убеждать меня дальше.

photograph of letter from john a. mccall soliciting
insurance, sent to mr. lawson's house.

photograph of heading and signature of john a. mccall's
letter of january 22d, sent in duplicate to mr. lawson's office; of
special agent gillespie's letter of january 27th; of manager hayes's
letter of january 28th. these three letters soliciting insurance,
followed each other within a period of six days.

Удивительно ли, что я назвал историю, которую пишу, «Бешеная финансовая деятельность»? Человек, который написал письмо, практически говорящее, что я шантажист и что моя причина нападения на New York Life — это мой гнев из-за того, что он не хотел принимать меня в свою компанию, и человек, который написал письма, умоляющие меня прийти, — это один и тот же человек; и он абсолютно контролирует напрямую 400 000 000 долларов народных сбережений в New York Life и косвенно бесчисленные миллионы в аффилированных учреждениях!

Я думаю, дело завершено. У держателей полисов New York Life есть возможность решить, честен ли «один человек», который управляет великим учреждением, в котором инвестированы их сбережения. Принимая решение, я умоляю их не позволять в настоящее время, или, по крайней мере, до тех пор, пока вопрос не будет более полно освещён, своим полисам аннулироваться. При любых обстоятельствах они должны продолжать выплату своих взносов, ибо единственное, чего особенно желают и к чему стремятся некоторые страховые компании, занимающиеся «бешеной финансовой деятельностью», — это массовое аннулирование полисов.

Несколько лет назад финансовый мир с большим интересом узнал о новом и очень полезном изобретении в финансах. Группа лиц, скупавших большие количества определённых акций по низкой цене, обнаружила, что не может перепродать их из-за того, что факт их чрезмерной капитализации стал известен публике; и они, используя биржевой термин, «зависли» с ними, потому что они были слишком «раздуты», чтобы держаться на плаву. Возникла необходимость замаскировать их идентичность. Вот как они это сделали: они сформировали «синдикат», которому «передали» свои акции с хорошей прибылью; «синдикат», в свою очередь, поместил их «в траст», просто депонировав сертификат акций в трастовую компанию, которая, в свою очередь, выпустила под эти акции новую ценную бумагу, которую назвала «облигацией». Для них был найден готовый рынок, ибо слово «облигация» по-прежнему является термином, способным творить чудеса в мире финансов.

Это показалось настолько удобным устройством, что у инициаторов вскоре появилось много подражателей. Было сформировано много «синдикатов» и выпущено на рынок много так называемых «облигаций». В большинстве случаев акции покупались по низкой цене, превращались в «трасты» по двойной стоимости, а затем оплачивались с помощью этих сертификатов, названных «облигациями». По мере того как одна акция за другой превращалась в синдикатные сертификаты — «облигации», — привычность процедуры лишала её новизны, и эти «облигации» котировались и продавались почти так же, как и другие, более осязаемые ценные бумаги, носящие то же название. Возможно, именно поэтому поразительное объявление New York Life Insurance Company, сделанное примерно в это время, о том, что она намерена продать все свои акции и впредь держать только облигации, вызвало гораздо меньше сенсации, чем ожидалось. Термин «облигация» стал вульгаризированным.

Этот отличный пример, несомненно, имел бы много последователей, если бы не юмор Tobacco Trust. Это мощное учреждение с огромным количеством раздутого капитала дерзко влило всё, кроме небольшой суммы, в облигации, 157 000 000 долларов из них, и с прекрасным трубным гласом провозгласило эти «облигации» безопасными инвестициями для вдов, сирот и страховых компаний. Даже Уолл-стрит с её бешеными приверженцами и бешеной средой была ошеломлена. Кульминацией этих операций по конвертации стал блестящий план, разработанный Джорджем У. Перкинсом, младшим партнёром фирмы J. Pierpont Morgan & Co., вице-президентом New York Life Insurance Company и экспертом-инвестором её огромного излишка, чтобы United States Steel Trust выкупил около 200 000 000 долларов своих собственных раздутых акций и конвертировал их в ещё более «абсолютно безопасные облигации»; за свои самые ценные услуги в процессе передачи фирма Моргана должна была получить комиссию в размере около сорока миллионов долларов. На этом этапе «бешеная финансовая деятельность» захлебнулась собственной пеной, и у меня здесь нет места, чтобы углубляться в эту тему.

New York Life Insurance Company заявляет своим агентам, держателям полисов и потенциальным держателям полисов, что больше не владеет акциями. В её последнем отчёте страховым комиссарам указаны акции того типа, который я описал выше, на сумму пятьдесят миллионов долларов. Я приведу один пример:

«Northern Pacific — Great Northern — C., B. & Q. collateral 4s, балансовая стоимость — 12 057 132,59 долл., рыночная стоимость — 11 375 000 долл.» — (Из официального отчёта страховым комиссарам.)

Теперь эти облигации — не что иное, как акции Chicago, Burlington and Quincy номинальной стоимостью 100 долларов за акцию, которые были куплены частными лицами, и под них были выпущены «облигации» по 200 долларов за акцию. (Акции Northern Pacific и Great Northern в примерно такой же пропорции.) В том смысле, в котором публика воспринимает старые облигации железных дорог, эта «облигация» — не более облигация, чем государственная облигация. Это не что иное, как акция, и всё же президент Макколл говорит в своём письме, напечатанном выше и отправленном им держателю полиса ДеРану, что New York Life не инвестирует и не может инвестировать свой излишек в акции.

ИСТИННАЯ ИСТОРИЯ ТОГО, КАК Я ПОПАЛ В «ЧЁРНЫЙ СПИСОК»

Публикация письма президента Макколла и сопровождавших его обвинений привлекла столько внимания, что «Большая тройка» была завалена письмами от держателей полисов с требованием предоставить информацию. В январском выпуске Everybody's Magazine за 1904 год я продолжил полемику. После обзора условий аргументации предыдущего месяца я продолжил:

Приступая к разоблачению самой могущественной группы людей в мире, я прекрасно знал, с чем имею дело, и сознательно решил, что в ведении своей борьбы буду использовать такую стратегию, которую считаю правильной, чтобы перехитрить столь сильного и беспринципного противника. Собаку можно повесить как на верёвке, так и на канате, и, доказывая свои утверждения, я вполне готов к тому, чтобы страховые компании верили, что каждый ход — мой лучший козырь. Я отказываюсь, однако, показывать свои карты.

В ответ на обвинение в том, что я нападаю на New York Life, потому что мне было отказано в страховке этой компанией, как категорически утверждалось в письме г-на Макколла, я воспроизвёл письмо, написанное и подписанное президентом Джоном А. Макколлом, датированное 1904 годом, с просьбой оформить страховку в его компании. Я напечатал части трёх других писем: одно, направленное в мой офис, также подписанное г-ном Макколлом, другое от специального агента и третье от бостонского агента New York Life, дополняющие письмо г-на Макколла и запрашивающие возможность интервью.

Эта переписка была представлена с полным пониманием её характера. Издатели Everybody's Magazine и мои собственные юристы, которым я её представил, оба указали, что страховые компании, несомненно, займут позицию, что письмо Макколла — не более чем циркуляр, который был разослан ряду капиталистов и попал ко мне по ошибке. Я ответил, что такой ответ практически равносилен признанию того, что заявление и подпись высших должностных лиц New York Life ничего не стоят и не имеют значения, что поставило бы президента Макколла в неприемлемое положение. Если его подпись ничего не стоит и не имеет значения, когда она стоит под письмом, адресованным мне, почему она должна иметь значение в других случаях, если интересы его корпорации требуют такого отказа? Учитывая мой аргумент, не имело бы такое признание существенного значения для вопроса — честен ли «один человек», особенно учитывая, что я был оснащён дополнительными документами, чтобы противостоять дальнейшим попыткам страховых компаний выставить меня разочарованным искателем их полисов?

Вот, конкретно, детали моего столкновения с институтами страхования жизни, и я даю слово своим читателям, что они составляют все факты в этой связи. Они хорошо известны видным людям, связанным с великими компаниями, в чьи обязанности входит отслеживание именно таких сделок. Тот, кто знает по опыту о непрерывной погоне за бизнесом со стороны важных страховых корпораций, не нуждается в том, чтобы ему говорили, что человек в моём положении получил свою долю настойчивых просьб от агентов, великих и малых. Я никогда не искал страхования жизни, так как оно не привлекало меня как инвестиция, но в трёх отдельных случаях я поддавался убеждениям друга, связанного с одним из крупных учреждений, и рассматривал этот вопрос. Первый раз был в 1887 году, после срыва от переутомления. Эту болезнь мой друг использовал как аргумент, чтобы побудить меня оформить страховку, и я зашёл так далеко, что согласился пройти частное медицинское обследование у ведущих врачей его компании с целью выяснить, будет ли мой срыв, который на короткое время оставил след паралича на моей левой стороне, препятствием. Это обследование было за мой собственный счёт, и было прямо оговорено, что, будучи частным, оно не должно составлять запись. Врач признал меня идеальным риском, но посоветовал не идти дальше, поскольку жёсткое правило компании запрещало им предоставлять страховку любому, кто страдал от этой формы болезни, до истечения семи лет после приступа. Я не был разочарован, за исключением случая с моим другом.

Пять лет спустя его просьба была возобновлена, и меня заверили, что должностные лица его компании так жаждут заполучить меня, что откажутся от семилетнего правила, до истечения которого оставалось два года. На этот раз я пошёл к другому медицинскому эксперту, и после обычных тестов мне задали стереотипный вопрос, отказывали ли мне когда-либо ранее в страховании жизни. Мой друг ответил за меня — нет. Я, однако, несмотря на его протесты, полностью изложил условия моего предыдущего обследования, которые, как заверил меня врач, не составляли официального отказа, и заявление было заполнено. В последовавшем разговоре врач сказал, что безопаснее дождаться истечения семи лет, и я, оставаясь равнодушным, за исключением интереса моего друга, принял извинения нескольких заинтересованных лиц за доставленные мне хлопоты и оставил всё как есть.

Четыре года спустя, в 1896 году, после приступа аппендицита, который я описал в декабрьском выпуске «Бешеной финансовой деятельности» за 1904 год, снова мой хороший друг-агент пришёл ко мне и использовал инцидент моего чудесного спасения от смерти, чтобы ещё раз внушить мне желательность наличия крупного полиса страхования жизни. Те, кто читал опровержение «Системы», помнят, что я был в чёрном списке с 1892 года. Были обычные консультации с высокими должностными лицами корпорации, и когда все предварительные сделки были улажены, я прошёл тщательное обследование в Нью-Йорке. На этот раз, когда семилетний срок истёк, меня признали идеальным риском. Но моя последняя болезнь столкнула меня с другим правилом ожидания, и снова тема была заброшена после обычных выражений сожаления и доброй воли. С 1896 года моя связь со страховыми компаниями была примерно такой же, как у бочки с патокой с трудолюбивыми мухами летом.

Интервью 1892 и 1896 годов являются предметом записи. Моя позиция в каждом случае была хорошо понятна, и несколько страховых чиновников, которые знают факты так же хорошо, как и я, после публикации заявления компании пришли ко мне и предложили подтвердить мои утверждения своими собственными. Американская мужественность, безусловно, не вымерла, когда люди готовы пожертвовать своей карьерой, чтобы исправить ошибку.

То, как великие компании встретили мой ответ президенту Макколлу, даст моим читателям отличную иллюстрацию того, как «Система» преследует человека, который вызвал её антагонизм.

Через несколько дней после публикации декабрьского выпуска Everybody's Magazine, содержащего моё факсимиле письма президента Макколла держателю полиса ДеРану и его двух писем ко мне, встретились андеррайтеры страхования жизни и «постановили», что я подал заявление на страхование в New York Life Insurance Company в 1892 году и, будучи спрошенным, отказывали ли мне когда-либо в страховке, ответил отрицательно. Расследование показало, что мне отказали четыре года назад две другие компании, после чего моё заявление было отклонено, и я был практически внесён в чёрный список, поэтому не мог получить страхование жизни ни в одной американской компании. В качестве подтверждения этой правдоподобной истории в резолюцию были включены два письма, якобы написанные агентами двух компаний своим главным должностным лицам без моего ведома. Письма гласили, что авторы могли бы обеспечить меня крупной суммой страховки, если бы компании приняли риск. Добродетельные корпорации якобы ответили, что г-ну Лоусону отказывали в страховании жизни раньше и по веским причинам он не желателен как риск. Эта резолюция была затем опубликована во всей прессе Америки в новостных колонках, и для всех, кроме тех, кто посвящён в отчаянные практики «Системы» и её приверженцев, это было убедительным доказательством того, что беспринципный человек был пойман с поличным на мошенничестве.

Вы, кто читает это моё заявление, несомненно, нашли резолюции в своей собственной газете и подумали, что это обычный новостной материал, напечатанный из-за его общественного интереса. Это уведомление было рекламой, замаскированной под новость, и вставленной через профессионального убийцу репутации «Системы», чья штаб-квартира находится в Бостоне, человека, который займёт видное место в главах моей истории, где я рассматриваю преступления Amalgamated. Публикация стоила страховым компаниям 2,50 доллара за строку из денег держателей полисов, в то время как реклама, которую я вставляю в ходе своего частного бизнеса, стоит мне всего 75 центов за строку.

КАК «СИСТЕМА» ПОЛУЧАЕТ СВОИ ПРИБЫЛИ

Оказалось, что я согрешил ещё больше, ибо разве я не поставил под сомнение добродетель и целостность ценных бумаг New York Life? Держателю полиса ДеРану г-н Макколл заявил за своей подписью, что New York Life не владеет и не может владеть акциями. (См. письмо ДеРана на стр. 428.) Я доказал на основе регулярных страховых отчётов, что миллионы облигаций New York Life — не более чем замаскированные акции, созданные с помощью нового устройства депонирования акций в трастовой компании по завышенной цене и выпуска против них квитанции, которая произвольно называется «облигацией». Я упомянул в качестве иллюстрации Northern Pacific-Great Northern-C., B. & Q. Collateral 4s, созданные из акций Chicago, Burlington & Quincy и других железных дорог. Я мог бы выбрать гораздо худший тип ценных бумаг, точно так же, как вместо машинописного письма г-на Макколла я мог бы опубликовать другие, более личного характера.

Против меня выступил 2-й вице-президент Перкинс, брат Джорджа У. Перкинса, 1-го вице-президента New York Life (партнёра Дж. Пирпонта Моргана), и на банкете в Филадельфии смело ответил на мои нападки, заявив, что облигации, которые я назвал, «напечатаны в списке активов, которые компания публикует в деталях, и публиковала в течение последних пяти лет, чтобы её держатели полисов могли быть информированы о её делах в мельчайших подробностях». Убедительную логику этого ответа оценит самый тупой, но на мгновение я должен остановиться, чтобы напомнить г-ну Перкинсу, что гласность, которой он кичится, на самом деле не является выражением индивидуальной откровенности New York Life, а лишь соблюдением, предписанным законом.

Всё это повторение было сделано с определённой целью. Мои читатели будут помнить, прежде чем перейдут к моему следующему экспонату, что великие страховые компании выставили меня фальсификатором, которому с 1892 года отказывали в страховке и заносили в чёрный список по веским причинам, и утверждали, что письма г-на Макколла были циркулярами, отправленными мне по ошибке. Мы всё ещё рассматриваем проблему — честны ли люди, которые управляют нашими великими страховыми компаниями? Что ж, посмотрите на репродукцию на стр. 442 документа, который сейчас находится в моём распоряжении и был всегда с той даты, когда он был доставлен мне одним из трёх великих представителей «Системы», Equitable Life Insurance Company.

Этот документ говорит сам за себя. Мои читатели знают о переговорах и расследованиях, которые предшествуют заключению страхового контракта. Им и приверженцам «Системы» я рекомендую этот экспонат и резолюции андеррайтеров как простой урок бешеной финансовой деятельности.

Моё обвинение в том, что директора великих корпораций по страхованию жизни Америки используют средства компаний, которые они контролируют, в биржевых спекуляциях для своей личной выгоды, — лишь один из доводов в моём аргументе против характера их управления. Здесь я официально добавляю ещё одно обвинение: оно заключается в том, что при размещении займов, при покупке недвижимости и ценных бумаг, а также при андеррайтинге предприятий получаются огромные прибыли, прямо и косвенно, которые кладутся в карман отдельными лицами и никогда не отражаются в бухгалтерских книгах корпорации.

Основой страхования жизни является безопасность. Держатель полиса платит свой взнос, чтобы позволить корпорации, принимающей его, выполнить свой контракт с ним, когда смерть или время сделают его зрелым. Огромные суммы, находящиеся в распоряжении трёх великих компаний, накоплены для защиты их держателей полисов и должны инвестироваться только в ценные бумаги проверенной и солидной стоимости, которые будут приносить не больше и не меньше текущей процентной ставки. Не должно быть никаких экспериментов и, прежде всего, никаких спекуляций. Но что мы находим? Должности менеджеров и манипуляторов этими огромными кладами народных денег стали величайшими финансовыми призами дня. Были разработаны новые и изобретательные методы взяточничества в связи с ними. Огромные доходы страховых компаний стали самым мощным инструментом «Системы» в осуществлении её воли в мире акций.

Их инвестиции, в основном в ценные бумаги собственности или корпораций, в которых приверженцы «Системы» имеют большие интересы, являются плодотворными источниками прибыли для «инсайдеров». Группы банков и трастовых компаний, аффилированных с ними, являются средством, через которое получается доступ к желанным страховым фондам, поскольку этим учреждениям законом разрешено использовать деньги для спекулятивных целей, что страховым компаниям делать запрещено.

Огромными возможностями для получения прибыли, предоставляемыми контролем над этими великими денежными кладами, пользуются различными способами. Позвольте мне проиллюстрировать один или два из них. Роджерс, Рокфеллер, Стилман и Морган покупают капитал трёх железных дорог по справедливой оценке, скажем, 20 000 000 долларов каждая, 60 000 000 долларов за три. Владея всеми или почти всеми акциями, они могут установить их цену на фондовых биржах на любой цифре, которую пожелают, скажем, 60 000 000 долларов за каждую железную дорогу, или 180 000 000 долларов в общей сложности. Они приступают к депонированию акций трёх дорог в трастовую компанию, выпуская против них 180 000 000 долларов того, что они называют «облигациями». Затем организуется «андеррайтинговый» синдикат. Он состоит из определённых лиц и корпораций, которые соглашаются, что когда эти облигации будут предложены публике по 180 000 000 долларов, ту часть, которую публика не купит, они («андеррайтеры») купят на основе 120 000 000 долларов; иными словами, они гарантируют продажу облигаций по 180 000 000 долларов. Взамен они «зарабатывают» на всех проданных облигациях разницу между ценой для них, 120 000 000 долларов, и ценой, которую платит публика, 180 000 000 долларов. Предположим, что публика жадно раскупает выпуск и полная цена, 180 000 000 долларов, была обеспечена. Первоначальные владельцы, Роджерс, Рокфеллер и т. д., заработали 60 000 000 долларов, разницу между первой стоимостью и 120 000 000 долларов, стоимостью для «андеррайтеров», в то время как «андеррайтеры» заработали 60 000 000 долларов, разницу между 120 000 000 долларов и 180 000 000 долларов, стоимостью для людей. Просматривая список подписчиков на эти облигации, вы заметите, что самые крупные покупки были сделаны для великих страховых корпораций и банков и трастовых компаний, принадлежащих или контролируемых ими и «Системой». Если в случае, который я использую для иллюстрации, президент или вице-президент одной из великих страховых компаний, как известно, готов подписаться, скажем, на 10 000 000 долларов для своей страховой компании; 5 000 000 долларов для своей основной трастовой компании, которая принадлежит страховой компании; 1 000 000 долларов на каждый из пяти других банков и трастовых компаний, также принадлежащих или контролируемых страховой компанией; и может повлиять на пять других аффилированных учреждений, чтобы они подписались на 1 000 000 долларов каждое, он контролирует, как легко будет видно, покупательную способность в 25 000 000 долларов и его ищут в качестве андеррайтера, если он ещё не является владельцем. За эти 25 000 000 долларов, которые покупают его учреждения, он «забирает» в качестве своей личной прибыли 33-1/3 процента «андеррайтерской» комиссии, или более восьми миллионов долларов.

Забирая эту сумму, он не грабит свою страховую компанию в общепринятом смысле этого термина в эту эпоху «бешеной финансовой деятельности», хотя он абсолютно присвоил себе прибыль, которая принадлежит ей, а не ему.

Не следует полагать, что такие сделки, как эта, которую я обрисовал, проводятся в простой манере АБВ, которую я изложил здесь для целей иллюстрации. Никакой «один человек» не появляется ни в одной сделке. Покупки и продажи обычно совершаются через подставных лиц, и конечный получатель «сделанных миллионов» тщательно скрывает все фазы своего участия.

Давайте возьмём другой тип сделки. Страховая компания владеет двумя смежными участками неулучшенной городской недвижимости, за которые она заплатила по 250 000 долларов каждый, но которые сейчас стоят по 500 000 долларов. Директора корпорации официально решают избавиться от этих активов и продают первый участок трастовой компании, которая принадлежит или контролируется страховой компанией. Один из подставных лиц «Системы» или должностное лицо или директор корпорации соглашается взять другой по той же цене. Это совершенно законная сделка, и страховая компания показывает полмиллиона прибыли на своих инвестициях. Следующий шаг — это. На своём участке трастовая компания возводит двухмиллионное здание, получая деньги от страховой компании под низкий процент. После этого стоимость соседнего участка, купленного приверженцем «Системы», подскакивает на пятьдесят процентов, так что он заработал 250 000 долларов, не рискуя ни долларом. В то же время было совершено несколько других прибыльных сделок между учреждениями и частными лицами. Агент, который распорядился двумя участками недвижимости и который «в» сделке, получает щедрую комиссию за совершение продаж; представитель трастовой компании имеет свой собственный «откат», и есть дальнейшие комиссии агентам, которые занимают и дают взаймы деньги и контролируют возведение здания.

Мои читатели могут спросить: это просто иллюстрации, или такие вещи действительно происходят? Я безоговорочно отвечаю, что сделки, подобные этим, происходили неоднократно и что принцип и процедура, изложенные здесь, являются правилом, а не исключением. Вот небольшой эпизод, о котором я знаю лично. Хорошо известный человек сделал прямое обращение в Mutual Life Insurance Company за кредитом в 400 000 долларов под ценный городской бизнес-блок, которым он владел. Ему сказали, что у корпорации нет средств, доступных для этой цели. Отказ был авторитетным и окончательным. Через несколько дней юрист и агент по недвижимости пришли в его офис и сказали ему: «Я проинформирован, что вам нужно 400 000 долларов под вашу собственность. Я могу дать их вам, или 500 000 долларов, если вам нужно столько».

«Хорошо, — сказал потенциальный заёмщик, — я возьму их. Чьи это деньги?»

«Mutual's».

«Мой дорогой друг, — сказал потенциальный заёмщик, — как это может быть? Я был там в офисе несколько дней назад, и меня заверили, что я не могу получить деньги».

«Это всё в порядке, — был ответ. — Конечно, вы не могли получить деньги. Нужный человек не видел нужного человека. Понимаете?»

Он понял.

Недавний выпуск Insurance Register из Филадельфии, критикуя мои комментарии о президенте Макколле и страховании жизни, делает следующие значимые признания в отношении поведения этих великих корпораций:

Едучи сегодня утром в поезде в свой офис, юрист рассказал мне следующую историю: его клиент, агент по недвижимости, представлял корпорацию, владеющую и желающую продать ценную собственность на Честнат-стрит. Запрашиваемая цена составляла 750 000 долларов. Представитель нью-йоркской корпорации позвонил ему и согласился взять собственность, но оговорил, что цена, указанная в акте и квитанции, должна составлять 850 000 долларов, разница покрывает его комиссию в 100 000 долларов. Филадельфиец, обнаружив, что невозможно убедить своих клиентов пойти на эту уступку, а нью-йоркский агент настаивает на ней как на необходимой для покупки, совершил поездку в Нью-Йорк, чтобы увидеть принципала, ознакомить его с фактами и выяснить, можно ли договориться о том, чтобы покупатель позаботился о комиссии своего агента. Его принял менеджер нью-йоркской корпорации, но когда он заявил, что представляет владельца филадельфийской собственности, его немедленно выпроводили из офиса с заверением: «Мы никогда не вмешиваемся в дела, находящиеся в руках нашего агента». Результатом стало то, что сделка не состоялась, потому что должностные лица филадельфийской корпорации не хотели расписываться в получении 850 000 долларов, когда они должны были получить только 750 000 долларов, по той причине, что они не могли уладить сделку со своими акционерами, а агент покупателя не хотел завершать сделку без такой квитанции, потому что он не мог уладить со своим клиентом и его акционерами выплату 850 000 долларов при вознаграждении в 750 000 долларов, упомянутом в акте. Эта история была рассказана, чтобы проиллюстрировать положение, что каждое действие имеет свой побуждающий мотив, и мой попутчик сообщил мне свой вывод, что мотив менеджера нью-йоркской корпорации для отказа слушать его клиента заключался в том, что «негодяй был в сговоре с агентами, чтобы разделить комиссию и обмануть свою собственную компанию». Публика со временем начнёт искать мотивы, и нас, коллег-редакторов, и менеджеров взаимных компаний по страхованию жизни будут судить по тому, что кажется наиболее очевидным мотивом для наших действий...

Любой союз между страхованием жизни и этим современным спекулятивным безумием не может быть слишком глубоко осуждён, ни слишком сильно порицаем. Каждый истинный друг честного страхования жизни среди страховых журналов потребует, чтобы этот великий бизнес, из всех бизнесов, был свободен от заразы коррупции, которая опозорила финансы, покрывает торговлю губительной плесенью и угрожает всей нашей земле катастрофой, а также бесчестием.

Всё это является предварительным к рассмотрению дела Prudential Insurance Company. Я хочу сказать здесь, что не знаю корпорацию, никого из её должностных лиц, никого, кто заинтересован в контроле или управлении ею, и лично никогда не имел ни малейшей связи с её должностными лицами. Я желаю доказать через аутсайдера, кого-то с неоспоримым авторитетом, что великие страховые компании являются частью «Системы» и занимаются манипулированием фондовым рынком средствами, которые их держатели полисов передают в их руки как священный траст. Что касается Prudential, то, какими бы грубыми и нездоровыми ни были сделки, о которых я собираюсь говорить, мои расследования доказали мне, что эта страховая корпорация — лишь детская коляска по сравнению с мчащимся автомобилем, если сравнивать с тремя великими представителями «Системы»: New York Life, Mutual и Equitable. Некоторые критики обвиняли меня в чрезмерной резкости в моих нападках на действия корпораций, о которых я пишу. Признаюсь, я испытал тайное развлечение от того, что смог в данном случае процитировать слова одного из самых консервативных страховых чиновников в Америке, Фредерика Л. Каттинга, многолетнего страхового комиссара штата Массачусетс.

Prudential Life Insurance Company имеет 2 000 000 долларов акционерного капитала. Акции принадлежат, и компания абсолютно контролируется несколькими людьми. Этот капитал в 2 000 000 долларов представляет только 91 000 долларов, внесённых наличными; остаток был получен от дивидендов по акциям; то есть прибыли, которая была получена от держателей полисов. В дополнение к этой огромной сумме ежегодно выплачивалось десять процентов в виде денежных дивидендов, так что на каждую тысячу долларов, внесённых акционерами, они держат 22 000 долларов акций, на которые они ежегодно получают 2 200 долларов, или, как выражается комиссар Каттинг, «каждый год в течение десяти лет акционеры получали в виде денежных дивидендов более чем вдвое больше первоначальных инвестиций». Я рекомендую держателям полисов Prudential и других страховых корпораций, а также другим честным людям эти огромные цифры: каждые 1 000 долларов инвестиций превратились в 22 000 долларов, не в золотой или алмазной шахте, а в компании по страхованию жизни, где каждый доллар поступает от держателя полиса, который должен платить только столько, сколько нужно для обеспечения обещанной выплаты плюс обеспечение честных расходов.

Компания Prudential владела акциями Fidelity Trust Company, капитал которой составлял 1 500 000 долларов, и директора пришли к комиссару Каттингу и сообщили ему, что они предлагают удвоить акции Fidelity Trust Company до 3 000 000 долларов; что новые 1 500 000 долларов по номинальной стоимости 100 долларов должны быть проданы по 750 долларов за акцию; что новые акции должны быть куплены компанией Prudential и компанией Equitable; и что на доходы от продажи трастовая компания должна купить контроль над компанией Prudential у её директоров. Мотив этой сделки был следующим: группа людей, которая абсолютно контролировала Prudential с её шестьюдесятью миллионами активов, принадлежащих её держателям полисов, предлагала контролировать её навсегда, но без связывания 7 000 000 долларов своих собственных денег в бизнесе. Иными словами, они желали съесть свой пудинг и всё же иметь его для постоянного переедания, и нашли способ осуществить этот доселе невозможный подвиг.

Согласно этому плану, люди, контролировавшие Prudential Company, а тем самым и трастовую компанию в момент вступления плана в силу, навсегда сохранили бы за собой право управлять обеими организациями и контролировать их, хотя никто из них не владел полисом или какими-либо инвестициями в страховой компании, за исключением одной акции, требуемой по закону для получения статуса директора.

Если бы этот план был реализован, он имел бы такое же отношение к «бешеной финансовой деятельности», какое вечный двигатель имеет к механике. С его помощью несколько человек могли бы вечно играть на бирже, используя все активы держателей полисов этой корпорации ради собственной выгоды. Если мои читатели представят себе, что та же схема применяется к нескольким другим крупным страховым компаниям и людям, контролирующим их — приспешникам «Системы», — они узнают идеальный мир «Системы», где все люди находятся в состоянии идеального рабства. Однако этот хитроумный план был предотвращен, поскольку в ведении дел по страхованию жизни в Массачусетсе оказался один из тех старомодных пережитков американской честности — человек, который больше думал об интересах вверенных ему людей, чем о перспективе бесчисленных «сделанных долларов», которые могли бы стать его, будь он более сговорчивым. Прискорбно, что он не смог лишить заговорщиков власти манипулировать собственностью корпорации, ибо всего две недели спустя они разработали и осуществили альтернативное устройство, которое практически достигло того результата, который власти Массачусетса объявили незаконным, а суды Нью-Джерси запретили.

Здесь есть над чем задуматься держателям полисов американских страховых корпораций, которые доверили «Системе» и ее сторонникам миллиарды своих сбережений, к которым они ежегодно добавляют сотни миллионов. Им я рекомендую прочитать Сорок восьмой ежегодный отчет страхового комиссара штата Массачусетс от 1 января 1903 года и решение судьи штата Нью-Джерси, который рассматривал это дело. Этих людей уж точно нельзя обвинить в том, что они используют мою историю. В разделе «Контроль над компаниями по страхованию жизни» в отчете по Массачусетсу можно найти следующее:

Страховой комиссар имел честь обратиться к страховому комитету Генерального суда относительно контроля над компаниями по страхованию жизни со стороны других корпораций или синдикатов. Уже несколько лет беспристрастным наблюдателям, сведущим в вопросах страхования жизни, а также видевшим жажду промоутеров найти средства для финансирования всевозможных предприятий и решительную борьбу за то, чтобы ухватиться за любую возможность для спекуляций, кажется, что не было бы причин для удивления, если бы алчные взгляды обратились в сторону огромных накоплений компаний по страхованию жизни. Поэтому полезно остановиться и спросить, каковы были бы шансы на получение контроля над ними, каков мог бы быть результат такого контроля и, в целом, не находятся ли средства таких компаний под угрозой из-за современных методов.

Страховые корпорации, основанные на акционерном капитале, с другой стороны, не дают своим держателям полисов права голоса в управлении. Чтобы получить контроль над такой компанией, достаточно контролировать путем покупки или иным образом большинство ее акционерного капитала. Если бы «король финансов» задался целью обеспечить себе большинство акций таких корпораций, велика вероятность, что в некоторых случаях, по крайней мере, он добился бы успеха. Возможно, ему пришлось бы заплатить больше, чем «балансовая стоимость» акций; но, возможно, контроль над активами компании стоил бы в два, три или даже более раз дороже, чем то, что можно было бы вычислить как стоимость акций по бухгалтерским книгам компании. Никакой другой теорией нельзя объяснить суммы, предлагаемые за акции страховых компаний в некоторых случаях, поскольку эти предложения не оправданы ни излишком, ни выплачиваемыми дивидендами, ни тем и другим вместе.

Есть ли что-то, что может помешать смелому манипулятору выйти на это заманчивое поле и приобрести контрольный пакет акций достаточного количества таких компаний по страхованию жизни, чтобы их совокупные активы составили сто миллионов долларов из более чем шестисот миллионов активов акционерных компаний по страхованию жизни, ведущих бизнес в Массачусетсе? Достигнув этого, он передает свои права «трасту», или ассоциации, или трастовой компании, которая является не только депозитным банком, но и занимается брокерскими схемами, финансированием крупных предприятий и продвижением всевозможных корпоративных слияний, а также андеррайтингом их акций за вознаграждение. Центральная контролирующая трастовая компания, или что бы это ни было, становится средством, через которое осуществляются инвестиции контролируемых страховых компаний; все продажи их ценных бумаг приносят дань в ее казну; все средства, ожидающие инвестирования, депонируются на ее хранение; самые ценные из их ценных бумаг превращаются в наличные, а затем используются контролирующей силой для таких целей, как она сочтет нужным. Все эти вещи мыслимы, и их осуществление, по-видимому, было бы не более сложной задачей, чем некоторые из гигантских «финансовых операций» последних нескольких лет.

Судя по тому, что происходило в других областях, этот траст не только контролировал бы эти огромные активы, если бы план был осуществлен, но и контролировал бы их без индивидуальной ответственности со стороны своих управляющих.

Дело о слиянии Prudential

Существует ли на самом деле какая-либо опасность, можно спросить, что какой-либо траст или синдикат попытается контролировать акции и активы страхования жизни таким образом, или это просто изложение возможностей? В качестве ответа на этот вопрос ниже приводится простая, неприкрашенная история того, что было предпринято и что произошло за последний год между одной из компаний по страхованию жизни, ведущих бизнес в Массачусетсе, и трастовой компанией, с которой она имеет тесные отношения.

В октябре 1902 года страховой комиссар получил от президента Prudential Insurance Company of America письмо, содержащее копию циркулярного письма, адресованного «персоналу на местах и в головном офисе» компании. Это циркулярное письмо раскрывало план взаимного контроля между страховой компанией и Fidelity Trust Company, корпорацией, организованной в соответствии с законами штата Нью-Джерси. В нем говорилось, что:

«Капитал Fidelity Trust Company вот-вот будет увеличен с 1 500 000 до 3 000 000 долларов, причем новые акции будут продаваться по 750 долларов за штуку. Это приведет к тому, что Fidelity Trust Company будет иметь капитал в 3 000 000 долларов, излишек в 13 000 000 долларов и значительную сумму нераспределенной прибыли, что сделает эту компанию, с точки зрения капитала и излишка, такой же крупной, если не крупнее, чем любое подобное учреждение в стране. Достаточное количество этих акций будет приобретено Prudential Insurance Company, чтобы дать ей, вместе с ее нынешними очень крупными пакетами акций Fidelity, абсолютный контроль над этой компанией. Очень большая часть остатка указанных акций должна быть приобретена Equitable Life Assurance Society of New York, что даст этой компании очень существенную долю в Fidelity Company и, следовательно, оправдает значительное расширение ее бизнеса с Fidelity. Большая часть новых денег, которые таким образом получит Fidelity Trust Company, будет использована ею для приобретения контрольного пакета акций всего акционерного капитала Prudential Insurance Company... Между Fidelity Trust Company и подавляющим большинством акционеров Prudential был заключен контракт, по которому последние обязались продать свои пакеты акций Prudential, или столько, сколько может потребоваться, Fidelity Trust Company до 1 мая включительно, по цене 600 долларов за каждые 100 долларов номинальной стоимости... Хотя по этой договоренности Prudential Company будет контролировать Fidelity, а с другой стороны, Fidelity будет владеть большинством акционерного капитала Prudential, ежегодные собрания двух компаний будут организованы таким образом, и другие договоренности будут сделаны так, что Prudential навсегда останется доминирующим фактором, как, конечно, и должно быть. Руководители Prudential едины в своем убеждении, что этот шаг отвечает величайшим интересам ее акционеров, а также всех ее держателей полисов и ее огромной армии сотрудников. Осуществление этой договоренности обеспечивает продолжение нынешнего управления Prudential, как в ее головном офисе, так и на местах. Преимущества планов трастовой компании слишком очевидны, чтобы нуждаться в комментариях. Ожидается, что вся эта сделка между двумя компаниями будет завершена примерно 1 февраля 1903 года».

Страховой комиссар штата Массачусетс, получив этот циркуляр, написал сенатору США Джону Х. Драйдену, президенту Prudential Insurance Company of America, отказавшись одобрить предложенный обмен акциями на том основании, что слияние противоречит интересам держателей полисов, поскольку оно навсегда лишает их возможности отстранить руководство от контроля над учреждением. Миноритарные акционеры подали петицию в суды Нью-Джерси с просьбой о судебном запрете, чтобы воспрепятствовать директорам Prudential и трастовой компании осуществлять процедуру взаимного контроля, и вице-канцлер Стивенсон запретил корпорации осуществлять свой проект. Тем не менее, взаимный контроль был осуществлен путем продажи достаточного количества акций Prudential компании Fidelity, капитал которой был увеличен с целью их покупки, так что Fidelity не хватает всего восьми акций для абсолютного контроля над Prudential. В нынешней ситуации директора Prudential контролируют Fidelity, а пакеты акций Fidelity, плюс еще восемь акций, контролируют Prudential. Практически в это кольцо пробиться так же трудно, как и в запрещенный план. Те, кто контролирует Fidelity, всегда могут «доминировать» над страховой компанией. Миноритарные акционеры и держатели полисов практически навсегда находятся в руках трастовой компании, и активами страховой компании можно управлять так, как диктует большинство директоров трастовой компании.

Директор продолжает объяснять отношения между компанией по страхованию жизни и трастовой компанией, что в свете недавних разоблачений кажется пророческим.

«Денежную ценность тесных отношений между большинством директоров компании по страхованию жизни и трастовой компанией легко понять. Эти отношения вначале основаны на потребностях страховой компании, потребности эти трудно определить и ограничить, и, соответственно, трудно сказать, в какой момент обеспечение этих потребностей становится в большей степени преимуществом для трастовой компании, чем для страховой. Стандарты будут различаться и меняться тоже. Но вот, скажем, крупная страховая компания с активами более 50 000 000 долларов, которые она собрала со своих держателей полисов и которые необходимы для выполнения их контрактов, и которые, как требует безопасность, должны храниться в надежных инвестициях. Такая страховая компания должна иметь большой и активный банковский счет. Она должна депонировать чеки и все формы бумажных обещаний или приказов для инкассации, а для оплаты расходов и претензий должна иметь большую сумму наличных денег. Это абсолютная необходимость; но директора не связаны никакими юридическими требованиями ограничивать свои депозиты только тем, что разумно хватит в качестве маржи для оплаты текущих претензий и расходов, и они не обязаны пользоваться услугами каких-либо конкретных банков. Они приходят к выводу, скажем, что «будет безопаснее» выбрать какое-нибудь банковское учреждение в качестве такого депозитария, о котором они «знают» и в котором, возможно, некоторые из них являются директорами, или в котором, во всяком случае, они являются акционерами. Если такой трастовой компании под рукой нет, очень легко создать ее, и директорам страховой компании легко оказаться «у истоков». Затем страховая компания начинает оказывать свое покровительство. Трастовая компания, которая таким образом снабжается средствами, начинает ощущать последствия этого внимания; за счет использования ее крупных депозитов зарабатываются большие дивиденды. Начинается «бум», и директор, который «имел проницательность» инвестировать в акции трастовой компании, когда они были около номинала, видит, как его активы растут быстрыми шагами, пока ему не предложат, возможно, в десять раз больше за его акции, чем их номинальная стоимость. Он видел, как эти акции растут в цене пропорционально сумме средств страховой компании, которые были в распоряжении трастовой компании. Ему было очень выгодно «быть в курсе дел», и будет очень выгодно в будущем быть в курсе дел, если какая-либо новая трастовая компания станет депозитарием; чем больше депозит, тем ценнее это будет для него».

Все думающие люди, прочитав эти выдержки из отчета страхового комиссара Каттинга, спросят: «Почему мы никогда не слышали об этом раньше?» Я могу только ответить, что он счел невозможным донести какую-либо часть содержащегося в нем предупреждения до людей. Следует помнить, что страховые компании ежегодно тратят миллионы долларов на ежедневную, еженедельную и ежемесячную прессу — и мне нет нужды говорить больше. Моя собственная реклама, привлекающая внимание к главам о страховании жизни в последнем выпуске Everybody's Magazine, была отклонена некоторыми из ведущих ежедневных газет Нью-Йорка, Бостона, Кливленда и Питтсбурга. Когда я обратился к управляющему редактору одной из ведущих ежедневных газет Питтсбурга за объяснением отказа в публикации, он сказал: «Не упоминай меня, иначе у меня будут неприятности. Наш макет рекламы опоздал на день, и страховой синдикат успел сделать свое дело. Местные менеджеры разослали представителя во все газеты с предупреждением не печатать ваш материал под угрозой потери крупной полностраничной годовой рекламы от каждой из трех крупных компаний, а также многочисленных объявлений в течение года». Слышишь о проницательном страусе, который, преследуемый врагом, прячет голову в песок. Страус мудр по сравнению с приспешниками «Системы» в 1904 году.

СТЕРВЯТНИКИ ПИРУЮТ

Из-за требований других тем к моему пространству, я оставил тему страхования жизни на несколько месяцев. Тем временем президент Александр начал свою борьбу с президентом Джимми Хайдом за контроль над миллионами Equitable Life — историческая запутанная история, которая имела такие ужасные последствия для всех причастных. В апрельском выпуске The Critics за 1905 год я писал следующее:

Когда я впервые коснулся темы страхования жизни и обратил внимание на то, как три великие компании жонглируют огромными средствами, доверенными им держателями полисов, «Система» подняла большой шум, заявив, что я подрываю доверие людей к священному институту. В этот момент главные должностные лица одной из этих огромных организаций вовлечены в отчаянную и позорную борьбу между собой за контроль над ней. Всякая мысль о вдове и сироте, против которых, как они заявляли, была поднята моя рука, была забыта в безумной борьбе за превосходство над накопленными миллионами в акциях, облигациях и в трастовых компаниях, из тайных манипуляций которыми извлекаются великие частные состояния успешных андеррайтеров.

Прежде чем окончательно взяться за зло страхового траста, я долго колебался. Я понимал, что мои слова вызовут ужас или недоверие среди держателей полисов и, возможно, побудят некоторых заблуждающихся отказаться от своего страхования. Однако после долгих размышлений я пришел к убеждению, что то, что я должен сказать, в конечном итоге принесет пользу всем держателям полисов, обеспечит большую сохранность их средств, сократит их ежегодные страховые взносы и, возможно, приведет к возврату огромных сумм, которые в прошлом были отвлечены от них в пользу частных лиц. Ответом на мою критику был поток оскорблений. Вместо того чтобы ответить на мои обвинения, крупные компании объявили меня лжецом и исказителем фактов, а страховые журналы и субсидируемая пресса заявили, что вещи, в которых я обвинял, невозможны. Теперь президент Equitable Life Insurance Company открыто обвиняет ведущего члена своего совета попечителей, который является одним из главных приспешников «Системы», в том, что он нагрузил компанию ценными бумагами на двадцать два миллиона, которые, будучи членом финансового комитета корпорации, он приобрел для себя в качестве главы крупного банковского дома. С другой стороны, президент и его соратники, которые до сих пор определяли судьбы учреждения, обвиняются другой стороной в заговоре с целью мутуализации учреждения не ради блага держателей полисов, а чтобы скрыть следы прошлых злодеяний. Прежде чем эта глава попадет в руки моих читателей, должностные лица и директора этой великой страховой компании могут предстать перед судом, и перед взором публики предстанет такое положение дел, которое сделает мои обвинения, по сравнению с истинной правдой, похожими на каштановые колючки по сравнению с иглами дикобраза.

Один из результатов, достигнутых до сих пор, — это пробуждение внимания людей к порокам нынешних условий; но пусть они остерегаются предлагаемых средств. «Система» быстро приспосабливается к штормам, которые не может контролировать, и повсюду есть много признаков того, что она подстраивает свои паруса, чтобы лететь перед нынешним ударом, готовая, когда он утихнет, вернуться на свой старый курс и под новыми парусами наверстать упущенное время. У нас уже есть сенатор Драйден, представляющий Нью-Джерси и Prudential Life Insurance Company в Сенате США, который вносит законопроект о федеральном надзоре за страхованием жизни, и наемники «Системы» по всей стране шумно агитируют за принятие какой-либо подобной меры. Обществу следует внимательно изучить форму реформы, которую одобряют эти патриоты. Можно считать само собой разумеющимся, что они не предпримут ничего, что помешает их хватке на миллионах держателей полисов или отвлечет жирные куски и комиссионные из их собственных карманов. Однажды я спросил ведущего приспешника «Системы»:

«Что бы вы сделали, если бы правительство по какой-то случайности решило заняться железнодорожным бизнесом и взяло одну или две железные дороги, чтобы посмотреть, как будет работать государственный контроль?»

«О, — был ответ, — мы бы с этим справились! Как только мы увидели бы, что это приближается, акции и облигации нужных дорог пошли бы вверх, так что к тому времени, когда дядя Сэм был бы готов покупать, это была бы самая выгодная продажа, которую мы могли бы совершить. После этого было бы несложно вызвать у правительства отвращение к своей сделке, и вскоре люди были бы рады продать собственность обратно нам, и мы бы нашли способ получить ее по бросовым ценам».

Реформирование крупных страховых компаний крайне необходимо, но реформирование более радикального рода, чем то, которое они будут готовы применить к себе сами. Начнем с того, что должно быть проведено безжалостное расследование их операций с акциями за последние пятнадцать лет, за которым последует принятие нескольких простых законов, регулирующих их инвестиции. Отношения между этими учреждениями и «Системой» тогда сразу же по необходимости прекратились бы, и мы могли бы попрощаться с режимом, при котором расходы «Большой тройки» колоссально возросли, а их дивиденды держателям полисов неуклонно снижались, в то время как за тот же период частные состояния их должностных лиц и контролеров удивительно процветали.

Меня неоднократно просили определить условия, которые позволяют этим огромным частным состояниям собираться в рамках закона. Изучение приведенных ниже цифр выявит далеко идущие возможности, которые кроются в управлении миллиардом активов великих страховых компаний.

Последний опубликованный отчет Нью-Йорка (1903 г.) показывает, что три ведущие компании имели в неинвестированных средствах, в общей сложности, 70 212 453 доллара. Из этой общей суммы было «депонировано в трастовых компаниях и банках с начислением процентов» — в конце года:

Equitable$25,617,668
Mutual22,439,396
New York17,731,710
$65,788,774

остаток, 4 423 679 долларов, находился на депозите без процентов.

Вышеуказанный совокупный показатель представляет 71,7 процента неинвестированных процентных средств двадцати восьми компаний — оставляя лишь 28,3 процента для остальных двадцати пяти (в число которых, кстати, включено 6 801 789 долларов Prudential, столь же крупных пропорционально, как и средства «Большой тройки», с которой она связана).

Эта сумма, при двух процентах годовых, разрешенных трастовыми компаниями, принесла страховым компаниям 1 315 775 долларов, в то время как она заработала для трастовых компаний в различных спекуляциях, в которых они участвовали, от пяти до двадцати процентов, или годовую прибыль от 1 973 663 до 11 184 079 долларов сверх процентов, выплаченных страховым компаниям за ее использование.

Но кто владеет трастовыми компаниями? спросите вы. Некоторые принадлежат совместно трем великим страховым корпорациям и их директорам, другие — только директорам. Люди, которые контролируют «Большую тройку», организуют эти гибкие депозитарные учреждения, распределяя половину или более их акций между собой, остаток — страховым компаниям, или оставляя все акции себе, с целью манипулирования колоссальными суммами в казначействах страховых компаний. Трастовая компания — это ирригационный канал Уолл-стрит, страховая компания — резервуар. Для развития различных схем консолидации, трастификации и объединения, на которых делаются прибыли Уолл-стрит, требуются деньги в больших количествах. Когда почва готова для семян, когда переговоры достаточно созрели, шлюз трастовой компании открывается, и золото вытекает. А золото, которое заставляет прорастать урожай в 225 долларов там, где раньше рос только урожай в 100 долларов, — это ценный товар, за использование которого инженерам выплачивается большое вознаграждение. Таким образом, люди, которые держат ключи от казначейства «Большой тройки» и которые решают, как должны использоваться накопленные премии держателей полисов и где депонироваться, на самом деле являются владельцами этих трастовых компаний и других корпораций и трастов, которые занимают деньги, имеющиеся у трастовых компаний на депозитах от страховых компаний.

Избитая защита страховых компаний от этого обвинения заключается в том, что крупные корпорации, такие как они, должны держать под рукой, готовые к чрезвычайным ситуациям, огромные суммы наличных денег. Это бесполезный аргумент, ибо по самой природе вещей ежедневные поступления каждой из «Большой тройки» больше, чем расходы. Нам также говорят: «Мы держим большие суммы, готовые воспользоваться внезапным крахом на рынке». Это звучит хорошо, но скрывает одну из самых порочных практик этих великих учреждений и еще одну из возможностей инсайдеров для частного обогащения. Это означает, что должностные лица великих страховых корпораций всегда готовы к биржевой игре со священными средствами своих держателей полисов; то есть они признают свою готовность использовать сбережения людей, чтобы получить верную игровую прибыль от тех несчастных, которые вынуждены сбрасывать свои акции и облигации из-за манипуляций «Системы».

Представьте, мой честный, старомодный читатель, миллионы страховых фондов, используемых таким образом! Позвольте мне дать вам картину того, как это делается. Я видел, как это работало десятки раз. Фондовый рынок рушится, теряя десятки миллионов в минуту, и деловые люди говорят: «О, если бы у нас были наличные, чтобы купить, но мы не можем их получить! Банки не дадут взаймы ни по какой цене. Ставки поднялись до 100–150 процентов, и наличных не видно». Ни у кого нет денег, кроме крупных страховых компаний и приспешников «Системы».

Внезапно появляются таинственные покупатели — сотни тысяч акций и облигации миллионными блоками. Крах остановлен; паника закончилась; акции снова подпрыгивают вверх; миллионы делаются таинственными покупателями с каждым тиком часов, и вскоре становится общеизвестным, что все страховые инсайдеры «почистились» на миллионы, и — конечно, компания что-то заработала, но самую большую прибыль получили люди, которые, предварительно лично загрузившись, смогли бросить неограниченную покупательную способность миллионов держателей полисов в брешь. Говорить о крапленых костях или любых других устройствах для верного выигрыша! Это белоснежные бизнес-схемы по сравнению с этим методом грабежа людей.

Снова нас авторитетно информируют, что у великих компаний так много наличных на руках, что невозможно найти для них инвестиции, кроме как под низкий процент. Ошибка здесь очевидна. Если эти учреждения стали настолько громоздкими, что не могут вести свой бизнес так же умело, как компании поменьше, то именно с последними и следует страховаться, потому что они постоянно получают большие доходы от своих инвестированных средств, чем крупные компании. Существует, однако, множество способов, с помощью которых шестьдесят пять миллионов могли бы приносить даже большие дивиденды, чем средства в акциях и облигациях. Пусть «Большая тройка» предложит использование своих крупных денежных остатков на основе публичной конкуренции — при самых консервативных условиях, которые могут быть предписаны. Мгновенно чистая прибыль удвоится.

Все держатели страховых полисов знакомы с показными циркулярами и письмами, представляющими отчеты о проделанной работе и сделанных инвестициях, которые рассылаются из головных офисов великих компаний через нерегулярные промежутки времени под предлогом: «Мы хотим, чтобы наши держатели полисов знали все, что мы делаем в любое время». Публику уверяют в другие моменты, что в делах страховых компаний не может быть никаких секретных или внутренних сделок из-за тщательных проверок, которым они подвергаются со стороны страховых департаментов различных штатов. Страховые чиновники говорят: «Все наши факты и цифры подтверждены таким количеством различных групп аудиторов и департаментов штатов, что они должны быть точными истинами». В какой степени публика действительно защищена этими расследованиями?

Несколько месяцев назад я обратил внимание на тот факт, что директора New York Life Insurance Company продали сами себе акции New York Security & Trust Company по цене на три-четыре миллиона меньше, чем эта собственность могла бы получить от посторонних лиц. Вот еще одна сделка, которая требует объяснения:

В 1901 году, якобы для того, чтобы сохранить свое положение в германских землях — я объясню позже, что я имею в виду под «якобы» — страховая компания избавилась от своих оставшихся пакетов акций, имевших балансовую стоимость 2 965 000 долларов и рыночную стоимость 5 471 000 долларов, согласно отчету за 1900 год. Эти акции, возможно, вместе с продажей некоторых других ценных бумаг, принесли фактическую прибыль в размере 5 839 087 долларов вместо 3 075 392 долларов, согласно присяжному отчету компании нескольким страховым департаментам штатов.

Довольно странная процедура, скажете вы. Почему она должна была сделать такую вещь? Кто-то украл дополнительную прибыль? Или что? Вот что было сделано: компания просто воспользовалась возможностью скрыть фактическую денежную прибыль в размере 2 763 715 долларов, чтобы она могла секвестрировать активы на эту сумму, незаметно для своих держателей полисов или департаментов. Сумма, таким образом секвестрированная, состояла из остатков, причитающихся от агентов — предположительно, как во всех таких случаях, в достаточной мере обеспеченных залогом контрактов о возобновлении — на сумму 1 919 734 доллара, и 843 891 доллара, списанного на амортизацию недвижимости. (См. Отчет Массачусетса, 1902 г., стр. 158-159.)

Это незаконное подавление важнейших сделок, напрямую затрагивающих, как будет видно позже, интересы держателей полисов, осталось бы за семью печатями, если бы не тщательный аудит Департамента Массачусетса, который выявил факт, не замеченный ни одним другим штатом (отметьте в этом единственном случае хваленый тщательный надзор и хваленый двойной и тройной аудит всех счетов перед публикацией!), что статья «Балансы агентов», составлявшая в предыдущем году 1 527 123 доллара, вообще исчезла из активов. Это привело к быстрому запросу от Департамента Массачусетса с просьбой об объяснении.

Почтенные деловые люди из New York Life, которые тратят так много сотен тысяч долларов каждый год, рекламируя тот факт, что они не спят по ночам, чтобы найти новые способы ознакомить держателей полисов с самыми сокровенными секретами компании, обнаружив, что нет пути к спасению из их дилеммы, быстро поняли, что Департамент Массачусетса намерен получить факты и опубликовать их тоже. Их собственный «поддельный» отчет уже был перед публикой в опубликованных отчетах двух департаментов, Коннектикута и Нью-Йорка.

Был только один путь, открытый для предотвращения ужасного скандала, который был неизбежен после публикации отчета Массачусетса, и это было — предотвратить и упредить неблагоприятные комментарии и критику, насколько это возможно, сделав чистосердечное признание. Не было потеряно ни минуты на подготовку письма с объяснениями в Департамент. Это ответило цели Департамента, который не хотел настаивать на этом деле, выполнив свою главную задачу.

Теперь о морали, или, скорее, о беззаконии предыдущего, о вреде держателям полисов, который был так полностью проигнорирован и обойден страховой прессой и всеми остальными: Либо компания имела, как по крайней мере предполагается, что она имеет во всех таких случаях, достаточное обеспечение для своих авансов агентам в залогах их контрактов о возобновлении, либо нет. По первой гипотезе, эти 1 900 000 с лишним долларов были надежным и действительным активом, приносящим хорошую процентную ставку. По второй, компания просто растратила эту сумму доверительных средств, принадлежащих ее доверчивым держателям полисов, в своей безумной гонке за бизнесом любой ценой; или — В любом случае деньги исчезли из поля зрения, насколько можно судить по любым признакам или указаниям с тех пор.

И прежде чем оставить этот пункт, может быть хорошо спросить: «Прекратила ли New York Life Insurance Company полностью эти авансы агентам?» Если нет, то как и где они учитываются? Ответ может быть найден, возможно, в сравнительно скудной прибыли компании от андеррайтинга, становящейся относительно все меньше и прекраснее с каждым последующим годом. Я говорю, что он может быть найден здесь, потому что это единственное место, где эта статья могла быть похоронена; но я достаточно уверен, что она не похоронена здесь, и что эти авансы агентам продолжаются в масштабах таких же больших, или даже больших, чем когда-либо, ибо агенты не могли быть отключены, а бизнес увеличен в одно и то же время.

Опять же, в течение последних двух месяцев 1904 года, или в то время, когда моя история «Бешеная финансовая деятельность» начала делать свое дело по всему миру, я получал из многих источников информацию, что «Большая тройка» проинструктировала своих ведущих агентов получить большое количество новых рисков «любой ценой», чтобы общий бизнес за год показал такой рост, который дискредитировал бы мое утверждение, что держатели полисов «пугаются». Я наблюдал за игрой с большим интересом, зная, что мошенничество со временем выйдет наружу, кем бы оно ни совершалось. В течение этих месяцев я читал неделю за неделей об этом великом полисе или том рекордном риске, только что полученном тем или иным агентом. Один в частности заставил меня усмехнуться своей прозрачностью. Некий друг New York Life, человек с Уолл-стрит, «только что взял полис на 2 000 000 долларов». Примерно в то же время я начал получать информацию о замечательных предложениях, которые делались потенциальным клиентам, предложениях, которые, вероятно, означали косвенную скидку, возможно, полной премии за первый год; и я начал думать и обращаться к своей памяти, и я выудил ряд случаев такого же рода предложений, которые делались мне в прошлом, и я размышлял про себя, как все это возможно; ибо даже если «Большая тройка» была достаточно смелой, чтобы обойти закон против таких практик, меня озадачивало, как они могли платить своему агенту большие денежные комиссионные, которых требовал новый бизнес. Вскоре, ожидая, я прочитал, как и остальной мир, большие январские полностраничные рекламные объявления New York Life своим держателям полисов, обращая их внимание на увеличение на 15 000 000 долларов нового бизнеса по сравнению с годом ранее. Затем я еще раз подумал и немного поработал, с таким результатом:

ТОЛЧОК ДЛЯ NEW YORK LIFE

«Коричневая книга экономики страхования жизни» показывает, что сумма, откладываемая ежегодно для будущих тонтинных или других дивидендов, варьировалась в течение десяти лет, заканчивающихся 1903 годом, от 2 936 026 до минимума в 956 597 долларов, причем эти суммы были сбережениями после выплаты дивидендов. В 1904 году, однако, впервые в тонтинной истории компании — также в первый год погашения неконфискуемых тонтинных контрактов с их значительно уменьшенными дивидендами — выплаченные и начисленные дивиденды, 6 018 202 доллара, фактически превысили доходы года, как показано в присяжном заявлении компании, на 76 595 долларов.

Я хочу прямо здесь обратить внимание держателей полисов на то, что это означает для тех, кого сейчас заманивают брать полисы на основе «скорректированных» оценок, помещенных компанией в руки своих агентов, показывающих результаты по дивидендам в диапазоне от пятнадцати до пятидесяти процентов выше, чем в 1904 году, с, однако, спасительной (?) оговоркой, что, в зависимости от будущих непредвиденных условий, те же самые «могут быть выше или могут быть ниже». Можно добавить, что если бы не прибыль, полученная от продажи ценных бумаг, валовой излишек компании показал бы сокращение.

Чтобы понять, что означает такой показатель, давайте сделаем сравнение, используя цифры известной западной компании (частично тонтинной, но работающей по диаметрально противоположным принципам, чем New York Life), за три года 1901–03, причем эта компания едва ли составляет четыре десятых размера New York Life в отношении невыполненных обязательств:

Сравнение итогов, три года, 1901–03

Доходы от дивидендов.

Дивиденды.
Отложено для будущих дивидендов.

New York Life$16,826,289$13,189,278$3,636,091
Western Company17,788,82012,284,2555,504,565
-$962,531+$905,023-$1,867,574

Обдумав это, я копнул глубже в отношении «процветания», как показано бизнесом 1904 года. Компания хвастается своим огромным объемом нового бизнеса, 345 722 000 долларов, что на 15 000 000 долларов превышает бизнес 1903 года. Вот история: В то время как этот новый бизнес обеспечивался,...

Total terminations were$162,326,114
Less those inevitable terminations by death or maturity of endowments26,767,873
Waste by lapse, surrender, etc.$135,558,241
And when we add the lapsed policies which continued in force, under
the "extended-insurance" provision89,938,500
We have the total waste of$225,496,741

и это, сведенное к его фактическому значению, означает, что из общего количества фактических прекращений 83,6 процента были фактическими потерями и только 16,4 процента — законными прекращениями, в то время как большая часть последнего пункта в 89 938 500 долларов, по которым прекратились выплаты премий, должна уйти из книг в ближайшем будущем; и это то, что происходит из года в год, более чем поспевая за хваленым увеличением объема нового бизнеса. Публика никогда не видит эту сторону вопроса.

Когда я дошел до этого момента в своих выводах, я столкнулся лицом к лицу с огромными расходами на приобретение нового бизнеса. Тогда я увидел свет — почему было необходимо вычеркнуть из книг почти два миллиона того, что считалось хорошими активами, то есть залоги от агентов их комиссионных за возобновление, под которые были сделаны авансы, и откуда взялся новый бизнес, и как было возможно делать скидки, когда закон говорит, что они не должны делаться. Агент побуждает друга выписать полис, за который агент практически платит премию из своей комиссии, и после этого ему авансируются крупные суммы под будущие премии, которые должны быть выплачены держателем полиса, который не имеет намерения их платить, и позволяет своему полису истечь. Небеса! Какую перспективу грабительских возможностей открывает одна лишь эта мысль! Кто-то должен платить.

ПОЛИС НА МИЛЛИОН ДОЛЛАРОВ

В майском номере я поместил следующее письмо:

Форт-Уэрт, Техас, 16 февраля 1905 г.

Томасу У. Лоусону, эсквайру, Бостон, Массачусетс.

Дорогой сэр: Я читал и буду продолжать читать ваши статьи о «Бешеной финансовой деятельности», опубликованные в Everybody's Magazine, с большим интересом. Я отметил, в частности, ваши заявления относительно крупных компаний по страхованию жизни, так как я являюсь держателем полиса как в New York Life, так и в Equitable.

Под заголовком «Лоусон и его критики» в Everybody's за январь вы излагаете свою сторону относительно утверждения со стороны страховых компаний, что вам было отказано в страховании жизни, среди прочего публикуя факсимиле контракта страхования жизни между вами и Equitable Life Assurance Society на 1 000 000 долларов. При первом прочтении вашей статьи я был, безусловно, впечатлен тем фактом, что у вас есть страховка на 1 000 000 долларов в этой компании. При втором прочтении я замечаю, что вы не говорите прямым текстом, что это действующий полис, но вы говорите: «Ну, посмотрите на эту репродукцию документа, который сейчас находится в моем распоряжении и всегда был с той даты, когда он был доставлен мне одним из великих представителей «Системы», The Equitable Life Assurance Society». Это заявление, взятое в связи с другими, передает идею, что вы застрахованы в названной компании.

В разговоре с джентльменом несколько дней назад, который утверждает, что знает, о чем говорит, получив информацию непосредственно из Нью-Йорка, он заявил, что у вас нет полиса в Equitable Life Assurance Society на 1 000 000 долларов или любую другую сумму, и что репродукция, упомянутая выше, была образцом копии полиса, а не реальным контрактом.

Поскольку ваш редактор заявляет, что вы ответите на любой уместный вопрос, я задам следующий, надеясь, что вы сочтете его уместным: Есть ли у вас действительный существующий полис в Equitable Life Assurance Society на 1 000 000 долларов, факсимиле которого появляется в Everybody's Magazine за январь 1905 года?

Надеясь, что вы окажете мне ответ,

Искренне ваш, ——

Я ответил:

С тех пор как была опубликована глава, содержащая факсимиле полиса на миллион долларов, я получил много писем, подобных вышеприведенному, но не ответил ни на одно, потому что хотел посмотреть, как далеко зайдут страховые люди в этом деле. Обнаружив, что я не отвечаю на различные попытки, которые они предпринимали в своих субсидируемых журналах, чтобы вытянуть меня, они стали смелее, пока использование этого полиса на миллион долларов не стало главной защитой компаний «Большой тройки». Я хочу, чтобы мои читатели обдумали этот момент и тщательно взвесили его значение. В предыдущей главе я обратил внимание на тот факт, что нет ничего, что защищало бы держателя полиса от ограбления сумм, которые он инвестировал, чтобы застраховать свою семью от бедности после своей смерти, кроме честности людей, которые действительно контролируют крупные страховые компании так же абсолютно, как любой из их держателей полисов контролирует свои личные дела. Если эти люди честны, держатели полисов в их компаниях могут пока не беспокоиться; но если они нечестны, держатели полисов должны призвать их к ответу, ибо эти люди имеют абсолютную власть распоряжаться средствами компаний, которыми они управляют, пока не останется ни доллара для держателей полисов.

Поэтому единственная вещь, которую должны решить держатели полисов, единственная жизненно важная вещь — честны ли эти люди или они мошенники и лжецы?

Чтобы решить этот вопрос, их нужно взвесить так же, как взвешивают всех других мужчин и женщин в этом мире — по простым, обычным стандартам: Лгут ли они? Мошенничают ли они? Обманывают ли они?

Когда я выдвинул свои обвинения в первых главах против приспешников «Системы», которые контролировали страховые компании, они встретили мои конкретные обвинения так, как встретили бы их нечестные люди, а не так, как встретили бы их честные люди. Они поставили под сомнение мои мотивы и конкретно обвинили меня в том, что моя причина для нападок на них заключалась в том, что я был внесен в черный список всеми страховыми компаниями и не мог получить страховку ни в одной из них.

Хотя для моих конкретных обвинений было несущественно, так это или нет, это имело самое решительное отношение к вопросу о том, были ли должностные лица и контролеры страховых компаний «Большой тройки» честными или нечестными людьми. Поэтому я подхватил их обвинение и начал линию аргументации, чтобы доказать, что они мошенники и абсолютно лишены чести.

Я показал, воспроизведя личные письма президента Макколла из New York Life в мой офис и в мой дом, подкрепленные письмом его специального агента, и эти подкрепленные письмом его бостонского агента, что меня постоянно и настойчиво просили взять страховку в то время, когда он говорил, что я был в черном списке. Страховые люди встретили это оправданием, что это были не личные письма, а просто рекламные объявления.

Затем я воспроизвел полис на миллион долларов, надеясь вытянуть из «Большой тройки» конкретное обвинение, что это тоже было рекламным объявлением.

Конечно, я не притворялся, что полис, о котором идет речь, действует, то есть что я застрахован в Equitable Life Assurance Society на один миллион долларов. Это было бы слишком по-детски; во-первых, потому что каждый страховой полис, особенно очень крупные, является таким же предметом учета, доступным для любого, кто занимается страховым бизнесом, как и записи о недвижимости; и, во-вторых, потому что то, что я напечатал, имело пробитую подпись, что делало очевидным, что он не действует. Моей целью было подвести Equitable к положительному утверждению, что это обычное рекламное объявление, когда я воспроизвел бы предложение, которое сопровождало его и которое Equitable сделало, вероятно, в самом сложном наборе документов, когда-либо собранных страховой компанией с целью побудить одного из «лучших рисков» в Америке взять «очень большой полис». Они составляют полный аргумент, который был сделан Equitable Life Assurance Society, чтобы убедить меня взять страховку на миллион долларов. Они выгравированы на пергаменте и переплетены в специально изготовленную обложку из марокканской кожи, и, как мне сказали, стоили страховой компании от четырех до пятисот долларов. Они были представлены мне как результат моего требования, чтобы все стимулы, которые они предлагали для вступления в их компанию, были изложены на бумаге, чтобы не было никаких ошибок. Документы в таком виде и условия контракта были тщательно защищены авторским правом Equitable и сейчас лежат на моем столе передо мной, пока я пишу.

Вопрос, который должна была решить публикация полиса на миллион долларов, заключался в том, просили ли меня взять огромные суммы страховки в ведущей страховой компании Америки, и это доказало именно то, что я утверждал — что меня так просили.

Вплоть до моего выпуска за апрель 1905 года включительно я выдвинул конкретные обвинения против великих страховых компаний, Mutual, New York Life и Equitable:

1-е. Что контроль должностных лиц этих великих корпораций над миллиардом долларов средств их держателей полисов является таким же абсолютным и неограниченным для всех практических целей, как и их контроль над своими собственными личными делами, и в значительной степени осуществляется для их личного обогащения.

2-е. Что держатели полисов абсолютно не имеют права голоса в управлении этими компаниями или контроле над их средствами из-за манипуляций с доверенностями в New York Life и Mutual и контроля над акциями Equitable.

3-е. Что те, кто действительно контролирует крупные компании, являются приспешниками «Системы» и как таковые подчиняются приказам «Системы» так же абсолютно, как Джеймс Стилман, президент Национального городского банка «Standard Oil».

4-е. Что инсайдеры этих страховых компаний, не один, а несколько из них, накопили состояния за последние несколько лет от одного до двадцати миллионов, в то время как в то же время ставки премий выросли, а дивиденды уменьшились.

5-е. Что при нынешних методах ведения дел этими великими компаниями так же неизбежно, как это было в случае с Миллером, обещавшим 520 процентов, или Женским банком миссис Хоу, что как только они не смогут получить больше страховки, средства, стоящие за старой страховкой, будут растрачены и произойдет крах, какого мир еще не знал.

6-е. Что компании «доятся» во всех направлениях, через покупку и продажу недвижимости, через предоставление в долг своих миллионов и через манипулирование и инвестирование своих средств.

7-е. Что они приобретают новый бизнес с расходами и методами, которые одни со временем разрушат компании.

8-е. Что в одном случае New York Life продала ценные бумаги на сумму 5 839 087 долларов, однако в своем заявлении под присягой, поданном в Департаменты страхования штатов, указала поступления лишь в размере 3 075 392 долларов.

9-е. Что New York Life продала принадлежавшие ей акции компании New York Security & Trust Company своим инсайдерам более чем на 4 000 000 долларов дешевле, чем они могли бы выручить за них от других лиц.

Я выдвигал и другие конкретные обвинения и по мере развития своего рассказа буду выдвигать еще много столь же серьезных обвинений; однако вышесказанного достаточно для моего нынешнего довода, который заключается в том, что вплоть до апрельского номера включительно я выступал с этими обвинениями, и единственный способ, которым на них ответили, — это закулисное поливание грязью и утверждения, будто побудительной причиной моих нападок было то, что я якобы не смог получить страховку ни в одной из американских компаний. Я же ответил на это абсолютным доказательством, которое должно оставаться в силе, пока не будет опровергнуто: в течение последних десяти лет крупные страховые компании Америки сами настойчиво предлагали мне оформить страховку.

Поэтому я оставлю вопрос об этом полисе на миллион долларов и других формах настойчивых предложений до тех пор, пока страховые компании не предложат что-либо в свое оправдание.

ВЫХОД

Ревизия Equitable Life вскрыла положение дел, гораздо худшее, чем я указывал общественности, и казалось вероятным, что будет применен обычный процесс «обеления», чтобы скрыть вину алчных преступников, которые нарушили самое священное доверие, какое только может быть возложено на человека. С тех пор, однако, губернатор штата Нью-Йорк назначил комитет для расследования дел трех крупнейших корпораций, и последовавшие разоблачения стали сенсацией часа, когда эта книга сдается в печать. Чтобы защитить интересы держателей полисов на случай, если власти откажутся действовать, я опубликовал следующее обращение в июльском номере Everybody's за 1905 год:

ДЕРЖАТЕЛЯМ ПОЛИСОВ СТРАХОВЫХ КОМПАНИЙ NEW YORK LIFE, MUTUAL И EQUITABLE

Пришло время вам действовать. Когда менее года назад я начал свой рассказ «Бешеная финансовая деятельность», я разоблачил роль трех великих компаний по страхованию жизни в структуре «Системы». Я объяснил, что они контролировались в интересах крупных финансистов и что их средствами жонглировали для осуществления масштабных операций по грабежу на Уолл-стрит. В то время New York Life, Equitable и Mutual Life представали перед американским народом как величайшие, наиболее уважаемые и почтенные институты на нашей обширной земле. Сегодня они олицетворяют собой все хитрое, мошенническое и гнетущее.

Великие перемены, совершенные менее чем за двенадцать месяцев!

Мои читатели к этому времени уже знакомы с положением дел в Equitable. Алчность, махинации и взяточничество, практикуемые ее должностными лицами и контролерами, были полностью разоблачены прессой. Надеюсь, никто из тех, кто следил за потрясающим обличением гнили и мошенничества, представленным в отчете Фрика, не настолько глуп, чтобы вообразить, будто описанные пороки ограничены только Equitable. По моему собственному мнению, Equitable гораздо менее предосудительна, чем New York Life, и когда это учреждение и Mutual будут основательно потрясены, как это произойдет в будущем, несомненных доказательств такого же рода расточительства, плутовства и мошенничества найдется в избытке. Положение дел в трех учреждениях одинаково; хотя в последнее время New York Life изменила характер большинства своих ценных бумаг. Каждая из них накопила огромный излишек, который использовался через аффилированные трастовые компании для биржевых спекуляций; каждая выплачивала агентам чрезмерные комиссионные; средствами каждой управляли так, чтобы предоставить высокопоставленным чиновникам обильные возможности для взяточничества; у каждой есть свои махинации с недвижимостью, страхованием от пожаров, заниженной арендной платой и льготными кредитами; в каждой найдется тот же тип синдикатов, которые президент Александр и вице-президент Хайд использовали для личного обогащения в Equitable. Сегодня президенту New York Life Джону А. Макколлу приписывают состояние от десяти до пятнадцати миллионов — а всего несколько коротких лет назад он был суперинтендантом страхования штата в Олбани. Главный соратник в управлении той же корпорацией, Джордж У. Перкинс, партнер Дж. Пирпонта Моргана, — еще один очень богатый человек, чье состояние было накоплено за несколько коротких лет. Неужели вы хоть на мгновение воображаете, что такие сделки, как те, что я изложил в прошлом году в связи с New York Security and Trust Company, в которых доля New York Life была продана синдикату ее собственных директоров за сумму, значительно ниже рыночной стоимости акций, были проведены без попустительства президента Макколла и вице-президента Перкинса? Даже если New York Life, как объясняет ее президент, и получила большую прибыль от продажи акций трастовой компании, он не может отрицать, что синдикат заплатил гораздо меньше тогдашней рыночной стоимости акций за активы страховой компании.

В преступлениях этих высокопоставленных чиновников и выдающихся джентльменов, которые жирели и роскошествовали на взятках от страхования жизни, есть нечто особенно гнусное. В недавнем номере этого журнала я провел параллель между мошенником и взломщиком, чтобы показать, что последний презирает первого как мелкого вора, который ничем не рискует в своих воровских операциях. Бесконечно более развращен, чем мелкий вор, высокопоставленный чиновник, возглавляющий великое учреждение, созданное на сбережения миллионов людей, получающий огромную зарплату за свои важные услуги, которому доверяют огромные средства из-за его репутации честности и деловой проницательности, — и который все же использует свое блестящее положение, чтобы набить собственный карман. Из всех фидуциарных учреждений страхование жизни должно быть самым священным. Его главная функция — забота о вдове, сироте и беспомощных. Миллионы доходов, ежегодно выплачиваемые страховым компаниям этой страны, представляют собой кровь, слезы и пот миллионов американцев, которые таким образом обеспечивают заботу о своих близких на то время, когда смерть положит конец их собственной способности зарабатывать на жизнь. Администратор столь торжественного и высокого доверия должен посвятить себя его охране, как священник посвящает себя служению своему Создателю. Ответственность, возложенная на него, — самая высокая и святая, которую человек может доверить своему ближнему. Помня обо всем этом, рассмотрите еще раз откровения об алчности и грабеже в Equitable; учтите, что миллионы и миллионы долларов были украдены и растрачены; проанализируйте отчет Фрика и письмо президента Александра директорам общества с требованием отстранить вице-президента Хайда от должности. Подумайте, фермеры и рабочие, о личных командировочных расходах в 75 000 долларов за короткий период, о зарплатах в 100 000 долларов ежегодно, выплачиваемых за несколько часов работы в день; подумайте о колоссальных суммах ваших денег, используемых для предоставления дорогим сейфовым учреждениям помещений по низкой цене, чтобы личный доход людей, уже ставших мультимиллионерами, мог расти еще больше. Подумайте о том, что великое учреждение, в чей доход в сотни миллионов вы вносите свои кровно заработанные доллары, эксплуатируется, доится и выжимается шайкой распутных и алчных интриганов и грабителей, более бессовестных и гнетущих, чем любая банда бандитов в стране.

Когда я начал обсуждать в Everybody's Magazine тему трех великих компаний по страхованию жизни, я заявил, что между двумя с лишним миллионами держателей полисов и возможностью того, что их лишат миллиардов долларов их накопленных сбережений, на самом деле нет ничего, кроме преданности и честности людей, которые контролируют эти учреждения.

Вы знаете, что произошло, когда я сказал вам это в первый раз — менее года назад. Должностные лица, попечители и наемники этих великих компаний высмеяли мои заявления и назвали меня лжецом и негодяем. Они обратили внимание всего мира на положение, богатство и честность людей, управлявших этими великими корпорациями, и самыми категоричными заверениями доказали, что нет ничего более нелепого, чем предположение, будто кто-либо из них может совершить зло. Но великий Бог, который редко позволяет Своим детям долго оставаться в заблуждении к их собственной погибели, услышал эти громкие протесты, и сегодня мир слушает разоблачения низких, подлых краж и презренных преступлений, гораздо худших, чем те, на которые я указывал.

И от кого исходят доказательства предательств и мошенничеств, совершенных внутри Equitable? От людей, которые контролируют и управляют этим великим учреждением и его накоплениями в сотни миллионов. Когда мои обвинения впервые появились, эти люди увидели «письмена на стене», и некоторые из них, более смелые, чем другие, решили захватить эти огромные запасы народных денег и в то же время завладеть всеми доказательствами прошлых преступлений, чтобы они могли быть навсегда защищены от наказания и необходимости возмещения ущерба. Однако в процессе захвата грабители перессорились друг с другом, и, престо! — они оказались на городской площади, где все мужчины, женщины и дети, кошки, собаки и ослы могут видеть и слышать, как они терзают, кусают и обвиняют друг друга в самых гнусных преступлениях.

Это те люди, на чьем попечении даже сейчас находятся накопления, от которых вы, господин держатель полиса, зависите, чтобы позаботиться о своей жене и маленьких детях, если вы умрете. На честь и ответственность людей, которые за последние пять лет «сэкономили» из зарплат в 20 000–100 000 долларов личные состояния в миллионы, вы должны абсолютно полагаться в вопросе сохранности миллиардов долларов ваших сбережений. Будущее беспомощных существ, которых ваш тяжелый ежедневный труд обеспечивает средствами к существованию, находится в руках людей, которые признают, что потратили 100 000 долларов ваших денег на то, чтобы обеспечить роскошное и царское развлечение для группы чрезмерно оплачиваемых агентов и ходатаев, которые, подстегиваемые щедрыми стимулами, накопили огромные объемы нового бизнеса на счетах компании. Я уже объяснял вам раньше, чего стоит такой бизнес, что агент получает настолько большую комиссию, что практически находится в положении, позволяющем принимать риски по цене, значительно ниже их стоимости для компании, и что такой бизнес редко возобновляется. Те же люди оплачивали личных секретарей, садовников и лакеев из ваших заработков; они пировали и путешествовали в личных вагонах с большими компаниями нью-йоркской «флубстократии» за ваш счет; они были виновны во всяком возможном расточительстве за счет доходов, которые некоторые из вас работали по четырнадцать-восемнадцать часов в день, чтобы собрать. Позор, говорю я, такому презренному воровству.

Я не могу устоять перед искушением приоткрыть завесу над одним эпизодом из прошлого. Когда мои критические замечания в адрес трех великих компаний по страхованию жизни впервые появились, один из вице-президентов Equitable, Гейдж Э. Тарбелл, в письме к интересующемуся держателю полиса сказал: «Не обращайте внимания на Лоусона; он всего лишь безрассудный биржевой игрок, и каждый здравомыслящий человек знает, что любой человек, независимо от того, какое положение он может занимать, который сделал бы что-либо, чтобы причинить убытки классу людей, которых мы страхуем, должен быть негодяем». И это тот самый Тарбелл, что теперь признано всеми должностными лицами Equitable и следственными комитетами, который, как только увидел приближение кризиса в делах Equitable, заставил своего приятеля, президента Александра, выплатить ему 135 000 долларов, которые, как он утверждал, причитались ему за возобновление комиссионных, даже несмотря на то, что он тогда получал зарплату в 60 000 долларов в год за свои услуги. Именно благодаря операциям этого самого Тарбелла возникла обширная система скидок, одно из главных зол нынешней системы страхования жизни, и благодаря его расточительности огромная сумма в 2 000 000 долларов числится на счетах компании, представляя собой авансовые комиссионные избалованным агентам.

Пришло время всем вам, держателям полисов, действовать, и есть только один способ действовать.

В этот период в ходу тысяча и одна схема, чтобы запутать и обмануть вас. Крик один — сделать что угодно, чтобы замять дело, ограничить пожар только Equitable, любой ценой, даже если это полностью поглотит 400 000 000 долларов народных сбережений в этом учреждении. Я говорил вам в самом начале, что New York Life была хуже, если не сказать больше, чем Equitable, а Mutual Life — такая же плохая. Поэтому я безоговорочно советую держателям полисов:

1. Оплатить страховой взнос за этот год — это будет последний взнос этим грабителям.

2. Не иметь ничего общего ни с каким комитетом или схемой.

3. Немедленно написать мне свое имя, адрес, а также сумму и характер вашего полиса. Мне больше ничего от вас не нужно, и ни при каких обстоятельствах я не разглашу ваше имя без вашего дальнейшего согласия в письменном виде.

У меня уже есть имена тысяч держателей полисов, но чтобы сделать мой план мгновенно эффективным, мне нужны десятки тысяч.

Мой план имеет своей целью и концом это, и только это:

Абсолютное сохранение номинальной стоимости вашего полиса.

Снижение будущих страховых взносов до сорока центов на доллар от того, что вы платите сейчас.

Возврат миллионов и миллионов, разграбленных у трех великих компаний, или столько, сколько можно собрать после тщательной проверки счетов, — и наказание воров.

Имейте в виду, что у меня не будет никаких денежных отношений с вами при реализации моего плана. Я оплачиваю свои собственные расходы. Я не буду просить никакого вознаграждения или прибыли, денег, должности или чего-либо еще, и ни при каких обстоятельствах не приму их.

policy-holders reply coupon.

В ответ на этот призыв я получил более шестнадцати тысяч доверенностей, представляющих более пятидесяти четырех миллионов страхования. Расследования, проведенные законодательным комитетом штата Нью-Йорк, самым тщательным образом вскрывают беззакония директоров и менеджеров «Большой тройки», и прежде чем двигаться дальше, я буду ждать результатов его работы. Если есть какой-либо способ, кроме уголовного преследования, заставить вернуть миллионы, отведенные или украденные у держателей полисов, я начну судебные процессы, которые, я уверен, могут быть доведены до успешного завершения.

ПРИЗЫВ К ОРУЖИЮ

Чрезвычайные разоблачения, сделанные перед следственным комитетом легислатуры Нью-Йорка, который сейчас проводит расследование методов работы крупных страховых компаний, в конечном итоге побудили меня опубликовать следующее открытое письмо Джону А. Макколлу, в котором я рассматриваю спор между нами и противопоставляю его разоблачения коррупции и бесхозяйственности его наглым заявлениям о добродетели и честности, сделанным в прошлом году. Чтобы вырвать две великие взаимные компании из-под контроля людей, которые явно недостойны ими руководить и с которыми средства держателей полисов явно находятся в небезопасности, я попросил о доверенностях, которые позволили бы мне добиться смены контроля над этими двумя великими корпорациями.

Это письмо и призыв появились в ноябрьском номере Everybody's Magazine за 1905 год.

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ДЖОНУ А. МАККОЛЛУ, ПРЕЗИДЕНТУ СТРАХОВОЙ КОМПАНИИ NEW YORK LIFE

Сэр: Пришло время обратить ваше внимание на моральное чувство американского народа. Пришло время кому-то вытащить вас из оранжереи Уолл-стрит и поставить в чистый белый свет повседневной жизни. Пришло время показать вас таким, каким вас сегодня видят миллионы ваших соотечественников, которые месяц назад считали вас великим и достойным человеком.

Несмотря на ужасные разоблачения последних нескольких недель, несмотря на безжалостное раскрытие вас и ваших директоров как мошенников, несмотря на обнажение жонглирования, взяточничества и коррупции вашего управления самым священным доверием, которое может быть вверено человеку, вы остаетесь не убежденным в своем падении и не пронзенным своим стыдом. Укрепленные сочувствием ваших собратьев-грешников, вы воображаете, что ваше дерзкое хвастовство и ваши хитрые увертки перед Следственным комитетом штата Нью-Йорк представляли собой проницательное руководство и умелую стратегию, забывая, что врагом, против которого были направлены ваши маневры, был американский народ и что в этом дознании ваш характер и репутация были так же абсолютно перед судом, как если бы вам было предъявлено обвинение в присвоении средств жены какого-нибудь умершего друга.

По всей этой нашей обширной стране есть хорошие американцы, которые рабски трудились, чтобы собрать сотни долларов, которые вы ежегодно взимали с них как цену будущего существования их жен и детей или как обеспечение их собственной старости. Вы сделали себя хранителем этих средств под священным залогом честной сделки и безопасного и честного управления. Вы сделали себя национальным исполнителем, великим депозитарием денег вдовы и сироты. Вы кричали о своей добродетели и честности с крыш домов, и под давлением ваших мольб сотни миллионов долларов ежегодно доверялись вам — половина сбережений нации была направлена в ваши сундуки, и все потому, что вы настаивали на том, что вы честнее всех других людей и что близкие, оставленные позади, могут полагаться на вашу щедрость и честность в своей поддержке.

И именно деньгами, которые в любое время могли быть востребованы этими вдовами и сиротами, вы манипулировали синдикатами, развращали легислатуры, жонглировали судьями, манипулировали фондовыми рынками и делали другие вещи, которые будут доказаны позже. Вместо того чтобы использовать огромную власть и колоссальное богатство, вверенные вам, для сохранения интересов ваших держателей полисов, вы сделали себя частью жестокой грабительской машины, которую создала «Система», чтобы лишить американский народ его сбережений. Под предлогом поиска выгодных инвестиций ваша корпорация была извращена в огромное агентство по биржевым спекуляциям. Вы заполнили высокие посты в своей корпорации собственными детьми и родственниками и их родственниками и назначили им огромные зарплаты, из которых они разбогатели. Вы выплатили друзьям и соратникам под разными предлогами миллионы, которые по праву принадлежали вашим держателям полисов. Вы делали все эти вещи систематически, но сегодня вы описываете расследование, проводимое в отношении ваших операций, как дерзость, и тайно рассматриваете это дознание и все, что к нему относится, как пустую трату времени и энергии. Вы нераскаянны, бесстыдны и вызывающи.

Я воспользуюсь этой возможностью, сэр, чтобы пересмотреть наши собственные отношения в течение прошлого года и противопоставить ваше положение сегодня тому, которым вы хвастались двенадцать месяцев назад.

Год назад в Everybody's Magazine я сказал:

«Должностные лица, попечители и чиновники «Большой тройки» компаний по страхованию жизни систематически грабили и грабят своих держателей полисов. Они взяточники — подлые, презренные взяточники».

Я привел конкретные примеры их воровства.

Вы ответили не тем, что привлекли меня к суду, а тем, что:

Распространяли по всему миру документы миллионными тиражами, пороча мою репутацию с помощью рекламы и «новостных» и «редакционных» заявлений вашей субсидируемой страховой прессы, отрицая мои обвинения и нападая на мой характер, и все это за счет ваших держателей полисов.

Вы клеветали на меня в тысячах частных писем держателям полисов, многие из которых вернулись ко мне.

Вы наняли Джеймса М. Бека, бывшего помощника генерального прокурора Соединенных Штатов, тогда и сейчас главного адвоката Генри Х. Роджерса, Standard Oil Company, «Системы» и Mutual Life Insurance Company, чтобы высмеивать мои высказывания и порочить мою честь в выступлениях в городах Филадельфия и Бостон.

Вы наняли Джеймса Х. Экелса, бывшего контролера денежного обращения Соединенных Штатов, ныне президента Commercial Bank и представителя «Системы» на Западе, чтобы атаковать мои аргументы и искажать мои мотивы в Чикаго.

Вы приказали вице-президенту Перкинсу из New York Life Insurance Company выполнить аналогичную услугу в Филадельфии; и

Суть всех этих документов, рекламных объявлений, замаскированных рекламных объявлений и выступлений заключалась в следующем: «Лоусон — отъявленный лжец и негодяй, чья единственная причина для нападок на страховые компании заключается в том, что мы отказали ему в страховке».

Я ответил, напечатав ваше личное письмо ко мне, в котором вы настойчиво просили меня принять страховку в вашей компании.

Снова вы обвинили меня во лжи и объявили ваше письмо поддельным.

Я ответил вам и вашим последователям, приведя примеры лжесвидетельства, взяточничества и ложных заявлений.

Я заявил, что ваше утверждение о том, что ваша компания не владеет акциями и не выдает под них кредиты, является ложным и что оно было сделано с целью введения в заблуждение и обмана ваших держателей полисов, банков, трастовых компаний, правительственных чиновников и инвесторов.

Вы ответили на это, написав письмо одному из великих церковных деятелей Америки, в котором сказали: «Я даю вам свое честное слово, что эта компания никогда, с 1899 года, не имела ни доллара интереса, прямо или косвенно, ни в каких акциях. Лоусон знает это и намеренно, ради своих собственных низких целей, выдвигает обвинения в обратном, которые, как он знает, являются ложными».

Сегодня вы и ваши собратья-грабители предстаете осужденными в глазах всего мира не только в жонглировании деньгами вдовы и сироты на фондовом рынке, но и в манипулировании этими доверительными средствами в пользу ваших собственных карманов. Сегодня мир потрясен вашим вероломством и поражен вашей дерзостью.

Несмотря на низость, уже разоблаченную перед людьми, вы все еще воображаете, что можете вести себя так, чтобы помешать следователям приписать вам и вашим сообщникам более отчаянные преступления, которые были совершены в прошлом, — 150–200 миллионов, украденных и отведенных или использованных в коррупции. Вы знаете, как и я, что пока были раскрыты только самые края этой национальной выгребной ямы. Вы знаете, что были подделаны не только избирательные урны и легислатура в Олбани, но и коррумпирован механизм законотворчества и управления других штатов, федеральное правительство окружено, а некоторые из судей Америки «образованы».

Вы верите, что сможете скрыть доказательства этих преступлений от американского народа с помощью того же блефа и наглости, с которыми вы встретили мои первые обвинения. Но вы ошиблись в настроениях своих соотечественников.

Я был уполномочен в письменном виде более чем 16 000 держателей полисов, имеющих более пятидесяти четырех миллионов страхования, действовать от их имени.

Я намеревался дождаться окончания нью-йоркского расследования, прежде чем действовать, но поскольку за последние несколько дней мне в руки попали доказательства решимости вас, ваших сообщников и соучастников по заговору довести дело до конца, невзирая на последствия, и поскольку я считаю, что люди, способные совершать действия, доказанные за последние несколько дней, вполне способны вывезти транспортабельную часть миллиарда с четвертью средств в зарубежные страны и использовать их, чтобы избежать заслуженного наказания, я решил действовать сейчас.

Направляя вам это открытое письмо, я руководствуюсь лишь желанием привести вас и ваших соратников к такому осознанию серьезности вашего положения, чтобы вы увидели, что бесполезно дольше пытаться бросать вызов американскому народу.

Ваш, за разоблачение корпоративных мелких воров,

Томас У. Лоусон.

Держателям полисов страхования жизни

В начале моего рассказа, в 1904 году, я выдвинул определенные обвинения против руководства трех крупных компаний по страхованию жизни.

Я знал, когда начинал свой рассказ, что крупные компании по страхованию жизни находятся в руках взяточников и воров, точно так же, как и крупные банки, трастовые компании, железнодорожные компании и крупные корпорации и тресты.

Это я знал и, говоря простым языком, сказал это.

Крупные страховые компании через своих должностных лиц и попечителей ответили, заявив: «Он отъявленный лжец».

Я продолжал свое дело, ибо знал, что преступления этих страховых взяточников таковы, что рано или поздно у мира будет возможность справедливо судить, кто был отъявленным лжецом и вором.

Возможность наступила.

Сегодня пресса всего мира посвящает свое пространство, новости и редакционные статьи, перечислению презренных и гнусных преступлений компаний New York Life и Mutual Life Insurance — не так, как я их рассказываю, а так, как их собственные должностные лица и попечители публично признают их.

В июльском выпуске моего рассказа я призвал держателей полисов подписать купонный бланк, вложенный в Everybody's Magazine, и прислать его мне, чтобы я мог выступить от их имени в плане продвижения их интересов.

In response to my call I have received up to October 4, 1905, 16,307
answers, representing $55,165,916.

Я думаю, мои читатели, когда они проанализируют следующий список и примут во внимание характер отправителей, многие из которых являются людьми самого высокого положения — епископы, министры, губернаторы, мэры, судьи, сенаторы, члены Конгресса, президенты железных дорог, банков и трастовых компаний, — согласятся со мной, что это самая замечательная коллекция, когда-либо собранная одним интересом с момента начала страхования жизни.

INSURANCE COUPONS
Received from June 20th to October 4, 1905
New York Life$18,845,410
Equitable17,317,956
Mutual14,550,240
Miscellaneous4,452,310
$55,165,916

Alabama22Montana130
Arizona127Nebraska236
Arkansas124Nevada28
California842New Hampshire73
Colorado211New Jersey282
Connecticut177New Mexico40
Delaware43New York1,780
District of Columbia152North Carolina466
Florida230North Dakota143
Georgia169Ohio985
Idaho150Oklahoma154
Illinois1,012Oregon93
Indiana415Pennsylvania1,133
Indian Territory130Rhode Island67
Iowa560South Carolina81
Kansas316South Dakota104
Kentucky153Tennessee157
Louisiana197Texas580
Maine144Utah68
Maryland126Vermont57
Massachusetts843Virginia242
Michigan406Washington417
Minnesota574West Virginia205
Mississippi173Wisconsin318
Missouri499Wyoming36

Alaska27Corea1
Argentina1Mexico71
Bermuda1Newfoundland4
Canada344New Zealand1
Chili1Panama2
China1Philippines16
Colombia1Porto Rico5
Costa Rica1Santo Domingo7
Cuba4Straits Settlements1
England9Sweden1
France4Trinidad2
Hawaii35Uruguay2
Honduras2Yukon Territory4
Japan4
    Grand total16,307

Как только я получил количество подписей, достаточно большое, чтобы оправдать это, я тихо начал операции.

Первым прямым результатом является расследование, которое проводится сейчас. Это расследование продвинулось достаточно далеко, чтобы представить общественности абсолютные доказательства всех преступлений, в которых я обвинял, и в три-тридцать раз больше других.

Теперь всем очевидно, что:

1-е. Держатели полисов в великих компаниях ежегодно платили в свою компанию на десятки миллионов больше, чем необходимо.

2-е. Держатели полисов были ограблены на десятки миллионов.

3-е. Огромные средства, имеющиеся в наличии, систематически использовались взяточниками, которые сейчас их контролируют, в самых гнусных биржевых спекуляциях.

4-е. Эти средства использовались для коррумпирования избирательных урн и законодателей страны.

Я повторяю, абсолютные доказательства всего этого были обнародованы.

Теперь всем должно быть очевидно, что:

1-е. Средства, имеющиеся в наличии, находятся в реальной опасности, потому что они находятся под абсолютным контролем беспринципных негодяев.

2-е. Если держатели полисов не сделают что-то, и немедленно, каждая из крупнейших компаний может стать неплатежеспособной; то есть они могут оказаться не в состоянии выполнить обязательства по своим полисам из-за растраты средств, огромного падения нового бизнеса, огромной стоимости нового бизнеса и характера нового бизнеса — так называемого «кладбищенского бизнеса»; ибо я достоверно проинформирован, что они сейчас пытаются страховать тех, кому ранее было отказано в страховке из-за физических недугов.

Также должно быть совершенно очевидно, что если держатели полисов будут действовать, и действовать быстро, они могут быть абсолютно уверены в том, что:

1-е. Средства в том виде, в каком они есть сегодня, останутся нетронутыми.

2d. They will be added to by the restitution of from $75,000,000 to
$150,000,000.

3-е. Два десятка воров, которые грабили держателей полисов в прошлом, будут отправлены в тюрьму.

4-е. Будущие платежи держателей полисов будут значительно сокращены.

5-е. Нынешние раздутые излишки будут в значительной части возвращены держателям полисов.

6-е. В будущем держатели полисов будут фактически управлять компанией.

7-е. Все держатели полисов могут быть уверены, что в будущем они получат фактическую стоимость своего полиса при выкупе.

Раз все это так, для держателей полисов крайне желательно действовать, и немедленно.

Время никогда больше не будет таким подходящим, ибо если сейчас не будет сделано ничего определенного, держатели полисов будут разочарованы навсегда.

Я изучил этот предмет самым тщательным и серьезным образом, при содействии лучших страховых экспертов и юристов, которых можно было найти, и руководствуясь предложениями более 100 000 держателей полисов, ибо в дополнение к упомянутым 16 000 я получил более 90 000 писем. Я пришел к выводу, что единственное, что должны сделать держатели полисов сейчас, это:

Уполномочить кого-то, кому они доверяют, выбрать комитет, чтобы принять их доверенности и немедленно захватить контроль над двумя великими взаимными компаниями, New York Life и Mutual.

Я опускаю Equitable на данном этапе, потому что судебные разбирательства могут потребоваться, прежде чем Equitable, будучи акционерной компанией, сможет перейти в руки держателей полисов. Но в двух других случаях никакие препятствия не могут быть поставлены на пути держателей полисов к получению контроля.

Наделить этот комитет полномочиями немедленно начать действия, чтобы принудить к полному возмещению ущерба и обеспечить полное наказание, а затем изменить нынешний метод ведения страхового бизнеса.

Жизненно важный вопрос: кому держатели полисов могут доверить это сделать?

«Большая тройка» в настоящее время тратит огромные суммы денег держателей полисов, чтобы предотвратить подобные действия, следующими способами:

Во-первых, путем формирования общественного мнения через платные новости и редакционные статьи; во-вторых, путем сбора доверенностей; и в-третьих, путем инициирования различных ходов, подставных исков и расследований.

Уже ведутся три таких дела. Почти куда бы ни повернулись держатели полисов за помощью, они сталкиваются с ловушками, которые, если они в них попадут, сделают помощь и спасение невозможными.

Любой человек или группа людей, которые идут на огромные расходы, необходимые для сбора доверенностей, должны иметь какую-то скрытую схему для возмещения своих затрат, или они должны работать в интересах воров, которые сейчас находятся у власти.

Поэтому я осмелюсь сказать: я — естественный кандидат для этого шага.

Минутку, прежде чем вы вынесете суждение. Давайте посмотрим, так ли это:

1-е. Я уже потратил на свою работу более миллиона долларов своих собственных денег.

2-е. Я готов потратить, если потребуется, еще два миллиона.

3-е. Я абсолютно докажу, что ничего не хочу взамен.

4-е. Я абсолютно докажу на примере своих планов, что не могу получить никакой выгоды, кроме удовлетворения, которое я получу от того, что вобью еще один гвоздь в гроб «Системы».

Я прошу у держателей полисов просто этого:

Заполните следующую форму доверенности; подпишите и заверьте ее, и пришлите мне. Быстрые действия крайне желательны ввиду непредвиденных обстоятельств.

СНОСКИ:

[20] В ходе законодательного расследования деятельности крупных страховых компаний в Нью-Йорке выяснилось, что Mutual Life Insurance Company содержит бюро по связям с общественностью, организованное для дискредитации любого, кто осмеливается критиковать ее методы. Это бюро возглавляет некий Чарльз Дж. Смит с зарплатой 8 000 долларов в год, и он работает через Аллана Формана, редактора Journalist. Форман поддерживает «телеграфное новостное бюро» и обеспечивает публикацию в различных газетах или периодических изданиях материалов, присланных ему для распространения компанией Mutual Life, и ему платят 1 доллар за строку из денег держателей полисов за все материалы, для которых он получает огласку. Параграфы с «обелением», недавно опубликованные по всей стране в отношении президента Маккерди и Mutual Life, были оплачены на этой основе.

II

ВРАГИ, КОТОРЫХ Я НАЖИЛ

Когда человек обнаруживает, что общественное здание, полное мужчин, женщин и детей, кишит крысами и что эти злобные грызуны подорвали его фундамент и изъели его структуру, его долг — сначала предупредить обитателей о присутствии крыс, затем показать им ущерб, который был нанесен, и как крыс можно поймать и убить — а затем он может сам принять участие в охоте на крыс.

Это примерно то, что я делал, и если бы нужны были доказательства того, что «Система» страдала от моего разоблачения ее злодейств, у меня их было бы в избытке в ливнях грязевых пуль, которыми она в меня стреляла. Из десятков мест летели эти залпы. Регулярная армия приспешников «Системы» должна была работать как троянцы, чтобы остановить мою работу, дискредитировать меня, забросать грязью.

То, как «Система» корчилась под моими атаками, показало, насколько серьезно она была задета. Что меня удивляет, так это то, что при очернении меня было проявлено так мало интеллекта. Такие бессмысленные, глупые нападки, как те, что были сделаны на меня лично! Как будто имеет значение, кто или что я такое, по сравнению с обвинениями, которые я выдвинул. Американцы — не дураки. Сказать, что Лоусон такой или сякой, не умаляет и не отменяет его обвинения в грабеже и заговоре.

Каждое утро после того, как я начал писать «Бешеную финансовую деятельность», я находил новую порцию личных нападок в своей почте, в газетах, в брошюрах. Ученые юристы ездили по стране, бросая в меня грязью на банкетах и светских собраниях; десятки наемных еженедельных и ежемесячных газет посвящали страницы моему очернению; страховая пресса была полна нападок, и из страха, что публика может пропустить эти кирпичи, страховые компании тщательно рассылали их своим держателям полисов. Все эти тирады были в одном ключе — ключе грубых оскорблений. Заявления обо мне и моей карьере были не чем иным, как ложью. Они даже не были умно придуманы.

Вступая в этот крестовый поход против «Бешеной финансовой деятельности», я ожидал нападок. Реформы не созревают под аккомпанемент ладана и розовой воды, и я решил не обращать внимания на грязь и тех, кто ее бросает. Впоследствии, если бы от «Системы» что-то осталось, я скорее с нетерпением ждал возможности задушить ее в нечистотах ее собственного производства. Однако в течение года наступило время, когда я счел правильным отойти от этого решения и пригвоздить некоторые из тех лживых измышлений, которые мои враги распространяли обо мне. Я тщательно обдумывал этот вопрос, ибо злоба этих нападок была очевидна, и я не мог не чувствовать, что обычные мои читатели будут нетерпеливы к пространству, уделенному этим «канавокопателям». Решимость взяться за них была подкреплена письмом, которое пришло ко мне, вместе с рядом других от священнослужителей различных конфессий, от ученого католического священника, который очень серьезно поставил вопрос об ответе. Он сказал:

Ты обязан, сын мой, перед самим собой раз и навсегда прояснить обвинения, которые твои враги выдвинули против тебя. У меня есть вера, что ты имеешь в виду все, что говоришь, но есть много, много сыновей и дочерей, которые обеспокоены в сердце и измучены в уме сомнением, чисты ли твои мотивы и были ли твои дела в прошлом на путях добра. Мой совет, если ты его примешь, — отбрось свою гордость и достоинство и откровенно и открыто скажи нам, правдивы или ложны эти обвинения, которые мы читаем.

БЕК ПРОТИВ ЛОУСОНА

Я буду иметь дело с этим предметом как можно более справедливо, напоминая моим читателям, однако, что я нахожусь в невыгодном положении, вынужденный использовать перо и чернила вместо инструмента, подходящего для этой цели, — шланга, соединенного с бочкой с дезинфицирующим средством. Для начала я воспроизвожу следующее из Toledo Blade от 26 декабря 1904 года. (У меня есть похожие параграфы, вырезанные из ста других газет.)

ДЖЕЙМС М. БЕК КЛЕЙМИТ ЛОУСОНА

Называет бостонского автора-брокера бешеным факиром.

Определяет денежную фобию

Заявляет, что он жертва новой болезни — сравнивает его действия с «обезумевшим малайцем, бегущим в припадке ярости».

Филадельфия, 26 декабря. — Бывший помощник генерального прокурора Джеймс М. Бек говорил о «денежной фобии» на тридцать девятой ежегодной церемонии вручения дипломов Peirce Business College. Он выразил свое почтение Томасу У. Лоусону такими терминами, как «бешеный факир» и «обезумевший малаец, бегущий в припадке ярости»... «Существует множество признаков того, что эта эпидемия сейчас свирепствует в обществе. Чрезвычайное количество голосов, поданных за социалистического кандидата в президенты во время всеобщего процветания, кажется, свидетельствует об этом, как и жадность, с которой многие интеллигентные люди читают в дешевом «грошовом» журнале бессвязные, противоречивые и саморазоблачительные статьи печально известного бешеного факира, который, подобно обезумевшему малайцу, дико бежит в припадке ярости и без рифмы и причины кромсает репутации судей, сенаторов и финансистов».

Следующее взято из чикагской страховой газеты и пришло ко мне с пометкой на полях: «Проткни этот пузырь, когда будет удобно». Могу сказать, что я получаю сотни вырезок каждый день из разных частей страны, присланных мне корреспондентами, которые полны решимости, чтобы я был в курсе того, что мои антагонисты пытаются сделать против меня.

БАНКИР ЭКЕЛС И БРОКЕР ЛОУСОН

Блестящая дань уважения величию, ресурсам и возможностям нашей страны, отданная президентом Джеймсом Х. Экелсом из Commercial National Bank в Чикаго и бывшим контролером денежного обращения Соединенных Штатов перед Чикагской ассоциацией страховых агентов, была выслушана с серьезным вниманием.

Блестящий молодой финансист... верит в страхование жизни для людей. Оно создает ценную привычку к сбережению. Он осуждает злонамеренные нападки на компании со стороны людей с загадочными мотивами и чувствует, что будет печальный день, если они когда-нибудь станут объектами добычи для политических воров.

Банкир выразил свое почтение Томасу У. Лоусону из Бостона, которого он охарактеризовал как искателя известности и заклеймил как «дискредитированного, пользующегося дурной репутацией, презираемого биржевого спекулянта, который гордится своей позорной славой». Г-н Экелс хлестнул Лоусона язвительным языком и заявил, что американский народ, обладающий суждением, не вводится в заблуждение его диатрибами.

Г-н Экелс считает, что президенты страховых компаний достигают своих высоких постов благодаря собственным способностям и использованию возможностей. То, что человек возвышен до положения известности и ответственности, не означает, что он нечестен. Он достигает этого, потому что его нельзя удержать, и остается до тех пор, пока доказывает свою ценность. Банкир заявил, что страховые компании с их огромными средствами безопасно направляются людьми с превосходным ментальным складом.

Г-н Экелс упомянул президента Макколла из New York Life как клерка в бюро штата, когда он впервые познакомился с ним. Он сказал, что президент Макколл продвинулся, как и другие руководители компаний, благодаря своим собственным способностям и гению управления.

В одной из ранних статей этой серии я заявил, что одна из любимых операций «Системы» — это устранение тех чиновников, которые проявили необычный талант или энергию в защите интересов Национального правительства. Таким образом, они обеспечивают услуги людей, которые знают тайные механизмы работы народных институтов и как лучше всего защитить корпорации от последствий их проступков. Во время администрации Кливленда появился «финансовый феномен» — Джеймс Х. Экелс, контролер денежного обращения. Проницательной клике Роджерса-Моргана-Макколла не потребовалось много времени, чтобы увидеть, что знания этого молодого человека о финансах в связи с его правительственной должностью могут оказаться опасным препятствием для их машины, если его не захватить. Вскоре он был захвачен.

Я встретил г-на Экелса во время облигационного представления Кливленда. Мне не нужно вдаваться в детали этого чрезвычайного дела здесь, ибо это одно из болезненных мест в недавней американской истории. Вкратце, администрация в Вашингтоне попыталась выпустить государственные облигации на 100 000 000 долларов и доставить их в ходе быстрой продажи «Системе». New York World начала крестовый поход против этой сделки и была настолько успешна, что администрация была вынуждена предложить выпуск публике через конкурентные торги. Результат — облигации принесли правительству гораздо больше миллионов, чем если бы сделке позволили скользить по путям, которые «Система» смазала для нее. Я хорошо помню сцену открытия торгов. Это было в Казначействе Соединенных Штатов в Вашингтоне. Вместе со многими другими, кто желал получить долю облигаций, я присутствовал. Мы были втиснуты в маленькую комнату, и, следуя указаниям молодого г-на Экелса, который вел сделку, мы дали ему наши заявки, которые, согласно объявленной программе, были в запечатанных конвертах. После того как все заявки были поданы — моя была на несколько миллионов — конверты были унесены г-ном Экелсом в заднюю комнату. Затем несколько ведущих финансистов, присутствовавших там, среди них Джон А. Макколл из New York Life, Дж. Пирпонт Морган и один или два других главных представителя «Системы», собрались вместе и начали серьезное совещание. Некоторые из них вышли из комнаты и через некоторое время вернулись для дальнейшего совещания. Было несколько таких совещаний и хождений туда-сюда, пока наконец, после монотонной задержки, заявки не были открыты и облигации не были присуждены. Морган, Макколл и др. получили основную часть выпуска по цене на много пунктов выше той, по которой кого-либо заставили поверить, что облигации будут продаваться, и на много пунктов выше той, по которой «Система» и правительство провозгласили народу, что они могут продаваться, однако по цене, которая показала миллионы прибыли через несколько часов после того, как заявки были открыты. Я не обвиняю в том, что конверты публики были открыты и в них «заглянули» до того, как заявки «Системы» были запечатаны. Такое обвинение не является необходимым. Оно много раз выдвигалось прессой. Г-н Экелс, по мнению тех из нас, кто мог видеть сквозь щели в полу, достаточно широкие, чтобы проехать в них в карете, запряженной четверкой лошадей, не отцепляя ведущих, оправдал свою роль финансового феномена, и когда некоторое время спустя разнеслось, что этот способный молодой человек должен получить президентство City Bank или любого другого крупного банка, принадлежащего «Системе», который он может выбрать, не было никакого удивления, хотя было много комментариев на Уолл-стрит. Г-н Экелс в конечном итоге принял президентство Commercial Bank в Чикаго, где он сейчас является одним из важных винтиков в машине «Системы».

Случай Джеймса М. Бека имеет сходные черты. Г-н Бек, молодой филадельфийский адвокат, получил ценные знания о секретах Министерства юстиции в Вашингтоне в качестве помощника генерального прокурора Соединенных Штатов, а в ходе судебного процесса по делу Northern Securities получил представление о методах «Системы». Будет помниться, что на суде он произвел большое впечатление и стал знаменит как молодой защитник народа, которому удалось «разбить» этот печально известный трест. Победа была едва объявлена, как стало известно, что блестящий помощник генерального прокурора отрекся от дела общественности и был нанят с большой зарплатой в качестве главного адвоката Генри Х. Роджерса из Standard Oil.

Г-н Бек оказался весьма полезным и гибким слугой в деле своего хозяина. Он исполнял распоряжения г-на Роджерса в манере, подобающей лучшим традициям «Standard Oil». Почти первой его работой стало ведение знаменитого дела о бостонском газе, в ходе которого он неделями «направлял» Генри Х. Роджерса, пока тот давал показания в Верховном суде штата Массачусетс. В самый вечер перед началом слушаний этот выдающийся молодой «борец с трестами» и народный заступник нанес визит моему адвокату и сделал ему предложение. Оно заключалось в том, чтобы я встретился с г-ном Беком и согласовал детали определенных показаний, которые г-н Роджерс, фирма Kidder, Peabody & Co. (бостонские представители «Системы») и я сам должны были дать на свидетельской трибуне на следующий день. Мой адвокат передал мне это предложение.

«Боже правый! — воскликнул я. — Неужели у этого человека хватает наглости приезжать в Бостон и просить меня пойти на лжесвидетельство?»

«Он не выражается именно такими словами», — ответил мой адвокат.

«Нет, но он говорит, что хочет согласовать со мной показания, чтобы мы все могли свидетельствовать одинаково».

«Именно так», — ответил мой адвокат.

«Но, — сказал я, — я должен изложить факты, а факты диаметрально противоположны тем показаниям, которые собираются дать г-н Роджерс и остальные. По-моему, это похоже на подстрекательство к лжесвидетельству».

Мой адвокат не согласился с такой трактовкой, и я поручил ему получить от г-на Бека письменное подтверждение того, что именно он хочет от меня получить; это письмо у меня сейчас на руках. В нем он заявляет, что если я не встречусь с ним и не согласую показания, которые должны быть представлены в Верховном суде штата Массачусетс на следующий день, могут последовать события, которые будут крайне неприятны для г-на Роджерса, а возможно, и для остальных из нас.

Я не стал встречаться с г-ном Беком, и Генри Х. Роджерс вместе с Kidder, Peabody & Co. рассказали одну историю, а я — другую. Кто-то из них совершил явное лжесвидетельство. Впрочем, я приведу все факты, включая письмо с предложением «согласовать» показания, когда дойду до них в своем рассказе.

Г-н Бек и г-н Экелс — это два человека, назначенные «Системой» для посещения публичных собраний с целью очернения Томаса У. Лоусона. Они усердно этим занимаются.

ЭПИЗОД С ДОНОХЬЮ

Как только вышла первая глава «Бешеной финансовой деятельности», Генри Х. Роджерс натравил на меня некоего Дениса Донохью, наемного громилу, которого он выписал из Калифорнии специально для таких чрезвычайных ситуаций. Первой услугой Донохью для г-на Роджерса стала злобная атака на Хайнце из Монтаны в газете New York Commercial. Это было нападение такой необычайной вульгарности и злобности, что оно принесло Донохью успех, ибо вскоре после этого, когда г-н Роджерс с помощью характерного трюка завладел New York Commercial, он сделал Донохью ее редактором. Могу упомянуть, что Хайнце подал на Commercial в суд, требуя 300 000 долларов в качестве возмещения ущерба, и в связи с этим иском возникло интересное осложнение, которое серьезно помешало планам г-на Роджерса. В ночь перед тем, как старые владельцы, у которых г-н Роджерс отобрал Commercial, должны были быть выброшены на улицу, они пригрозили в отместку за подлый трюк, который с ними проделали, признать иск Хайнце. Один из них был президентом, а другой секретарем компании, и это действие решило бы вопрос. Роджерс, испытав на себе действие собственного лекарства, был вынужден пойти на компромисс, и эти люди до сих пор работают в газете. Подробности этой поучительной истории можно найти в Detroit Journal. Было вполне закономерно, что, когда я начал свои разоблачения «Системы», этому громиле было приказано сделать все возможное, чтобы навредить мне, и он начал серию ядовитых нападок, которые Commercial публиковала и рекламировала по всей стране. Первая из них была посвящена доказательству моего безумия, и ее старательно распространяли мои друзья — страховые компании — с целью нивелировать последствия моих разоблачений их махинаций с народными средствами. Позже я так энергично разоблачил этого субъекта, что Джон Д. Рокфеллер приказал г-ну Роджерсу заткнуть ему рот в его собственной газете, после чего были достигнуты договоренности с одним нью-йоркским еженедельником, чтобы тот стал сточной канавой для лжи и оскорблений, которые этот громила был обязан изрыгать.

Я бы и не подумал иметь дело с этим человеком или его глупыми нападками в респектабельном издании, если бы он не был назначен главным защитником «Системы». Кажется, что игра не стоит свеч, чтобы тратить время на ее прекращение, но поскольку эти слабые и лихорадочные бредни действительно представляют собой ответ «Системы» на мои обвинения, возможно, стоит раз и навсегда показать, какую идиотскую ложь они распространяют и каким глупым и неэффективным лжецом является их назначенный чемпион. Я возьму вторую статью из этой серии и противопоставлю утверждения Донохью реальным фактам.

Случаи из разносторонней карьеры г-на Лоусона, которые даже те, кто не склонен к осуждению, могли бы счесть постыдными.

Если в своей карьере я совершил что-то, чего мне или любому честному человеку следовало бы стыдиться, то я готов признать себя виновным во всем, в чем меня обвиняет этот наемный громила — в том, что я биржевой спекулянт, мошенник, лжец.

Он утверждает, если автор правильно его понимает, что им движет исключительно глубокая забота об общественном благе при выполнении того, что он описывает как общественный долг.

Я прямо заявил в предисловии к своему рассказу и с тех пор многократно повторял, что, делая эти разоблачения, я руководствуюсь прежде всего и главным образом желанием принести пользу народу этой страны, не только информируя его о том, как его грабят, но и о том, как он может в будущем защитить себя, и что если бы это было необходимо для достижения моей цели, я бы потратил каждый доллар, который у меня есть; но к этому желанию примешивается ненависть к «Системе», такая же смертельная, какую человек может испытывать к чему-либо человеческому. Я также повторял, что на таком этапе этого разоблачения, на каком это будет возможно, я получу от «Системы» каждый доллар, который смогу вырвать у нее, чтобы использовать его в своей борьбе против нее, при условии, конечно, что я смогу получить ее доллары законными, честными и открытыми способами борьбы — я имею в виду на открытом рынке.

Г-н Лоусон предстает перед судом общественного мнения как свидетель-доброволец от государства — «свидетель обвинения», как выражаются юристы, — и поэтому его репутация, его мотивы, его характер, каждый его поступок сразу же становятся подходящими объектами для самого пристального изучения и проверки.

Тот, кто говорит, что, рассказывая свою историю, я раскрываю что-то, что нечестно или несправедливо рассказывать, или что у меня нет полного права заявлять об этом, говорит неправду. Я ограничиваюсь объяснением того, как «Система» получает свои деньги. Я не касаюсь того, как она их тратит. Если бы я мог честным путем написать о вещах, которые стали мне известны конфиденциально, «Система» могла бы содрогнуться. Признаюсь, временами у меня возникало искушение отступить от своего кодекса — когда, например, вскоре после первой главы о Донохью ко мне пришел человек и показал, что ему предложили 5000 долларов за то, чтобы он подтвердил заявление, которое напечатал Денис Донохью, правая рука Г. Х. Роджерса, и которое распространили страховые компании, о том, что первые десять лет деловой жизни Томаса У. Лоусона прошли в качестве сотрудника Ричарда Кэнфилда, игрока из Провиденса и Нью-Йорка, а впоследствии — его партнера. «Дайте нам письменное показание под присягой на этот счет, и мы заплатим вам 5000 долларов». Этому человеку я сказал: «Я никогда в жизни не был связан с каким-либо игорным домом, не имел дела с азартными играми ни в какой форме, и только один раз в жизни видел Ричарда Кэнфилда. Он был в кафе Waldorf в тот день, когда я проходил мимо. Впрочем, если бы я даже знал его, я бы не постеснялся признаться в этом, ибо считаю Кэнфилда, судя по тому, что я о нем читал, ангелом чистоты по сравнению с любым из двух десятков приспешников «Системы», которых я мог бы назвать». Человек ушел, но вскоре вернулся. Он сказал: «Не имеет значения, правда то, что вы говорите, или нет, теперь я могу получить 10 000 долларов за это показание». Когда мне на глаза попадается такой способ борьбы, у меня возникает сильное искушение отбросить все ограничения.

Он рассказывает со всем художественным мастерством романиста почти невероятную историю. Крючкотворство, мошенничество, шантаж, подкуп законодательного органа и судьи, систематический грабеж инвесторов и американской общественности.

Подробности, которые я изложил, являются фактами, и я докажу, что это факты, чтобы все могли их знать.

Вникая в карьеру Лоусона — задачу крайне неприятную, — автор обнаружил непрерывность цели, неизменность замысла, единообразие метода, пронизывающие каждый его публичный акт. То, что он делает сейчас, т.е. разоблачает кого-то или что-то, он неоднократно делал в меньшем масштабе в прошлом; не из достойных побуждений, а исключительно ради нелегитимной денежной выгоды.

Да, на протяжении всей своей жизни я с неизменной целеустремленностью преследовал тот класс, который преследую сегодня — класс, который отнимал у людей их заработки путем мошенничества или обмана. Если бы требовались другие доказательства того, что люди, за которыми я охочусь, утратили ту осмотрительность, которая сделала их великими в мире, эти глупые россказни их предоставляют. Хорошо известно, что никто никогда не приближается к «Standard Oil» в деловом или социальном плане, пока их детективы не препарируют его карьеру с колыбели. Я провел годы в тесных деловых отношениях с этими людьми, настолько тесных, что, как я покажу позже, я выступал агентом не только Роджерса и Рокфеллера, но и Amalgamated Company и City Bank.

В настоящее время он занят нападками на «Систему», как он ее называет, а также на банки, страховые компании, Уолл-стрит и американские финансы посредством циркуляров, рекламных объявлений и через фондовый рынок, точно так же, как в прошлом он неоднократно нападал на другие корпорации и частных лиц, пока не получал то, к чему стремился, и в каждом зафиксированном случае этим были незаработанные доллары.

В прошлом я неоднократно нападал на частных лиц и корпорации, пока не добивался того, к чему стремился в каждом случае — справедливости для обманутых и наказания для тех, кто их обманул, и ни в одном случае — долларов или их эквивалента.

В позолоченных биографиях самого себя, которые г-н Лоусон время от времени заказывал писать и публиковать в газетах и журналах.

Моя история достаточно хорошо известна. Я всегда жил открыто. Мне не было нужды заниматься саморекламой. За последние двадцать пять лет в газетах было напечатано немало обо мне, но если я когда-либо пытался прославить себя перед публикой с помощью автобиографий или журналистских хвалебных статей, и это будет доказано любой уважаемой газетой, пусть меня предадут публичному позору.

Именно г-н Стивенс оплатил шестимесячный курс в бостонском бизнес-колледже для своего протеже.

У меня никогда не было такого шестимесячного курса, да и вообще никакого, и я никогда не был внутри бизнес-колледжа.

Покойный Гораций Х. Стивенс, добрый, филантропичный человек, известный и любимый всеми своими согражданами, умер много лет назад, поэтому он не может опровергнуть то, что говорит Лоусон.

Покойный Гораций Х. Стивенс умер не много лет назад, а 8 марта 1904 года.

Старые жители Нью-Йорка вспомнят, что задолго до времен позолоченного дворца Кэнфилда и задолго до эры нынешнего окружного прокурора г-на Джерома существовал игорный дом, известный коммивояжерам и светским людям как «818 Бродвей», и что одним из спонсоров этой игры был Уильям Ф. Уолдрон, или «Билли Уолдрон», как его обычно называли. Уолдрон почти тридцать лет назад вышел из синдиката, контролировавшего этот дом, и переехал в Провиденс, где занялся азартными играми и тем, что за неимением лучшего термина можно назвать смежными отраслями. Одной из последних была контора по приему ставок (bucket-shop) обычного провинциального типа.

Эта контора была отдана на милость некоего «Джо» Лампкина в качестве управляющего. Лампкин не смог сделать бизнес прибыльным, и Уолдрон, после того как наложил арест на 500 долларов, которые Лампкин имел на депозите в банке в Нью-Йорке, выгнал его. На его место он поставил нынешнего словоохотливого реформатора американских финансов Томаса У. Лоусона, или «Билли» Лоусона, как его тогда знали игроки, ипподромные зазывалы и мошенники, сделавшие Провиденс своей штаб-квартирой.

Мои читатели согласятся со мной, что такая слабая и жалкая чушь недостойна чьего-либо внимания, ибо даже если бы то, в чем здесь обвиняют, было правдой, а именно, что молодой человек двадцати одного года от роду был так трудоустроен, это не имело бы никакого отношения к его работе двадцать шесть лет спустя; но поскольку я решил принять к сведению этот материал, вот факты:

То, что сегодня известно как зло контор по приему ставок — то есть спекуляция акциями через прилавок в офисах, управляемых брокерами вне закона или фондовой биржи, — в упомянутый период не существовало. Этот метод ведения спекуляций, однако, был только что изобретен, и многие легитимные брокеры, члены фондовой биржи, использовали новую форму в своих предприятиях. Действительно, число брокеров и брокерских контор вне фондовой биржи было таким же большим, если не больше, чем число регулярных домов. Во времена, о которых пишет Донохью, я вел значительный бизнес для молодого человека, что подтверждается моей визитной карточкой того периода:

ТОМАС У. ЛОУСОН И КО.,

банкиры и брокеры.

Торговцы первоклассными инвестиционными облигациями и акциями. Офисы: Бостон, Провиденс, Нью-Йорк и Чикаго.

Президент Lawson Manufacturing Company. Президент McDonald-Lawson Manufacturing Company. Вице-президент Briggs Printing Machine Company.

Я регулярно посещал каждую неделю свои офисы в Бостоне, Провиденсе и Нью-Йорке. Одно время у меня был офис в Провиденсе в здании, отмеченном на вырезке в истории Донохью, и вывеска над дверью гласила «Томас У. Лоусон и Ко.».

Именно в Провиденсе, во время расцвета предприятия Уолдрона-Лоусона, Лоусон... впервые встретил «Джека» Роуча, чьим очевидным занятием сейчас является продажа бриллиантов по комиссионным так называемому «спортивному элементу» Нью-Йорка, но который признан личным представителем Лоусона в этом городе. Там же он познакомился с Гербертом Греем, который впоследствии содержал игорный дом в Бостоне и который недавно служил одним из капитанов Лоусона и управлял его конюшней рысаков. Бен Палмер, хорошо известный персонаж на Стейт-стрит, который является одним из главных зубчатых колес машины Лоусона, впервые познакомился с Лоусоном в этот период его карьеры.

Я действительно знаю братьев Уолдрон из Провиденса, которые являются одними из старейших жителей Род-Айленда и которые вместе с нынешним сенатором США Нельсоном А. Олдричем составляли великий оптовый продуктовый дом Waldron, Wightman & Co. Они не заканчивали игорный дом на Бродвее. Я знал брата, которого в Род-Айленде фамильярно называли «Честный Билл», и он был королевским старым парнем. Я вел с ним дела в те дни, и о любой связи, которую я когда-либо имел с ним, я вспоминаю с удовольствием. Он тогда вел ферму в пригороде Провиденса и по-старомодному, прямолинейно снабжал этот город продуктами и птицей, и, насколько мне известно, пользовался уважением и доверием всех, кто его знал. Я никогда не знал, что он был игроком, и не имел возможности узнать, так как такие вопросы были тогда для меня неизвестным миром.

Я никогда, вплоть до прочтения этого в истории Донохью на днях, не слышал о 818 Бродвей, как бы странно это ни казалось для человека с моим опытом. Мои знания об азартных играх всегда ограничивались тем видом, который подпадает под категорию биржевых игр. Я не встречал своего нынешнего друга Джона Дж. Роуча из Нью-Йорка в упомянутое время. Я никогда не слышал о Герберте Грее из Бостона, пока не нанял его управлять моей конюшней в 1899 году. Я знаю Дж. Бенджамина Палмера всю свою жизнь. Мы были мальчишками вместе на Стейт-стрит. Впоследствии он был членом фондовой биржи одного из старейших банковских домов Бостона. Он до сих пор брокер на Стейт-стрит.

Ничего определенного нельзя узнать о его карьере в этот период. Что он продавал «бейсбольные» карточки (уникальный вид игральных карт) на железнодорожной станции Провиденса, утверждается из достоверного источника; что он «работал на поездах» между Нью-Йорком и Провиденсом; что он продавал книги; что он был прихлебателем на ипподромах, — все это утверждалось. Любые или все эти слухи могут быть правдой — или ложью — ибо что бы ни говорили о Лоусоне, его карьера, несомненно, была одной из удивительно активных во многих разнообразных направлениях.

Я никогда не продавал бейсбольные игральные карточки на станции Провиденса, нигде, в это время и никогда, но я действительно изобрел бейсбольные игральные карточки Лоусона и был президентом Lawson Playing-Card Company. Я никогда не продавал книги в это время и никогда, и никогда не «работал на поездах» в это время и никогда, хотя я не вижу никакого позора в такой честной работе; и не имел ничего общего с поездами каким-либо образом в это время и никогда, кроме как ездить в них. Я никогда не был прихлебателем на ипподромах и никогда не имел ничего общего с ипподромом любого рода, кроме посещения одного в первый раз в 1899 году, чтобы увидеть, как скачет моя собственная лошадь Борма, и четыре или пять раз с тех пор, чтобы увидеть, как бегут мои собственные лошади. Я хочу остановиться на этом особом обвинении, потому что эти наемные громилы заставили опубликовать по всей стране, что я есть и всегда был завсегдатаем ипподромов и азартным игроком на скачках. Я сожалею, что мне не повезло никогда не видеть конных скачек до 1899 года, но если можно доказать, что я когда-либо был на ипподроме до этого времени, я соглашусь прекратить писать эту историю «Бешеной финансовой деятельности».

В 1882 году в Род-Айленде была зарегистрирована компания, известная как Briggs Printing Machine Company... для производства машины, которая рекламировалась как способная «печатать, резать, упаковывать и скреплять шпагатом 100 000 бирок в час». Томас У. Лоусон получил работу торгового агента этой компании, и он оказался настолько успешным, а рекламные материалы, которые он писал, принесли такие солидные доходы, что в 1884 году мы находим его повышенным до должности управляющего с зарплатой 150 долларов в месяц. Позже он стал секретарем компании, и очень скоро после этого, в 1887 году, предприятие рухнуло, было продано шерифом и принесло мало или ничего многочисленным кредиторам....

Это правда, что я был вице-президентом Briggs Printing Machine Company, которая была организована и принадлежала другим до того, как я имел к ней какое-либо отношение. Меня убедили вложить в нее значительные деньги и взять на себя руководство ее делами. Briggs Company была закрытой корпорацией. Ее акции никогда не продавались публике, и после того, как я ушел из нее, она потерпела крах.

В декабре 1888 года в Бостоне была зарегистрирована Lamson Consolidated Store-Service Company. Ее целью была эксплуатация изобретения У. С. Ламсона... системы подвесных троллеев, используемой в универмагах для перевозки наличных денег и посылок.... Акционерный капитал в начале составлял 250 000 долларов — номинальная стоимость акций 50 долларов. Компания вела дела и объявляла дивиденды в размере двух с половиной процентов ежеквартально, когда г-н Лоусон вмешался и начал манипулировать акциями. Цена акций неуклонно росла до 122. Под влиянием спекулятивного ажиотажа директора увеличили акционерный капитал до 1 000 000 долларов, затем до 4 000 000 долларов. Г-н Лоусон поднял акции на основе отчета, совершенно лишенного правды, о том, что английский синдикат собирается приобрести контрольный пакет акций компании. Сбросив все акции, находившиеся в его распоряжении, на пути к 122, г-н Лоусон внезапно однажды утром осознал тот факт, что акции Lamson Store-Service не имеют абсолютно никакой ценности, и он сразу же, как это у него принято, посвятил публику в свои соображения. В циркулярах, рекламных объявлениях и хитроумно придуманных «новостных» заметках он настойчиво вдалбливал в уши публики, что акции Lamson ничего не стоят. Результат был таким, как можно было ожидать. Акции упали до 30, после чего Лоусон выкупил их обратно и тут же совершил свой первый грандиозный переворот. Говорят, что в конечном итоге он выручил 250 000 долларов от акционеров Lamson.

Я действительно «лоусонизировал» Lamson Store-Service Company, точно так же, как в настоящее время я «лоусонизирую» толпу «Standard-Oil»-Amalgamated-City-Bank. Lamson Store-Service Company с капиталом в 4 000 000 долларов расправлялась со всеми, кто осмеливался противостоять ей — со всеми, кто отказывался под давлением объединиться с ней. Это был самый порочный представитель методов «Треста», с которым я когда-либо сталкивался до того времени. Ее высокомерие, дерзость и преступления были темами газет и судов того времени. Самое беглое расследование газетных архивов, особенно по делам Osgood против Lamson и The New York Store-Service Company против Lamson, покажет состояние корпоративного убийства, равное таковому у «Standard Oil», только в меньшем масштабе, конечно. Лжесвидетельство, взяточничество и даже убийство будут открыто обвиняться, а в некоторых случаях и доказаны. В разгар сенсационной карьеры компании Lamson она столкнулась с одной из моих корпораций, The Lawson Manufacturing Company, и начала «расправляться со мной» или принуждать к объединению, и — ну, я дал ей бой. Следующий циркуляр акционерам покажет, как началась битва:

Дорогой сэр: Считаю своим долгом сказать вам, как акционеру Lamson Store-Service Company, что ваш г-н Ламсон и его агенты начали наступление на мою компанию и своими обычными преступными методами пытаются разорить нас. Этот циркуляр информирует вас о том, что я сегодня уведомил каждого из ваших офицеров и директоров, что через три дня, если они не прекратят свою грязную работу и не уберут руки от моей компании, они понесут последствия. Я не претендую на то, что могу встретиться с ними на полях сражений судов, ибо слишком хорошо знаю их силу коррупции и подкупа присяжных, но уверяю вас, у меня есть другие способы, которыми я могу остановить их, и т. д., и т. д.

Если бы Донохью хотел иметь дело с фактами, он не мог бы упустить детали этой истории, которыми были полны газеты того времени. Это была борьба, которая согрела бы сердца бальзамированных воинов катакомб. Акции Lamson продавались по 62, это самая высокая цена, которой они когда-либо достигали, а не 122, как утверждает этот олух. Когда я начал операции, я уничтожил их и репутацию Ламсона и его сообщников; и в разгар борьбы, когда акции упали до 18, или, может быть, 14, в городе Лоуэлл было созвано большое публичное собрание акционеров — их было очень много — и среди пламенных речей Ламсону было предложено выбрать между опровержением моих обвинений в мошенничестве и смещением с поста президента учреждения. Ламсон пытался объясниться, но твердолобые акционеры сделали то, что когда-нибудь сделают акционеры Amalgamated: приняли резолюции, что Ламсон должен наказать меня за клевету, иначе они накажут его. Собрание затем было отложено до будущей даты, на которой Ламсон должен был отчитаться, какие меры он принял, чтобы наказать меня за мои преступления. Следующий шаг был интересным и касается обвинения, которое я часто встречал в последнее время. Я, когда начал свою борьбу, представил г-ну Джозефу Пулитцеру из New York World подлые преступления, в которых компания была виновна и которые даже тогда совершала, и он сказал: «Проклято! Я помогу вам разоблачить их». И он помог. День за днем в World появлялись залпы, безжалостно осуждающие мошенничества шайки Ламсона. Это наконец побудило их к действию. Однажды я получил известие, что в офисе окружного прокурора в Нью-Йорке затевается какая-то хитрость. Через несколько дней в моем офисе в Бостоне появился полицейский офицер из Нью-Йорка и трое наших главных бостонских полицейских офицеров. Они сказали мне: «Мы сожалеем, г-н Лоусон, но мы должны забрать вашего секретаря, г-на Уильяма Л. Винала, обратно в Нью-Йорк, так как он был обвинен в распространении ложных сообщений».

«Кто-нибудь еще был обвинен?» — спросил я.

«О да, — ответили они, — вы и некоторые люди из World».

«Г-н Винал не делал ничего, кроме как выполнял мои приказы, — сказал я. — Почему вы не берете меня?»

«У нас нет приказа», — был ответ.

Я увидел игру и послал сообщение губернатору Массачусетса, который быстро сказал этой комбинации: «Полегче, джентльмены. Помните, вы сейчас не в Нью-Йорке, а в Массачусетсе». Он распорядился о публичном суде. В течение двух часов с того момента, как они наложили руки на моего секретаря, я подал иск от его имени за незаконный арест против офицеров, которые пытались его арестовать, и схватил нью-йоркского чиновника, прежде чем он успел сбежать из города. Затем я пошел к толпе Ламсона, и мы разобрались. Они умоляли меня позволить Виналу поехать в Нью-Йорк, просто чтобы оправдать их, в каких обстоятельствах ему будет позволено вернуться на следующем поезде, и дело больше никогда не будет услышано. Если я соглашусь, они согласятся на реорганизацию компании и исключение Ламсона. Я показал им, что они зашли слишком далеко, что у меня есть разрушительная информация о том, как они добились обвинения, и что теперь они должны понести последствия.

Я сел на «полуночный» поезд до Нью-Йорка и утром был в офисе окружного прокурора Феллоуза. Я бросил ему вызов арестовать меня или офицеров World. Он ответил: «Вы мне не нужны, Лоусон. Я не могу и не буду помогать вам рекламировать вашу борьбу». Поскольку оказалось невозможным поднять какой-либо ажиотаж в Нью-Йорке, я вернулся в Бостон, и процедура экстрадиции обеспечила самый сенсационный суд. Дело было ожесточенно оспорено. Юристы даже дошли до драки в кабинете губернатора. Наконец, когда у губернатора Брэкетта были все факты перед ним, он сказал: «Вы не можете проворачивать свои грязные трюки со мной», и он вынес решительный отказ в удовлетворении ходатайства об экстрадиции г-на Винала. Этот случай создал прецеденты для всех подобных разбирательств с тех пор.

Борьба была выиграна, на меня было оказано давление, чтобы я ослабил хватку на шайке Ламсона и отменил дальнейшие разбирательства. Некоторое время я упорно отказывался это делать, так как был полон решимости оспорить конституционность закона. Наконец, однако, при условии, что Ламсон будет выброшен, руководство компании реорганизовано, ее преступные методы оставлены, а все записи и следы обвинения против меня и других удалены из книг окружного прокурора, я согласился.

Это история того, как я «лоусонизировал» Lamson Store-Service Company, и если есть что-то, что я когда-либо делал, что было хорошо сделать и стоило того, чтобы сделать, так это было оно. Я так же горжусь своей работой здесь, как и тем, что я сделал в борьбе с General Electric, которую я уже затрагивал. В реорганизации Lamson мне предлагали всякие хорошие вещи, но я отказался, как всегда делал в таких делах, извлекать выгоду каким-либо иным путем, кроме открытого и честного, когда я выхожу на открытый рынок и ставлю свои деньги против денег моих противников на свою способность доказать, что я прав. Факты здесь являются юридически задокументированными. Ниже приведена версия Донохью-Роджерса. Лживость очевидна:

Среди несчастных акционеров Lamson-Service числилось несколько агрессивных людей старомодного толка, которые возмущались своеобразным способом ведения дел г-на Лоусона. Они представили в 1892 году большому жюри города Нью-Йорка пачку лоусоновской литературы, включающую его скандальные нападки на ценные бумаги компании. Большое жюри предъявило обвинение Томасу У. Лоусону, и полковник Джон Р. Феллоуз, окружной прокурор, и его помощники, Фрэнсис Л. Веллман и г-н Линдсей, отправились в Бостон, чтобы попытаться добиться экстрадиции Лоусона. Губернатор Массачусетса пришел на помощь Лоусону в самый последний момент и отказался удовлетворить просьбу губернатора Нью-Йорка о его экстрадиции; но в течение многих лет после этого будущий автор «Бешеной финансовой деятельности» совершал свои поездки в этот денежный центр инкогнито.

ПРЕДПРИЯТИЕ GRAND RIVERS

В 1890 году вся страна гремела славой Grand Rivers, и именно Томас У. Лоусон из Бостона дернул за веревку колокола.... Схема, как можно сделать вывод отсюда, была самой всеобъемлющей. Разработка «удивительного месторождения угля и железа», которое было обнаружено на собственности г-ном Лоусоном однажды, сидя в своем вращающемся кресле в офисе на Стейт-стрит, послужила основой для регистрации Furnaces Company. После того как 2 000 000 долларов были «потрачены», шум акционеров заставил компанию фактически построить несколько печей. Они были возведены и стояли без дела, их нечем было кормить. Вся схема рухнула в 1892 году. Акционеры потеряли каждый доллар своих инвестиций....

В этом, своем четвертом финансовом предприятии, г-н Лоусон лишь повторил свой предыдущий опыт — за исключением того, что в данном случае убытки, понесенные теми, кто возлагал надежды на его обещания, были тяжелее, чем в любом из его предыдущих начинаний.

Кентуккийский опыт — одно из самых приятных воспоминаний моей жизни. Измеренный долларами и центами, он был дорогим, но стоил того, как заметил молодой человек, который сломал руку, будучи сброшенным с лошади на колени своей будущей жены. Это долгая история, и я коснусь только ведущих фактов, касающихся ее, чтобы показать, в какое отчаянное положение поставлены мои враги в своих попытках дискредитировать мою карьеру.

Мои нынешние брокеры, Messrs. Brown, Riley & Co., один из старейших и крупнейших домов Бостонской и Нью-Йоркской фондовых бирж, продвигали предприятие Grand Rivers для некоторых своих богатых клиентов. Это было железорудное, угольное и печное предложение, и до того, как я когда-либо услышал о нем, оно было куплено и оплачено, и огромные печи были в процессе строительства. Это была закрытая корпорация. После того как очень большая сумма денег — в миллионах — ушла в собственность, меня убедили взять на себя исполнительное руководство, и также я вложил очень большую сумму своих собственных денег. Моя работа должна была заключаться в том, чтобы быть бизнес-директором, ибо я не отличал железную или угольную шахту от алебастровой скалы в лунных сферах, и не знал и вполовину так много о железном плавце, как о превращении усов в локоны русалки. Однако один из величайших железных магнатов Новой Англии, Аретас Блад, президент Manchester Locomotive Works и Nashua Steel and Iron Company, стоял во главе предприятия, что, по-видимому, обезопасило его. Что ж, оказалось, что в шахтах нет железа — по крайней мере, недостаточно, чтобы окупить добычу, и инвестиции просто исчезли. Я потерял очень большую сумму — по крайней мере, очень большую сумму для меня — но у меня осталось за это любовь, дружба и уважение жителей одного из самых прекрасных мест на земле — места, где храбрые мужчины и прекрасные женщины живут в мире и комфорте, зная свою собственную бесстрашную, простую честность и свою ненависть к фальши и обману — в полном неведении о бешеных финансистах и приспешниках «Системы».

История Grand Rivers — это открытая книга. Нет никакого секрета в моей связи с этим предприятием. Это было прямое и правильное предприятие. Люди, которые являются моими брокерами сегодня, были его отцами, и они — люди чести, порядочности и ответственности, которые с моего первого года в бизнесе в 1870 году были моими близкими деловыми партнерами и личными друзьями. Почему Донохью и его порода копателей в сточных канавах, когда ищут информацию обо мне, не спрашивают таких людей, как они, о фактах моей жизни? — они знают, каким был каждый ее час. Как бы странно это ни казалось таким вампирам, люди, с которыми я начал вести дела, когда был мальчиком, я веду дела сегодня, и они — мои партнеры и друзья.

Я отложил до последнего момента написание этой статьи, чтобы иметь возможность диагностировать атаку «Системы» на меня. Первая из широко рекламируемых серий была такой глупой и ослиной вещью, что была недостойна внимания, и я хотел увидеть, как далеко зайдет вторая. В первой обвинялось, что я пишу свои статьи исключительно с целью получения прибыли на фондовом рынке и принуждения «Системы» к расчету; другими словами, что я пытался шантажировать их; что у меня не было достойных мотивов в написании моей истории и не было в уме никакого средства правовой защиты; что в недавней панике я заработал миллион с четвертью долларов; что я получил послание президента Рузвельта за восемь дней до его публикации; что я рекламировал 29 ноября, безоговорочно советуя всем покупать Amalgamated, и что 6 декабря я рекламировал, советуя всем продавать. Это правда, что я советовал публике продавать, но то, что в своем объявлении от 29 ноября я советовал людям покупать Amalgamated, я категорически отрицаю. Я тщательно избегал этого делать. Другие утверждения столь же ложны и были сделаны с полным знанием их ложности.

Инциденты в моей карьере, о которых я здесь изложил факты, не являются секретом. Все вещи, которые я заявил, полностью поддаются доказательству. Еще на мгновение позвольте мне взять утверждение, что мой мотив в этом крестовом походе — личная выгода через биржевые спекуляции, и что у меня нет никакой цели или конца в поле зрения, кроме этого. Что ж, я могу сегодня показать Средство, на которое я ссылался так часто, и которое, когда я разработал его в 1893 году, я напечатал с полными деталями. Оно сейчас в моем сейфе под замком. В 1894 году в Лондоне я представил копию этого документа Джозефу Пулитцеру из New York World. Помните, это было за год до того, как я встретил Г. Х. Роджерса или кого-либо из партии «Standard Oil».

С тех пор как Донохью начал свою последнюю серию атак, я получил десятки писем с комментариями к ним. Значимым вердиктом того, чего добивается этот человек, является следующее:

Буффало, штат Нью-Йорк, 23 января 1905 года.

Дорогой сэр: Настоящим прилагаю копию письма, только что отправленного г-ну Донохью, а также редактору ——

С уважением,

——

(КОПИЯ)

23 января 1905 года.

Г-ну Денису Донохью, финансовому редактору, New York Commercial, Нью-Йорк.

Дорогой сэр: С немалым удовольствием, удовлетворением и убежденностью я внимательно прочитал все статьи о «Бешеной финансовой деятельности» г-на Лоусона и, исходя из моих ограниченных знаний о делах, полученных за пятнадцать лет активной жизни, придерживаюсь мнения, что он излагает факты, хотя временами они облечены в язык писателя художественной литературы.

Я ждал и уверенно ожидал в течение последних шести месяцев, что какой-нибудь способный, честный, беспристрастный и свободный человек возьмет на себя дискуссию против г-на Лоусона и таким образом поможет людям взглянуть на весь предмет со всеми возможными побочными аспектами, чтобы, когда общественное мнение будет окончательно сформировано, как это обязательно произойдет в будущем, оно могло быть как можно более правильным и пострадали только виновные. Поэтому с высокой степенью ликования я приобрел —— от 19 января, на первой странице которого жирным шрифтом значится: «Лоусону ответили — правда о Бешеной финансовой деятельности». При виде этих слов я сказал почти вслух: «Теперь мы услышим другую сторону, или, по крайней мере, узнаем, что г-н Лоусон опустил, если что-то опустил».

Я только что закончил читать вашу статью в указанном выпуске ——, и поскольку вы теперь выступаете как публичный писатель и благодетель, вы, конечно, будете приветствовать откровенную, честную критику. После прочтения и перечитывания вашей указанной статьи я, вопреки своему желанию, вынужден прийти к следующим выводам:

1. Вы либо один из «Системы», либо наняты ею.

2. Эта ваша статья была подготовлена с целью достижения двух пунктов: (а) Воздействие на чувства и страсти слабых и женщин; и (б) отвлечение общественного внимания и мнения от реальных фактов, находящихся в центре внимания, путем нападок на личный характер г-на Лоусона, который не подлежит обсуждению.

3. Ваша статья полна высокопарных деклараций и лишена как логики, так и здравого смысла.

4. В своем стремлении выразить желания предвзятых и пристрастных вы, несомненно, нечестны с самим собой, не обманывая при этом публику.

5. Вашей статье не хватает того звона, который несет убеждение, как в отношении вашей искренности, так и в отношении правдивости утверждений, которые вы делаете.

6. Статья указывает на то, что вы тщетно пытаетесь подражать стилю г-на Лоусона.

С уважением,

Э. Г. Мэнсфилд,

Адвокат.

После всплеска Донохью пришло бесчисленное количество писем, из которых это — хороший образец:

Такома, штат Вашингтон, 14 февраля 1905 года.

Дорогой сэр: Было бы очень признательно по крайней мере одному из ваших читателей, если бы вы предоставили великому и единственному Донохью детали какой-нибудь действительно скандальной эпохи вашего прошлого. Много раз говорилось, что один человек не может заработать миллион долларов и сделать это честно, поэтому мы должны предположить, что вы сделали некоторые «вещи» в своем прошлом. У нас на Западе очень высокое уважение к работам г-на Дули и Марка Твена, а также мы являемся постоянными подписчиками Puck и Judge, и мы не хотим видеть этих известных писателей и периодические издания смещенными, даже на время, г-ном Донохью.

Поэтому мы просим вас дать ему какой-нибудь намек, из которого он может выработать что-то серьезное, чтобы он мог сделать заявление, которое не является «сообщенным», или дедукция которого не требует Шерлока Холмса.

Его работа по «препарированию» до сих пор напоминает нам работу шестимесячного студента медицинского колледжа над котом (никакого каламбура не имеется в виду).

Искренне ваш,

Л. Х. М.

Я ответил следующим образом:

Мой дорогой сэр: Ваша просьба похожа на просьбу сотни других корреспондентов. Сожалею, что ничего не могу сделать, чтобы помочь. Проблема Донохью в том, что у него не хватает фактов, настолько «не хватает», что он кажется мне полностью «загнанным в угол». У меня их «в избытке», как вы и все мои другие читатели признаете, прежде чем я закончу свою историю, но мои факты — не того рода, который Донохью может использовать, иначе я бы охотно дал ему несколько, чтобы помочь ему выбраться из его нынешнего затруднительного положения.

Работодатели Донохью, Роджерс и «Standard Oil», знали до того, как дали ему его нынешнюю «работу», что моя жизнь была необычайно и исключительно открытой — такой, в которой абсолютно нет темного или скрытого угла; они знали это не только потому, что все люди в моих кругах знают это, но и потому, что они исследовали ее своим безошибочным прожектором. Большинство людей, которые когда-либо были внутри «Standard Oil», знают, что никто с плохой репутацией не мог бы вести дела, не говоря уже об интимных отношениях, с Роджерсом и Рокфеллером в течение девяти секунд; а моя связь длилась более девяти лет.

Тон моей переписки в течение года был отнюдь не совсем дружелюбным. Автор следующего письма представил свои выводы прямо, и я был столь же прям в своем ответе:

Личное.

Гейнсвилл, штат Флорида, 21 февраля 1905 года.

Г-ну Томасу У. Лоусону, Бостон, штат Массачусетс.

Дорогой сэр: Простите за мое «вмешательство» — кажется, я должен что-то сказать.

Если то, что Донохью говорит о вашей Trinity Copper Company, правда, казалось бы, вам следует перестать бросать грязь в толпу Standard Oil, ибо вы не лучше их, а они — известные воры и грабители. Хотя вы, возможно, говорите правду о другом парне, все же сам факт того, что вы ее говорите, не очень хорошо ложится на желудок тех, кто читает обе стороны истории. Мне кажется, это «собака ест собаку», пока всех не стошнит.

Почему бы вам не перейти к делу и не дать читателям Everybody's что-то полезное для переваривания, и побольше? В том виде, в каком это приходит сейчас, мы уже переели, прежде чем появляется следующий выпуск, и, тем временем, ваш друг обратил многих к мысли, что вы хуже, чем толпа Standard Oil.

Не могли бы вы ответить в следующем выпуске Everybody's, заработали ли вы свои деньги — свое состояние, ЧЕСТНО, или вы «обвели других» из страха, что они «обведут вас»? Я склонен думать, что вы такой же большой «мошенник», как когда-либо встречался, даже если вы, возможно, рассказываете о другом парне — даете свидетельские показания.

Искренне ваш,

——

Вы спрашиваете, почему я не перехожу к делу. Вы не будете возражать, если я скажу вам, что главная причина в том, что это Я пишу «Бешеную финансовую деятельность», а не вы или кто-либо из вашего рода, и что я намерен решать, когда придет время переходить к делу. Если тем временем найдется кто-то еще, кто сможет выполнить работу, которую я наметил, лучше, чем я, что ж, никто не будет более доволен, чем я сам. Действительно, я с радостью внесу в качестве награды моему преемнику вдвое больше тех многих тысяч долларов, которые я плачу каждый месяц, чтобы правильно донести эту мою работу до людей.

То, что Донохью говорит о моей компании Trinity Copper, не только абсолютно ложно, но и неоднократно было доказано как таковое. Фактические данные об этой собственности уже много раз публиковались в авторитетных бостонских газетах, и любой случайный запрос позволит вам получить все подробности. Кроме того, практически все, что сказал Донохью, наемный рупор Standard Oil и Системы, является абсолютной неправдой и вымыслом от начала до конца. Когда я говорю это, я охватываю всю критику, которая была высказана в мой адрес или в адрес моей работы со стороны Standard Oil или Системы, ибо этот типичный головорез использовал каждую грязную клевету, которую когда-либо изобретали и пускали в ход мои враги.

Спрашиваете, честно ли я нажил свое состояние? И я отвечаю: за тридцать шесть лет активной деловой жизни, очень активной, включавшей сделки, благодаря которым я прошел путь от бедности к богатству и обратно от богатства к бедности, и в которых я мог бы легко сохранить богатство, поступившись принципами, я ни разу за все эти годы и во всех этих сделках не причинил зла ни мужчине, ни женщине, ни ребенку, и не взял ни с кого ни доллара несправедливо, тем более нечестно. Вы скажете, что это довольно примечательный послужной список для того, кто заработал миллионы на биржевых операциях. Но я не был бы до конца честен, если бы не добавил оговорку, что эти миллионы долларов были заработаны на открытом фондовом рынке методами, которые на открытом фондовом рынке называются честными и порядочными; то есть я вел игру по правилам, и «другой парень» имел равные со мной шансы и мог сделать все то же, что и я. Однако, если бы бизнес велся так, как он должен вестись и как он будет вестись после того, как мое «Лекарство» исправит нынешние условия, такие методы принесли бы тем, кто их использует, лишь тысячи там, где я заработал миллионы.

Вы добавляете, что склонны считать меня «мошенником». В ответ я могу лишь сказать, что вы бы не осмелились — а я не знаю вашего размера, цвета кожи или длины пальца на спусковом крючке — сказать это в моем присутствии, хотя, конечно, совершенно неважно, что вы или вам подобные думаете обо мне или моей работе.

ПАНИКА ЛОУСОНА

За те восемнадцать месяцев, что «Бешеная финансовая деятельность» находится на виду у публики, история вершилась быстрыми темпами. Если не считать разоблачений в страховой сфере, которые все еще находятся в процессе обнародования, самой яркой демонстрацией этого периода стал биржевой ажиотаж, который называли паникой Лоусона. В февральском номере Everybody's Magazine за 1905 год я подробно разобрал это событие и сопутствующие ему явления.

Без излишнего хвастовства могу сказать, что мое объяснение тайн современных финансов принесло немедленную пользу обществу. Люди, привыкшие вкладывать свои деньги в надежные ценные бумаги страны, раз за разом теряли сотни миллионов, даже не подозревая, что их грабили так же безжалостно, как если бы их остановил на дороге разбойник с пистолетом. Они воображали, что крупные капиталисты, чьи имена были начертаны в прессе по всей стране и которые управляли банками, трастовыми компаниями и страховыми корпорациями, куда были вверены их сбережения, — это благородные и общественно ориентированные джентльмены с высочайшими моральными принципами и абсолютной честностью. Сегодня они знают, что многие из них — безрассудные и алчные биржевые игроки, непрестанно манипулирующие финансовыми механизмами ради собственного обогащения.

Я сорвал покров с этих лицемеров и обнажил перед всем миром их бездушную алчность. Я впустил свет небесный в темные закоулки Уолл-стрит, где эти коммерческие пираты плели свои заговоры. Я сделал больше: я пресек в зародыше новейший заговор, направленный на вовлечение публики — великий «бычий» рынок, организованный в конце 1904 года главными приверженцами Системы, чтобы собрать новый урожай прибыли на ценных бумагах, которые они припасли во время своего последнего налета. Другими словами, я угостил Уолл-стрит ее же лекарством.

В течение декабря газеты уделяли значительное место действиям фондового рынка в связи с эпизодом, о котором я говорю. Я намеренно использую слово «эпизод», ибо предупреждаю своих читателей, что это лишь одно из серии потрясений, которые должны произойти, прежде чем можно будет сбросить хватку пиратов на великих финансовых интересах этой страны. Давид сразил Голиафа одним камешком из пращи, но гигантская Система, окопавшаяся в самой прочной цитадели, когда-либо построенной, и закованная в золото и клепаную сталь, не уступит простому призыву о капитуляции. Свою роль я принял с готовностью, не питая иллюзий относительно трудностей этой борьбы. Тот, кто встает между ягненком и волком, скорее всего, навлечет на себя гнев волка, а я сделал нечто худшее, ибо разве я не встал между финансовыми львами и их добровольной добычей?

Здесь стоит повторить шаги этого первого потрясения, поскольку оно является частью движения, которому суждено оказать огромное влияние на историю этой страны. Пока мои разоблачения методов Системы распространялись по всем Соединенным Штатам, Система была занята своим старым трюком: раздуванием цен на свои любимые акции и облигации и расстановкой сетей для очередного гигантского грабежа народа. На фондовом рынке, на больших дорогах и в закоулках финансового мира месяцами не было слышно ничего, кроме сказок о колоссальных доходах железных дорог и промышленных предприятий, сказок о новой руде на старых рудниках, сказок о великих финансовых силах, сходящихся к колоссальным объединениям.

Это приманки наемников Системы, зазывающие крики биржевых маклеров и финансовых советчиков, чья роль — формировать мнение и гнать людей на бойню. На моих глазах, с слепым и дерзким вызовом моим предупреждениям, старая, старая игра была подстроена на глазах у публики, и старые игроки начали свои почтенные ужимки. Тем временем Система выполняла свою роль в заговоре — предоставляя из своих банков и трастовых компаний деньги публики, чтобы игроки могли делать игру. Затем начался искусный процесс разогрева рынка; акции постепенно ползли все выше и выше. Amalgamated поднялась с сороковых отметок в пятидесятые, шестидесятые и даже восьмидесятые; сталь обрела признаки жизни и медленно выросла с десяти до двадцатых и тридцатых отметок. Каждый день на фондовой бирже сотни тысяч акций переходили из рук в руки среди профессионалов, которые яростно играли свои роли в этой финансовой мелодраме. Старые добрые мифы о великих состояниях, сделанных удачливыми инвесторами, начали появляться в газетах. Продажи выросли; стоимость не просто росла, а подпрыгивала. Ловушка была расставлена; рынок создан. Хитрые манипуляторы радостно потирали руки. Публика начала клевать, покупать. Оставалось только оценить урожай шерсти, прежде чем начинать стрижку.

Прежде чем я подробно опишу шаги, которые я предпринял, чтобы захлопнуть ловушку на самой Системе, я должен объяснить, что этот рынок был чисто искусственным. Огромный рост цен не был вызван никакими честными методами или законными причинами. У приверженцев Системы были огромные количества акций — миллионы и миллионы акций, купленных тогда, когда люди в течение последних двух лет были вынуждены выбрасывать их за бесценок. Используя одно из старейших мошеннических устройств, известных в финансах, они могли поднять цены до любой цифры, какой пожелают. Честные финансовые обозреватели каждую неделю обращали внимание на тактику манипуляторов и объявляли высокие котировки неоправданными и неразумными.

На той стадии игры, которая, как я был уверен, непосредственно предшествовала сигналу к сбросу акций, я решил проверить, действительно ли люди усвоили, а не просто поглотили холодные факты, которые я преподносил им в своей истории «Бешеная финансовая деятельность» — стали ли они достаточно мудрыми, чтобы прислушаться к предупреждению. Поэтому в понедельник, 5 декабря, я тщательно подготовил следующее объявление, которое было опубликовано во вторник утром в крупнейших газетах великих городов этой страны, а позже и в Европе.

АКЦИОНЕРАМ AMALGAMATED — ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

С момента создания Amalgamated я постоянно верил в ее ценность и неизменно выступал за покупку ее акций.

Генри Х. Роджерс лично вел переговоры с Маркусом Дэйли о собственности, которая пошла на создание компании Amalgamated.

Один лишь Генри Х. Роджерс знал их истинную стоимость.

Партнеры Генри Х. Роджерса поверили ему на слово.

Хотя они обошлись господам Роджерсу, Рокфеллеру и их партнерам всего в 39 000 000 долларов, мы все верили, что они стоят больше, чем те 75 000 000 долларов, за которые они были проданы публике.

Вскоре после публичного размещения по 100 долларов за акцию цена упала до 75. Я сделал все, что было в моих силах, чтобы предотвратить падение, потеряв на этом миллионы, но я сохранил веру в реальную стоимость собственности.

Некоторые из инсайдеров заработали миллионы; публика была обобрана на миллионы.

Я все еще отказывался падать духом. Я призывал господ Роджерса и Рокфеллера выполнить обещания, данные ими публике через меня. Наконец они согласились. Акции выросли в цене до 130.

При самой высокой цене я все еще покупал и советовал покупать. Затем последовал ужасный обвал, который опустил акции до 33. Я потерял колоссальные суммы; инсайдеры получили огромную прибыль. Публика снова была обобрана.

На отметке 33 я начал новую кампанию, чтобы побудить моих последователей и публику покупать. В результате сотнями людей по всей стране прямо и косвенно через меня было куплено более 260 000 акций по средней цене от 40 до 42, и, вероятно, еще сотни тысяч, которые я не смог отследить.

Эту кампанию я вел непрерывно до настоящего времени, и теперь я оцениваю, что публика держит 1 000 000 акций, 700 000 из которых при сегодняшней цене 82 показывают прибыль в 28 000 000 долларов.

Когда началась моя история «Бешеная финансовая деятельность», я объявил, что она не может нанести ущерб акциям Amalgamated, а наоборот, поможет им.

Надеясь предотвратить опасные разоблачения, которыми я угрожал, ведущий адвокат господ Роджерса и Рокфеллера попросил о встрече. На ней он спросил меня, чего я ожидаю добиться. Я ответил: «По крайней мере, одного — вернуть цену Amalgamated к 100, чтобы те несчастные, которые все еще держат свои акции, могли вернуть свои деньги».

Тогда мне открылась тайна, что Amalgamated не стоит и близко той цены, за которую она была продана публике. Я сказал: «Как это может быть?»

Он ответил: «Мистер Роджерс точно знает, что Маркус Дэйли обманул его относительно стоимости собственности».

Я питал большое доверие к этому адвокату. Он был искренен в том, что говорил; его знания и связи были таковы, что он не мог быть обманут, а его особая информация об этой собственности была такова, что он мог говорить от первого лица. Я поверил ему. Вскоре после этого другой чиновник Amalgamated подтвердил его слова.

Когда я получил эту информацию, моя дилемма была ужасной. Если бы я сообщил ее своим последователям, они бы немедленно сбросили свои акции, вероятно, с огромным убытком. Я ждал. Я знал, что рано или поздно эти люди поддержат рынок, поднимут цены на акции, которые они собрали по бросовым ценам, и, когда момент созреет, снова сбросят их публике.

Рынок «вошел в игру». Я сделал все, что было в моих силах, чтобы помочь поднять цену Amalgamated.

Сегодняшняя ситуация такая же, как в 1901 году.

Биржевые игроки «бешеной финансовой деятельности» накопили огромные пакеты Amalgamated. Те же сенсационные слухи о грядущем великом подъеме наводняют Уолл-стрит и Стейт-стрит, как и в 1901 году. Они просили меня присоединиться к созданию дикого рынка, на котором все акции Amalgamated, взятые по более низким ценам, могут быть сброшены публике.

Помочь им означало бы положить миллионы в мой карман, но...

Я вижу надпись на стене, которую «бешеные финансисты» Уолл-стрит еще не видят. Она гласит:

«Народ больше не потерпит грабежа».

И я принял решение.

Я советую каждому акционеру Amalgamated немедленно продать свои пакеты, прежде чем наступит очередной крах. Очередной обвал может снова опустить их до 33 или ниже.

Они могут пойти и выше, но это меня не касается. С момента публикации этого уведомления все те, кто обращался ко мне за советом, должны освободить меня от дальнейшей ответственности.

Поскольку люди, которые обращаются ко мне за советом, разбросаны по всей стране, я не знаю иного способа, кроме этого, чтобы одновременно уведомить их о том, что я узнал.

Если могущественные люди, которые управляют и контролируют Amalgamated и которые, продав ее публике по 100 долларов за акцию, позволили ей опуститься до 75, а после того, как она выросла до 130, разбили ее до 33, невзирая на свое священное обещание мне и публике через меня, теперь открывают мне, что она не стоит больше 45, то неизбежно, что если они честны в своих словах, акции должны упасть до этого уровня под собственным весом. Если они нечестны, они все равно опустят их туда, и даже ниже.

Я бы подождал, пока безрассудные спекулянты, которые сейчас манипулируют рынком, не поднимут акции выше, но я не осмелился. В течение последних двух дней я заметил безошибочные признаки того, что стервятники собираются на пир.

В прошлом я рассказывал то, что, как я думал, знал об Amalgamated; с сегодняшнего дня я буду рассказывать то, что люди, которые контролируют и управляют Amalgamated, говорят, что они выяснили о ней. Ни один акционер не должен после этого честного предупреждения возражать или обвинять меня в попытке нанести ущерб собственности, даже если я буду вынужден начать судебное разбирательство, основанное на этой информации, так недавно открывшейся мне.

Это объявление и мои разосланные уведомления появятся в Нью-Йорке и Бостоне во вторник, 6 декабря; в восточной и центральной частях Соединенных Штатов — в среду, а в остальной части страны, Канаде и Европе — в четверг, и я буду ждать до пятницы, чтобы у всех было достаточно времени избавиться от своих акций, если они того пожелают, прежде чем я сделаю свой следующий ход.

Каждый держатель Amalgamated должен постоянно держать перед глазами этот один колоссальный факт: его собственность сейчас полностью находится во власти людей, которые держат рынок в своих руках и которые в прошлом поднимали эти акции до максимума, а затем опускали до минимума, не заботясь ни о чем, кроме собственных карманов.

COPPER RANGE

С тех пор как Copper Range Consolidated продавалась по 12, я советовал ее покупать. Сегодня она продается по 70. Все, кто последовал моему совету, получили огромную прибыль.

Copper Range has 385,000 shares; Amalgamated 1,550,000.

Copper Range — это новая собственность на озере Верхнее, состоящая из трех огромных рудников и железной дороги, с самым современным и полным оборудованием в мире, включая собственные плавильные заводы. Это самый крупный и богатый медный рудник, открытый и освоенный за последние двадцать лет. Сейчас он производит 40 000 000 фунтов меди ежегодно и в ближайшем будущем станет крупнейшим производителем в мире.

Amalgamated платит 2 процента дивидендов. Copper Range будет платить 6 процентов в наступающем году и продолжит увеличивать их, до какого предела — никто не может сказать. Если текущий рынок меди как металла удержится на уровне 15 центов, а лучшие эксперты считают, что он, вероятно, пойдет выше, Amalgamated должна увеличить свои дивиденды до 4 или 6, но при 15-центовом металле Copper Range будет зарабатывать и платить 8, 10 и 12 процентов и выше.

Проклятием Amalgamated было управление со стороны Standard Oil. Copper Range управлялась и контролировалась представительными бостонскими медными магнатами, которые ищут свою прибыль в руднике, а не на фондовом рынке.

Томас У. Лоусон.

Бостон, 6 декабря 1904 г.

Результат этого объявления доказал, что мое послание не упало на каменистую почву, а было принято публикой в том духе, в котором оно было дано. Весь вторник, среду и четверг люди продавали свои акции приверженцам Системы по ложно завышенным ценам, которые эти господа навязали ради своих грабительских целей. Вместо того чтобы собрать сбережения трудящихся, Системе пришлось расстаться с частью своего куша. На этот раз люди получили деньги, а Система — акции. Под давлением колоссальных продаж цена Amalgamated была разбита. Другие акции «бешеной финансовой деятельности» упали в знак солидарности. Сила гласности была триумфально оправдана, и крики бешеных финансистов, чьи рты были полны их собственных рыболовных крючков, разнеслись по всей стране.

Я знал, что маловероятно, что этому положению позволят долго сохраняться. Ведущие приверженцы Системы собрались вместе и организовали действия, чтобы остановить ужасающее падение цен. Сразу же были пущены в ход старые методы каракатицы — началась кампания лжи, обмана и хитростей. Чтобы люди не осознали, что именно их сила нанесла такой урон, зазывалы и советчики хором кричали, что бойня цен — дело рук самой Системы, и что я тайно в сговоре с Системой против публики; что, поскольку публика была ограблена и лишилась своих акций, цены вырастут с дополнительным скачком. Десятки миллионов были изъяты из банков и трастовых компаний, чтобы остановить спад. Под влиянием всей этой суеты и шума рынок снова начал кипеть; цены восстановились, и люди, сбитые с толку и ошеломленные, снова были готовы попасть в ловушку. Резкий рост сопровождался криком приверженцев, что я мошенник и что то, что в действительности было самой заметной демонстрацией «силы народа» из всех когда-либо данных, было лишь еще одним доказательством непогрешимости Системы. Если бы этот обман возобладал, задача просвещения публики, которую я взял на себя, потерпела бы неудачу. Опираясь на свою предыдущую работу, я выступил с следующим объявлением в понедельник утром, 12 декабря, и с уверенностью ожидал результатов:

ИНВЕСТОРАМ И СПЕКУЛЯНТАМ — ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ!

В течение шести месяцев через мою историю «Бешеная финансовая деятельность» в Everybody's Magazine я просвещал людей о том ужасном положении, которое существует сегодня в Америке — людей грабит кучка людей, лишая их сбережений через работу Системы.

После тщательного изучения в течение шести месяцев я пришел к выводу, что люди просыпаются к истине.

Я решил провести проверку.

Я обнародовал определенные истины. Это было все.

В течение трех дней Уолл-стрит и Система были охвачены паникой — бумажные ценности растаяли на сотни миллионов.

Законы страны строги в отношении провоцирования паники публичными заявлениями.

Если бы хоть одно из ужасных заявлений, которые я сделал, было ложным, я бы сегодня был в тюрьме или мое тело висело бы на фонарном столбе. Я никак не мог бы избежать этого.

То, что я заявил, — правда. Никто не смеет это опровергнуть.

Уолл-стрит и Система впервые были вынуждены прийти на помощь и поставить под угрозу свои собственные деньги, покупая акции у людей по завышенным ценам.

Впервые обвал произошел тогда, когда производители акций все еще держали их у себя.

Люди продали их.

Сегодня каждая схема, известная в бешеном финансировании, используется для того, чтобы заставить мир поверить, что паника на прошлой неделе была результатом действий биржевых спекулянтов, медведей, Standard Oil и Системы.

По всей стране и в Европе распространяется история о том, что я был в сговоре со Standard Oil и Системой, что они распродали свои акции и заставили меня совершить налет на рынок, чтобы вытряхнуть публику.

Что грядет еще один великий подъем.

Это умно, хитро, единственное, что возможно в данных обстоятельствах.

Но это ложь.

Я прошу людей следить за отчаянными усилиями, которые предпринимаются, чтобы выдать эту ложь за правду.

Система должна сбросить акции публике, но прежде всего Система должна убедить людей, что ужасное разрушение на прошлой неделе не могло быть вызвано только действиями самих людей.

Если люди не будут в этом убеждены, они узнают свою силу и то, что у них в руках есть оружие, которое они могут использовать в любое время, чтобы поставить Систему вверх тормашками.

Нет причин, по которым люди не могут обратить старый процесс вспять и всегда продавать на пике бешеным финансистам и покупать у них на дне.

Это мое предупреждение:

Я прошу людей, Уолл-стрит и Систему придать ему вес, иначе их убытки лягут на их собственные головы.

Я собираюсь ударить снова, внезапно, резко, сенсационно и таким образом, который произведет на цены и рынки гораздо более разрушительный эффект, что последствия и разрушения прошлой недели покажутся по сравнению с этим молоком по сравнению с купоросом.

Каждый владелец активных акций, в которых Система имеет хоть какой-то интерес, обязан взвесить мое предупреждение.

Результат должен быть ужасным для Уолл-стрит и Системы, и ничто не может его предотвратить.

Не имеет значения, сколько приготовлений будет сделано, так как это произойдет таким образом, от которого невозможно защититься.

Я хочу, чтобы все знали сейчас, чтобы они не винили меня, когда начнется бойня.

Мое первое и единственное предупреждение придет в форме публичного уведомления о том, что определенные названные акции следует продать в день появления моего объявления.

Через три дня я опубликую почему, но с этим «почему» для держателей акций будет уже слишком поздно спасаться.

Я теперь говорю всем: если вы решите после прочтения этого, что я просто болтаю, что ж, хорошо, но когда будет слишком поздно, вспомните, что я действительно сказал.

Пока ждете, когда я заговорю, подумайте об этом еще раз.

Когда «Бешеная финансовая деятельность» впервые появилась, всего шесть месяцев назад, мудрые головы Системы говорили:

«Публике это надоест через шестьдесят дней».

По прошествии шести месяцев люди, пресса и церковная кафедра приходят в ярость от ее разоблачений, и невозможно напечатать столько журналов, чтобы удовлетворить спрос.

Когда я впервые коснулся компаний по страхованию жизни, они смеялись.

Сегодня страхователи охвачены паникой, а крупные компании теряют миллионы в неделю.

Когда я сказал, что моя история повлияет на Уолл-стрит, Уолл-стрит смеялась; на прошлой неделе она вопила, проклинала и умоляла.

А я еще только на мягких, предварительных стадиях.

Пока ждете следующего хода, не совершайте ошибок.

Когда начнется настоящая работа, Уолл-стрит и Система будут выглядеть как прошлогодняя соломенная шляпа в водоворотах Ниагары.

AMALGAMATED

В прошлый вторник утром я публично сказал:

«Люди, которые контролируют Amalgamated, сказали мне, что она не стоит и половины цены, по которой она была размещена. Если они сказали правду, она вернется к 33. Если они солгали, они разобьют ее обратно до 33, как делали раньше. Продавайте ее».

Весь тот день (вторник) держатели могли продать по средней цене 79.

Holders of over 200,000 shares did.

The following day all holders could have sold at an average
of 74—300,000 did.

The third day all holders could have sold at an average of
66—200,000 did.

Затем силы Уолл-стрит пришли в отчаяние и остановили падение.

В эти дни я не продал ни одной акции и не делал ничего на рынке, чтобы способствовать падению, но покупал огромные количества, чтобы предотвратить падение ниже 60.

Каждая схема, известная бешеным финансистам, используется сейчас, чтобы создать видимость, что эти акции будут продаваться гораздо дороже.

Повсюду рекламируется, что я работал с медвежьими рейдерами и Standard Oil.

Это ложь.

Мои брокеры получили запрос от другого клиента опубликовать заявление о том, что президент одной известной медной компании заявил, что в казне Amalgamated есть 33 доллара.

Мгновенно были распространены слухи, что я договорился со Standard Oil и играю на повышение акций.

Это тоже.

Я знаю человека, который сделал это заявление, и высокопоставленного чиновника Amalgamated, который заставил его это сделать.

И это показывает отчаянное положение «инсайдеров» Amalgamated.

Они загружены акциями.

Я вызываю любого чиновника компании Amalgamated опубликовать вышеуказанное заявление за своей подписью.

Если он это сделает, судебное разбирательство будет начато немедленно.

Я также вызываю мистера Роджерса или мистера Рокфеллера опровергнуть сделанное мной заявление о том, что они сказали, что акции не стоят 50 и что Маркус Дэйли обманул их. Я вызываю их.

Я повторяю то, что сказал держателям Amalgamated:

Продавайте свои акции сейчас, пока не стало слишком поздно.

Имейте в виду, когда Amalgamated будет продаваться по 33, что я вас предупреждал.

А тем временем следите за резкими обвалами Amalgamated. Я не дам больше никаких предупреждений по этим акциям и ни при каких обстоятельствах не изменю свою уже объявленную позицию по ним.

Томас У. Лоусон.

Бостон, 12 декабря 1904 г.

Второй тест принес более сильную демонстрацию, чем первый. На этот раз приверженцы Системы выстроились в сплошную фалангу; за ними стояли бесчисленные миллионы и неизмеримая власть, готовые встретить атаку. Весь понедельник люди швыряли свои ценные бумаги в игроков, и с каждым натиском цены рушились, пока, когда фондовая биржа закрылась, убытки Системы исчислялись сотнями миллионов долларов. Люди усвоили урок, и еще сто лет хитростей и лжи Системы не сотрут его впечатление.

КЛЕВЕТА — НЕ ОТВЕТ НА ФАКТЫ

Атаки, которые я предпринял на Систему, были откровенными и прямыми изложениями фактов. Разрушение, которое они произвели в заветных планах игроков, было обусловлено их правдивостью. Если вещи, которые я заявил об Amalgamated, не были правдой, как легко было доказать их ложность, и как полностью тогда я был бы дискредитирован. Но что сделала Система в своей слепой ярости? Хорошо могут американцы, которые читают то, что напечатано ниже, сказать себе: «Кого боги хотят погубить, того они сначала лишают разума». Что такое Томас У. Лоусон в этой сделке, чтобы его личность должна была входить в спор, в котором вопрос касается только фактов?» Предположим, я был всем тем, что говорят обо мне мои враги, вопрос не в моей вине, а в правдивости моих обвинений. Я не был удивлен, прочитав утром во вторник, 13 декабря, напечатанную ниже диатрибу. Она была опубликована в ведущих газетах страны в виде объявления, крупным шрифтом на полстраницы.

ТОМАС У. ЛОУСОН — ПРОЧИТАЙ ЭТУ КАРТИНУ

Нью-Йорк, 12 декабря 1904 г.

Томасу У. Лоусону, Бостон, Массачусетс.

В течение шести месяцев я читал с пристальным вниманием вашу историю «Бешеная финансовая деятельность» в Everybody's Magazine и уделял пристальное внимание тому, как, потакая худшим предрассудкам американского народа, вы пытались путем искажения фактов извратить условия, фактически существующие благодаря тому, что вы называете работой Системы.

Какой вывод можно сделать из ваших собственных заявлений? Что такое Система, к которой вы так часто обращались?

С точки зрения честных, непредвзятых людей, нельзя сделать иного вывода, кроме того, что из ваших собственных заявлений следует, что вы пытались лично и путем подстрекательства других развращать законодательство, искажать факты, создавать в умах инвесторов отсутствие доверия к людям, на которых публика много лет смотрела как на лидеров в промышленном мире.

Всякой грязной клеветой и каждым заявлением, которое способно породить искаженное воображение, вы пытались показать, что так называемые лидеры финансов Соединенных Штатов находятся в сговоре, чтобы грабить и обманывать инвестирующую публику.

Если взять все ваши заявления и проанализировать их, к чему они сводятся? К тому, что определенные люди, среди которых вы сами были одним из лидеров, выкупили определенные корпорации, которые были капитализированы по цене, которая, как вы заявляете, была намного выше их стоимости.

Не было представлено ни одного нового факта вниманию публики. Если люди своим умом, своим капиталом и своей энергией приобретают собственность, которая не была оценена публикой, и выпускают ее под каким угодно именем, так что заявления, сделанные в связи с этой собственностью, верны и поддаются проверке, что это, как не деловое предложение, которое нельзя критиковать?

Что такое Система, которую вы клеймите как само олицетворение зла? Не является ли она Системой, главным защитником, приверженцем и представителем которой вы были много лет? Не является ли Система, если ее проанализировать и свести к корню, биржевым маклерством, ярким светилом которого вы являетесь и были много лет; не системой честного, законного маклерства, а системой попыток путем ложных заявлений и возбуждения страхов толпы подавлять и уничтожать ценности, чтобы ее приверженцы могли пожинать свои нечестно нажитые доходы?

Есть ли хоть одна вещь в связи со всем, что вы написали в своих статьях о «Бешеной финансовой деятельности», в которой вы не были бы от начала до конца одним из главных зачинщиков? Кто тот человек, который с момента зарождения предприятия, которое вы наиболее сурово критикуете, был наиболее заметен перед публикой? Кто тот человек, который, по вашим собственным словам, придумал идею и довел ее до завершения? Не Томас У. Лоусон ли это? Кто тот человек, который в различных схемах, которые вы выставляете на осуждение публики, играл от начала до конца ведущую роль? Не Томас У. Лоусон ли это?

Есть ли хоть один честный человек в Соединенных Штатах, который сегодня вечером верит, что, тратя тысячи и тысячи долларов, которые вы потратили на пропаганду своих взглядов и позирование в качестве друга народа, вы не действовали ради своих собственных эгоистичных целей? Верите ли вы, что есть хоть один человек во всем этом широком мире сегодня, который искренне верит хоть в одно ваше заявление, или который верит, что вы когда-либо приложили руку к какому-либо честному предприятию или помогли ему в малейшей степени? Вы критикуете медные корпорации, которые выставили свои акции перед публикой как законную инвестицию. Можете ли вы указать хоть один случай, когда в чем-либо, связанном с компанией Amalgamated, было сделано искажение факта или цифры?

Кто вы такой, чтобы судить в отношении медного рудника, хорош он или плох? Вы когда-нибудь видели медный рудник? Вы когда-нибудь втыкали кирку в руду? Вы когда-нибудь переработали хоть одну тонну металла так, чтобы она отдала свое богатство на благо человечества? Вы когда-нибудь делали что-либо, кроме как выступали паразитом на честном труде и путем обмана и искажения фактов пытались ограбить людей, лишив их тяжелым трудом заработанных денег? Я говорю с вами прямо, зная, кто вы есть. Можете ли вы показать хоть одного человека, который может указать на какую-либо честную индустрию, в которой вы когда-либо принимали участие; на один-единственный ваш поступок, который когда-либо способствовал благополучию или прогрессу трудящихся? Можете ли вы указать на один-единственный поступок в вашей карьере, который когда-либо основывался на ином мотиве, чем абсолютный эгоизм и себялюбие; на одно-единственное высказывание, поступок, слово или дело, которое не основывалось на эгоизме и желании ограбить или исказить факты, или каким-либо иным образом прикрепить заработки людей к своим сундукам без усилий с вашей стороны?

Я адресую это сообщение вам, зная, кто вы есть; как человеку, который на протяжении многих лет активной жизни на фондовой бирже стал общепризнанным синонимом обмана и искажения фактов. Сегодня, благодаря вашему извращению истины и частичному искажению фактов, в чем вы, благодаря многим годам следования своему призванию, стали мастером, вы можете разрушить доверие людей, которые создают деньги и богатство страны. Вы хоть на минуту предполагаете, что есть хоть один честный человек в этой стране сегодня, который верит, что вами движет искреннее желание помочь им?

Разве вы не знаете, что ваш единственный мотив — путем разрушения доверия попытаться получить большую прибыль для себя методами, которые вы использовали, рекламируя себя публике? Люди, которые делают дела, люди, которые создавали богатство, люди, которые известны во всем мире своей честностью и деловыми качествами, единодушно скажут, что ваш мотив эгоистичен от начала до конца.

Помните ли вы сделки, которые у вас были со мной, как они основывались на лжи и искажении фактов от начала до конца? Как, используя имена, которые хорошо известны в финансовом и деловом мире, вы пытались ограбить и обратить в свою пользу то, что считали одной из величайших собственностей в мире? Каков был результат ваших рекламных объявлений последних нескольких дней? Не был ли он направлен на то, чтобы разрушить доверие, создать панику среди людей, которые вложили свои заработки в то, что они считали законными предложениями? Вы когда-нибудь останавливались и думали хоть на минуту о том, какими могут быть результаты ваших эгоистичных и искаженных заявлений?

В своих статьях вы говорили о потерях, которые понесли вдовы и сироты, о позоре, самоубийствах и других бедах, которые произошли из-за того, что вам угодно называть работой Системы, Системы, представителем которой вы были и являетесь сегодня, системы искажения и распространения ложных заявлений; другими словами, кражи ливреи Небес, чтобы служить дьяволу. Миллионы долларов законных инвестиций были потеряны людьми, которые их сделали. Почему? Потому что вы в своем эгоистичном тщеславии не смотрели ни на что, кроме личной выгоды, не думая ни о чем, заботясь еще меньше о горе, которое вы могли причинить тысячам, потакая худшим предрассудкам и с помощью таких слов, как «Standard Oil», «Amalgamated», «Бешеная финансовая деятельность» и т. д., делая заявления, которые инвесторы не имеют средств или времени оспаривать, вы пытались уничтожить ценности, которые были созданы трудами всей жизни.

Завтра в Бостоне я приду к вам. Я много лет стоял как работник, как человек, который строил и создавал, и я знаю, что сбережения всей жизни многих честных инвесторов были сметены ложью, которую вы распространили через публичную прессу.

Завтра в вашем офисе я разоблачу вас за то, кто вы есть. Учитель давно сказал: «По делам вашим судимы будете».

Лично я приду к вам за вашим ответом завтра.

У. К. Грин.

Это ответ Системы. Никакого опровержения моих фактов. Никакой защиты от моих обвинений, а лишь залп грязи и угроза убийства. Я осмелился рассказать людям, как их грабили.

Все помнят панику 1901 года, знаменитый захват Northern Pacific, в котором ценности сократились на сотни миллионов за несколько часов, а десятки тысяч людей потеряли все свои сбережения. Кто спровоцировал эту ужасную бойню? Определенные великие железнодорожные магнаты и банкиры вцепились друг другу в глотки; две алчные корпорации яростно поссорились из-за контроля над железнодорожной линией. Ни один человек во всей нашей широкой стране не осмелился намекнуть на убийство Моргана, Перкинса, Харримана или кого-либо из приверженцев Standard Oil, которые были участниками ожесточенного спора, оставившего Уолл-стрит усеянной изуродованными и окровавленными тушами разоренных и обанкротившихся. В тот раз, однако, у Системы были и деньги, и акции — люди потеряли и то, и другое.

Я не собираюсь вступать в защиту себя от обвинений полковника Грина. В газетах страны этот вопрос был полностью провентилирован в то время. Я просто перепечатываю его ругань, чтобы показать, как Система берется за то, чтобы заставить замолчать тех, кто осмеливается протестовать против ее гнусных методов. В первые шесть месяцев публикации моей истории единственной защитой, которую Система выставила против моих конкретных и ужасных обвинений в грабеже и развращении народа, было нападение на меня лично. Она начала войну грязью и клеветой, направляемую New York Commercial, собственной газетой Генри Х. Роджерса, которая напечатала нелепое заявление о том, что я сумасшедший. Эта передовица стала великолепным боеприпасом для крупных страховых корпораций, которые распорядились распространить ее среди своих страхователей, и для лающей своры страховых газет, на которые можно положиться, что они будут лаять и кусать за ноги любого, кто осмелится атаковать их хозяина, самые прибыльные институты Системы. Я обнаружил, что у меня здесь нет места, чтобы воспроизвести эти несколько залпов грязи, которые на самом деле более ценны как доказательство дряхлого слабоумия и глупой слабости так называемых великих людей финансов, чем интересны или информативны. Поскольку моя личность является предметом спора, я предлагаю дать моим читателям некоторые свидетельства иного характера, собранные экспертами в пылу битвы.

ТОМАС У. ЛОУСОН С БЛИЗКОГО РАССТОЯНИЯ

Задушевная беседа с финансистом и бойцом

Артур Макьюэн

Из New York American, 27 ноября 1904 г.

Томас У. Лоусон из Бостона, который делает жизнь такой интересной для финансистов Standard Oil и других способных джентльменов, которые добавляют ваши деньги к своим тучным миллионам, пока вы ждете, сам по себе интересный человек и очень загадочный для очень многих людей.

Один день на прошлой неделе я провел несколько часов с ним в его номерах в отеле Young's, и это было, безусловно, стимулирующее и приятное время. Все теперь знают, как исключительно хорошо мистер Лоусон может писать, и он говорит так же, как пишет — смело, ярко, дерзко. Он думает вслух, изливая поток речи, прерываясь на полуслове, уходя в длинные скобки, затрагивая дюжину случайных вещей в качестве иллюстрации по ходу дела, но всегда возвращаясь к главному пункту. Он может запутать вас, но он не путает себя. И, несмотря на быстроту его речи и его многословие, он не увлекается до того, чтобы сказать то, что предпочел бы не говорить.

Он красив — высокий, широкоплечий, сильный, хорошо сложенный и грациозный — все еще почти молодой физически, несмотря на свои сорок пять лет и начало седины в темных, волнистых волосах, которые покрывают его большую, прекрасно очерченную и хорошо пропорциональную голову. Его лоб высокий и широкий, серые глаза глубоко посажены под бровями, которые сходятся и придают его взгляду сосредоточенность и свирепость, когда он возбужден.

И когда Лоусон возбужден, вы видите бойца со всем его умом при себе и абсолютной бесстрашностью. Он был бы первоклассным солдатом, с его быстротой, напором и мужеством, которое было врожденным, а не требовало вызова путем размышлений и решений.

БОСТОНСКИЙ ВЗГЛЯД НА ЛОУСОНА

Бостонский взгляд на Лоусона поучителен. Они боятся его на Стейт-стрит. Он думает так быстро и делает вещи с таким мгновенным решением, что сбивает с толку обычных трудяг. Они признают, что он блестящ, что у него есть гений для сбора долларов, но он шокирует финансовую миссис Гранди. Они говорят вам, что он «нерегулярный», «сенсационный», «странный» и все остальное — все это означает просто то, что он человек оригинального ума, который следует своим собственным методам, преуспевает с ними и не заботится ни на грош о том, чтобы быть не в моде.

У него сотня идей и импульсов там, где у «безопасного и устойчивого» бизнесмена одна — и поскольку безопасный и устойчивый человек со Стейт-стрит не понимает девяноста девяти идей и импульсов Лоусона, которые не приходят к нему, он списывает их на «эксцентричность» и «шарлатанство».

Бостон говорит, что Лоусон тщеславен. Он, безусловно, высокого мнения о себе, и он имеет на это право. Мальчик, который идет в банк в двенадцать лет, как он, и до семнадцати лет зарабатывает 60 000 долларов, едва ли может быть упрекнут за то, что считает, что он лучше приспособлен для финансовой игры, чем большинство. Он знает жизнь, он знает людей. Он делал и терял состояния и не боится быть «разоренным».

Этот опыт повторялся у него неоднократно, но он всегда поднимался вновь. Его ум, энергия и дерзость позволили бы ему преуспеть где угодно. Родись он в южноамериканской республике, диктатура неизбежно досталась бы ему.

Лоусон родился, чтобы делать деньги, но он нечто гораздо большее. Это многогранный человек, горячо интересующийся множеством вещей, о которых обычный делец даже не подозревает. Он очень, очень человечен. У него есть душа.

Хотя он обрушивает удары на влиятельных людей, не привыкших к неуважительному обращению, — хотя он обвиняет их в преступлениях и, я бы сказал, надеется выдворить их из страны или упечь в тюрьму, — о некоторых из них он отзывается с величайшей добротой, прекрасно понимая их положительные личные качества.

УДИВИТЕЛЬНЫЙ РОДЖЕРС

Он клеймит Г. Х. Роджерса, например, как грабителя, преступника, и сказал мне:

«Роджерс — удивительно способный человек и один из лучших парней на свете. Если бы вы знали его только с социальной стороны и знали много лет, вы не могли бы не полюбить его. Он внимателен, любезен, щедр, готов помочь — словом, он такой, каким должен быть человек по отношению к своим друзьям. Но когда дело доходит до бизнеса — его рода бизнеса, — когда он отворачивается от своей лучшей стороны, поднимается на борт своего пиратского брига и поднимает флаг «Веселого Роджера», — упаси вас Господь! И тогда, как пиратом, вы вынуждены им восхищаться, ибо он мастер среди разбойников, и вы должны приветствовать его, даже когда он приставил острие своей абордажной сабли к вашей пояснице, а вы идете по доске по его приказу. Роджерс удивителен. Это одно из самых плодовитых человеческих существ, которых я когда-либо встречал; плодовит в мыслях, в уловках — а я в этой игре уже давно и должен знать».

«Не сочтите меня эгоцентричным, но я не могу не заглядывать под поверхность и не докапываться до сути вещей. Поэтому я знаю о людях на Уолл-стрит и об их делах больше, чем большинство. Это мой тридцать четвертый год работы по шестнадцать-семнадцать часов в сутки, триста шестьдесят пять дней в году, и я видел, как они все приходят и уходят. Сейчас я имею дело с третьим поколением своего времени. В таких вопросах я почему-то чувствую, что мне около трехсот лет».

«Люди вроде Роджерса — все очень хорошие парни. Они добродушны и терпимы в своих суждениях о других. Да, они чертовски хорошие парни, пока вы не повернете их другой стороной. Роджерс достаточно мил, пока не нажмет на другую кнопку. Тогда он с полным безжалости идет к тому, чего хочет. И все же, хотя вы его жертва, вы не можете заставить себя ненавидеть его. После того как он сбил вас с ног, забрал все, что у вас было, а вы перевернулись и обнаружили, что темный фонарь исчез, и слышите, как он уходит по переулку, вы поднимаетесь из сточной канавы и восхищаетесь мастерством, с которым он проделал эту работу. Если бы вы могли это вынести, вы бы почти свистнули, чтобы он вернулся и повторил это».

«Легко заметить, — сказал я, — по тому, что вы пишете о мистере Роджерсе в своем журнальном рассказе, что вы были привязаны к нему и отдавали ему должное за его способности, но все же вы сказали, что вам пришлось давать показания в суде по газовому делу и клясться в прямо противоположном его показаниям. Вы прямо обвиняете его в лжесвидетельстве?»

«Я пятьдесят раз черным по белому написал, — ответил мистер Лоусон, — что он совершил лжесвидетельство. Тут нет никаких вопросов. Я представил записи своего секретаря, переданные по телефону, принятые его секретарем и впоследствии подтвержденные. Он подтвердил мне это сообщение, позвонил мне, мы обсудили его и вели дела на основе этого соглашения. Два человека, Роджерс и я, сменяли друг друга на свидетельской трибуне и делали диаметрально противоположные заявления; и ни один из них не оговорился, утверждая, что это знание из первых рук. Следовательно, это было лжесвидетельство».

КОРРУПЦИЯ В ЗАКОНОДАТЕЛЬНЫХ ОРГАНАХ

«Мистер Лоусон, вся страна достаточно хорошо знакома с коррупцией в законодательных органах, так что в вашем обвинении в том, что Законодательное собрание штата Массачусетс было подкуплено, нет ничего нового. Но что привлечет внимание всей страны, так это определенность вашего обвинения. Вы обвиняете Г. М. Уитни, брата покойного У. К. Уитни и одного из самых выдающихся деловых людей вашего штата, в том, что он занимался подкупом, чтобы провести полный устав для газовой компании. Теперь, когда вы выставляете на позор человека такого положения и известности, как Уитни, он должен сделать одно из двух: либо заставить вас выйти вперед и доказать правдивость ваших слов, либо предстать перед общественностью морально осужденным».

«Это верно», — сердечно согласился Лоусон.

«Вы готовы доказать свое обвинение, если он бросит вам вызов?»

«Что еще я могу сделать? Конечно, я могу это доказать. Мне жаль Уитни. Он хороший парень в личном плане, как и Роджерс, но правда есть правда».

«Как бы мы ни привыкли к покупке законодательных органов, как бы обыденно это ни было, все же, когда финансово ответственный человек, такой как вы, приводит конкретный пример и готов с доказательствами, этот факт ужасающе поражает каждого, кто заботится о своей стране. Каков будет конец подобным вещам — покупке народных представителей преступными богачами?»

«Ну, вы можете задать мне вопрос еще шире. Каков будет конец не только таким вещам, как те, что я изложил в отношении коррупции в Законодательном собрании Массачусетса — а мы все признаем, что то же самое происходит и в других штатах, — каков будет результат этой гнили в связи с практикой на Уолл-стрит, о которой я рассказываю в своем журнальном повествовании в «Бешеной финансовой деятельности»? Ответить — значит раскрыть мое средство, кульминацию всей моей истории. В настоящее время я могу лишь сказать, что не делаю никаких обвинений голословно, без достаточных доказательств. Я заявляю только то, что знаю. Я видел, как совершались эти беззакония. Я знаю, что эти преступления совершаются каждый день; что эти великие финансовые схемы осуществляются не только путем совершения моральных преступлений, но и юридических — преступлений, за которые участвующие в них могут быть привлечены к ответственности, если их преследовать правильным путем, и я собираюсь показать этот правильный путь».

СРЕДСТВО

«Я верю, что у меня есть средство. Это, конечно, огромное заявление. Я потратил на это свою жизнь. Я ждал возможности».

«Я не могу спросить вас, в чем заключается ваше средство?»

«Нет, я предложу его сам, когда изложу людям все факты об этих преступлениях. Я собираюсь рассказать им о некоторых поразительных преступлениях. Все, что я рассказал до сих пор, включая систематическую коррупцию Законодательного собрания Массачусетса, относится к прошлому. То есть дела мертвы, так сказать. Но преступления Amalgamated, хотя в некотором смысле они уже в прошлом, все же связаны с настоящим, потому что Amalgamated жива. Человек, которого ограбили в 1899, 1900 и 1901 годах, имеет неурегулированную претензию. Этот человек жив, а Amalgamated — большая, живая корпорация. Когда я дойду до этого, я буду говорить в настоящем времени, и что-то будет сделано».

«У меня есть средство от всего этого. Вы оцените масштаб этого заявления, но я обдумал, проконсультировался и разработал его. Мое средство основано на здравом смысле».

«Нацелено ли оно на какие-либо реальные изменения в нашей политической системе? Является ли оно социалистическим?»

«О нет, это не означает переворота в политике. Вы и я знаем, что сегодня в этой стране всем заправляет доллар, и если вы придете с идеальным предложением — предложением, которое влечет за собой изменение наших законов или предложением принять какие-то новые законы, — вы можете сразу с ним попрощаться, потому что тот, чьи сто миллионов вы хотите забрать, скажет: «Сколько долларов нужно, чтобы перевернуть это с ног на голову?» — и он предоставит эти доллары».

МНОГОГРАННОСТЬ ЛОУСОНА

Мистер Лоусон уделил мне почти три часа своего времени, и в течение этих трех часов его прерывали каждые пять минут телефонными звонками. Он продолжал вести свои дела, отдавая приказы о продаже и покупке акций, назначая или отменяя встречи, разговаривая со своими издателями, юристами, семьей, друзьями. Это довело бы почти любого человека до возбуждения и раздражительности, но для Лоусона это была обычная повседневная работа. И все же он не флегматичен; напротив, он необычайно оживлен. Но это оживленность с самообладанием. В деловом плане нет человека занятее его в стране, но он находит досуг для других интересов — книги, картины, бронза, лошади. У него прекрасный загородный дом, куда он ездит ежедневно на специальном поезде, а затем ставит заслон от бизнеса, зануд и всех незваных гостей.

В разговоре со мной он проявил удивительный диапазон. Он говорил о бизнесе как самый проницательный и расторопный из практичных людей. Затем, посреди какой-нибудь истории о биржевом коварстве, подобной тем, что он разоблачает в Everybody's Magazine, его лицо, голос и руки выражали то веселье, то гнев, то отвращение. С его привлекательной внешностью и даром выражения он мог бы пробиться на вершину сцены. Я не знаю, выступал ли он публично. Но когда он вошел в полный поток обличения преступлений Amalgamated, я пожалел, что он не обращается к огромной аудитории, ибо это было настоящее ораторское искусство — сильная речь, страстная, электризующая, мужественная. Его глаза сверкали, зубы сжимались с щелчком, и он тряс обоими кулаками у меня перед носом. У него есть энтузиазм, способность к праведному гневу и дух борьбы. Но он ни на мгновение не теряет самообладания.

ЕГО УВЕРЕННОСТЬ В СЕБЕ

Жизнерадостность, веселая уверенность в собственных силах — его преобладающая черта.

«Вы стреляете каленым железом в этих людей, — сказал я. — У них бесконечные деньги, а вы на фондовом рынке, каждый день рискуете. Вы не боитесь, что они выроют для вас ямы?»

«Ну, что они могут сделать с любым из нас в этом мире, кроме как отправить нас в богадельню или в могилу? Я их не боюсь. Я знаю их и все о них. Вы должны помнить, что это не новое занятие для меня. Уже лет двадцать пять или больше я имею привычку подбирать кирпич, не глядя, сколько у него углов, круглый он или квадратный, и бить по первой голове, которую, как я считаю, у меня есть веская причина ударить. Я делал эти вещи, не обращая внимания на то, нравится им это или нет. Прошло уже больше четверти века с тех пор, как я впервые схватился с корпорацией в газетах. Я старался не быть обычным брюзгой и избегал быть порочным, когда мог. Я нападал только тогда, когда считал, что какой-то парень причинил мне преднамеренное зло. И когда я чувствовал это, я начинал преследовать его. Тогда это была порочная, тяжелая борьба, знаете ли; порочная, но не злобная».

«С толпой из Standard Oil у меня есть это большое преимущество — я всего лишь один человек, маленькая мишень, и нужно очень хорошо прицелиться, чтобы попасть в меня, тогда как они представляют собой большую поверхность, и мне достаточно бросить кирпич в любом направлении, чтобы разбить окно. Состязание неравное. Все благоприятствует мне. Мой боеприпас — правда».

Вот вам жизнерадостная отвага — особенно в случае человека, который провозглашает с крыш, что нет предела злодейству его противников.

«Мистер Лоусон, — сказал я, — мало кто захотел бы оказаться на вашем месте — богатый человек, ведущий войну такого рода. Шансы целиком на стороне того, что они раздавят вас финансово».

«Пусть попробуют, если смогут. В этой жизни есть вещи похуже, чем быть раздавленным финансово».

Улыбка мистера Лоусона была солнечной и уверенной. Он бесстрашен.

ЛОУСОН, ЧЕЛОВЕК

ДЖЕЙМС КРИЛМАН

Из New York World, 12 декабря 1904 г.

Бостон, 10 декабря.

Все критические деловые часы пятницы, когда Томас У. Лоусон, главный дух в нынешней необычайной войне против финансов Standard Oil на Уолл-стрит, как сообщалось, был заперт с Г. Х. Роджерсом, генералиссимусом Standard Oil, дорабатывая детали урегулирования на 6 000 000 долларов — все это тревожное время, когда биржевые тикеры и газеты страны пытались угадать значение внезапного молчания и недоступности мистера Лоусона, он стоял в своей тихой комнате в отеле Young's, объясняя ситуацию общественности через World.

Хотя я сидел в комнате с ним почти с того момента, как открылся фондовый рынок, до тех пор, пока он не закрылся, мистер Лоусон ни разу не проявил ни малейшего признака волнения по поводу рыночных дел. Сильный, как бык, с ясными глазами, спокойный, улыбающийся, человек, который сдвинул финансовый рынок вниз вопреки воле величайшего объединения капитала, которое когда-либо видел мир, держался как человек, абсолютно уверенный в успехе. Букет синих васильков в его петлице был не свежее его самого, хотя накануне он сражался в одной из величайших битв в истории спекуляций, произнес полуторачасовую речь на ночном банкете, лег спать после полуночи и встал до пяти утра.

In that one day he had forced nearly 3,000,000 shares of
stock into the market in New York.

«Мой единственный инструмент — гласность, — сказал он. — Это самое мощное оружие в мире. С его помощью я смог нанести удар с некоторой силой, которой обладают восемьдесят миллионов американцев, когда они бодрствуют и полны решимости».

«Работа этой недели — лишь начало демонстрации того, что секретность системы бешеной финансовой деятельности — под прикрытием которой сбережения людей, собранные в банках, трастовых учреждениях и страховых компаниях, использовались толпой из Standard Oil для грабежа людей через фондовый рынок — не может преуспеть против гласности. Людям нужен только свет, чтобы спасти себя».

«В начале недели я посоветовал народу Соединенных Штатов продавать Amalgamated Copper и другие акции пула. Это был первый шаг к окончательной реализации планов, которые я вынашивал десять лет. С тех пор, вопреки всей силе миллиардов и миллиардов, которыми располагает система Standard Oil, Amalgamated упала с 82 до 60 с лишним. Я даю людям свое слово, которое я еще никогда не нарушал, что ни разу за это время я не продал ни одной акции Amalgamated. Более того, я фактически купил крупные пакеты Amalgamated, чтобы стабилизировать рынок и предотвратить слишком большую и слишком внезапную панику, чтобы мои друзья повсюду могли выйти из игры без полного разорения. Если бы не это, я верю, у нас была бы паника больше, чем крах Northern Pacific».

«Я просто вышел на общественную площадь и сказал людям правду. Я был в состоянии сказать правду. Я знал методы, которыми их грабили. Я знал, что разорение смотрит им в лицо, если они не будут действовать быстро».

SPENT $92,000 ADVERTISING

«Я рекламировал этот факт за своей подписью в газетах Нью-Йорка, Бостона, Чикаго, Лос-Анджелеса. Я отправил объявление телеграммой в Лондон. Все это стоило, с учетом сопутствующих расходов, около 92 000 долларов».

«Испуганные лидеры и агенты «Системы» распространяли слухи, что я в сговоре с ведущими игроками и манипуляторами Уолл-стрит, что я совершаю простой биржевой налет, что я пытаюсь «стрясти» деньги с мистера Роджерса. Правда в том, что у меня нет партнеров. Ни одна душа не знала о моих планах, пока не появилось мое первое объявление. У меня нет цены, ибо не может быть мира сейчас, пока вся гнилая схема бешеной финансовой деятельности не будет разбита и вещи не будут возвращены к своему естественному честному уровню. Я смертельно серьезен. Никто не знает лучше меня, какую великую услугу я оказываю американскому народу».

Мистер Лоусон стоял твердо на пятках, воплощение силы и мужества. Квадратная голова, высокая и широкая в верхней части, длинная линия челюсти и широкий, боевой подбородок, большие сине-серые глаза, большие плоские зубы, сильный нос, большой твердый рот, жилистая шея, волосатые руки, широкая, глубокая грудь, мощно изогнутые бедра и твердый голос — все это было красноречиво о силе, решимости и концентрации.

В его галстуке была черная жемчужина, а на мизинце сверкал почти бесценный канареечно-желтый бриллиант. На нем были серые полосатые брюки, черный пиджак и жилет, через который была перекинута золотая цепочка для часов с бисером. Повсюду в его комнате были цветы: розы, лилии и букеты знаменитой гвоздики Лоусона, цветка, за который он однажды заплатил 30 000 долларов.

Человек, которого я ожидал увидеть изможденным, бледным, с дикими глазами и возбужденным, в центре нервного урагана, был розовощеким, жизнерадостным и, по-видимому, таким же свободным от забот, как если бы он никогда не слышал об Уолл-стрит. Он говорил быстро, но ровным голосом, иногда расхаживая по комнате, а иногда жестикулируя или твердо упирая руки в бока. Он отвечал на вопросы быстро и с почти мальчишеской откровенностью. Трудно было бы представить более мужественную, компактную и концентрированную личность.

Это человек, который бросил школу в Кембридже в двенадцать лет, пришел в Бостон с книгами под мышкой и получил должность рассыльного с зарплатой три доллара в неделю почти на том самом месте, где спустя тридцать шесть лет он дослужился до положения, с которого чувствует себя способным возглавить борьбу против Standard Oil и ее союзников. Он владеет дворцом в Бостоне, наполненным произведениями искусства; у него ферма площадью шестьсот акров на Кейп-Коде, с семью милями заборов, тремястами лошадьми, каждую из которых он может назвать по имени; ста пятьюдесятью собаками и зданием для тренировки своих животных, большим, чем Мэдисон-сквер-гарден. Некоторые из его лошадей стоят много тысяч долларов каждая. Даже эксперты германского правительства, которые осматривали Dreamwold на днях, были поражены его дороговизной и совершенством. В течение сорока восьми часов мистер Лоусон написал и опубликовал большую иллюстрированную книгу с анализом своей фермы и подарил ее своим немецким гостям в качестве сувенира, организовав для них конное шоу, которое ошеломило их удивлением.

Он построил яхту Independence стоимостью 200 000 долларов, и когда ее не допустили к гонке на Кубок Америки, с улыбкой выбросил ее на свалку. Он создал большую конюшню для скачек, а когда устал играть с ней, расформировал ее. Он поехал в Кентукки и за день до великой рысистой гонки купил Boralma за 17 000 долларов. Его гордость была задета тем фактом, что ставки были против его рысака. Он дал 104 000 долларов другу, чтобы поддержать репутацию Boralma в ставках, и выиграл 92 000 долларов. И все же он утверждает, что никогда не был серьезно заинтересован в ставках, и что его выигрыш на Boralma был просто случайностью.

THAT $30,000 PINK

Но именно покупка розовой гвоздики, удивительной по цвету и силе, которую бостонский цветовод-экспериментатор назвал в честь миссис Лоусон, сделала имя мистера Лоусона известным во всем мире. Тридцать тысяч долларов за гвоздику! Новость была распространена повсюду и напечатана в газетах всех стран как иллюстрация вульгарной экстравагантности и глупости американского миллионера.

Мистер Лоусон объяснил этот инцидент, пока я был с ним, и его объяснение пролило новый свет на его характер. Он купил цветок изначально из сентиментальных соображений, но сумма, которую он предложил, была сравнительно небольшой. Мистер Хиггинботем из Чикаго предложил 25 000 долларов за гвоздику Лоусона. Услышав эту новость, мистер Лоусон сел с другом-цветоводом и подсчитал возможности нового цветка как бизнес-инвестиции. Он закрыл вопрос за несколько минут, заплатив 30 000 долларов. Некоторое время спустя цветовод выкупил право на гвоздику Лоусона за 30 000 долларов и, кроме того, дал мистеру Лоусону 15 000 долларов прибыли, согласно соглашению.

Любопытным доказательством поразительного хладнокровия этого человека является тот факт, что в то самое время, когда рынок закрывался в пятницу, когда по всей стране шептались, что он договаривается об условиях мира для Standard Oil с мистером Роджерсом, мистер Лоусон на самом деле объяснял своеобразные и прекрасные качества своего любимого цветка.

ПРИЧИНА ЕГО ПОСЛЕДНЕЙ АТАКИ

«Но если акции Amalgamated Copper стоили 100 долларов, когда вы были рыночным менеджером для мистера Роджерса и его друзей, как же так, что они не стоят этой цены сейчас?» — спросил я.

Мистер Лоусон прислонился к краю открытой двери и глубоко засунул руки в карманы.

«Я пытался сделать это понятным для общественности», — сказал он тихо.

«На днях адвокат мистера Роджерса пытался заставить меня остановиться. Я сказал ему, что намерен заставить толпу из Standard Oil вернуть цену Amalgamated Copper к 100 долларам, по которой я советовал своим друзьям покупать их. Он сказал, что акции не стоят 100 долларов. Я спросил его, откуда он знает. Он ответил, что мистер Роджерс, мистер Стилман, мистер Рокфеллер и другие парни, контролирующие ситуацию, обнаружили, что их обманули, когда покупали собственность. Они не считали, что она стоит больше 45 долларов за акцию».

«Это решило все в моем сознании. Я обратился к общественности с призывом проверить ситуацию. Я посоветовал им немедленно продавать Amalgamated и продолжать продавать. Если бы они стоили 100 долларов, люди из «Системы», имея за спиной миллиарды долларов, купили бы их. Если они стоили всего 45 долларов за акцию, то цена в конечном итоге должна упасть до этой точки. Это был просто вопрос того, сможет ли публика сбросить акции толпе из Standard Oil раньше, чем «Система» сможет сбросить их публике».

«Тогда вы поймали лидеров Standard Oil в психологический момент».

Улыбка мистера Лоусона была выше всяких слов.

«Это отчасти объясняет крах, — сказал он. — Они были готовы сбросить акции публике, но публика двигалась слишком быстро. Гласность уничтожила одно великое оружие людей из Standard Oil, которое заключается в секретности. Меня обманули и ввели в заблуждение, и те, кто был ответственен, использовали мое имя, чтобы обмануть и ввести в заблуждение публику. Я вышел на открытое место и обнажил заговор. Я работал над этим много лет, всегда ожидая, ожидая, ожидая того дня, когда смогу начать работу по реформированию от имени 80 000 000 человек».

«Я знаю свою игру. Я стоял здесь, в Бостоне, тридцать шесть лет, изучая человека и его пути. У меня нет ложных представлений о собственной силе. Я знаю, и я знал все это время, что для победы над системой, подкрепленной миллиардами долларов, работающей в темноте и в значительной степени контролирующей законодательные органы нации, я должен иметь людей на своей стороне. Мои статьи в Everybody's Magazine были просто подготовкой общественного мнения к практической демонстрации, которую я сделал на этой неделе, что шепчущиеся манипуляторы Уолл-стрит не будут покупать по 68 долларов за акцию то, что они продавали публике по 100 долларов за акцию».

«Интересы Standard Oil вошли в мой мир просто потому, что они вошли в Бостон, чтобы контролировать газовые дела. Они хотели вести свой автомобиль по определенной дороге, но обнаружили парня, стоящего посреди дороги. Они не осмелились переехать этого парня, каким бы маленьким он ни был, потому что он предупредил их, что у него в кармане палка динамита, которая взорвет машину, если она проедет по нему. Мистер Роджерс — действительно большой и умный человек. Он увидел и понял ситуацию. Он предложил взять меня внутрь своих секретных линий».

ЕГО НЕЗАВИСИМОСТЬ

«Мои враги говорят, а их много — и некоторые из них, признаю, первоклассные мастера, — что я стукач, что я предал своих приятелей. Это абсолютно неправда. С самого детства я всегда настаивал на том, чтобы быть свободным и независимым. Я бил в челюсть, когда считал, что это нужно, не спрашивая, чья это голова или какими будут последствия. Но я никогда сознательно не лгал и не нарушал доверия. Газетные архивы покажут, что когда я заключил сделку с людьми из Standard Oil, я публично объявил, что заключил с ними секретное соглашение. Это вызвало поспешный звонок от мистера Роджерса, который хотел знать, что я имею в виду. Я сказал ему, как говорил и раньше, что должен работать по-своему, что мои методы открыты и честны, и что я не смогу работать успешно, если не буду свободен делать вещи так, как считаю нужным».

«Такова была моя договоренность со Standard Oil. У них был большой сундук, и весь метод «Системы» заключался в том, чтобы не дать никому заглянуть в этот сундук, кроме как будучи одним из них и на их условиях. Я отказался быть связанным их кодексом. Я снова и снова говорил мистеру Роджерсу, что все, что я узнаю как рыночный менеджер интересов Standard Oil, я чувствую себя свободным использовать публично в любое время. Мистер Роджерс снова и снова заверял меня, что это полностью понято».

СРЕДСТВО

«Все это время у меня глубоко в сердце был план, который я осуществляю сейчас. Каждый день приближал меня к дню, когда я разоблачу всю систему мошенничества перед публикой. Имея эту идею всегда при себе, я был осторожен, чтобы избегать сделок или партнерств, которые влекли бы за собой потерю независимости действовать, когда придет день действий. Я стоил до 28 000 000 долларов, и я терял до 14 000 000 долларов. Но никогда я не менял своей цели пробудить общественность к осознанию великих преступлений, совершаемых против них во имя финансов».

«Если люди поддержат меня, а я всегда был открыт и честен с ними, Америка станет свидетелем великой трансформации. С честным и мужественным президентом в Белом доме мы увидим, сможет ли «Система» использовать фидуциарные институты страны в пиратских целях. Падение цены на Amalgamated и другие акции пула — это лишь пузырь на поверхности. Окончательное откровение и окончательное решение еще впереди».

В этот момент зазвонил телефон, и мистер Лоусон приложил трубку к уху и рассмеялся, слушая. «Нет, — ответил он мягко в трубку, — я не заперт с мистером Роджерсом, а с человеком, у которого больше власти».

Затем он повернулся ко мне, сильно откинувшись на пятки и сцепив руки за своей квадратной головой.

«Я имел это в виду, — сказал он; — в пере одного честного писателя на службе честной, бесстрашной газеты больше власти, чем во всем богатстве и хитрости «Системы»».

ЭПИЗОД С MUNROE & MUNROE

Наступило время в первые двенадцать месяцев моего крестового похода «Бешеная финансовая деятельность», когда люди скорее придерживались мнения, что я преувеличиваю условия и что ни Уолл-стрит, ни «Система» не так плохи, как я их изобразил. Примерно в это время, вслед за так называемой паникой Лоусона, произошел скандал с Munroe & Munroe, детали которого ясно показали видных финансистов в вульгарном бизнесе «отмывания» акций. Я откровенно осветил эту тему в Everybody's, и, поскольку это часть истории движения, я воспроизвожу этот отрывок:

Обычный человек склонен упускать из виду вероломство в масштабах и говорить, когда слышит все факты: «По крайней мере, эти негодяи охотятся на крупную дичь». Я хочу сказать здесь, что такое различие незаслуженно. «Система» всеядна. Ее ненасытная пасть зевает так же жадно для десятицентовых монет людей, как и для тысяч более крупного инвестора. Она так же алчна и неумолима в изобретении ловушек для муравьев, как и для слонов. Недавно мне в руки попали определенные ценные документы о самом подлом из современных мошенничеств, которые раскрывают связь National City Bank, некоторых его должностных лиц и других важных финансовых интересов с заговором по обдиранию остатков публики. Детали заговора Munroe & Munroe-Montreal & Boston были широко опубликованы, и мир теперь хорошо знаком с двумя братьями Манро, выпускниками магазина «мужских галантерейных товаров» в Монреале, введенными в высокие финансы в Нью-Йорке, организовавшими с помощью великого банка Рокфеллера-Стилмана-Роджерса медную корпорацию с акциями номинальной стоимостью пять долларов. Никогда не было такой бесстыдной эксплуатации, как та, что использовалась в интересах этого предложения. Его рекламировали как золотую жилу; инвесторам гарантировали защиту от убытков заверением, что их акции удвоятся и утроятся в цене, и что компания будет готова в любое время выкупить акции по себестоимости. Намерение явно состояло в том, чтобы завлечь в Montreal & Boston людей с очень ограниченными средствами, которые едва ли могли позволить себе потерять свои сбережения.

Внезапная паника, вызванная предупреждением людям о ловушках, которые для них расставлялись, застала врасплох многих приверженцев «Системы», больших и малых, и прежде чем они смогли даже выровнять свои различные устройства от шока, вызванного этим единственным взрывом правды, публика получила возможность заглянуть под палубу в механизмы. Среди тех, чьи иллюминаторы были распахнуты настежь, была компания Munroe & Munroe-City Bank-Montreal & Boston, чья схема рухнула, как карточный домик, от этого удара. Был немедленно назначен конкурсный управляющий, чтобы позаботиться об обломках. Эта неудача выявила поразительное состояние дел. Имея капитал всего в 2 000 долларов, Munroe & Munroe договорились с великим National City Bank об оплате их чеков на огромные суммы каждый день, причем вырученные средства использовались для проведения серии фиктивных сделок с акциями Montreal & Boston с целью обмана публики, чтобы она их покупала. Это дело было чудом десяти дней и было окончательно подавлено тем, что великий банк выбросил своего вице-президента Арчибальда Г. Лумиса, который храбро взял на себя ответственность за эту сделку. На момент написания статьи с двумя профессиональными игроками, которые, по-видимому, были главными жертвами андеррайтинговой части мошенничества, ведутся расчеты, и все дело скоро будет скрыто от глаз общественности.

Эпизод был в целом настолько грязным в своем проявлении жадности, что даже Уолл-стрит была в ужасе — не от разоблаченного вопиющего двуличия, а от того, что «Система» могла опуститься до такой вульгарной недобросовестной практики. Документы, находящиеся сейчас в моем распоряжении, которые я опубликую позже в своем рассказе, включают оригинальное соглашение андеррайтеров, которое при больших затратах времени и денег до сих пор скрывалось от общественности, и они показывают, как некоторые из величайших банкиров страны намеренно планируют, используя мошеннические бумаги и фальшивые соглашения, обмануть инвесторов, чтобы те вложили свои деньги в схему, единственной целью которой было обогащение ее организаторов. Все это представление раскрывает порочность настолько глубокую и жадность настолько бессердечную, что люди могут вполне дрожать за сохранность своих сбережений, доверенных на хранение людям такого типа. Это также доказывает мое утверждение, что «Система», хотя и полагается на кражи со взломом для получения своих крупнейших доходов, не презирает и мелкую прибыль карманника.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[21] Группы членов фондовой биржи каждый день, по-видимому, покупают у других групп огромное количество акций различных компаний по растущим ценам. В действительности все брокеры — те, кто, по-видимому, покупает, и те, кто продает им, — находятся в сговоре друг с другом, и ни одна из сделок не является реальной. Это представление имеет такое же отношение к законной биржевой торговле, как покупка и продажа золотого кирпича среди сообщников в цирке к подлинной работе игроков и карманников, которые действительно занимаются делом вокруг них. В определенные дни в месяцы, о которых я упоминаю, когда официальные записи фондовой биржи говорили, что было куплено и продано полтора миллиона акций, а цены выросли до такой степени, что совокупное увеличение стоимости акций, с которыми велись сделки, составило сотни миллионов долларов, из рук в руки перешло не более нескольких тысяч акций реальных акций. Остальное было бесстыдным мошенничеством с целью обмана миллионов инвесторов и спекулянтов по всей стране, которые зависят от ежедневной прессы и «рыночных писем» для получения информации относительно инвестиций своих сбережений.

[22] Артур Макьюэн и Джеймс Крилман — одни из самых сильных и способных американских газетных писателей. Их имена не так знакомы читателям журналов, как некоторые другие, но они, возможно, самые высокооплачиваемые люди в журналистике сегодня, и они имеют заслуженную репутацию независимости и личной честности. Мистер Макьюэн, который сейчас является одним из редакторов New York American, известен по всей стране как бесстрашный обличитель корпоративных злодейств. Мистер Крилман — выдающийся член редакционного штаба New York World и взял интервью у большего числа великих людей мира, чем любой другой живущий журналист. Исходя из их положения в своей профессии, их хорошо известной ненависти к лицемерию и притворству, их широкого опыта в оценке людей всех степеней — вердикт мистера Крилмана и мистера Макьюэна, как изложено в их статьях, должен быть окончательным.

III

ОБЪЯСНЕНИЯ

Разоблачения, которые я представил общественности в своем рассказе «Бешеная финансовая деятельность», вместе с сопровождающими экспозициями страхового и другого гниения в отделе «Критики», не были приняты без протеста от моих корреспондентов. Хотя большинство писем, которые приходили ко мне потоками со всех частей страны, были щедры в своей оценке моей работы, многие серьезно критиковали мои методы и сомнительно ставили под вопрос мои мотивы. Самым ярким и удовлетворительным выражением этих сомневающихся было письмо, которое пришло ко мне от нью-йоркского банкира, на которое я ответил подробно, ибо оно дало мне возможность донести до моих читателей в целом многие вопросы, по которым им, казалось, требовались объяснения. Письмо было следующим:

Нью-Йорк.

Дорогой сэр: Я прочитал все, что вы написали в Everybody's Magazine, и был необычайно заинтересован. Если вы заглянете в список подписки Amalgamated, вы увидите, что мой дом записан на довольно большую сумму. По этой причине и другим, а также как старый член нашей фондовой биржи, я естественно слежу за такими писаниями, как ваши. В начале я соглашался с большинством банкиров, полагая, что вами движет желание поквитаться с мистером Роджерсом, мистером Рокфеллером или мистером Аддиксом; но по мере того, как ваш рассказ прогрессировал, я думал, что уловил искреннее желание выполнить какую-то подлинную работу по реформированию системы ведения биржевого бизнеса; затем, когда вы начали свою рекламную работу в декабре прошлого года, я снова изменил мнение и почувствовал, что ваши усилия, вероятно, направлены на личную выгоду.

С тех пор я отмечал каждое ваше движение с острым интересом, ибо убедился, что вы собираетесь натворить немало бед, прежде чем закончите. В последнее время вы были настолько смелы — и я верю, что выражаю мнение подавляющего большинства людей, связанных с финансовыми делами, когда говорю «опасны» — что я не могу удержаться от того, чтобы написать вам, как я делаю это здесь.

Вы рекламируете через ежедневную прессу и на страницах «Критики» вашего журнала, что делаете все возможное, чтобы создать беспокойство и страх среди людей с целью запугать их, чтобы они продавали свои акции и облигации, и вы идете дальше и открыто делаете самые поразительные заявления, самые опасные и порочные — что вы будете стремиться к тому, чтобы все люди, имеющие вклады в банках, трастах и страховых компаниях, изъяли их сообща.

Я буду откровенен и заявлю, что если бы я не знал вашу деловую карьеру и не читал ваши труды, я бы отмахнулся от этого вашего последнего заявления, призвав соответствующие органы принять к сведению, что вы — опаснейший сумасшедший, но поскольку ваша деловая карьера и ваши труды показывают, что вы способный финансист, успешный деловой человек, передовой мыслитель и блестящий писатель, я чувствую, что психическое расстройство не может быть причиной этого замечательного разбирательства.

Поэтому я бросаю вам вызов, как человеку, который претендует на звание честного, ответить немедленно на прилагаемый список вопросов полностью и безоговорочно в вашем журнале, прежде чем вы сделаете еще какие-либо необычайные и, я считаю, опасные публичные запросы; и я предупреждаю вас, что если вы этого не сделаете, я сочту своим долгом сделать публичным через прессу этой страны и в других местах, где вы рекламировали свои порочные теории, что вы не осмелились дать ответ. Другими словами, я, после следующего выпуска Everybody's Magazine, если он не будет содержать ваших ответов, опубликую повсюду копию этого письма, и со всей справедливостью и искренностью я предупреждаю вас, что меня не остановит никакое оправдание с вашей стороны, что мое письмо было получено слишком поздно для июльского номера журнала или что более важные дела занимают ваше место. Я путем тщательного исследования установил, что у вас будет по крайней мере сорок восемь часов с того момента, как это письмо попадет к вам в руки, прежде чем раздел, содержащий ваши страницы «Лоусон и его критики», будет отправлен в печать; или, говоря проще, я могу вставить объявления в тот же раздел, что содержит ваши страницы «Критики», если я сдам свой текст через сорок восемь часов после того, как вы получите мое письмо.

Поэтому у вас достаточно времени, чтобы сформулировать свой ответ, и вы знаете так же хорошо, как и я, что в нынешнем возбужденном состоянии общественного мнения, которое было создано в значительной степени вашими публичными заявлениями, не может быть ничего более заслуживающего места в Everybody's Magazine, чем ответы на мои вопросы. Вы должны осознавать, сэр, что во всех частях страны мелкие держатели акций не только продают свои активы, но и мелкие вкладчики в банках и трастовых компаниях уже начинают изымать свои вклады, что уже многие мелкие банки обанкротились из-за этого чувства опасения. Что касается Уолл-стрит, то законный бизнес практически мертв, и вы, по крайней мере на время, убили его. Я не буду добавлять, какой вред ваши атаки нанесли крупным страховым компаниям, ибо, к сожалению, всем очевидно, что в настоящее время очень крупными компаниями ведется мало бизнеса по страхованию жизни, и в лучшем случае потребуются годы, чтобы пережить то расшатывание, которое вы произвели в доверии людей к этому достойному и проверенному временем институту.

Это вопросы, на которые я хочу получить ответы, и ответы в соответствии с теми широкими заявлениями о честности и остром внимании к лучшим интересам людей, которые вы делали.

Искренне и с уважением ваш,

——

1. Знаете ли вы экономику и финансы, деньги, банковское дело, кредиты, корпорации и бизнес в их широких отношениях к людям, американскому правительству и естественному закону, и отношение, которое каждое из них имеет к другому, или ваши знания ограничены поверхностным знанием и дилетантством, такими, какие любой бдительный и яркий биржевой спекулянт естественно набрался бы за годы опыта в качестве брокера и манипулятора?

2. Разве вы не знаете, что во все времена были и должны естественно быть очень богатые люди, и что обязательно их может быть очень мало, и что там, где они есть, должно быть во много раз больше более бедных, очень бедных?

3. Разве вы не знаете, что в Америке должны быть миллиарды долларов акций и облигаций, и что они должны не только увеличиваться, но и увеличиваться очень быстро, и что их существование вместо того, чтобы быть свидетельством великого зла, является положительным доказательством великого процветания всей страны и всего народа, и что священный долг всех людей, вплоть до самых бедных, которые не владеют ничем из этого, — охранять, защищать и поддерживать их цену, а не долг любого честного человека — уничтожать или уменьшать стоимость этого свидетельства реального богатства?

4. Разве вы не знаете, что большая часть всех этих акций и облигаций принадлежит массам людей; что если бы их запугали, чтобы они продали их, не было бы места, куда положить огромные суммы, которые они получили бы за них, так как банки не могли бы прибыльно использовать эти наличные деньги, если бы они были добавлены к тому, что внесено сейчас, и что единственными пострадавшими от этой испуганной и вынужденной продажи были бы люди, для которых вы, как вы утверждаете, работаете?

5. Разве вы не знаете, что если бы люди начали в определенный день изымать свои деньги из банков и трастовых компаний по всей этой стране, это было бы худшим бедствием в этой стране, которое когда-либо видел мир; что все сферы бизнеса были бы дезорганизованы; что страна была бы отброшена назад на очень долгое время, и что главными пострадавшими были бы рабочие люди и фермеры, и, по сути, все те классы, для которых вы утверждаете, что работаете; и разве вы не знаете, что в разгар этого бедствия вы, вероятно, были бы линчеваны и, возможно, разорваны на части обезумевшими и обманутыми людьми, которые тогда увидели бы опасность ваших учений?

6. Разве вы не знаете, что результатом продажи людьми своих акций и облигаций сообща было бы огромное падение их цены, и что налет людей на банки и трастовые компании с целью изъятия их вкладов также привел бы к огромному падению цены акций и облигаций; что единственные, кто может извлечь выгоду, — это «медведи», которые играют на понижение; что эти «медведи» не имеют законного положения в деловом мире и не должны иметь его, и что в самом широком смысле этого термина они не являются честными людьми?

7. Разве вы не знаете, что величайшим институтом в этой стране сегодня является страхование жизни, и что если вы нарушите доверие людей к страхованию жизни, их семьи будут лишены величайшего источника дохода в то время, когда они больше всего в нем нуждаются?

8. Разве вы не знаете, что не может быть никакого нового средства от нынешнего положения дел, даже если оно действительно так плохо, как вы его описываете, и что единственным возможным средством или лекарством является более честное соблюдение наших нынешних законов, более честное ведение нашего нынешнего огромного бизнеса и более разумное признание рабочими и фермерами неизбежных естественных законов? А также то, что не может быть ничего более пагубного, чем это постоянное внушение им, что их интересы противоположны интересам самого богатого класса?

9. Не написали ли вы свою историю, чтобы прорекламировать себя с целью заработать деньги на том внимании, которое принесут вам ваши разоблачения, и с целью заработать деньги для Everybody's Magazine?

10. Не владеете ли вы большей частью Everybody's Magazine, и не была ли ваша доля прибыли, полученной из этого источника с тех пор, как вы начали свою историю, очень большой?

11. Не занимаетесь ли вы игрой на понижение перед каждой из ваших рекламных публикаций, и не являются ли правдой газетные статьи и та, что сейчас ходит на Уолл-стрит, о том, что вы заработали более миллиона долларов на падении, которое предшествовало выходу июньского номера Everybody's?

12. Собираетесь ли вы совершить преступление, призывая к изъятию вкладов из банков и трастовых компаний?

13. Если вы сделаете такой призыв, и на него откликнутся, и начнется разрушительная паника, и ряд крупных нью-йоркских банков и трастовых компаний потерпит крах, что вы будете делать?

14. Если массы начнут продавать свои акции и облигации и забирать свои деньги, что тогда произойдет?

15. Осмелитесь ли вы сейчас безоговорочно заявить своим читателям, что у вас есть реальное средство от нынешних финансовых зол, и что когда оно будет представлено, оно окажется чем-то большим, чем просто новой схемой, с помощью которой вы лично собираетесь получить деньги людей?

16. Осмелитесь ли вы сейчас безоговорочно заявить своим читателям, что это средство убедительно докажет, что оно не было придумано после того, как вы начали свою историю «Бешеной финансовой деятельности»?

17. Осмелитесь ли вы сейчас безоговорочно сказать своим читателям, что вы лично не заработали денег на том, что называете «аферой Amalgamated»?

18. Осмелитесь ли вы сейчас безоговорочно сказать своим читателям, что вы не заработали денег, причем огромную сумму — гораздо больше, чем все, что вы потратили в связи со своей работой над «Бешеной финансовой деятельностью» — на людях с тех пор, как началась ваша история?

Ради справедливости по отношению к вам, прежде чем вы ответите на вышеуказанные вопросы, я заявлю, что теперь намерен представить ваши ответы в суд в рамках иска, который будет подан, и что если вы дадите ответы, отличные от тех, что дадите под присягой, вы будете преданы презрению всего американского народа.

Я ответил:

Я восхищаюсь вашей сообразительностью. Из тысяч писем, которые я недавно получил, ваше — самое хитрое. Если я не отвечу на ваши проницательные и ловко поставленные вопросы в кратком пространстве, которое я имею в своем распоряжении, вы дискредитируете мою работу. Если я обижусь на то, как вы задаете свои вопросы, у вас будет предлог, который вы, очевидно, ищете. К тому же ваше заключительное предупреждение такое мужественное и великодушное! Я не должен лгать, потому что, если я это сделаю, вы разоблачите меня в суде! Вы подумали, что это будет хорошо читаться после того, как я откажусь дать ответ в этом выпуске, а вы прорекламируете свое письмо. Опять же, вы, вероятно, посчитали, что, поскольку моя июньская глава была полностью занята моей историей и не было места для статьи о страховании, которую я обещал, мне понадобится все место для моих «Критиков» в этом месяце для нее; так что, в общем и целом, я полагаю, вы были довольно уверены, что я не смогу ответить на ваши, казалось бы, справедливые и честные вопросы.

Я разочарую вас. Если бы мои страницы «Критиков» уже были в печати в тот момент, когда пришли ваши вопросы, я бы телеграфировал издателям, чтобы они сняли пластины и задержали выпуск за мой собственный счет, пока у меня не появилось бы время отполировать ваши допросы. Прежде чем начать, позвольте мне сказать вам, что если вы найдете способ вынести мои ответы на всеобщее обозрение под присягой, я сочту, что вы оказали мне и моей работе добрую услугу.

Вопрос 1. Я знаю экономику и финансы, деньги, банковское дело, кредиты, корпорации и бизнес в их широких отношениях с людьми, американским правительством и естественными законами, а также отношения, которые каждое из них поддерживает с другими — не так хорошо, как мне хотелось бы их знать, но так же хорошо, как любой член «Standard Oil», «Системы» или любой из их наемников знает их. Вы были грубо прямолинейны в постановке своих вопросов, поэтому не обвиняйте меня в эгоизме, если я прямо отвечу: я знаю их все, сверху, с боков и снизу, благодаря тридцатишестилетнему изучению их по книгам и тридцатишестилетнему практическому опыту на кегельбанах, где их ежедневно и еженощно расставляют с единственной целью — сбить. Я знаю отношение каждого из этих важных жизненных факторов к каждому из шулеров «Системы», которые то появляются, то исчезают. Не ошибитесь, господин банкир, мои знания — это не «поверхностное знакомство, которое любой проворный и яркий биржевой спекулянт естественно приобрел бы за годы опыта в качестве брокера и манипулятора», а тот самый прямой сорт, который «Standard Oil» и «Система» так любят привлекать на свою службу, когда сталкиваются с ним в своих непрерывных грабительских набегах. Вы можете судить, что мои знания не поверхностного рода, когда я скажу, что в течение многих лет, несмотря на мой отказ присоединиться к банде и надеть ошейник, всякий раз, когда у Роджерса и Рокфеллера появлялся особенно крепкий орешек, они вызывали меня, чтобы попробовать его на моих «знаниях».

2. Да, я осознаю, что всегда были и всегда будут очень богатые люди, и что их не может быть много, и что там, где они есть, должны быть очень бедные. И я также знаю, что ни один честный человек, богатый или бедный, не возражает против тех немногих очень богатых людей, которые честно приобрели огромные состояния в качестве награды за свой собственный труд или труд своих предков, физический или умственный, в интересах всех людей. Не поймите меня неправильно — ни один честный мужчина или женщина не может возражать против необходимых больших состояний, но все честные американские мужчины и женщины возражают, и готовятся сделать так, чтобы их возражение было услышано, против всех ненужных больших состояний, состояний «сделанных долларов», полученных путем финансовых уловок или уклонения от закона, или жестоких и безжалостных манипуляций с акциями последних лет. Чем скорее «Система» и другие обладатели этих «излишеств» поймут, что их участь предрешена, и начнут рыть убежища от урагана, тем быстрее американский народ закончит ту напряженную генеральную уборку, для которой они только что закатывают рукава.

3. Я знаю, что в Америке должны быть акции и облигации на миллиарды долларов. Я также знаю, что среди этих законных миллиардов долларов теперь смешаны другие миллиарды долларов, которые не имеют законного права на существование, кроме как жадность «Системы». Что хотя существование определенных акций и облигаций на миллиарды долларов является неопровержимым доказательством великого процветания всей страны и всего народа, из этого не следует, что их существование является доказательством того, что руки, в которых они находятся, — это те руки, в которых они должны покоиться. Более того, я утверждаю, что существование других акций и облигаций на миллиарды долларов является неопровержимым доказательством того, что законы были нарушены и что великое процветание всей страны было использовано в качестве оправдания и мотива этого нарушения, и заявляю, что, по моему мнению, долг честных мужчин и женщин — сделать все возможное, чтобы сократить фиктивные ценные бумаги и уничтожить их; и, далее, что долг всех честных людей — протянуть руку помощи, чтобы законные миллиарды долларов акций и облигаций могли быть возвращены в руки тех, кто имеет на них законное право.

4. Я знаю, что три года назад люди владели миллиардами этих акций и облигаций, а также что если бы они тогда продали их обратно «Системе», даже по цене, которую они за них заплатили, и держали бы свои деньги в банках без процентов, или даже закопали бы их в землю или держали бы их в своих чулках в течение года, они смогли бы выкупить за пятьдесят центов на доллар то, что продали «Системе», тем самым заработав для себя миллиарды долларов и обеднив «Систему» на столько же миллиардов, сколько они заработали. Вы знаете, что «Система», после того как нагрузила людей своими акциями, «вытряхнула их» и тем самым собрала половину миллиардов денег, которые люди заплатили за то, что купили.

Позвольте мне проиллюстрировать. Люди купили у «Системы» за 760 миллионов долларов акции и облигации Стального треста, и после того, как у людей оказались «хромо» «Системы», а у «Системы» — 760 миллионов сбережений людей, «Система» заставила цену сократиться вдвое. Затем она выкупила «хромо» Стального треста за 380 миллионов, тем самым переведя от людей к «Системе», только в этом одном случае, 380 миллионов. И, далее, после того, как людей вытряхнули из их акций и облигаций и миллионов их сбережений — только в Стальном тресте 380 миллионов — «Система», имея эти ценные бумаги в своем распоряжении, начала раздувать цены с целью снова продать их людям; в декабре прошлого года они раздули цены на миллиарды акций и облигаций до их старых ложных цифр и готовились сбросить их на людей; в случае с акциями и облигациями Стального треста цена снова поднялась до 760 миллионов. В соответствии с моими предупреждениями люди начали в декабре прошлого года сбрасывать «Системе» миллиарды, которые они тогда держали по этим раздутым ценам, и продолжают делать это с тех пор, и не испытали никаких трудностей из-за вынужденной продажи, в которую я их напугал. Я также знаю, что они найдут хорошее применение этим деньгам в более поздний период, выкупая у «Системы» эти же ценные бумаги по их истинной стоимости; другими словами, что прежде чем я закончу свою работу, они смогут выкупить у «Системы» за 380 миллионов или меньше акции и облигации Стального треста, которые сейчас продаются за 760 миллионов.

5. Я знаю, что одним из самых колоссальных навязываний, когда-либо совершенных над всем народом любой страны, является та формула, которую «Система» так коварно внушала умам американского народа в течение последнего столетия, а именно: что они не должны делать ничего, что могло бы потревожить «Систему» в ее использовании под два-четыре процента годовых всех сбережений людей, депонированных в банках и трастовых компаниях по всей стране; что если они это сделают, произойдет паника на Уолл-стрит, и тем самым все люди будут вынуждены терпеть большие трудности. Напротив, я знаю, что если люди сделают то, что необходимо, чтобы сбросить удушающую хватку «Системы» на их сбережения, «Система» погибнет, а нация получит вечную выгоду и преимущество. Хотя для людей может быть необходимо изъять из банков, трастовых и страховых компаний свои миллиарды сбережений, и даже если такое изъятие должно вызвать временный крах бизнеса и крах многих финансовых институтов страны, эта жертва была бы многократно компенсирована выгодами, которые последовали бы за ней. Я пойду дальше и заявлю, что если такие радикальные действия станут необходимыми, люди должны охотно пойти на крах и разрушение половины банковских учреждений Нью-Йорка, если, сделав это, они смогут полностью уничтожить «Систему». Но не поймите меня неправильно — одновременное изъятие сбережений людей из банков и трастовых компаний по всей территории Соединенных Штатов было бы такой ужасной временной трудностью, что ничто не могло бы оправдать ее, кроме абсолютной необходимости выкорчевать и искоренить «Систему»; я бы, однако, не колебался перед тем, чтобы взять на себя полную ответственность за такой шаг, если «Систему» нельзя уничтожить никаким другим способом, даже если бы я был уверен, что меня линчуют или разорвут на части те люди, которые были сведены с ума и обмануты не моими учениями, а проклятыми доктринами и действиями «Системы» и ее приспешников.

6. Я прекрасно осознаю, что результат того, что люди сообща продают свои акции и облигации, и изъятие их сбережений приведет к огромному падению цен на акции и облигации. Это то, ради чего я работаю, но я действую таким образом, что верю, что когда наступит крах, люди будут свободны от своих акций и облигаций. Ваше утверждение о том, что «медведи» будут единственными бенефициарами, я считаю чушью; напротив, я знаю, что люди выиграют доллар там, где объединенные «медведи» выиграют цент. Простите, что даю вам здесь урок азбуки финансов — я знаю, что «медведь» не более нечестен, чем «бык». Когда человек пытается поднять цену на акции и облигации, он — «бык». Когда он пытается их опустить, он — «медведь». Если «бык» пытается поднять цены до уровня справедливой стоимости, он — честный «бык». Когда он пытается поднять их выше справедливой стоимости, он — нечестный «бык», ибо он делает это с целью получения от того, кому продаются акции, большей выгоды, чем та, на которую он имеет право, и всегда путем ложных предлогов. Когда «медведь» пытается опустить акции с искусственно высокой цены до их справедливой стоимости, он — честный «медведь». Когда он пытается опустить их еще ниже, он — нечестный «медведь», потому что он делает это с целью покупки у их владельцев акций или облигаций по цене ниже их справедливой стоимости, чтобы положить в карман разницу между искусственно низкой ценой, которую он создает, и более высокой ценой, по которой он продал, и эта прибыль получается путем ложного предлога. Вы и тысячи таких, как вы, должны выбросить из головы ложное представление о том, что «медведь» обязательно менее честен, чем «бык».

7. Страхование жизни — это великий институт, и он должен быть священным институтом — при условии, что это честное страхование жизни. Того, кто по какой-либо нечестной причине подорвал бы доверие людей к честному страхованию жизни, я считаю преступником; но я уверен, что тот, кто, имея власть пробудить людей к их опасности, все же стоит в стороне и позволяет им истекать кровью и быть разграбленными во имя страхования жизни, — еще больший негодяй.

Что такое страхование жизни — честное страхование жизни? Контракт между двумя сторонами, по которому первая соглашается, в обмен на определенную фиксированную плату в год, выплатить семье или другому бенефициару второй стороны оговоренную сумму в случае смерти указанной второй стороны; но между ними ясно понимается, что ежегодная плата, взимаемая первой стороной, должна быть только такой суммой, которая обеспечит выполнение контракта, плюс любые законные расходы на ведение бизнеса, связанного с этим. Ни при каких обстоятельствах я не сказал бы ничего в пренебрежение такого контракта, но если бы я не возвысил свой голос против такого страхования жизни, которое осуществляется компаниями Mutual, New York Life и Equitable, зная то, что я знаю, я был бы отъявленным негодяем.

Страхование жизни, каким оно велось в прошлом и ведется в настоящее время этими тремя компаниями, я считаю самым проклятым навязыванием, когда-либо практиковавшимся над народом любой страны. Под предлогом того, что это необходимо для того, чтобы позволить компаниям по страхованию жизни выполнять свои контракты, два миллиона держателей полисов ежегодно обманом заставляют вносить из своих сбережений суммы, которые не только обеспечивают выполнение этих контрактов, но и позволяют офицерам и попечителям — простым слугам держателей полисов — поддерживать самую гигантскую машину для азартных игр с акциями, которую когда-либо знал мир. Благодаря ее работе сами компании не только зарабатывают и теряют миллионы при одиночных бросках костей, но и банды интриганов, чьи услуги, как утверждается, необходимы для ведения бизнеса по страхованию жизни, крадут для себя огромные индивидуальные состояния. На эти чрезмерные сборы нагромождаются дополнительные суммы, которые позволяют этим мошенникам содержать дворцы, отели, бары и все мыслимые виды бизнеса, оплачивать армии лакеев и служащих и личных слуг офицеров и попечителей, а также оплачивать оргии и банкеты, которые соперничают с любыми, данными королями и королевами самых экстравагантных и распутных наций на земле; кроме того, достаточно больше, чтобы накопить огромные и ненужные фонды, которыми жонглируют для обогащения отдельных лиц. Такие порочные поборы и постыдные расточительства представляют собой навязывание самого разнузданного и преступного характера, и ответственные за это должны быть отправлены в государственную тюрьму пожизненно, как слишком порочные и опасные, чтобы им позволяли свободу среди честных людей.

Я бы добавил, что уловки и мошенничества, которые практиковались компаниями New York Life и Mutual, ничуть не лучше, если не хуже, чем те, что были в Equitable, в чем теперь публично признались.

8. Мне трудно ответить на такой вопрос — так же трудно, как взрослому человеку ответить на вопрос ребенка: «Если луна сделана из зеленого сыра, какие мышеловки используют на небесах?» «Система» в течение сорока лет учила людей, что для них невозможно улучшить условия, которые «Система» вылепила для своих собственных грабительских целей, однако у меня есть простое Средство, легко понятное, которое, я верю, люди охотно примут, как только оно будет им дано. Это Средство приспособлено к законам, действующим в настоящее время; и когда оно будет введено в действие, те, кто приобрел огромные состояния путем уловок и мошенничества, обнаружат, что они лишены своих нечестно нажитых доходов простым применением естественных законов, которым указанное Средство дает рычаг и действие. Все честные люди, как самые богатые, так и самые бедные, получат выгоду в справедливой и должной пропорции. Как только Средство вступит в силу, мошенник и вор не смогут за одну ночь накопить десятки миллионов, хотя Эдисоны, Стивенсоны, Морсы или любой человек, который умом или телом делает для своих ближних то, что они не могут сделать для себя, будут продолжать получать ту великую награду, которую весь народ в своей мудрости и щедрости решит справедливой за исключительные услуги; обычный шахтер, также, когда он обнаруживает скрытое золото, серебро или медь в земле, получит ту же отдачу, на которую он имеет право по сегодняшним законам, или даже лучше.

9. Эта история написана, как я объяснял так много раз прежде, просто и исключительно во исполнение моего долга перед моей страной и ее народом и без надежды или желания на вознаграждение любого рода.

10. Я не владею никакой частью Everybody's Magazine, и у меня нет никакого денежного интереса в нем, прямо или косвенно. Я не заработал ни доллара на Everybody's Magazine прямо или косвенно, но, напротив, потратил сотни тысяч долларов, чтобы помочь донести мою историю до людей.

11. Перед моей первой рекламой в декабре, в то время, когда я не знал, как люди воспримут ее, и когда я не знал, пойдут ли акции вверх или вниз, я рискнул на открытом рынке сделать убыток или прибыль и действительно продал большое количество акций «в короткую», получив несколько сотен тысяч долларов прибыли; но когда в разгар беспорядков я увидел, как серьезно люди восприняли мое послание и что может произойти великая паника, я начал покупать и тем самым пожертвовал миллионом прибыли. И с тех пор, то есть после того, как я понял, что люди откликнутся на мои предупреждения, я воздерживался от игры «в короткую» в преддверии этих рекламных объявлений, потому что я желаю держать строго отдельно транзакции, проводимые для моего собственного личного счета, и операции, которыми я руковожу для блага и защиты общественности. Я полон решимости использовать все средства, находящиеся в моей власти, чтобы удержать людей от опасного рынка и сконцентрировать миллиарды акций в руках «Системы», и мной не движет никакое желание или необходимость в наживе. Уже приспешники «Системы» шатаются под своим грузом, и несомненно, что в ближайшие месяцы они будут использовать все возможные средства, чтобы убедить публику вернуться в их ловушку. Тем более необходимо быть твердым против их соблазнов, ибо когда наступит крах, он будет ужасным, и те, у кого есть большие запасы спекулятивных ценных бумаг, наверняка обнаружат, что их стоимость сократилась вдвое. С момента моего первого публичного объявления я не заработал на рыночных операциях достаточно, чтобы оплатить даже расходы на какое-либо конкретное рекламное объявление.

12. Я не совершу никакого преступления; я слишком почитаю законы нашей страны; хотя пусть будет понято, что я могу в любое время совершить то, что какой-нибудь наемный судья «Системы» может назвать преступлением, ибо я собираюсь призвать американский народ изъять свои депонированные сбережения в надлежащее время; и надлежащее время будет тем временем, когда я буду абсолютно уверен, что они их изымут. Но я не прибегну к этому последнему шагу, если не будет уверенности, что «Систему» нельзя сокрушить никаким другим способом.

13. Я сначала поблагодарю Бога, а затем приступлю к помощи в погребении трупа «Системы».

14. «Система» будет поставлена на колени; акции упадут до цифр, представляющих их законную стоимость, и публика реинвестирует в них свои деньги и тем самым вернет контроль над великими транспортными и промышленными интересами страны, которые «Система» украла у них.

15. Я безоговорочно говорю американскому народу, что это мое Средство, когда оно будет принято, исправит величайшее зло в финансовой системе этой страны. Что, хотя оно простое, оно абсолютно новое, и что ни я, ни кто-либо другой не может получить от него денежную выгоду, кроме как в той же пропорции, в какой выигрывают все остальные люди в стране.

16. Мое Средство было разработано до 1894 года, и в том году, за год до того, как я встретил кого-либо из людей «Standard Oil», оно было настолько усовершенствовано, что в Лондоне я представил Джозефу Пулитцеру, тогдашнему и нынешнему владельцу New York World, идентичный первый печатный план, который я напечатаю в Everybody's Magazine, когда сочту, что люди готовы его принять.

17. Я безоговорочно говорю вам и американскому народу, что я потерял миллионов долларов больше на том, что вы называете аферой Amalgamated, чем заработал, и что я потерял, пытаясь сдержать свое слово перед подписчиками Amalgamated.

18. Я потратил гораздо больше денег, на сотни тысяч долларов больше, на то, чтобы донести эту работу, «Бешеная финансовая деятельность», до людей, чем заработал на чем-либо, каким-либо образом связанным с ней.

ПРЕСТУПЛЕНИЕ AMALGAMATED

Многим моим читателям было трудно следить за хитросплетениями великого преступления Amalgamated, и я получил много писем с просьбой о дальнейших объяснениях этого акта.

Пикс-Айленд, штат Мэн, 31 мая 1905 г.

Томасу У. Лоусону, эсквайру.

Дорогой сэр: Только что закончил июньский номер «Бешеной финансовой деятельности».

Вы ведете «начальный класс» Высоких Финансов для миллионов; я мог следовать за вами до этого номера, и мое извинение в письме к вам заключается в том, чтобы заявить, что я не понимаю этот урок, и я верю, что обладаю средним интеллектом ваших читателей.

Мне неясны следующие моменты, и если вы можете уделить время и имеете желание сделать это, я был бы рад, если бы вы направили мое серое вещество в правильном направлении.

1. Почему подписчики должны думать, что компания, у которой было такое хорошее дело, как рекламировалось, продала бы все акции, тем самым давая возможность любому финансисту собрать пятьдесят один процент и практически забрать ее хорошее дело?

2. Как было бы возможно для вас с 5 000 000 долларов от акций, которые изначально планировалось продать, защитить те 50 000 акций на медвежьем рынке, имея 700 000 акций во владении господ Роджерса и Рокфеллера?

3. Why would it not have been a crime to dispose of only
50,000 shares when the whole 750,000 were advertised?

4. Господа Роджерс и Рокфеллер были компанией Amalgamated после покупки капитала акций у мальчиков на побегушках, не так ли?

5. Если Роджерс и Рокфеллер заплатили за свои акции, что стало с 75 000 000 долларов компании Amalgamated, полученными от продажи акций?

Это может звучать глупо для вас, но мне интересно, и я хотел бы понять.

Позвольте мне заявить, что я восхищаюсь вашей смелостью и способностями и желаю вам успеха в вашем средстве, каким бы оно ни было.

С уважением,

(Подпись) ——

Я ответил:

На ваш первый вопрос трудно ответить, так как он затрагивает самые основы «фондового рынка». В идеальной работе фондовых рынков владельцы ценных активов всегда должны позволять публике участвовать в своих «хороших делах» по справедливым ценам, потому что все, кто таким образом участвовал, заработали бы деньги и были бы готовы к следующему «хорошему делу», и так далее до конца. С другой стороны, если бы публику приглашали только в «плохие дела», со временем они не пришли бы ни на что, хорошее или плохое, и фондового рынка не было бы. Основой фондовых рынков, как и всех других видов рынков, является общественный интерес к ним — ибо именно люди владеют основной массой денег в стране, и их совокупность намного превышает сумму, которой обладают очень немногие богатые люди. Фондовые рынки ничем не отличаются, по крайней мере, не должны отличаться от рынков лошадей, рынков обуви или рынков косилок. Рынки лошадей, чьи дилеры продают своим клиентам хороших лошадей по справедливым ценам, преуспевают; те, чьи дилеры предлагают только «отбраковку» и «негодный товар», терпят неудачу.

2. Если бы я смог удержать 700 000 акций в руках Роджерса и Рокфеллера, имея лишь 50 000 в руках публики, Роджерс и Рокфеллер никогда не позволили бы акциям упасть, потому что они теряли бы 700 000 долларов на каждом пункте падения, а играя «на понижение», они могли бы заработать только 50 000 долларов на пункте падения. Биржевые махинаторы никогда не играют «на понижение» акцией, которой они владеют в подавляющем большинстве, а публика — в малом меньшинстве.

3. Не было бы преступлением, если бы Роджерс и Рокфеллер подписались честно — то есть в соответствии с рекламируемыми условиями — на достаточное количество, чтобы обеспечить оговоренные 700 000 акций, потому что в условиях не было ничего, что исключало бы их или кого-либо из подписки. Преступление заключалось в способе, которым они получили сумму, таким образом удержанную, и в их «намерениях», впоследствии исполненных, а также в продаже акций на сумму 27 000 000 долларов, когда они торжественно дали мне слово в моем качестве защитника людей, что они продадут только 5 000 000.

4. Да.

5. Мальчики на побегушках, оснащенные чеком на 75 000 000 долларов, предоставленным National City Bank, были организованы в корпорацию и передали казначею новой корпорации чек на 75 000 000 долларов в оплату капитала акций компании. Затем компания передала этот же чек Роджерсу и Рокфеллеру за горнодобывающие активы, составляющие консолидацию, за которые Роджерс и Рокфеллер заплатили тридцать девять миллионов долларов; затем Роджерс и Рокфеллер выплатили обратно мальчикам на побегушках чек на семьдесят пять миллионов и получили от них акции на семьдесят пять миллионов. Чек был возвращен в банк мальчиками на побегушках, которые остались там, где они стояли в начале транзакции, и аннулирован. Таким образом, Роджерс и Рокфеллер по завершении транзакции имели в своем владении весь капитал акций компании Amalgamated.

У другого корреспондента возникли еще большие трудности с этой проблемой:

29 мая 1905 г.

Г-ну Томасу У. Лоусону, Бостон, штат Массачусетс.

Дорогой сэр: Автор этого письма имеет большой опыт в литературных делах, но не помнит, чтобы когда-либо читал кого-то, кто мог бы удерживать его интерес так, как вы. Он сам автор (хотя и не такой известный, как вы), и чувствует некоторую способность оценивать и ценить не только литературную ценность, но и намерения автора. Только по «внутренним свидетельствам» у него есть твердое убеждение, что вы совершенно честны в этом крестовом походе, и от всего сердца желает вам удачи.

Несколько моментов, безусловно, неясны обычному читателю. Как бы внимательно я ни следил за вами, я не могу видеть некоторые вещи так, как вы думаете, их следует видеть. Например:

1. Почему вы были так ужасно взволнованы мыслью о том, что публика получит десять миллионов вместо пяти? Если у вас была такая уверенность в гигантских возможностях Amalgamated, почему бы вам не порадоваться тому, что бедной страдающей публике досталось десять миллионов или двадцать миллионов вместо жалких пяти миллионов? Была ли эта ваша гидрофобия при одном лишь предположении продиктована совершенно чистым или эгоистичным мотивом? В самом начале разве вы не планировали позволить публике получить гораздо больше этого? Не было ли вашей мысли, я имею в виду, что публика должна быть в этом деле примерно наравне с вами, промоутерами? Тогда почему бы не приветствовать предложение Роджерса? Я совсем этого не понимаю.

2. Насчет той «липовой подписки». Разве вы все не планировали сделать примерно то же самое? Разве вы не намеревались заставить Роджерса внести огромную подписку, достаточно большую, чтобы покрыть ситуацию, и позволить банку отклонить все, что превышает пять миллионов, которые должны быть разрешены публике? Я верю, что вы ожидали, что Роджерс сделает ее «подлинной», действительно внеся ее вовремя и положив свой чек на пять процентов; но, поскольку вы полностью ожидали так быстро реализовать дело, разве вы не понимали, что всю эту «подписку» вообще не нужно будет оплачивать, и что ваш «чек» был в конце концов только техническим? Если я прав, чем это так сильно отличалось от того, что сделал Роджерс? Разве вашей заявленной целью не было обмануть публику, заставив их думать, что им будет разрешено подписаться на семьдесят пять миллионов, когда на самом деле вы собирались позволить им подписаться только на пять? И если в тот последний день вы знали, что подписки льются таким потоком, и знали, что предложения о большой премии уже делаются, как, черт возьми, идея позволить внешней публике получить двадцать миллионов или около того (на которых можно было бы немедленно реализовать эту премию) показалась вам такой отвратительной, когда вы претендовали на то, чтобы заботиться об их интересах?

Чем больше я думаю об этих моментах, тем больше я запутываюсь, и я думаю, что многие, очень многие ваши читатели находятся в той же лодке. Ваша иллюстрация с конными скачками не проясняет дело ни на йоту. Безусловно, на первый взгляд на факты, которые вы представляете, люди, которые не получили никаких акций, были счастливчиками, независимо от того, было ли точное действие Роджерса преступным или нет. Вы сами говорите, что было бы хорошо во всех отношениях, если бы вы проткнули пузырь в ту ночь — то есть, если бы вы тогда и там предотвратили получение кем-либо каких-либо премий, покупку или продажу акций. Тогда во имя разума, почему это не было действительно хорошо для тех, кому отказали, что они остались в стороне?

3. Теперь, простым языком, кратко и прямо, что бы вы сочли правильным делом в ту ночь в банке? При сотнях миллионов подписки, сколько акций, по вашему мнению, должна была получить публика? Сколько вы думаете сейчас? И как остаток должен был быть сохранен для вас, промоутеров? Возможно, отвечая на это, вы сделаете это понятным.

Искренне ваш,

(Подпись) ——

В ответ на Вопрос 1 я сказал: Все мои сделки проводились на основе продажи публике справедливого количества первой части консолидации, и у меня не было трепета по поводу последствий. Я знал, что любое распределение, сделанное им, будет стоить всего, что они должны были за него заплатить, ибо я был лично знаком со стоимостью свойств, из которых должна была состоять эта часть. Когда г-н Роджерс, как я объяснил в своей истории, заменил, при обстоятельствах, которые сделали меня беззащитным, совершенно новый набор шахт теми, что были запланированы для первой части — свойствами, о которых я знал только то, что он мне сказал, — с того времени моей единственной гарантией против жонглирования и мошенничества, которых я боялся, было удержание в руках Роджерса и Рокфеллера такой большой части этих акций, чтобы они не могли играть никаких трюков с публикой, не страдая сами гораздо сильнее. Если они рассматривали акции как столь ценное владение, что это была ценная бумага, которую следует держать как «Standard Oil», тогда их отношение к ней гарантировало ее стоимость, и никому не могло быть причинено вреда. Когда, однако, они проявили готовность расстаться с большим количеством акций, чем то число, за которое, как они обещали мне, они не выйдут, мои страхи были пробуждены, ибо все непредвиденные обстоятельства, которых я боялся, сразу стали неизбежными. Кроме того, такое действие было неопровержимым доказательством того, что, по их мнению, шахты не стоили той цены, по которой они их продавали. Позже, когда у меня были практические доказательства того, что они сбрасывают акции, и неопровержимые доказательства того, что они жонглируют ими, я почувствовал уверенность, что эти факты являются неопровержимым доказательством того, что они солгали мне о стоимости и ценности шахт Amalgamated.

Мой ответ на Вопрос 1 практически устраняет часть Вопроса 2, а мои ответы на другие запросы выше заботятся о другой части.

Я действительно ожидал, что г-н Роджерс сделает честную подписку на ту часть акций, которую мы должны были удержать и которую я изо всех сил старался заставить его удержать, не потому, что я желал удержать все хорошее дело и тем самым обмануть публику, а потому, что я не считал безопасным для публики держать так много акций, чтобы в интересах Роджерса и Рокфеллера было играть «на понижение» цен позже и отбирать акции у держателей по бросовым ценам. В некотором смысле было нечестно заставлять людей воображать, что им предлагают 75 000 000 долларов выпуска, когда на самом деле им предлагали только 5 000 000, но если предлагалось только 5 000 000, никакой вред не мог быть им причинен, потому что каждый, кто получил часть этого, получил бы прибыль, а те, кто не получил ничего, не пострадали бы.

СТАЛЬНЫЕ ОБЫКНОВЕННЫЕ И ПРИВИЛЕГИРОВАННЫЕ

Определенное обвинение в искажении фактов было представлено в письме, которое пришло ко мне в начале года в критике фактов и цифр по Стали, которые я использовал для иллюстрации искусственного роста и падения акций:

Цинциннати, штат Огайо, 24 января 1905 г.

Томасу У. Лоусону.

Сэр: Лоусон, вы и шарлатан, и дурак. Шарлатан, потому что вы искажаете факты, и дурак, потому что вы даже не начинаете понимать людей.

Когда вы сказали, что акционеры Стальной корпорации потеряли 500 000 000 долларов, вы знали, что лжете. Потому что разница в цене акций сегодня и когда они котировались на Нью-Йоркской фондовой бирже в первый раз в 1901 году, не приближается к этой сумме. Я говорю, что вы знали это, когда делали это заявление, но вы думали и надеялись, что широкая публика не будет осведомлена в этом вопросе.

Все содержание ваших журнальных статей было не чем иным, как полуправдой, а полуправда хуже лжи. Вы знаете, что именно для удовлетворения вашей личной злобы, а не для помощи широкой публике, вы занялись своими бешеными писаниями. Публика мудрее, чем вы думаете, хотя ваше самомнение ослепило вас к этому факту.

С уважением,

Ф. Ф. Метвен.

Этот бешеный олух, очевидно, невежественен в том факте, что 360 281 000 акций Стальных привилегированных были проданы публике по цене более 100 долларов за акцию, и что 5 500 000 акций Стальных обыкновенных были проданы по цене более 50 долларов за акцию, или почти 300 000 000 долларов, и что месяцы спустя, когда люди были вынуждены перепродавать «Системе», они могли получить только 50 долларов за эту привилегированную акцию и 10 долларов за обыкновенную, в то время как 551 000 000 долларов облигаций обесценились более чем на 100 000 000 долларов. Что этот критик хотел сказать, так это то, что при нынешней цене Стальных акций не видно такого убытка, как 500 000 000 долларов, что доказывает мое часто повторяемое утверждение — «Система», «вытряхнув» публику и приобретя их владения по пятьдесят и десять соответственно, теперь занята возвращением цены к старой цифре, намереваясь повторить процесс грабежа позже. Приспешник «Системы», которого я знаю довольно хорошо, сказал мне несколько недель назад:

«Лоусон, вы продолжаете гоняться за блуждающими огоньками «Бешеной финансовой деятельности», пока остальные из нас загребают доллары, и посмотрите, к чему вы придете в конце. Посмотрите, что я сделал: я продал 200 000 акций Стальных обыкновенных за 8 000 000 долларов. Они стоили мне 3 000 000 долларов. Я заработал 5 000 000 долларов. Затем я «зашортил» 100 000 по 50 и выкупил их обратно по 12. Я заработал 3 800 000 долларов. Затем я купил 300 000 по 10. Сейчас они по 30. Когда я продам их по 40, у меня будет еще 9 000 000 долларов, что составит 18 000 000 долларов, не пошевелив пальцем и не рискуя ни долларом. С такими призами человек может вынести много бешеных крепких слов, не так ли?»

СРЕДСТВО

Как я объяснил на другой странице «Критиков», мое Средство не может быть рассмотрено иначе, как с значительной длиной и с живыми, осязаемыми иллюстрациями. Я намеренно воздерживался от его начала, пока не обучил американскую публику до такой степени, чтобы она понимала его ценность и ценила его практичность настолько, чтобы быть готовой ввести его в действие. В течение года я получил тысячи писем по этому поводу, следующее из которых является хорошим примером:

Топика, штат Канзас, 5 января 1905 г.

Дорогие сэры: Я очень внимательно следил за статьей г-на Лоусона, и, как я понимаю, он намекает, что у него есть средство от гнилого положения дел, которое сейчас преобладает. Что я и многие другие ваши читатели хотели бы знать, так это то, принимает ли г-н Лоусон, предлагая средство, во внимание 22 000 000 человек страны, которые ни инвестируют в акции, ни держат сколько-нибудь значительную страховку, или его средство предназначено просто для защиты четырех миллионов мелких капиталистов от того, чтобы их не съели те, кого он называет «Системой».

Некоторым из нас совершенно очевидно, что если он не сможет показать нам, как защитить подавляющее большинство людей, которые, хотя они даже не мелкие капиталисты, являются теми, кто на самом деле оплачивает счета, его средство не будет тем грандиозным успехом, который он ожидает.

Дж. П. Ферритер.

Мое Средство принесет пользу всему американскому народу. Оно больше всего поможет тому человеку, который в наши дни в Америке больше всего заслуживает помощи — производителю, который сегодня обменивает усилия всех своих рабочих часов на самые необходимые нужды себя и семьи; не те самые необходимые нужды, к которым белых рабов Европы приучили верить как к их единственным требованиям, а те, которые свободный и просвещенный американец считает, и научил свою семью верить, должны быть его нуждами.

Оно предназначено принести пользу прежде всего тому человеку, у которого после оплаты счетов в субботу вечером не остается ничего, кроме ужаса от того, что он не сможет оплатить их на следующей неделе. Это была бы действительно пародия на Средство, если бы оно не принесло облегчения этому классу.

Далее, мое Средство принесет пользу тому великому среднему классу, чьи сбережения идут на формирование миллиардов в сберегательных банках, национальных банках, трастовых и страховых компаниях, которые используются «Системой» для обеспечения себе ста, тысячи и десяти тысяч процентов интереса на их капитал, в то время как владельцы этих миллиардов должны довольствоваться двумя с половиной — четырьмя процентами годовых; и

Далее, оно принесет пользу тому классу, который обладает большими состояниями, честно приобретенными, поскольку оно позволит им знать, что стоит за их инвестициями. Никто, кроме тех, кто грабил людей — приобрел за одну ночь состояния во много раз больше, чем любые честные усилия всей жизни могли бы принести — не может пострадать от применения моего Средства.

Вы правы — любое средство, которое делало бы что-то иное, чем то, что предлагает мое, было бы фарсом.

Примечания транскрибатора:

Страница vi: Scheheherezade sic

Страница 40: Пропущенная «l» добавлена к «loser» в сноске 2

Страница 59: guerilla sic

Страница 62: dumfounded sic

Страница 64: villany sic

Страница 99: gayly sic

Страница 107: Machiavelian sic

Страница 134: Machiavelian sic

Страница 154: «slighest» исправлено на «slightest»

Страница 175: Запятая добавлена после «perjury» в сноске 12

Страница 193: «metres» исправлено на «meters»

Страница 277: dumfounded sic

Страница 289: Открывающие кавычки добавлены к «Every one of us....»

Страница 348: millionnaire sic

Страница 352: Запятая добавлена после «defalcation»

Страница 388: milllionnaire's sic

Страница 447: cohoots sic

Страница 471: «very rich men» исправлено на «very rich man»

Страница 478: haling sic

Страница 482: Corea and Porto Rico sic

Страница 490: «managment» исправлено на «management»

Страница 548: «insuarnce» исправлено на «insurance»

Дефисы были в целом стандартизированы. Однако, когда дефисные и бездефисные версии слова встречаются равное количество раз, обе версии были сохранены (baseball/base-ball; blackjack/black-jack; blacklisted/black-listed; chessboard/chess-board; cooperation/co-operation; downtown/down-town; handshake/hand-shake; headlight/head-light; headlines/head-lines; setback/set-back; typewritten/type-written; uptown/up-town; viewpoint/view-point).

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back