Примечание корректора: Очевидные опечатки были исправлены.

СВОБОДНЫЕ МНЕНИЯ, ВЫСКАЗАННЫЕ БЕЗ ПРИНУЖДЕНИЯ

СВОБОДНЫЕ МНЕНИЯ

ВЫСКАЗАННЫЕ БЕЗ ПРИНУЖДЕНИЯ

О

некоторых аспектах современной общественной жизни и поведения

Автор:

МАРИ КОРЕЛЛИ

АВТОР КНИГ «ДОБРЫЙ ЧЕЛОВЕК БОЖИЙ», «ВРЕМЕННАЯ ВЛАСТЬ», «ВАРАВВА», «ВЕЛИКИЙ ХРИСТИАНИН» И ДР.

ЛОНДОН ARCHIBALD CONSTABLE & CO Ltd 1905

Butler & Tanner, типография The Selwood Printing Works, Фрум и Лондон.

Тебе, Дикарь!

“Si vous voulez combattre,

Il faut croire d’abord;

Il faut que le lutteur

Affirme la justice;

Il faut, pour le devoir

Qu’il s’offre au sacrifice,

Et qu’il soit le plus pur,

S’il n’est pas le plus fort.”

Eugène Manuel.

CONTENTS

PAGE

A Vital Point of Education
1

The Responsibility of the Press
14

“Pagan London”
29

A Question of Faith
38

Unchristian Clerics
68

The Social Blight
79

The Death of Hospitality
89

The Vulgarity of Wealth
98

American Women in England
117

The American Bounder
128

Coward Adam
143

Accursëd Eve
152

“Imaginary” Love
162

The Advance of Woman
169

The Palm of Beauty
185

The Madness of Clothes
195

The Decay of Home Life in England
207

Society and Sunday
233

The “Strong” Book of the Ishbosheth
245

The Making of Little Poets
252

The Prayer of the Small Country M.P.
262

The Thanksgiving of the Small Country M.P.’s Wife
267

The Vanishing Gift
273

The Power of the Pen
292

The Glory of Work
310

The Happy Life
326

The Soul of the Nation
340

ОТ АВТОРА

Некоторые из этих статей на социальные темы, впервые собранные здесь вместе, ранее публиковались в различных периодических изданиях, одновременно выходивших в этой стране и в Соединенных Штатах. Одиннадцать из них были написаны для американского синдиката, который (в целях соблюдения авторских прав в Великобритании) продал их лондонскому еженедельнику, где они и были должным образом опубликованы. Однако статья «Языческий Лондон», вызвавшая некоторые общественные дискуссии, не вошла в число тех, что были предоставлены американской синдицированной прессе, поскольку она была написана специально для читателей нашей страны как протест против огульного осуждения архидиаконом Синклером распущенной морали и пренебрежения религией среди миллионов людей, населяющих наш великий английский мегаполис, — осуждения, которое я осмелилась и до сих пор осмеливаюсь считать несправедливым, учитывая открытую мирскую жизнь и грубое невнимание к духовным нуждам своих прихожан со стороны подавляющего большинства самого духовенства. Некоторые люди, чей мозг, должно быть, обладает той особой плотностью, которая неспособна воспринять даже тень здравого смысла, с тех пор обвиняют меня в нападках на «всех» священнослужителей. Подобное обвинение необоснованно и недопустимо, ибо никто не ценит больше меня мужественный, терпеливый, самоотверженный и безмолвный труд истинных служителей Евангелия, которые, не ища ничего для себя, жертвуют всем ради своего Господина. Но именно этих благородных священнослужителей, чье высокое призвание позорит постоянно растущее племя лживых лицемеров их сана, подобных тем, что упомянуты в статье «Нехристианские клирики», — все они встречались мне в моем личном опыте. Я охотно признаю, что у меня мало терпения к любому виду обмана, и что «религиозный» обман всегда кажется мне скорее открытым богохульством, чем тем, что обычно называют этим именем. Я также признаю, что не испытываю симпатии ни к одной форме веры, которая нуждается в постоянной крикливой рекламе в прессе так называемой «христианской» страны, — и я не верю в «пробуждение» под звуки духового оркестра того, что, если наша религия вообще является религией, никогда не должно нуждаться в «пробуждении». Я прямо изложила эти взгляды в статье «Душа нации», которая впервые появляется в настоящем томе.

Мне остается лишь добавить, что я не приписываю таким «мнениям», которые читатель найдет на следующих страницах, никаких иных достоинств, кроме того, что они честны и что они честно выражены, без страха и пристрастия. Это их единственная претензия на внимание публики.

Stratford-on-Avon,

 March, 1905.

ВАЖНЫЙ АСПЕКТ ОБРАЗОВАНИЯ

В наши дни, когда на необходимости образования, технического или иного, настойчиво настаивают все ученые, почтенные, правительственные и диктаторские особы, которые «заседают» в советах графств или безрассудно тратят драгоценное время в парламенте, по-видимому, не приходя ни к какому решению, приносящему определенную практическую пользу нации, возможно, не будет сочтено навязчивым или неуместным, если будет внесено предложение относительно важности одного пункта —

Необходимость научить людей читать.

Этого элементарного компонента образования прискорбно не хватает большинству «образованных» людей в Великобритании, и, думаю, я могу сказать, и в Америке. Особенно среди представителей «высших» классов в обеих странах. Когда мы говорим об этих «высших» классах, мы, конечно, имеем в виду тех, кто по воле случая или судьбы родился либо в таком ранге, либо с таким достаточным богатством, чтобы быть вознесенным над трудящимся миллионом, и о ком можно предположить, что они получили все физические, умственные и социальные преимущества, которые могут дать им обучение, воспитание и общее окружение. И все же именно среди них мы находим тех, кто не умеет читать, кто часто не умеет писать без ошибок и чей почерк настолько плох, что почти неразборчив. Когда говорят, что они не умеют читать, это утверждение не означает, что если дать им книгу или газету, они не поймут букв или печатного текста, представленного их глазам. Поймут. Но такие буквы и такой шрифт не оставляют никакого следа в их сознании. Любой может доказать это, просто спросив их, что они читали. В девяти случаях из десяти они «не знают». А если когда-то и знали, в редкий момент мозговой активности, то «забывают». Мыслительная способность у них подобна изношенному ситу, сквозь которое все легко просачивается и пропадает впустую. Новости дня, как бы смело они ни были изложены, какими бы поразительно крупными заголовками ни выделялись, едва ли возбуждают их интерес более чем на секунду. Возможно, они мельком взглянут на пару газетных плакатов и лениво заметят: «Россия опять за свое», но о тонкостях политики, трудностях правительства, делах наций они не понимают ровным счетом ничего. Так случается, что когда их спрашивают об их мнении по поводу любых событий текущего часа, которые могут вершить историю в будущем, они демонстрируют свое полное невежество в такой откровенно глупой манере, что любой разумный собеседник будет ошеломлен их отсутствием знаний и, возможно, слабо пробормочет: «Разве вы не читали новости?», на что последует расплывчатый ответ: «О, да, я читаю все газеты! Но я, право, не помню подробностей прямо сейчас!». Что они действительно помнят — эти «культурные» люди (и чем выше их культура, тем более цепкой кажется их память в этом отношении), — так это бракоразводные процессы. Они всегда внимательно читают их снова и снова. Впоследствии они комментируют их с таким восторгом, что даже самому неопытному новичку становится совершенно очевидно, что они выучили наизусть все их самые грязные подробности. Если они могут лишь упиваться опубликованным позором и бесчестием одного или двух своих самых «близких» друзей, они наслаждаются и ценят такую пищу для ума больше, чем все прекрасные стихи и идиллические романы, когда-либо написанные.

«Миллионы» уже давно научились читать — и читают. Последнее — самый важный факт, и о нем стоило бы помнить тем, кто стремится ими управлять. Ибо их чтение носит самый странный, смешанный и беспорядочный характер — и кто может сказать, какие удивительные новые понятия и тревожные теории не выпрыгнут, подобно эльфам, из ведьминого котла кипящих идей, вокруг которого они собираются, наблюдая за литературным «бурлением, кипением, трудом и заботой», где «глаз тритона и палец лягушки» в книжном деле могут контрастировать с чем-то, что находится совершенно вне этого кипящего месива, — а именно с тем «больным орлом, смотрящим в небо», который является истинным символом высочайшего литературного искусства. Но высочайшее литературное искусство, особенно в поэтической форме, нынче не в чести. И почему? Просто потому, что даже миллионы не знают, «как» читать. Более того, их очень трудно этому научить. У них нет ни навыка, ни терпения изучать прекрасные мысли, выраженные прекрасным языком. Они хотят «проглотить» что-нибудь на бегу. Будь то поэма, пьеса или роман, это должно быть «проглочено» и отложено в сторону. Очень немногие авторские работы, если таковые вообще есть, могут рассчитывать на честное и непредвзятое прочтение — ни со стороны тех, чья работа заключается в том, чтобы рецензировать их для прессы, ни со стороны тех, чье удовольствие — «пробежать» их глазами для себя. «У них нет времени». У них есть время на автомобили, велосипеды, карточные игры, скачки, ставки, хоккей и гольф — словом, на все, что не обращается напрямую к интеллектуальным способностям, — но для настоящего чтения они не могут ни найти досуга, ни приобрести склонности.

Это расплывчатое, ситоподобное качество мозга и общая неспособность понимать или удерживать впечатления о характере или событиях, которые становятся столь обычными среди современных так называемых «читателей» книг, могут лишь создать большие трудности для авторов, стремящихся внести что-то свое, самое лучшее, в мир литературы. Большинство мужчин и женщин, которые чувствуют «божественное вдохновение» и способны писать в стиле выше среднего, должны осознавать желание подняться еще выше любых своих попыток и сделать что-то новое, сильное и достаточно правдивое, чтобы сохранить в себе жизнь и долговечность, когда другие современные работы будут забыты. Это, возможно, жажда «больного орла, смотрящего в небо», тем не менее, это благородная жажда. Ставя цель, хорошо бы целиться в луну, даже если попадешь только в дерево. Но когда огненноногий Пегас жаждет ускакать со своим всадником в царство воображения и очарования — когда стремящийся последователь литературы, весь сияющий свежестью и пылом, пытается уловить какой-то новый дух мысли, проносящийся мимо на своих быстрых крыльях, или стремится создать какую-то прекрасную утешительную идиллию человеческих обстоятельств, тогда все издатели встают стеной на пути и кричат: «Стой!». «Не надо нам никаких великих идей! — говорят они. — Они выше понимания публики. Будьте приземленными — будьте супружески порочными — будьте в жанре художественной литературы кем угодно, только не «великими». Не давайте нам новых вещей для размышления — у публики нет времени думать. Все, что им нужно, — это просто что-то, на что можно взглянуть между чаем и обедом».

Теперь это положение дел, которое является положительно катастрофическим для всего литературного искусства, вызвано отсутствием одного жизненно важного пункта в современном образовании британского и американского народа — а именно того, что их не научили «как» читать. В результате этого они часто объявляют книгу «слишком длинной» или «слишком скучной» — слишком такой или слишком сякой, не заглянув дальше, чем, возможно, двадцать страниц ее содержания. Они будут просматривать любое количество дешевых газет и пустых светских «еженедельников», полных неважных передвижений и дел «он», «она» и «они», но взять в руки книгу с серьезным намерением прочитать ее до конца — это задача, за которую готовы взяться лишь немногие вдумчивые люди. То, что называют пониманием «изящной словесности», действительно является «икрой для толпы». Знание приносит уверенность; и если бы стало такой же модой читать, как ездить на автомобилях, некоторое улучшение манер и поведения могло бы стать счастливым результатом такого преобладающего вкуса. Но в нынешнем положении дел существует подавляющее большинство «образованного» класса, которые на самом деле не знают даже начал того, «как» читать. Они никогда не учились — и некоторые из них никогда не научатся. Они не могут осознать невыразимого восторга и очарования того, чтобы отдаться своему автору без предрассудков, без критики, без всего того, что могло бы разрушить или испортить чары, и быть унесенным на крыльях нежной романтики прочь от «Я», прочь от повседневных забот и мелких личностей социальной конвенции и приличий, и жить «вместе» с персонажами, созданными мужчиной или женщиной, чьи плодотворный мозг и трудящееся перо объединились, чтобы дать эту маленькую передышку и праздник тем, кто примет его и возрадуется ему с благодарностью.

Мало кто в наши дни позволит себе так увлечься. Гораздо больше класс людей, которые берут в руки роман или сборник эссе только для того, чтобы найти в нем недостатки и отбросить в сторону, не дочитав до половины. Отношение избалованного ребенка, который не знает, какую игрушку сломать следующей, — это отношение многих современных читателей. Ничто не является более явно несправедливым по отношению к автору, чем судить о книге по простому «пролистыванию» ее страниц, и эта несправедливость становится почти преступной, когда о достоинствах или недостатках работы судят, вообще ее не читая. Например, Смит встречает Джонса в поезде, который везет их в их соответствующие «местечки» в деревне, и говорит:

«Ты читал последнюю книгу такого-то? Если нет, не читай!» На что Джонс бормочет: «Неужели! Неужели все так плохо! Ты сам-то ее читал?» На что Смит грубо отвечает: «Нет! И не собираюсь! Я все о ней слышал!» И Джонс, слабо соглашаясь, решает, что должен «затабуировать» эту книгу, а также ее автора, чтобы, чего доброго, добродетель миссис Джонс не покраснела при упоминании того или другого. Теперь, если бы Смит осмелился осудить торговца таким образом и так принизил его товары перед Джонсом, что последний был бы вынужден избегать его вовсе, этот торговец мог бы потребовать возмещения ущерба за клевету на его репутацию и лишение его клиентов. Разве не должно то же самое правило применяться к авторам, когда их осуждают по одним лишь слухам? Или когда их работа намеренно искажается и неверно цитируется в прессе?

Возможно, здесь будет уместно вспомнить «личное воспоминание» о преднамеренном искажении, сделанном для определенной части публики в отношении моего романа под названием «Временная власть». Эта книга едва покинула руки печатника, как Уильям Томас Стед из «Review of Reviews» написал мне самое сердечное письмо, поздравляя меня с работой и утверждая, что это «лучшее» из всего, что я сделала. Но в своем письме он выдвинул поразительное предположение, что я «должно быть, имела в виду» короля Эдуарда, нашего собственного милостивого государя, под своим «вымышленным» королем, королеву Александру — под королевой, принца Уэльского — под моим «принцем Хамфри», а мистера Чемберлена — под нерадивым государственным секретарем, который фигурирует в истории как «Карл Перусс». Я была так поражена этим любопытным вольным переводом моих идей, что сначала подумала, что это «Джулия» так убедила мистера Стеда видеть вещи в перевернутом виде. Но поскольку его критика книги еще не появилась в «Review of Reviews», я немедленно написала ему и искренне заверила его в полном непонимании им всего моего замысла и намерения. Несмотря на это мое объяснение, мистер Стед написал и опубликовал рецензию на книгу, настаивая на своем собственном сфабрикованном «деле» против меня, несмотря на тот факт, что он держал мое опровержение его утверждений у себя до публикации своей критики! И хотя торговец мясом, бакалеей и другими продуктами питания может получить компенсацию, если его товары намеренно искажаются перед покупающей публикой, у поставщика мыслей или идей нет средства правовой защиты, когда такие мысли или идеи преднамеренно и целенаправленно фальсифицируются перед миром через прессу. И все же ущерб, безусловно, так же велик — и вред, нанесенный честному намерению, столь же неоправдан. Из этого маленького инцидента, случившегося со мной, я осмелюсь сказать в отношении утверждения, что люди не знают, как читать, что если бы те, кто «проглотил» вводящую в заблуждение критику «Временной власти», честно прочитали бы эту книгу сами, они бы сразу увидели, насколько искаженным был взгляд мистера Стеда на всю историю. Но — в то время как многие, кто читал книгу, а не рецензию, смеялись над самой мыслью о каком-либо сходстве между моим вымышленным королем-героем из романа и государем Британской империи, другие, читая только рецензию, глупо решили, что я, должно быть, написала какую-то «пародию» на английскую королевскую семью, и осудили книгу, не читая ее. Это то, на что все авторы имеют право жаловаться — осуждение или порицание их книг людьми, которые их не читали. Ибо хотя никогда еще публике не предлагалось столько материала для чтения, никогда еще не было меньше настоящего «чтения» в самом истинном и высоком смысле этого слова, чем сейчас.

Читать, как я понимаю, значит спокойно сесть и наслаждаться книгой в каждой ее строке и выражении. Будь она трагической или юмористической, простой или витиеватой, она была написана, чтобы отвлечь нас от повседневной рутины жизни и дать нам небольшую смену мыслей или настроения. Она может порадовать нас или опечалить — она может даже разозлить нас, опрокинув наши любимые теории и противореча нам в наших собственных аргументах; но если она на время унесла нас от самих себя, она выполнила большую часть своей миссии и оказала нам добрую услугу. Те, кто действительно научился читать, не являются поощрителями повального увлечения бесплатными библиотеками. Истинный любитель книг никогда не захочет изучать тома, засаленные и испачканные сотнями других рук — он или она постарается купить их и хранить как друзей в частном доме. Любую книгу, кроме самых дорогих «роскошных изданий», можно купить за несколько шиллингов — небольшая экономия на одурманивающем пиве и ставках позволила бы самому обычному механику обзавестись очень приличной собственной библиотекой. Заимствовать свою пищу для ума из бесплатных библиотек — это, во-первых, грязная привычка. Это скорее похоже на то, чтобы подбирать съестное, уроненное кем-то другим на дороге, и обедать объедками другого. Одна книга, чистая и свежая с прилавка книготорговца, стоит полдюжины засаленных и грязных потрепанных томов, которые, как уверяют нас многие наши врачи, переносят болезнетворные микробы на своих слишком часто трогаемых страницах. Бесплатные библиотеки, несомненно, очень полезные места для игроков на ставках. Они могут забежать, взглянуть на газеты в поисках последних «спортивных новостей» и снова выбежать. Но почему налогоплательщики должны поддерживать такие притоны для этих господ, остается загадкой, которую пришлось бы пробивать сквозь всю шерсть и колебания муниципальных корпораций, чтобы решить. Один американский «профессор» (их так много) говорил мне на днях в восторженных тонах об Эндрю Карнеги. «Он хитрый, будьте уверены! — заметил он. — Он переплюнул даже мыло Pears! Pears должен платить за содержание своих рекламных щитов, а Карнеги расставляет свои в виде библиотек и заставляет британского налогоплательщика содержать их все! Разве он не шустрый!»

Бедный британский налогоплательщик! Боюсь, его легко обвести вокруг пальца! Но — возвращаясь к старому аргументу — если бы он знал, «как» читать — действительно знал, — он не был бы так легко обманут даже схемами филантропии. Он покупал бы книги сам, и среди них он мог бы даже умудриться приобрести экземпляр очень интересного тома, изданного в Америке, как я понимаю, который рассказывает нам, как Карнеги сделал свои миллионы и как он санкционировал действия полиции Пинкертона по стрельбе в своих людей, когда они «бастовали» за повышение заработной платы.

Кстати об Америке и американских вещах, сейчас в прессе по обе стороны океана запущена милая маленькая история о том, что британские романы и британские авторы больше не нужны в Соединенных Штатах. Дети Орла собираются делать свою художественную литературу сами. Дай бог им сил! Но британским авторам не повредит внимательно изучить этот отчет. Некоторым из них может даже окупиться отправка частного агента от своего имени, чтобы изучить американские книжные магазины и пересчитать тысячи томов британской художественной литературы, которые продаются там «как горячие пирожки», цитируя избранное выражение трансатлантического сленга. Совершенно очевидно, что Дети Орла покупают британскую художественную литературу. Столь же очевидно, что издатели, которые обслуживают Детей Орла, стремятся получить британскую художественную литературу дешево и проворачивают эту маленькую сделку с «отсутствием спроса» из острого чувства срочности. Все в порядке, конечно! Если бы я была американским издателем и мне приходилось платить большие цены популярным британским авторам за популярную британскую художественную литературу (теперь, когда «пиратство» больше невозможно), я бы естественно сказала этим британским авторам, что они не нужны в Америке и что это очень хорошо и снисходительно с моей стороны — вообще рассматривать их товары. Я бы дала известному британскому автору от 100 до 500 фунтов стерлингов за исключительные американские права на его или ее новейшую продукцию и продолжила бы делать 5000 или 7000 фунтов прибыли на этом. Такой вид вещей называется «бизнес». Я бы никогда не заподозрила британского автора в такой низости, чтобы послать туда и получить юридические заявления о том, как продается его или ее книга, или заметить тысячи экземпляров, складываемых каждый день в магазинах, которые тают, как только их складывают, в руках жаждущих покупателей. Нет! Как строго порядочный человек, я бы надеялась, что британский автор останется дома и будет заниматься своим делом. Но давайте предположим, что последний деликатный «зонд» американского издателя относительно «отсутствия спроса на британскую литературу» был правдой, казалось бы, что американцам, даже больше, чем британцам, требуется научиться «как» читать. Если судить по их собственному выпуску литературы, этот урок крайне необходим. Ральф Уолдо Эмерсон остается пока их самым крупным литературным деятелем. Он знал, «как» читать, и из этого знания узнал, «как» писать. Но ни один американский автор не пришел после него, которого можно было бы назвать величе его или столь же великим. Что касается искусства художественной литературы, то нынешняя американская «продукция» является, каково бы ни было немедленное «увлечение» ею, отчетливо эфемерной в высшей степени. Такая «литература» не существовала бы даже в Америке, если бы американцы знали, «как» читать. То, что называется «желтой журналистикой», тоже не существовало бы. Почему? Потому что действительно образованный читатель вещей, стоящих прочтения, не стал бы ее читать — и это был бы случай, когда злые перестали бы беспокоить, а утомленные обрели бы покой.

В наши дни существует общая жалоба — особенно среди авторов — на «декаданс» литературы. Это достаточно верно. Но причина «декаданса» та же — просто и исключительно в том, что люди не могут и не хотят читать. Они не знают, «как» это делать. Если они когда-то и знали в ушедшие дни Диккенса и Теккерея, они забыли. Каждая книга для них «слишком длинная». И все же едва ли какой-нибудь роман публикуется сейчас таким длинным, как романы Диккенса, которые когда-то так жадно поглощались десятками тысяч восхищенных читателей. Короткая, рискованная, довольно «гадкая» книга (рецензенты назвали бы ее сильной, но это лишь их маленькая шутка — они говорят об этом виде литературы, как будто это сыр) находит наибольшее расположение в «высших» кругах общества в Великобритании и Америке. Однако не так с «миллионами». Миллионы предпочитают более простую пищу — и они читают довольно много, хотя едва ли правильным образом. Это всегда скорее случай «пролистывания», чем чтения. Если их когда-нибудь научат правильному способу чтения, они могут стать мудрее, чем хотелось бы любому политическому правительству. Ибо правильное чтение делает правильное мышление — а правильное мышление делает правильную жизнь — и правильная жизнь привела бы к чему? Ну! Во-первых, члены советов и других «правящих» органов были бы ленивее, чем когда-либо, с меньшим количеством дел — и Закон об образовании больше не был бы необходим, так как факт простого знания «как» читать образовал бы всех без дальнейших хлопот.

Дорогой сэр или мадам — читайте! Не «пролистывайте»! Учите свои буквы! Сначала тщательно изучите произношение и значение слов, а затем вы можете переходить к предложениям. Постепенно вы сможете овладеть целым отрывком прозы или поэзии таким образом, чтобы действительно понять его. Это будет великое дело! И как только вы поймете его, вы, возможно, даже запомните его! И тогда — как бы много вы ни были образованы ранее — ваше образование только начнется.

ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ПРЕССЫ

Не так давно один из самых мудрых и тактичных среди великих коронованных правителей мира дал королевский намек той другой правящей силе, которую часто называют «четвертой властью». Эдуард VII, король милостью Божьей над Великобританией и всеми зависимыми территориями, процветающими под знаком Розы, Трилистника и Чертополоха, используя ту вежливую и дипломатическую манеру, которая особенно ему присуща, выразил свою «надежду», что джентльмены прессы сделают все возможное для укрепления дружбы и доброй воли между Британской империей и другими нациями. Теперь, среди многих добрых, вдумчивых, проницательных и дальновидных вещей, которые Его Величество сделал с тех пор, как взошел на английский престол, это высочайшее место чести в мире, — возможно, это мягкое и дружеское предложение прессе является одним из самых точных, необходимых и достойных. Это предложение, которое, если бы оно было принято в том откровенном, мужественном и великодушном духе, в котором оно было передано, способствовало бы миру в Европе. Мелкое оскорбление часто порождает серьезную вражду, и дешевая насмешка претендующего на «остроумие» журналиста над правительственными ошибками другой страны может привести к последствиям, не снившимся философии газетных редакций. И все же журналист, как журналист, едва ли виноват, если в похвальном желании придать «продажный» импульс газете, в которой он работает, он затевает небольшую спекулятивную мелодраму, такую как «Германская злоба», «Русское коварство», «Таинственные передвижения флота», «Французское оскорбление короля», «Секретный договор Америки» или «Тревожные восточные слухи». Он, возможно, ни в коем случае не отходит от своей собственной специальной линии бизнеса, если рассчитывает на общую доверчивость публики, хотя в этом деле он часто сам рискует быть обманутым. Ибо публика так часто была обманута простым «сенсационализмом» в военных новостях и тому подобном, что начинает смотреть на все такие слухи с большим презрением, чем доверием. Тем не менее, амбициозные маленькие мальчики из прессы (ибо они всего лишь мальчики в своем отсутствии проницательности, каков бы ни был их внешний вид как взрослых мужчин) не заслуживают такого большого порицания за свои горячие, импульсивные и бездумные способы, как особы, поставленные над ними, чья работа заключается в том, чтобы редактировать их «копии» перед передачей их печатникам. Они являются ответственными сторонами — и когда они забывают достоинство своего положения настолько, что позволяют чисто незрелому взгляду на политическую ситуацию появиться в своих журналах под яркими заголовками, которые бросаются в глаза и захватывают внимание более или менее необразованной толпы, естественно, сожалеешь об упущении их почетного долга. Ибо таким образом может быть причинено много вреда и создано бесконечное непонимание и озорство. Совершенно неправильно и совершенно непатриотично, чтобы газеты любой страны стремились разжигать неприязнь между конфликтующими нациями или политическими партиями. Когда они вступают в этот вид мелкой вражды, невольно вспоминается плохой ребенок в детской, который, видя, как ссорятся два его маленьких брата, кричит: «Давай, Том! Давай, Джек! Ударь его в глаз!», а затем, когда удар нанесен и следуют взаимные крики, бежит к матери с новостью: «Мама! Том и Джек дерутся!», тщательно скрывая тот факт, что он помог их на это подбить. И когда неприятности начинают становиться серьезными и национальные взаимные обвинения свободно обмениваются, любопытно отметить, как быстро пресса с обеих сторон принимает позу почти материнского увещевания. В каждой передовой статье слышишь: «Как ты можешь так себя вести, Джек? Какой ты непослушный мальчик, Том! Положительно, мне стыдно за вас обоих!»

Не было бы большей силы в мире как помощи цивилизации и человеческому братству, чем пресса, если бы ее огромные полномочия использовались для самых благородных целей. Она должна напоминать могучий корабль, который с храбрыми, правдивыми людьми у руля движется всегда прямым курсом, рассекая воды тьмы и заблуждения и направляясь прямо к высочайшим берегам мира и обещания. Но это должен быть действительно корабль — величественно построенный, благородно укомплектованный и устойчиво управляемый — а не сумасшедшее, пропитанное водой судно, скрипящее от удара каждой волны или неопределенно подпрыгивающее вперед и назад в шторм. Ее положение в наши дни — или кажется таковым — скорее последнее, чем первое. Несомненно, люди, взятые в массе, не полагаются на нее. Они читают газеты — но почти сразу забывают все в них, кроме заголовков и одного-двух неприятных полицейских дел. И почему они забывают? Просто потому, что, во-первых, они недостаточно заинтересованы; и, во-вторых, потому что они не верят новостям, которые читают. Один рабочий сказал мне на днях, что он экономил шесть пенсов в неделю на двух полупенсовых газетах, которые привык выписывать в течение последнего года. «Я поймал их на десяти лжах, одна на другой, за две недели, — откровенно объяснил он, — и поэтому я подумал, что мог бы с таким же успехом сохранить свои деньги для чего-то более полезного. Поэтому я начал откладывать полпенни для своего маленького ребенка, и я собираюсь придерживаться этого. В сберегательном банке уже пять шиллингов!»

Оглядываясь назад на раннюю журналистику прошлого века, когда Диккенс и Теккерей писали для газет («в те дни были гиганты»), нельзя не поразиться большому ухудшению всего «тона» прессы в настоящее время, в отличие от того, что преобладало на заре викторианской эры. В передовых статьях «Таймс» и других популярных тогда журналов есть достоинство, утонченность и сила, такие, которые должны были заставить людей не только читать, но и думать. Вульгарная «личная» нота, легкомысленная насмешка над той, этой или другой особой — обезьяноподобная насмешка над женщинами — бессмысленные насмешки, бросаемые в поэтов и поэзию — клоунский пинок по сентиментальности — все это было, по-видимому, неизвестно.

Правда, «Таймс» все еще держит свои позиции как журнал, в котором тщетно искать «сенсационализм», но ее положение скорее похоже на положение сурового старого льва, окруженного детенышами всех размеров и возрастов, которые тявкают и щелкают у его усов и позволяют себе вольности с его хвостом. Можно сказать, однако, что все лучшие, высококлассные периодические издания находятся в той же ситуации — тявканье и щелканье продолжается вокруг них точно так же — «Тираж в пять раз больше, чем у любого пенни-утреннего журнала» и так далее, и так далее. И вопрос о тираже любой конкретной газеты сводится к двум пунктам — во-первых, к сумме денег, которую она кладет в карманы своих владельцев или владельца, — и, во-вторых, к влиянию, которое она имеет или может иметь на манеры и мораль публики. Последнее — это, безусловно, самый важный вопрос, хотя первое, естественно, является ведущим мотивом ее публикации. Здесь мы касаемся ключевой ноты ответственности. Как и каким образом большинство людей поддаются влиянию или подвергаются воздействию заявлений и мнений одного человека или нескольких людей, работающих в мировой прессе? По этому пункту, возможно, можно спросить, оправдана ли какая-либо газета тем, что предлагает читателям всех возрастов и темпераментов ежедневную пищу из самоубийств, убийств, бракоразводных процессов, внезапных смертей или ненормальных «ужасов» всех видов, чтобы поразить, подавить или исказить ум в сторону от здравого и здорового взгляда на жизнь и вещи жизни в целом? Один очень блестящий и способный журналист говорит мне, что «если мы не будем включать эти вещи, мы будем смертельно скучными!» Можно только улыбнуться этому откровенному заявлению о неэффективности. Идея о том, что в печальных подробностях болезней, преступлений или мании может быть какое-то «живое» чтение, оставляет много места для сомнений. И когда вспоминаешь, как сильно человеческий разум подвержен внушению, безусловно, стоит поинтересоваться, не могли бы газеты постараться предложить своим читателям благородные и поучительные темы для размышления, а не болезненные или деградирующие. К счастью для всех классов, основная часть того, что можно назвать «журнальной литературой», отчетливо направлена на обучение и просвещение публики, и хотя «желтая пресса» существует в Великобритании, как и в Америке, большая часть публики теперь достаточно образована, чтобы распознать ее тип и относиться к ней с презрением, которого она заслуживает. Я цитирую здесь часть письма, которое недавно появилось в «Westminster Gazette», подписанного «Observer» и озаглавленного:

«

«Редактору Westminster Gazette.

«Сэр, — Мы имеем это из самого авторитетного источника, что Правительство действует на основе той же информации, которая доступна «человеку с улицы» (см. мистера Бальфура в Манчестере). Человек с улицы, очевидно, должен зависеть от прессы в получении информации. Как пресса послужила ему?

«Позвольте мне привести недавний пример. Флот должен был провести великий эксперимент. Линкор со всем своим огромным вооружением должен был обстрелять линкор. Естественно, пресса была хорошо представлена, и публика жаждала ее отчета.

«В свое время появился рассказ, описывающий ужасные разрушения. Самый большой акцент был сделан на мгновенном возгорании и полном уничтожении огнем всех деревянных конструкций на обреченном корабле. Появились тщательно продуманные передовые статьи, подкрепляющие урок, что дерево больше не является возможным материалом для вспомогательной мебели линкора.

«День или два спустя спокойный ответ в Палате общин от мистера Гошена проинформировал ограниченную публику, которая его читала, что никакого пожара вообще не произошло в случае, столь графично описанном множеством корреспондентов прессы.

«События, рассматриваемые в этих случаях, происходили в нашей собственной стране и, так сказать, на наших собственных глазах. Если такие неправдивые отчеты излагаются с правдоподобием точного и подробного личного описания очевидцев, что мы должны сказать о правде в отчетах о событиях, происходящих на расстоянии?

«Специальные знания, специальный опыт, накопленный долгое время, высказанные с чувством ответственности, сводятся на нет. Регулярные каналы информации игнорируются, и ведение дел основывается на газетных отчетах. Любой частный бизнес, проводимый и управляемый на этих принципах, был бы немедленно разорен. Дела Империи важнее, и результаты ее бесхозяйственности серьезнее. Как долго будет возможно продолжать ее управление, доверяя свету, проливаемому на события безответственной прессой?»

*         *         *         *         *

«Безответственность», на которую здесь жалуются, проявляется, возможно, чаще и наиболее вопиюще в тех газетах, которые претендуют на то, чтобы вести хронику высказываний и дел королей и королев, премьер-министров и особ, более или менее известных в мире искусства, литературы и общества. В девяти случаях из десяти журналист, который сообщает об этих высказываниях и делах, никогда не видел людей, о которых он пишет с такой свободной и легкой легкомысленностью. Даже если он их видел, его полномочия делать их разговор публичным могут быть поставлены под сомнение. Безусловно, не слишком много просить от редакторов газет, чтобы они, обращаясь напрямую к заинтересованным лицам, выясняли, верно ли то или иное сделанное им заявление, прежде чем придавать ему огласку. Пара пенни-марок, потраченных на частную переписку, решила бы дело к удовлетворению обеих сторон.

«Персоналии», однако, по-видимому, очень в моде. Обратите внимание на следующее:

«В семь часов король покинул отель и направился к источнику, чтобы выпить еще воды. Всего Его Величество должен выпивать около кварты воды каждое утро, перед завтраком.

«Стоя среди толпы, в которой был представлен каждый тип и национальность человечества, король потягивал свой второй пинтовый стакан воды.

«После того, как выпита кварта воды, правила, установленные для «лечения», далее требуют, чтобы король ходил в течение двух часов, прежде чем съесть кусочек пищи.

«Это Его Величество выполнял, расхаживая взад и вперед по набережной от источника Кройц на одном конце до источника Фердинанда на другом.

«Несмотря на все призывы местных властей к посетителям, король Эдуард был очень сильно обеспокоен снобистским любопытством толпы».

Можно задаться вопросом, что было более предосудительным: «снобистское любопытство толпы» или снобистская информация о том, как «король потягивал свой второй пинтовый стакан воды». Конечно, есть как мужчины, так и женщины, которые наслаждаются персоналиями прессы, особенно когда они касаются их самих. Многие дамы ранга и титула только рады, что их платья описываются человеку с улицы, а их физические прелести обсуждаются Томом, Диком и Гарри. И когда пресса достаточно любезна, чтобы удовлетворить их в этих маленьких стремлениях к личной публичности, будем надеяться, что трудящийся, будучи достойным своей платы, получил свое вознаграждение.

Следующий отрывок, взятый из ежедневного журнала, хвастающегося большим тиражом, можно назвать не чем иным, как потаканием низшим вкусам опустившейся женской снобки, а также вопиющим примером положительно преступной безрассудности, с которой безответственные журналисты позволяют себе разжигать, своим ярким восхвалением дамы полусвета, зависть и алчность бездумных девушек и женщин, которые, возможно, не прочитай они такой мишуры, никогда бы не узнали о или наполовину неосознанно не возжелали бы платьев и бриллиантовых безделушек, которые являются обычным вознаграждением за женскую деградацию и нечестность:

«Мисс У., молодая американская актриса, ворвалась в Лондон. Она привезла из Парижа в отель Савой, вместе со своими золотыми волосами и прекрасными карими глазами, огромный сундук с драгоценностями, бесчисленные корзины для платьев — и историю. Она касается ее самой и того, как она сделала состояние на Парижской бирже, и она рассказала ее нашему представителю вчера.

«Она американка и ела конфеты, когда встретила М. Ж. — Л. —. «Ах! — сказал он, — брось палку и покупай акции». Она «приняла совет», говорит она, и поставила свое состояние — каждый пенни — на сделку. Две недели спустя она вернулась однажды ночью в свою квартиру на авеню дю Буа де Булонь из Олимпии, где она играет ведущую роль. Телеграмма от ее банкиров ждала ее. В ней говорилось: «Вы были успешны». «На следующий день, — говорит мисс У., — я зашла к этим банкирам и забрала 20 000 фунтов стерлингов, которые я заработала».

«Заядлый игрок.

««Чудесно, не так ли?» — сказала мисс У., и наш представитель согласился, что это так. «О, но это было сущим пустяком! — сказала она. — Я играю в азартные игры с семи лет. Тогда я делала ставки на попкорн и всегда выигрывала. В семнадцать я была довольно «мастаком» в определении победителей на скачках.

««Монте-Карло? О, да. Я выиграла там пустяк в этом году — 800 фунтов или около того. И Трувиль! Почему, вы можете не поверить, но я выиграла там 4000 фунтов в этом году за несколько недель».

««Конечно, я не знаю трюков фондовой биржи, хотя однажды меня преследовал бык, — заметила мисс У. с улыбкой. — Тем не менее, я думаю, что буду придерживаться этого».

«Напротив биржи есть магазин, где модные парижане покупают свои меха. Она потратила 1600 фунтов на соболиное пальто и шляпу в тот день, когда биржа сделала ее. Ее другие покупки включают:—

Парижские шляпы на сумму 200 фунтов. Платье из меха ягненка, 150 фунтов. Пятнадцать платьев от Paquin. Два длинных меховых пальто. Пять коротких меховых пальто. Три комплекта мехов.

«Она также признается, что купила такие безделушки в виде ювелирных изделий, как:—

Корсаж с тринадцатью крупными бриллиантами. Восемнадцать нитей жемчуга. Восемнадцать бриллиантовых колец. Две бриллиантовые бабочки. Одно изумрудное кольцо. Несколько подвесок.

«Бриллианты, говорит мисс У., — это радость ее жизни. Каждую ночь на сцене Олимпии она носит ювелирных изделий на сумму от 30 000 до 40 000 фунтов стерлингов».

Женщина, которая доверяет список своего гардероба и цены на свою одежду газетному писаке с Флит-стрит, давно прошла точку невозврата, но ее манера вести себя не должна провозглашаться в прессе под «заголовками», как если бы это были важные для страны новости; и это не провозглашалось бы так, если бы пресса полностью, а не только частично, находилась в руках образованных людей.

В старые времена казалось, что большая часть ответственности прессы лежала в ее критике искусства и литературы. Это бремя, однако, больше не лежит на ее плечах. С тех пор как люди начали читать сами, газетная критика, что касается книг, имеет мало веса. Когда какая-то конкретная книга добивается большого успеха, мы читаем такого рода вещи о ней: «В аргументации, интриге и стиле она захватывает воображение масс, не привлекая ни малейшего внимания со стороны критически настроенных и проницательных немногих, чье одобрение только дает какой-либо шанс на долговечность работе». Это, конечно, очень старая песня. «Критически настроенные и проницательные немногие» в Италии давно осудили Данте как «вульгарного» рифмоплета, который использовал «народный язык». Теперь этот многократно оскорбленный флорентиец — великий итальянский классик. Те же «критически настроенные и проницательные немногие» осудили Джона Китса, который теперь зачислен в число величайших английских поэтов. Нападки самого горького рода обрушивались на романы Чарльза Диккенса «критически настроенными и проницательными немногими» — во времена великого писателя — но он «захватил воображение масс» и живет в сердцах и домах тысяч, для которых «критически настроенные и проницательные немногие» могли бы так же хорошо никогда не существовать. И когда мы ищем имена «критически настроенных и проницательных немногих» в наши дни, мы обнаруживаем, как ни странно, что все они — разочарованные авторы! Все они написали стихи или романы, которые потерпели неудачу. Поэтому мы должны жалеть их «критику» и «проницательность» в равной степени, зная тайный источник желчи, из которого проистекают эти тонкие эмоции. В то же время к «ответственности» прессы все еще можно было бы апеллировать в литературных, драматических и художественных вопросах, как, например:

Почему позволять неуспешному художнику критиковать успешную картину?

Почему просить неудачливого драматурга, который не может добиться принятия даже фарса менеджерами, критиковать блестящую пьесу?

Почему поручать джентльмену или леди, которые «попробовали» немного неуспешной художественной литературы, «рецензировать» роман, который «захватил воображение масс» и хорошо продается?

Это весомые вопросы! Обычная человеческая природа — это обычная человеческая природа во всем мире, и не в обычной человеческой природе хвалить другого за качества, которым мы сами завидуем. Не у каждого есть такой же прекрасный дар щедрости, как у сэра Вальтера Скотта, который написал анонимную рецензию на стихи лорда Байрона, давая им самую восторженную похвалу и откровенно заявляя, что после появления столь блестящего светила гения Вальтер Скотт больше не может считаться достойным внимания как поэт. Какой рифмоплет сегодня так благородно осудил бы себя, чтобы воздать хвалу сопернику?

Нельзя ли, с должным уважением, предложить тем, кто занимается такими делами, чтобы ни явным друзьям, ни явным врагам авторов не позволялось рецензировать их книги? — то же правило критики применять в равной степени к работам музыкантов, художников, скульпторов и драматургов? Ни личные предрассудки, ни личный фаворитизм не должны мешать впечатлению, производимому на ум произведением искусства. Вульгарное оскорбление и пылкое восхваление одинаково неуместны. В произведениях человеческого мозга ничто не является полностью плохим и ничто не является полностью хорошим. Совершенство невозможно достичь на нашем нынешнем уровне существования. Мы не находим его в природе — тем более мы не найдем его в себе. Критик может показать хорошее во всем, если он сам в хорошем настроении. Или он может показать плохое во всем так же легко, если его пищеварение не в порядке. К сожалению, «износ жизни» — цитируя рекламу патентованных лекарств, наносит естественный ущерб физическому составу джентльмена, который, возможно, посажен рецензировать двадцать романов в одной колонке печати за ничтожную сумму в гинею. Всякого рода трудности осаждают его. Например, он может работать в определенной «литературной» газете, которая, будучи собственностью родственников романиста, существует главным образом для того, чтобы хвалить этого романиста, даже если она любопытно называется «органом английской литературы», — и горе тому несчастному человеку, который осмелится похвалить кого-то еще! Зная много о тонкостях литературного труда, я выражаю свое приветствие всем рецензентам книг, вместе с моим уважительным сочувствием. Мне искренне жаль их, и я нисколько не удивлена, что они ненавидят смертельной ненавистью каждое пишущее существо, которое пишет «длинный» роман. Потому что «плата» за рецензирование такой книги никогда не пропорциональна ее длине, как, конечно, должна была бы быть. Но в любом случае не имеет значения, сколько или как мало из нее критикуется. Большая часть публики не читает рецензий. Это оставлено «проницательным немногим». И о, как эти «проницательные немногие» хотели бы «захватить воображение масс», если бы они только могли умудриться сделать это! И все же — «Ничего страшного!» — говорят они с трагическим блеском и хмурым взглядом — «Наши имена будут вписаны в свиток славы, когда все вы будете забыты!» Милые вещи! Да дарует им Небо это скудное утешение в их могилах!

Нельзя не пожалеть о том, что в наши дни удивительных исследований, открытий и изобретений так мало делается для популяризации науки на страницах ежедневной прессы. Большинство публики, например, пугающе невежественно в вопросах астрономии. Разве не было бы интереснее просвещать их в простой и доступной форме относительно подлинных чудес небес, окружающих нас, чем наполнять их умы подробностями убийств? Я едва ли хочу затрагивать тему географии, ибо из пятнадцати «образованных» людей, которым я недавно задала вопрос, никто не знал, где именно на карте находится Тибет. Мне кажется, что пресса могла бы творить чудеса в деле просвещения — гораздо больше, чем когда-либо сделает «Билль». Книги по науке и знаниям часто прискорбно скучны и, как правило, дороги, и публика не может позволить себе покупать их в большом количестве, да и в библиотеках их спрашивают нечасто. Если бы ежедневные газеты взяли за правило публиковать яркие, живописные статьи о каких-то великих старых истинах или великих новых научных открытиях, такой подход принес бы гораздо больше пользы, чем любое количество «коротких проповедей», которые мы в последнее время слышали обсуждаемыми в разных кругах. Ибо пресса — это более мощная образовательная сила, чем кафедра. В ее руках находится формирование общества и достоинство нации в глазах других народов. Едва ли может быть более благородная задача — и, безусловно, никогда не может быть более высокой ответственности.

СНОСКА:

[1] Скопировано дословно из газетного отчета.

«ЯЗЫЧЕСКИЙ ЛОНДОН»

Лондон — «языческий город». Таков был бескомпромиссный вердикт, недавно вынесенный ему достопочтенным архидиаконом Синклером из великого собора Святого Павла. «Языческий город», — сказал он, или, как сообщалось, сказал, — «с церквями, мерцающими здесь и там, словно сказочные фонарики, поблескивающие в темноте на лужайке. Подобно сказочным фонарикам, они служат скорее для того, чтобы показать тьму, нежели осветить ее». Было поразительно и любопытно, что архидиакон выбрал именно такое сравнение — «сказочные фонарики» — для церквей. Это было бессознательно удачное попадание — без сомнения, совершенно непреднамеренное. Но оно описывает современные церкви с поразительной точностью. Они — «сказочные фонарики», не более того! Годятся только для вида, бесполезны в бурю и легко гаснут от сильного порыва ветра. Сказочные фонарики! Не сильные и устойчивые маяки, не маяки в бурном море жизни, гордо воздвигнутые на неприступных скалах веры, за которые утопающий моряк мог бы ухватиться ради спасения и, возможно, обрести жизнь вновь. Сказочные фонарики! Умножьте их на десятки, добрый архидиакон! Учетверите их в каждом уголке этого нашего «языческого» города, по которому сердце каждого искреннего мыслителя должно тосковать со страстью любви и жалости, и они не принесут никакой пользы, чтобы осветить черноту полуночного отчаяния одной души! «Языческий Лондон!» Ревущая, несущаяся толпа — широкая глубокая река страдающего, работающего, любящего, борющегося человечества, стремящаяся, вопреки самой себе, к безграничному морю Смерти, — каждая единица в этой массе жаждет сочувствия, молится о руководстве, томится по утешению, пытаясь найти пути из боли и горя, и надеясь найти Бога как-нибудь и где-нибудь — и ничего, кроме «сказочных фонариков», мерцающих неуверенно, делающих мрак более заметным, а неопределенность сгущающихся теней — более запутанной и сбивающей с толку! — «сказочные фонарики», прародителем и предшественником которых должна была быть «Лаодикийская церковь», столь сурово порицаемая «Духом» в Откровении Иоанна Богослова: «Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих!»

Пожалуй, стоит усомниться, имеет ли право какой-либо церковник, сколь бы выдающимся, ученым, модным или популярным он ни был, называть Лондон или любой другой город, находящийся под христианским покровительством, «языческим». Ни один человек не может честно сказать, что он проник в сердце другого, — и если это верно, а это несомненно так, то тем более один человек не может брать на себя смелость судить о вере или чувствах шести миллионов сердец — шести миллионов стремящихся, работающих и борющихся душ. То, что даже горстка из этих шести миллионов все еще бредет к церквям-«фонарикам» в надежде найти тепло и свет для своих бедных жизней в таких мерцающих и легко гаснущих искрах жизни, говорит о многом в пользу трогательной веры, жаждущей надежды, желания высшего блага, которые воодушевляют наших «языческих» граждан. Ибо если после двух тысяч лет христианства некоторые из них все еще страстно просят научить их и направить, все еще молятся о силе и мужестве для борьбы со многими естественными грехами и все еще ищут такие чистые идеалы труда и достижений, которые одни только делают жизнь достойной того, чтобы жить, то, конечно, не они заслуживают термина «язычники». Их следует не столько винить, сколько жалеть, если, ища ясного и открытого Божьего света, они лишь спотыкаются о «сказочные фонарики» и, разгневанные этим, вовсе отворачиваются во внешнюю тьму. Такой термин, как «языческий», можно с гораздо большим основанием применить к их учителям и проповедникам, которые, имея в своем распоряжении все средства помощи и утешения, не выполняют свои высокие обязанности ни с силой, ни с убежденностью, ни с результатом. Очень легко сказать «языческий Лондон», но что, если бы кто-то заговорил о «языческом духовенстве»? Что сказать о некоторых церковниках, которые не верят ни единому слову исповедуемого ими вероучения и которые ежедневно разыгрывают роль Иуды Искариота, беря деньги за новое предательство Христа? Что сказать о рукоположенных служителях христианства, которые нехристианны в каждом слове и поступке своей повседневной жизни? Что сказать о лицемерах в сутанах, которые проповедуют другим то, чего сами никогда даже не пытаются практиковать? Что сказать о некоторых порочных и мирских клерикальных бонвиванах, которых постоянно можно встретить в домах богатых и титулованных особ, «одетых в тонкий лен и пирующих роскошно каждый день», болтающих о непристойных светских скандалах с такой же легкостью, как любой распутный «светский» декадент, который когда-либо уводил чужую жену с пути чести под хитрой личиной «Души»? Что сказать о злобных, ограниченных, сварливых «местных» пасторах, которые вместо того, чтобы поощрять доброту, соседство, добрую волю и единство среди своих прихожан, настраивают их друг против друга и играют роль мелкого тирана с властным упрямством, которое хуже языческого, будучи чисто варварским? Можно легко привести много случаев, когда ребячливая, если не сказать сварливая, мелочность правящего викария сельского прихода помогала сузить, огрубить и испортить дух целой общины, распространяя низменную ревность, поощряя дешевое соперничество и делая каждую душу в этом месте, от детей воскресной школы до бедных восьмидесятилетних стариков из работного дома, раздражительными, недовольными и несчастными. И если уж использовать слово «языческий», не следует ли его особенно и специально применять к тем театральным сановникам Церкви, чье следование простому и прекрасному учению Христа состоит в явном непослушании Его заповедям — непослушании, открыто проявляемом в витиеватых ритуалах и «пустых повторениях», которые Христос прямо запретил. «Все же дела свои делают с тем, чтобы видели их люди: расширяют хранилища свои и увеличивают воскрилия одежд своих». И, «увеличивая воскрилия одежд своих», они вводят «процессионные» службы и прогулки вокруг церквей-«фонариков» с различными поклонами алтарю и другими глупыми церемониями, не заботясь о Духе веры, лишь бы все формы и обряды, заимствованные из Рима или из еще более древних, чем римские, «языческих» обрядов, а именно греко-египетских, могли быть каким-то образом внедрены в простую и непринужденную форму молитвы, санкционированную Церковью Англии. Нелояльное как к Богу, так и к Королю, «языческое духовенство» в наши дни делает больше для вреда делу истинной религии среди масс, чем любое отсутствие рвения или недостаток веры, которые могут существовать в самих людях. Кто может винить здравомыслящих мужчин и женщин за то, что они не ходят в церковь, когда в девяти случаях из десяти они знают, что священник менее христианин, менее просвещен, менее милосерден и добросердечен, чем они сами? Каноник Аллен Эдвардс в замечательном письме, адресованном прессе, очень ясно изложил проблему «языческого Лондона». Он говорит: «Нам не нужны новые церкви». Верно. Больше не требуется «сказочных фонариков» для общего сбивания с толку заблудших овец. Он добавляет: «Нам нужны новые люди».

Это настоящая потребность — люди! Люди мысли — люди сердца, люди истинного убеждения, пламенной веры, страстного воодушевления и непрестанной преданности, — люди, которые не будут играть в «показательные» службы, как актеры-любители в благотворительном спектакле, — но которые будут искренне заботиться о своих ближних и сочувствовать им, и будут возносить молитвы и хвалу человечества всеведущему Всемогуществу с тем глубоким сердечным рвением, которое всегда выражается в предельной простоте формы и языка, — люди, у которых хватает интеллекта понимать интеллигентных людей и которые способны так же сочувственно относиться к духовным тревогам и недоумениям образованного человека, как и к таковым у плохо обученного и часто плохо питающегося сельского жителя, — люди, которые, если проповедуют, могут найти что сказать о чудесах этого Богом созданного творения, частью которого мы являемся, — которые будут учить, а не только наставлять, — и которые будут благоговейно заботиться о том, чтобы не заключать Всемогущего Творца в узкий круг своей собственной особой формы ортодоксии и не осуждать каждое существо, которое бредет за пределами этой исключительной ограды «сказочных фонариков». Каноник Аллен Эдвардс далее заметил: «Причина, по которой рабочий класс не ходит в церковь, та же, по которой я не хожу на Дерби, не потому, что я считаю это неправильным, ибо у меня нет мнения на этот счет, а потому, что я не интересуюсь тем, что там происходит. И это причина, и никакая другая, по которой многие люди не ходят в церковь. Они не интересуются тем, что там делается... Большое число тех, кто сегодня идет в священство, для одной самой важной части своей работы полностью лишены первых элементов подготовки. Они не умеют проповедовать, и им не помогают пытаться учиться, а ведь проповедь — это именно та часть их работы, для которой люди ожидают, и имеют право ожидать, подготовки высочайшего уровня».

Каноник говорит: «они не умеют проповедовать». Это верно, но почему? Я утверждаю, что если бы они чувствовали свою миссию, они могли бы проповедовать ее. Если бы они любили своих ближних в тысячу раз больше, чем самих себя, как они должны были бы делать, они нашли бы много великого, прекрасного и правдивого, что можно сказать! Если бы они чтили и поклонялись своему Божественному Учителю так, как они заявляют, что чтут и поклоняются Ему, не было бы недостатка в духе или красноречии! Люди всегда знают, когда оратор или проповедник искренен. У него может быть дефектная речь — его дикция может быть далека от совершенства, но если сердце настраивает голос, голос доходит. Есть много сотен благородных священнослужителей, но их меньше, чем недостойных того же сана. И многие есть такие, не только недостойные сами по себе, но которые пытаются извратить свои собственные церкви для незаконных целей. Я цитирую следующее из письма, адресованного мне однажды одним печально известным «служителем» Евангелия.

«Как викарий одного из крупнейших приходов в Англии, я часто ломаю голову над тем, как лучше привлечь в церковь беспечных и равнодушных. Хотя я очень твердый высокоцерковный англиканец, я глубоко верю в священство мирян. Это одно слабое место в системе Церкви, что она, в отличие от нонконформистов, не использует в достаточной мере и не ценит должным образом служение своих членов-мирян. Поэтому мне пришло в голову в этом году, что в качестве начала в этом направлении я должен попросить помощи у некоторых ведущих людей в литературном, драматическом и художественном мирах. Моя подруга, миссис Икс, уже сделала начало, прочитав два стихотворения в моей церкви и тем самым глубоко взволновав прихожан числом более 3000 человек». Теперь, миссис Икс была и есть известная актриса, и она прочитала два упомянутых стихотворения со ступеней алтаря по окончании воскресной вечерней службы. Мне говорят (хотя за это я не ручаюсь), что у дверей церкви брали деньги, а места резервировались и оплачивались точно так же, как если бы священное здание внезапно превратилось в театр или мюзик-холл. Преподобному джентльмену, который является владельцем этого некогда «освященного» здания, никогда не приходило в голову, что если он не может привлечь в свою церковь «беспечных и равнодушных», то вина, вероятно, лежит на нем самом и его общей непригодности. Как «очень твердый высокоцерковный англиканец», он, естественно, будет иметь склонность к театру и его эффектам рампы, и, безусловно, в «священство мирян», что бы ни подразумевалось под этим термином, верится больше, чем в священство этого конкретного рукоположенного «священника», который учредил и поощрял своего рода сценическую декламацию со ступеней священного алтаря, где приглашенный актер или актриса декламировали свои строки, повернувшись спиной к Алтарю, а стол для причастия служил «декорацией». Такие люди, как эти, — настоящие «язычники», и они наносят бесконечный вред достоинству и чистоте христианского учения своим недостойным и унизительным примером. Церкви под их властью — это не более чем «сказочные фонарики» в своем влиянии на добро, — это просто вспышка сценических огней рампы, высвечивающая грим и пудру клерикального мима.

Глубокое религиозное чувство лежит в сердцах британского народа, как, впрочем, и всех народов мира. Ни одна нация, малая или великая, никогда не была полностью предана атеизму. Если атеизм и безразличие затрагивают немногих или даже большинство людей, вина, безусловно, лежит на тех, кто избран учить «Пути, Истине и Жизни». Они избраны и торжественно рукоположены быть друзьями, возлюбленными и наставниками человечества, а не эгоистичными педантами, сварливыми всезнайками и фанатичными деспотами, выставляющими себя, как они часто это делают, на праведное презрение, а также на беспечное пренебрежение со стороны более честных мирян. Когда они показывают себя недостойными, люди отворачиваются. Когда даже один служитель религии появляется в качестве соответчика в бракоразводном процессе, десятки тысяч мужчин и женщин поворачиваются спиной к Церкви. Когда что-то низкое, подлое, презренное или предательское говорится или делается исповедующим «слугой Христа», злое слово или поступок из такого источника делает христианство притчей во языцех для многих, кто не просто нечестив. Когда некоторые великие сановники Церкви сидят, попивая вино на «шикарных» званых обедах, рассказывая сомнительные или «пикантные» анекдоты, неподобающие для ушей порядочных женщин, они теряют не только касту сами, но и ставят под сомнение всех братьев своего ордена. «Пример лучше наставления». Мы все писали это в наших школьных прописях, — и ничего не случалось и никогда не случится, что могло бы опровергнуть это утверждение. Если Лондон действительно «языческий» город, как торжественно объявил архидиакон Синклер из-под призрачного света своего собственного большого «сказочного фонарика», собора Святого Павла, то духовенство, и только духовенство, несет за это ответственность. На их «рукоположенные» головы да падет это! Ибо «языческие» люди — это лишь естественный результат «языческого» священства.

ВОПРОС ВЕРЫ

ПРЕДЛОЖЕННЫЙ ВСЕМ, КОГО ЭТО МОЖЕТ КАСАТЬСЯ

Прежде чем полностью приступить к этой статье, я хотела бы, чтобы те, кто склонен ее прочитать, очень четко поняли раз и навсегда, что я христианка. Мне жаль, что слишком поспешное осуждение со стороны других заставляет меня утверждать этот факт. Термин «атеист» был применен ко мне несколькими людьми, которые должны были бы знать лучше, — ибо это абсолютно ложное, и я могу добавить, клеветническое обвинение. Что оно было произнесено бездумно и наугад праздными болтунами, которые никогда не читали ни строчки из того, что я написала, я вполне могу поверить, — тем не менее, это вредный слух, столь же бессмысленный, сколь и злой. Как бы бедно и неадекватно ни было мое служение, и оно всегда таким будет, все же я последовательница христианской веры, как она изложена в собственных словах Христа Его ученикам. Я верю, что христианская вера — самая великая и чистая в мире, самая обнадеживающая, самая укрепляющая, самая поддерживающая душу и облагораживающая религия, когда-либо преподаваемая человечеству. Для меня в часы самых горьких испытаний она оказалась не «тростью, колеблемой ветром», а скалой, более твердой, чем основания мира, о которую волны скорби разбиваются впустую и рассеиваются в ничто, — и когда я оказывалась лицом к лицу с неминуемой смертью, как это было со мной, она сохраняла меня бесстрашной и спокойной. Я знаю — потому что испытала — ее бесценную стоимость, ее истину, ее великую возвышающую силу; и именно потому, что эта простая христианская вера так дорога мне и так сильно является частью моей повседневной жизни, я осмеливаюсь задать несколько прямых вопросов тем, кто, называя себя христианами, кажется, полностью упустил из виду своего Учителя и Его заповеди. Мне нравятся люди, которые последовательны. Непоследовательность ума подобна нечистоплотности тела; она порождает дискомфорт и болезнь. И в этот наш удивительный век, в котором так мало настоящего «величия», — когда даже испытанный героизм наших ведущих государственных деятелей и генералов запятнан презренной ревностью и мелкими дискуссиями сварливого характера, — когда умы людей направлены главным образом на зарабатывание денег и механические изобретения для экономии труда (труд, к сожалению, оценивается как проклятие, а не как благословение, которым он несомненно является), я нахожу непоследовательность главным ингредиентом всей современной мысли. Вещи свалены в кучу в гетерогенную массу, без порядка, различия или достоинства. И главный предмет, в котором мужчины и женщины наиболее дико, вопиюще непоследовательны, — это то, что должно быть руководящим правилом жизни, — Религия. Я хотела бы попытаться помочь урегулировать этот спорный вопрос. Я хочу выяснить, что означает Христианская Империя под своей «верой». Я осмеливаюсь возвысить свой голос как голос одного человека в пустыне и послать его с таким ясным звучанием и истинным тоном, как могу, через море дискуссий — бурным океаном гневных и противоречивых языков — и я спрашиваю прямо и откровенно: «О чем все это? Верите ли вы в свою религию или нет?»

Это честный вопрос, и он требует честного ответа. Задайте его себе прямо. Верите ли вы всем сердцем и душой в веру, которую исповедуете?

И снова — задайте его с такой же прямотой: не верите ли вы ни на йоту во все это? И следуете ли вы ей только из соображений обычая и формы?

Давайте, мой читатель или читатели, будем откровенны друг с другом. Если вы христианин, ваша религия заключается в том, чтобы верить, что Христос был человеческим Воплощением или Проявлением Вечного Бога, чудесно рожденным от Девы Марии; что Он был распят во плоти как преступник, умер, был погребен, воскрес из мертвых и вознесся на небо как Бог и Человек в одном лице, и там постоянно выступает в качестве Посредника между человечеством и Божественной Справедливостью. Помните, что если вы верите в это, вы верите в ЧИСТО СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОЕ. Но пусть кто-нибудь заговорит или напишет о чисто сверхъестественном как существующем в любой другой форме, кроме этой одной формы христианской веры, и вы, вероятно, будете первыми, кто вообще отвергнет идею сверхъестественного. Почему? Где ваша последовательность? Если вы верите в одну вещь, которая является сверхъестественной, почему бы не верить в другие?

Теперь давайте рассмотрим другую сторону вопроса. Вы, кто не верит, но все же притворяется, ради формы и условного обычая, осознаете ли вы, кто вы? Вы считаете себя добродетельными и респектабельными, без сомнения; но факты есть факты, и вы, в своем притворстве веры, не кто иной, как Лжец. Честное солнечное лицо дня смотрит на вас и знает вас как лицемера — жалкую единицу, которая пытается в смутной, безумной манере обмануть Вечные Силы. Стыдитесь лжи, мужчина или женщина, кем бы вы ни были! Выйдите из толпы и скажите открыто, что вы не верите; так, по крайней мере, вас будут уважать. Не проявляйте никаких религиозных склонностей ни в ту, ни в другую сторону «ради обычая» — и тогда мы увидим вас такими, какие вы есть, и воздержимся от того, чтобы клеймить вас «лжецом». Я бы сказала всем, духовенству и мирянам, которые в глубине души не верят в христианскую веру: «Уйдите из всех церквей; отойдите в сторону и дайте нам увидеть, кто есть кто. Дайте нам пространство, в котором можно сосчитать тех, кто готов пожертвовать всем своим земным благополучием ради Христа (ибо это сводится не к чему иному, как к этому), и тех, кто предпочитает этот мир следующему». Я не возьму на себя смелость подсчитывать, кто составит большее большинство. Я только говорю, что абсурдно содержать церкви и огромный штат духовенства, архиепископов, епископов, пап, кардиналов и тому подобных для веры, в которую мы не ВЕРИМ ИСТИННО, АБСОЛЮТНО И ПОЛНОСТЬЮ. Это просто парад раздутой Лжи, и как таковой он должен быть отвратителен в очах Божьих, — это всегда с современной оговоркой, «если действительно есть Бог». И все же, в отрыве от Бога вообще, унизительно для нас самих играть лицемера с серьезными фактами жизни и смерти. Поэтому я спрашиваю вас снова — верите ли вы или не верите? Моя цель в предложении этого вопроса вообще состоит в том, чтобы попытаться показать духовную и символическую основу, на которой покоится христианская вера, и первостепенную необходимость принятия ее в ее первозданной чистоте и красоте, если мы хотим быть мудрыми. Чтобы понять ее полностью, мы должны рассматривать ее не так, как она сейчас кажется нам сквозь темные тени сектантства, А ТАК, КАК ОНА БЫЛА ОСНОВАНА ИЗНАЧАЛЬНО. Настало время, о котором говорится в Новом Завете, когда «один будет взят, а другой оставлен», и сортировка овец от козлов уже началась. Можно с уверенностью сказать, что большинство наших Церквей, в том виде, в каком они существуют сейчас, диаметрально противоположны реальным учениям своего Божественного Основателя. Можно доказать, что в нашей повседневной жизни мы живем именно так, как Сам Христос осудил бы наиболее сурово. И когда все доказательства будут представлены вам ясно, без маскировки или гиперболы, на самом простом и прямом языке, я снова спрошу вас: «Верите ли вы или не верите?» Если вы верите, заявите об этом открыто и живите соответственно; если вы не верите, во имя Божье перестаньте лгать!

Символизм христианской веры был и остается во многом упущенным из виду из-за того, как лишенное воображения и немыслящее большинство людей упорно продолжает смотреть на вещи с чисто физической, материалистической и мирской точки зрения. Но если мы возьмем жизнь и характер Христа как Символическое представление той Совершенной Человечности, которая одна может быть угодна Богу — которая одна может быть достойна называть Божественный Источник Творения «Отцом!» — некоторые из наших трудностей, возможно, могут быть устранены. Евангелие Христа было впервые провозглашено на Востоке, — и восточные народы привыкли познавать великие истины религии через «символический» или аллегорический метод обучения. Сам Христос знал это, — ибо «Он учил их многому притчами».

Нам будет полезно помнить об этом духе восточного символизма, рассматривая «чудесный» способ рождения Христа. Заметьте крайнюю нищету, смирение, почти стыд, сопровождающие его! Иосиф сомневался в Марии и «хотел отпустить ее тайно». Сама Мария усомнилась в Ангельском Благовещении и сказала: «Как это будет?»

Таким образом, даже у тех, кого это касалось ближе всего, облако полного неверия и недоверия окружало саму мысль, предположение и объявление о Боге-во-Человеке.

Следует помнить, что евангелисты Марк и Иоанн вообще не содержат рассказа о «чудесном» рождении. Иоанн, величайший как Символист, «ученик, которого любил Иисус», писал: «СЛОВО стало плотью и обитало с нами».

Усвоив это символическое утверждение для себя, мы обнаруживаем, что две главные вещи, которым мы придаем значение в этом мире — а именно рождение и положение — полностью отброшены в этом очеловечивании СЛОВА и не имеют никакого значения. И что беспомощный Младенец, лежащий в яслях в то первое рождественское утро мира, был — несмотря на нищету и смирение — предопределен обладать большей властью, чем все короли и императоры, когда-либо рожденные в пурпуре.

Таким образом, первые уроки, которые мы получаем от рождения Христа, — это Вера и Смирение — это действительно весь дух Его Божественного учения.

Теперь — как этот дух пронизывает наше социальное сообщество сегодня, после почти двух тысяч лет постоянных проповедей и учений?

Посмотрите на гордый строй самодовольных, воинственных, сварливых, сектантских и нетерпимых так называемых «слуг Господних». Папа Римский, и его кардиналы, и его монсеньоры! Архиепископ Кентерберийский, и его епископы, диаконы, деканы и капитулы и тому подобное! Миллион «сект» — и вся громоздкая атрибутика богатых и мирских, «рукоположенных» проповедовать Евангелие! Попросите их о «доказательствах» веры! О признаках «смирения»! О свидетельствах любого рода, чтобы показать, что они в самой душе, жизни и истине являются последователями того Учителя, который никогда не знал роскоши и не имел, где преклонить голову!

А вы, среди мирян, как вы можете молиться или делать вид, что молитесь бедному и презираемому «Мужу Скорбей» в наши дни, когда каждым своим действием и словом вы показываете своим соседям, что любите Деньги больше всего на свете или на небесах! — когда даже вы, миллионеры, даете и делаете ровно столько, сколько принесет вам известность или купит вам «титул» к вашим именам! Почему вы склоняете свои лицемерные головы по воскресеньям перед Именем «Иисуса», который (насколько позволяло видимое мирское положение) был всего лишь сыном плотника и следовал ремеслу плотника, в то время как в будние дни вы не скрываете своего презрения к «рабочему человеку» или безразличия к нему, и чаще всего гоните нищего от своих ворот!

Будьте последовательны, друзья! — будьте последовательны! Если вы верите в христианство, вы должны также верить в эти три вещи:

1. Добродетель бедности.

2. Достоинство труда.

3. Превосходство простоты.

Ранг, богатство и все виды показного должны быть для вас жалкими — а не завидными.

Это так? Предпочитаете ли вы бедность с чистой совестью нечестно нажитым богатствам? Хотели бы вы быть верным слугой Христа или рабом Маммоны? Дайте ответ своей собственной душе, — но дайте его честно — если сможете!

Если вы обнаружите при тщательном самоанализе, что любите себя, свою собственную значимость, свое положение, свои деньги, свое домашнее имущество и одежду, свое место в том, что вы называете «обществом», больше, чем постоянную работу для Христа и следование за Ним, — вы не христианин. В таком случае будьте смелыми! Скажите, кто вы есть, и не притворяйтесь тем, кем вы не являетесь!

Вам должно быть довольно легко прийти к ясному пониманию с самими собой. Возьмите Новый Завет и прочитайте его. Читайте его так же внимательно и тщательно, как вы читаете свои дешевые газеты, и с таким же рвением узнать «новости». Ибо новости в нем есть, и весьма важные. Не новости, затрагивающие вещи этого мира, которые проходят как дуновение ветра и исчезают, — но новости, которые повествуют о Вечных Фактах, переживающих создание и воссоздание бесчисленных миров. Читайте эту книгу сами, говорю я, вместо того чтобы принимать ее порциями только по воскресеньям от вашего духовенства, — и посвятите свое искреннее внимание простым заповедям, произнесенным Самим Христом. Если вы христианин, вы верите, что Христос был Воплощением Бога, — тогда не подобает ли вам слушать, когда говорит Бог? Или вам безразлично, что Создатель и Поддерживатель миллионов вселенных снизошел, чтобы прийти и научить вас, как жить? Если это так, то выступите вперед, и пусть мы увидим вас! Не посещайте места поклонения только для того, чтобы быть замеченными вашими соседями. Ибо — помимо того, что такое поведение строго запрещено Христом, — вы оскорбляете других людей своим присутствием в качестве лжеца и лицемера. Это то, что вы можете назвать «грубым» утверждением; — прямота и правдивость всегда называются «грубостью». Вы найдете предельную прямоту в Евангелиях, на которых вы заявляете, что основываете свою веру. Если в вас скрывается какой-либо «причудливый ритуализм», вы обнаружите, что «формы» не терпимы Спасителем человечества.

«Все же дела свои делают с тем, чтобы видели их люди: расширяют хранилища свои и увеличивают воскрилия одежд своих».

«Показуха» религии сурово порицается и осуждается Тем, чьи заповеди мы предполагаем пытаться соблюдать — мы едва ли можем найти даже зацепку, на которую можно повесить оправдание нашей практике молитвы на публике, в то время как «пустые повторения» молитвы прямо запрещены. Повторяю — читайте Четыре Евангелия; их очень неправильно читают в наши дни, и даже в церквях их только бормочут. Посмотрите, соответствуют ли ваши частные и личные жизни заповедям, там изложенным. Если нет, перестаньте играть в Обман с Вечностями; — они отомстят за ваше лицемерие так, как вы и не мечтаете! «Всякий, кто оправдывает себя, обвиняет себя».

Истинная христианская вера не имеет догм — ни формы — ни секты. Она начинается с Христа как Бога-во-Человеке, во всеобъемлющей любви к Богу и всему Его Творению, с ясным и четким пониманием (как символически столь решительно подчеркнуто в Распятии и Воскресении), что каждая отдельная Душа является бессмертным зародышем жизни, находящимся в процессе вечного развития, к которому каждый новый «опыт» мысли, будь то на этой планете или других, добавляет большие силы, более широкий интеллект и усиленное сознание. В этой вере нет «измов» — нет фанатизма и нет нетерпимости. Она не оставляет места для дискуссий.

«Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас».

Все там — просто, прямо и чисто — не больше и не меньше, чем это.

«Любовь не чувствует бремени, не думает о трудностях, пытается сделать то, что выше ее сил, не ищет оправдания невозможностью. Поэтому она способна предпринять все, и она завершает многие вещи и гарантирует их исполнение там, где тот, кто не любит, упал бы и лег. Любовь бдительна и, спя, не дремлет. Хотя устала, она не утомлена; хотя встревожена, она не смущена, но, как живое пламя и горящий факел, она пробивает себе путь вверх и безопасно проходит все... Любовь рождена от Бога и не может найти покоя нигде, кроме как в Боге, превыше всех сотворенных вещей».

Является ли наше Евангелие современной жизни и общества сегодня Евангелием любви или ненависти? Помогаем ли мы друг другу охотнее, чем сбиваем друг друга с ног? Предпочитаем ли мы хвалить или клеветать на наших соседей? Разве не абсолютно верно, что «жестокая история катится на колесах, и каждая рука смазывает колеса, пока они катятся»? Можем ли мы оставить кого-нибудь в покое без скрытого или открытого умаления его или ее достоинств? Даже в самой обычной, повседневной жизни разве мы не видим людей, получающих злобное, безумное удовольствие от того, чтобы сделать жизнь своих соседей по дому как можно более невыносимой всеми мелкими способами, какими они могут? Эти люди, кстати, обычно относятся к тому классу, который ходит в церковь наиболее регулярно и является постоянными причастниками. Разве они не заслуживают того, чтобы считаться просто богохульниками Веры, своей кощунственной попыткой совместить злобность своих нравов с евангелием Христа?

И все же, на самом деле, любить гораздо легче, чем ненавидеть. Любовь — это естественный и родной воздух бессмертной души. «Пока мы исполняем закон любви во всех наших мыслях и действиях, мы не можем не расти». Ненависть, недовольство, зависть и пессимизм сковывают все высшие способности ума и очень часто буквально порождают болезнь в теле. Любить все творение — значит втягивать отзывчивое здоровье и жизнь творения в свое собственное бессмертное сознание. «Любовь легко развязывает все наши узы. Нет такого дискомфорта, который не уступил бы ее суверенной силе». Но это не должна быть эгоистичная любовь. Это должна быть Любовь, которая является ключевой нотой христианской веры — «Любите друг друга, как Я возлюбил вас».

Из этого совершенно ясно следует, что если бы мы действительно любили друг друга, не было бы войн, зависти, расовой ненависти, не было бы обмана наших братьев ради богатства, положения или власти. Не было бы таких адов, как ланкаширские фабрики, например, где, как Аллен Кларк графически рассказывает нам, [2] «Среди этой тошнотворной дрянной мешанины из дешевого кирпича и еще более дешевой британской индустрии, более ста тысяч мужчин, женщин и детей трудятся и существуют, потея на огромных, жарких, душных фабриках и в изнуряющих кузницах — ходя, будучи молодыми, в окруженные грязью школы, чтобы улучшить свои умы, и пытаясь общаться с живым Богом в унылых, мертвых, запятнанных церквях и мрачных пуританских часовнях; вырастая недоразвитыми, размножаясь бездумно, умирая преждевременно, не зная и не мечтая, за исключением редкого одиночки, проклятого острым зрением и чувствительной душой, о чем-то лучшем и светлее, чем эта тошнотворная, дымящаяся сфера слизи и печали». Сравните эту картину с переполненным «ужином» в Карлтоне или любом другом модном месте питания в Лондоне, а затем утверждайте, если осмелитесь, что мужчины и женщины, ответственные за две такие разные стороны жизни, — «христиане»!

Англия, как нам говорят, находится в опасности стать «романизированной». Священники и монахини различных «орденов», которые были изгнаны из Франции и Испании за вмешательство, ищут убежища здесь, в компании с шарманщиками и другими людьми, которые оказались ненужными в своих собственных странах. Из Парижа официальные новости были переданы по кабелю 11 сентября 1902 года следующим образом:

«ИСХОД ИЕЗУИТОВ ИЗ ФРАНЦИИ.

«Париж, среда, 11 сентября.

«Официально объявлено, что к 1-му числу следующего месяца во Франции не останется ни одного иезуита. Большинство из них эмигрируют в Англию и сделают Кентербери своей штаб-квартирой. — Далзил».

Франция не хочет иезуитов; можно ли спросить, почему мы должны их принимать? Это гордая привилегия Англии — быть международным работным домом для всех немощных мира сего, и по этой причине для Рима открыто счастливое охотничье угодье среди этих самых немощных. Нет в мире вероучения, которое лучше подходило бы для тех, кто морально слаб и боится самих себя. Все миллионеры, которые нажили свое добро мошенничеством, могут, оставив большую часть этого добра Риму, обеспечить себе зарезервированное место в Римском Раю, со специальной арфой и короной. Все женщины с «душевными привязанностями», отличными от законных, могут, после значительного валяния в социальной грязи, войти в Римскую церковь и, после исповеди, быть «очищенными» достаточно, чтобы начать новую жизнь, одобренную святыми. Все спиритуалисты и целители верой могут найти поддержку своим теориям в Риме, — а римский ад, полный больших змей и большого количества серы, — это удовлетворительное место, куда можно отправить своих врагов, когда мы полностью отбросили заповедь Христа: «Любите друг друга». В целом католицизм рассчитан на то, чтобы привлечь очень большое большинство людей через чувственную и эмоциональную красоту своего ритуала; — это своего рода небесный наркотик, который убеждает верующего подчинить свою собственную волю гипнотическому управлению священников. Церковь сделана великолепной с мягкими огнями и цветами, — славная музыка звучит по всему зданию, и ум мягко дремлет под влиянием латинского пения, которому нам не нужно следовать, если мы не хотим, — нам позволено верить, что большое количество святых и ангелов специально присматривают за нами, и что милая Дева Мария всегда готова с распростертыми руками выслушать все наши маленькие горести и досады. Это прекрасное и завораживающее Вероучение, освященное долгой древностью, украшенное делами романтики и рыцарства, освященное памятью великих мучеников и чистых святых, и даже в эти вырождающиеся дни прославленное благородными мужчинами и женщинами, которые следуют ему без фанатизма или нетерпимости, делая добро везде, ухаживая за больными, утешая скорбящих и собирая маленьких детей в свои защищающие объятия, точно так же, как Иисус Сам собирал их. Потребовалось бы перо ангела, окунутое в огонь, чтобы записать истинную историю верного, самоотверженного священника Римской церкви, который отказывается от своей собственной выгоды ради служения другим, — который бесстрашно входит в убогие притоны, смердящие лихорадкой, и вкладывает чистую Гостию между зараженными губами умирающего, — который борется с Демоном Пьянства и вытаскивает почти потерянного негодяя из этой ужасной пропасти порока и разрушения. Никто никогда не смог бы воздать достаточную честь такому человеку за все огромное количество добра, которое он делает, без показности и без надежды на награду. Но многие люди, подобные ему, существуют в равной степени в Английской церкви, как и в Римской, — в Пресвитерианской церкви, в Греческой церкви, в буддийских храмах, среди квакеров, «Плимутских братьев» и других сект — среди последователей Магомета или Конфуция. Ибо есть добрые мужчины и добрые женщины в каждой Церкви, верные духу Христа, и, следовательно, «христиане», даже если их называют евреями или индусами.

Лично у меня нет больше возражений или неприязни к католицизму, чем к любому другому «изму», когда-либо сформулированному. С точки зрения студента, я восхищаюсь римско-католическим священством, потому что они понимают свое дело и досконально знают материал, с которым им приходится иметь дело. Мудрые, как их древние египетские прообразы, они отказываются открывать «тайны» непросвещенной черни — поэтому от мирян не ожидается, что они будут читать Библию самостоятельно. Зная ужасы нечистой совести, они способны запугать необразованного грубияна обоих полов более успешно, чем все величие закона. Полностью осознавая народный восторг от «зрелищ», они организуют публичные процессии в праздничные дни, точно так же, как это делали «Мастера Звезд» в Мемфисе, где, кстати (как обнаружат те, кто возьмет на себя труд изучить древнеегипетские записи), наши новейшие изобретения, такие как электрический свет, телефон, фонограф и многие другие современные удобства, использовались священниками для «чудесных» эффектов. От египетского священства мы ведем начала научных открытий; — раннему римско-католическому священству мы обязаны сохранением многих исторических и научных знаний. Одно является, интеллектуально говоря, прямым потомком другого, и оба заслуживают величайшего уважения за свою огромную способность быть Правителями Невежественных.

Большинство людей не имеют силы воли и твердых мнений, а только подсознательный трусливый страх или досаду на возможный неудачный или разрушительный результат своих собственных дурных поступков. Отсюда и сила римско-католической догмы. Это не христианство; оно не обладает тонкой изысканностью греческой мифологии; это просто языческий Рим, привитый к обращению и покаянию еврея Петра, который во время испытания «не знал Человека». Как ни странно, именно «Человек», настоящий типичный Христос, чистый, сильный Бог-в-человечестве, все еще «не известен» в римско-католическом ритуале. Существуют молитвы к «Священному Сердцу» и к другим физическим атрибутам Иисуса — точно так же, как в старом Риме были молитвы к физическим атрибутам различных божеств, но о совершенном «Человеке», каким он виден в бесстрашной любви Христа к истине и разоблачении обмана, Его изгнании воров из святого храма, Его великом безразличии к злобе и ненависти мира и Его победе над смертью и могилой — об этих вещах нам не дается никакого ясного или полезного образа. Тем не менее, именно «Человек» нам нужен больше всего — «Человек», который пришел к нам, чтобы научить нас, как жить; — брат, друг, близкий сочувствующий — великий Создатель всей жизни, смешивающий Себя со Своим человеческим творением в прекрасном, нежном, любящем, мудром и всепрощающем Духе, в котором нет ненависти, нет мести и нет нетерпимости! Это Христос; — это Его христианство. Католицизм, напротив, оставляет много места для тех, кто хочет ненавидеть так же, как и любить, и он настолько же полезен или бесполезен, как любая из тысячи и одной догм, построенных вокруг Христа, догм, которые включают в себя как дурные страсти, так и божественные стремления. Опасность того, что такое вероучение наберет слишком много силы в Англии, стране, где наши предки сражались против него и вытаптывали его собственной кровью и слезами, заключается не в том, что это особая форма религиозной Веры, а в том, что это нетерпимая система тайного Правительства. Это доказывалось снова и снова на протяжении всей истории. Его лидеры отнюдь не показали себя как кроткие язычники, ни сейчас, ни в прошлом; — и нетерпимость в любой форме, от любой секты, не является частью Конституции свободной страны.

Отсюда и реальная причина возражений, которые высказывались миллионами людей в Империи против предложенного изменения коронационной присяги Короля. Британский Король — конституционный монарх, — и слова «Защитник Веры» подразумевают, что он в равной степени является Защитником Конституции. Он соглашается, когда его коронуют Королем Англии, поддерживать эту Конституцию, — поэтому он молчаливо отвергает все, что могло бы подорвать ее, — все тайные методы вмешательства в политические, правительственные или финансовые дела, относящиеся к Государству. Формулировка Коронационной присяги является и должна быть явно оскорбительной для тысяч прекрасных людей, которые являются католиками, — тем не менее, во времена, когда она была так сформулирована, оскорбительные термины были сделаны необходимыми поведением самих католиков. Эти времена, как нас уверяют, прошли. Мы добились прогресса в образовании — мы теперь достаточно широко мыслящие, чтобы быть справедливыми к врагам, так же как и к друзьям. Мы должны, поэтому, из обычной вежливости к соперничающей Церкви, согласиться на изменение этой раздражающей формулы. Возможно, мы должны, — но не слишком ли много просить наших католических братьев, чтобы они также, если желают терпимости, проявляли ее со своей стороны? Когда умерла королева Виктория, разве не было столь же оскорбительным со стороны Папы Льва публично заявить, что он «не может быть представлен на похоронах протестантской Королевы», — как может быть для нашего Короля публично отречься от службы Мессы? Ничто не могло быть более рассчитано на то, чтобы безвозмездно ранить чувства великого Народа, чем это самое ненужное объявление, сделанное из исторического религиозного центра, такого как Ватикан, во время всеобщей скорби по поводу смерти доброго Монарха. Если поступок Папы соответствовал правилам его Церкви, то присяга Короля соответствует правилам Британской Конституции. Никто не мог обвинить Папу в каком-либо особо «христианском» чувстве при отказе быть представленным на последних похоронах лучшей Королевы, которая когда-либо правила, — никто не может и никогда не будет добросовестно обвинять английского Короля в «религиозной нетерпимости», когда он принимает присягу в том виде, в каком она установлена для него. Оба акта — вопросы политики. Мы видели, как самый выдающийся пэр Англии, герцог Норфолк, забылся однажды настолько, что втянул свое религиозное вероучение на политическую арену и публично выразил надежду от имени всех английских католиков, что Папа вскоре вернет себе светскую власть (что означает, говоря совсем прямо, что Британская Конституция должна быть дезинтегрирована и подчинена Риму): естественным следствием такого поведения является то, что огромное большинство совершенно здравомыслящих широко мыслящих людей сомневается, мудро ли оставлять полностью свободные поводья на шее папского Пегаса. Терпимость и справедливость с одной стороны должны встречать терпимость и справедливость с другой, если нужно прийти к справедливому пониманию. И когда последователи любого религиозного Вероучения все еще преследуют героизм и интеллект или отказывают в почтении последнему обряду благородной Королевы, чье долгое правление было благословением для всего мира, можно позволить себе усомниться в их пригодности для задачи возвышения и облагораживания умов и морали тех, на кого их учения помогают влиять. И имея, как человек интеллектуального и острого восприятия, полное сознание того, что такое невысказанное «сомнение» жгло сердца и умы тысяч, покойный кардинал Воэн показал себя мастером искусства римско-католической дипломатии в своей речи в Ньюкасл-апон-Тайне 9 сентября 1902 года. Говоря о наплыве римско-католических священников в Англию, он сказал:—

«В провинциальной прессе распространилось заявление из одной лондонской газеты о том, что я якобы намеренно оскорбила общественные чувства, пригласив в Англию неких французских religieux, некоторых из тех confrères, которые стали особенно одиозны из-за своих постоянных нападок на эту страну. Дело в том, что после принятия несправедливого закона против религиозных конгрегаций я разослала общее приглашение всем religieux, которые пожелали бы приехать в мою епархию, пока они не смогут вернуться во Францию. Среди откликнувшихся было три или четыре отца, некоторые из тех confrères, которые не любят Англию. Поскольку мое приглашение было общим, я не собиралась и не собираюсь делать различий. Никто не приедет, если не намерен соблюдать законы и следовать моим указаниям. А если есть те, кто не был достаточно просвещен, чтобы оценить эту страну, живя во Франции, то именно им лучше всего приехать и познакомиться с нами. Это самый верный способ изменить их взгляды. Но пока Англия хвалится своим великодушным гостеприимством по отношению к беженцам любого рода, я, безусловно, предложу любое гостеприимство, какое смогу, мужчинам и женщинам, пострадавшим ради Христа. Я слишком широкий англичанин, чтобы знать иную политику».

Будучи «широким англичанином», как он сам себя называл, кардинал не проявил жалости к престарелому доктору Сент-Джорджу Миварту, обстоятельства обращения с которым еще не забыты.

Говоря о клятве при коронации, кардинал сказал: «Я полностью и откровенно принимаю решение страны о том, что король должен быть протестантом. Они верят, что это каким-то образом связано с благополучием Империи. Не заходя так далеко, я убежден, что в нынешнем состоянии английского народа, ОДЕРЖИМОГО СТРАХАМИ И ПОДОЗРЕНИЯМИ, целесообразно, чтобы король принадлежал к религии подавляющего большинства. Кроме того, поскольку король в силу королевского верховенства является главой государственной Церкви, он не может быть никем иным, кроме как протестантом. Католики не испытывают трудностей в проявлении самой лояльной преданности протестантскому государю. В этом они кажутся более либеральными и доверчивыми, чем те, кто отказался бы от преданности королю, если бы он не исповедовал их веру. Католик не испытывает трудностей, потому что он отдает свою преданность и свою жизнь, когда это необходимо, прежде всего гражданской власти, установленной Богом».

(Кардинал не остановился здесь, чтобы попытаться объяснить, почему Бог таким образом «установил» протестантского государя вместо римско-католического! И все же, без сомнения, он признает, что Богу виднее.)

«Государь ПРЕДСТАВЛЯЕТ ЭТУ ВЛАСТЬ, независимо от его религии. Разве не католическая Бельгия возвела протестантского короля Леопольда на престол и относилась к нему с такой же сердечной преданностью, какая когда-либо проявлялась к его католическому преемнику? Другими католическими государствами правят протестантские государи. И кто может сказать, что 16 000 000 немецких католиков хоть немного менее лояльны к своему немецкому протестантскому императору, чем миллионы тех, кто исповедует протестантизм или не имеет никакой религии? Есть люди, я полагаю, преследуемые убеждением, что мы, католики, сделаем все на свете, чтобы посадить на трон католического короля; что Папа даст нам разрешение лгать, совершать лжесвидетельства, плести интриги, строить козни и убивать в любых масштабах ради такой цели; что нет такого преступления, перед которым мы бы остановились, если бы была видна уверенность или хотя бы вероятность достижения такой цели. Теперь позвольте мне изложить это нашим протестантским друзьям следующим образом. Если бы король Англии был абсолютным монархом, диктующим законы и являющимся собственным исполнительным органом, в нас могло бы возникнуть нечто жизненно важное для наших интересов и интересов религии, что вызвало бы острое желание иметь католического короля. Хотя даже тогда цель никогда, даже отдаленно, не могла бы оправдать предложенные средства. Но как обстоят дела на самом деле? У нас конституционный монарх, который подчиняется законам и на практике обязан следовать советам своих министров. Католический король при нынешних обстоятельствах был бы причиной слабости, постоянных трудностей и невыразимой тревоги. Нам гораздо лучше так, как есть. Наши опасности и обиды, наши надежды и наше счастье лежат в работе Конституции, а не в милости или власти какого-либо государя. Именно Парламент, Палату общин, мы должны обратить, или, по крайней мере, стремиться удержать в сфере влияния христианства. Ибо благополучие этой страны и спасение ее народа зависят, превыше всего остального человеческого, от того взгляда, который Палата общин может принять на свой долг — уважать и соблюдать закон Христа. Что нам нужно, так это добиться того, чтобы Палата общин поддерживала христианские законы о браке как основу общества и обеспечивала родителям и их детям истинную и надлежащую свободу в вопросах христианского образования. И в этом, помните хорошо, Палата общин зависит не от короля, какой бы ни была его религия, а от нас самих. Народ этой страны должен сам вершить свое спасение. И здесь позвольте мне мимоходом указать вам, что следующая сессия Парламента может навсегда определить положение христианства в этой стране. Среднее и начальное образование будут брошены в плавильный котел. В процессе передачи образовательных полномочий советам графств христианство будет рисковать потерей прав, которые оно, по-видимому, почти обеспечило в рамках работы Департамента образования. Принятие одного пункта или принципа будет иметь далеко идущие и самые жизненно важные последствия. Предстоит еще одна образовательная борьба. Борьба будет неизбежна до тех пор, пока христианское дело, которое все более открыто становится делом большинства, окончательно не восторжествует».

Здесь у нас есть четыре четких «хода» в плане кампании.

1. «Именно Парламент, Палату общин, мы должны обратить».

Это означает, что везде, где можно оказать влияние на возвращение римско-католических членов в Палату, это влияние не будет отсутствовать.

2. «Следующая сессия Парламента может навсегда определить положение христианства в этой стране».

Не христианства, ибо оно выше всякого «определения» — кроме как со своим Основателем, — но то, что следующая или другие сессии могут открыть путь к более полному римско-католическому господству, — вот на что здесь надеются.

3. «Принятие одного пункта или принципа будет иметь далеко идущие и самые жизненно важные последствия».

Именно так; — настолько далеко идущие и жизненно важные, что Англия должна быть начеку даже против «одного пункта или принципа», который ставит под угрозу свободу подданного.

4. «Борьба будет неизбежна до тех пор, пока христианское дело, которое все более открыто становится делом большинства, окончательно не восторжествует».

Для кардинала Воэна существовало только одно «христианское» дело — а именно римско-католическое, и тот, кто бежит, может прочитать смысл вышеприведенной фразы без особых трудностей.

Относительно декларационной клятвы короля кардинал сказал:—

«Не король несет ответственность за составление или сохранение этой отвратительной Декларации. Это Министерство, Законодательный орган, Конституция несут ответственность за ее сохранение и за принуждение государя к ее принятию. Таким образом, вся тяжесть обвинения ложится на Государство, а не на личность короля».

Совершенно верно; и поэтому именно против Государства силы Ватикана должны, и, возможно, со временем могут, быть направлены.

«И, — продолжал кардинал, — разве благочестивые священнослужители не клянутся каждый день с чистой совестью учить Тридцати девяти статьям, и не обнаруживают ли каждый день, что совесть и добрая вера заставляют их нарушить свое обязательство, подчинившись Католической Церкви? Когда человек полностью осознает, что обещанием или клятвой он обязал себя к чему-то несправедливому, аморальному, неправдивому, обязательство перестает быть связующим».

Ergo, Английская Церковь, та самая «Вера», которую наш король обязуется ЗАЩИЩАТЬ, является «несправедливой, аморальной и неправдивой».

И: «Если бы англичане могли увидеть себя глазами других, они были бы более осторожны, чем сейчас, в провоцировании ненависти таким беспричинным презрением к чувствам других наций».

Что ж, у англичан есть все шансы увидеть себя глазами других, когда им приходится записывать обвинение «христианского» кардинала, обвиняющего их в «беспричинном презрении к чувствам других наций». К кому обращаются другие нации в нужде или бедствии, как не к Англии? От кого получают помощь голодающие и страдающие от лихорадки во всех уголках мира? От Англии! Где есть хоть одна римско-католическая страна, которая излила бы такую безграничную благотворительность и сострадание ко всем скорбящим, как Англия? И почему «обращение Англии» должно быть столь ценным для Римской Церкви? Только из-за неисчислимых богатств и власти Англии!

Снова касаясь декларационной клятвы, кардинал продолжил: — «Теперь, если бы когда-нибудь случилось так, что король убедился бы, по Божьей милости, в истинности доктрин, от которых он отрекся, какой была бы ценность Декларации? Абсолютно никакой!»

Конечно, нет! — он просто перестал бы быть королем и пользовался бы полной свободой подданного.

«Безусловно, — продолжал его Высокопреосвященство, воодушевляясь своей темой, — пусть большинство, если угодно, придерживается закона, который существует отдельно от Декларации, провозглашающего, что для правления Англией государь должен быть протестантом. Сохраните этот закон и обеспечьте его исполнение; но уважайте наше вероучение, по крайней мере, настолько, чтобы игнорировать его и оставить нас в покое. Это, безусловно, не тяжелое требование к духу современной терпимости».

Тогда почему кардинал и все его последователи не «уважали вероучение», установленное в этой стране, — религию Государства, — «настолько, чтобы игнорировать его» и оставить тех, кто чтит его, «в покое»? «Это, безусловно, не тяжелое требование к духу современной терпимости». Не Церковь Англии начала какую-либо дискуссию о клятве при коронации во время коронации короля Эдуарда VII — ссора исходила исключительно с римско-католической стороны. И речь кардинала была призвана быть скорее агрессивной, чем примиряющей.

«Но если, — продолжал он, — в конце концов, должна быть Декларация как подачка определенным страхам и страстям, пусть будет одна, гласящая, что король — протестант, — и на этом остановимся. Если, однако, к исповеданию протестантизма будет добавлено осуждение католической религии, весь мир поймет это; он поймет это как жалкое признание английского страха и слабости. А что касается нас; что ж, мы воспримем это как комплиментарное признание нашими протестантскими соотечественниками важности и силы веры — что она может не только передвигать горы, но и способна сдвинуть даже само здание Британской Империи. Но я хотел бы закончить в другом ключе и добавить к этим наблюдениям резолюцию следующего содержания:—

«Что государь этой Империи должен быть вознесен высоко над раздорами всех политических и религиозных противоречий, чтобы легче привлекать к себе и удерживать неизменную лояльность всех вероисповеданий и рас внутри своей Империи».

С последней частью тирады кардинала согласится каждый, независимо от вероисповедания и класса, но «жалкое признание английского страха и слабости» — это фраза, которая никогда не должна была быть произнесена англичанином, будь он «широким» или узким, кардиналом или мирянином. «Английский страх и слабость» никогда еще не были известны в мировой истории. А что касается «сдвигания здания Британской Империи», то это может быть сделано только из-за возможной некомпетентности или деморализации ее собственных государственных деятелей — из-за изворотливости, предательства и коррупции в государственных делах — и даже в этом самом худшем случае, хотя Англия могла бы быть согнута, она никогда не была бы сломлена.

Все это, однако, не имеет ничего общего с христианской верой, как ее изложил Сам Христос в Своих собственных заповедях. Ссоры и разногласия так же далеки от учения Божественного Учителя, как земная пыль от центра солнца. Различия в догмах не одобряются в Его глазах. То, должны или не должны быть поставлены свечи на алтаре, должны или не должны быть сожжены благовония, можно сказать, отсылает к «очищению внешней стороны чаши и блюда» и не является жизненно важной частью Его намерения — ибо у Него нет ничего, кроме осуждения «форм» и «церемоний». Есть нечто странное и неестественное в провокационном духе, который в настоящее время проявляется исповедующими правителями Церкви Англии друг против друга; и еще один повод для глубокого сожаления — это отношение благосклонности, поддерживаемое некоторыми политическими министрами к практике почти театрального представления в форме английских христианских служб. Различные назначения Высоких церковников на важные епископские кафедры показывают тенденцию к экстравагантному ритуализму; конечно, более простые и бесхитростные люди с чистым вкусом и достоинством в церковном ритуале получают мало шансов на поощрение; и то, что готовится путь для второго Кромвеля, более чем очевидно. Действительно прискорбно, что между различными сектами возникают дискуссии о «формах и церемониях», и те, кто разжигает фанатичную ненависть своими мелкими ссорами из-за неважных «шоу» и обрядов, преступно виновны в любых бедах, которые могут последовать. То, что заповедует Христос, — это «любите друг друга»; — то, чего Он желает, — это чтобы все человечество было друзьями и братьями во имя Его. И именно с этой точки зрения я снова задаю вопрос тем, кто, возможно, просмотрел эту статью — Верите ли вы или не верите? Вы христианин? Или СЕКТАНТ? Одно — не другое.

Со своей стороны, я хотела бы видеть, как все Секты прекратят свою долгую ссору, — все «догмы» отброшены — и все вероисповедания объединены в одну большую любящую семью во имя Христа. Я хотела бы видеть конец всякой нетерпимости, будь то протестантизма против католицизма или католицизма против протестантизма, — завершение всех различий — и одну Вселенскую Церковь простой Любви и Благодарения, и послушания собственным заповедям Христа. «Светская власть» должна считаться той жалкой вещью, которой она является по сравнению с Духовной властью, — ибо Духовная власть, согласно Основателю Христианской Веры, есть трансцендентная сила Любви — любви к Богу и любви к человеку, — «той совершенной любви, которая изгоняет страх» и которая, будучи «рожденной от Бога, не может найти покоя ни в чем, кроме Бога превыше всех сотворенных вещей».

Таким образом, следует — что если мы ненавидим, завидуем или клевещем на любого человека, мы не христиане.

Если мы предпочитаем внешние формы религиозного церемониала повседневной практике жизни, проживаемой как можно ближе в соответствии с заповедями, данными нам в Евангелии, мы не христиане.

Если мы любим себя больше, чем наших ближних, мы не христиане.

Если мы заботимся о деньгах, положении и показной роскоши, сопутствующей этим вещам, больше, чем об истине, простоте и честности, мы не христиане.

Этих обычных проверок нашего повседневного поведения вполне достаточно, чтобы позволить нам решить, принадлежим ли мы к вере или нет. Если нет, мы должны перестать «притворяться», что мы принадлежим. Это будет гораздо лучше для всех тех, с кем мы вступаем в контакт. Ибо, слава Богу, существуют тысячи самых настоящих «христиан» — («по плодам их узнаете их»), делающих неброское добро повсюду, спасающих погибших, помогающих бедным, утешающих больных и помогающих миру стать счастливее и лучше. Их могут называть евреями, или баптистами, папистами или буддистами, — но я считаю их всех «христианами», если они совершают те добрые дела и живут той доброй жизнью, которые угодны Христу, — в то время как многие ходящие в церковь лицемеры, называемые «христианами», чье социальное существование — скандал, чьи распутства, грубая аморальность и пагубный пример жизни являются открытой опасностью для всего общества, не заслуживают даже такого комплиментарного термина, как «язычник», примененного к ним. Ибо язычники — да, самые ранние дикари, верили в Нечто более высокое, чем они сами, — но эти люди верят только в необходимость получения того, что они хотят, любой ценой, и являются просто человеческими раковыми опухолями зла, порождающими инфекцию и мор. И особенно важно, чтобы духовенство всех конфессий в нынешний момент просеяло Самих себя относительно своего призвания и избрания, просеивая других, — чтобы спросить Себя, не виноваты ли они в значительной степени во многих позорах, которые исходят от наших великих городов, — во многом из-за апатии и безразличия к той горькой бедности, тому запущенному страданию, которое часто порождает Анархию, — во многом из-за открытого атеизма, который позорит высшие слои общества. Пусть они живут такой жизнью, которая может освободить их от всякого страха или колебаний в том, чтобы смело говорить душам, которые находятся под их опекой, — пусть они «проповедуют Евангелие», как им было заповедано, а не излагают человеческие догмы. Сочувствие, нежность, терпение, любовь ко всем живым существам, отказ от всего, что является низким и жестоким, ложным и трусливым, — широкий ум, открытый всем прекрасным и милостивым влияниям Природы, — дух, вознесенный в благодарении любящему Богу всех миров, который приближен к нам и сделан другом человека в Божественной Личности Христа, — это, безусловно, христианство, — Вера, которая не оставляет нигде уголка для допущения ненависти, раздора или отчаяния. Такова Вера, которой учил Учитель, говоря:

[3] «Я говорил не от Себя, но Отец, пославший Меня, Он дал Мне заповедь, что сказать и что говорить.

«И Я знаю, что Его заповедь есть жизнь вечная — поэтому, что Я говорю, говорю так, как научил Меня Отец».

Так Он говорит — но слушаем ли мы? И если мы слушаем — и верим — почему мы не повинуемся?

СНОСКИ:

[2] «Последствия фабричной системы». — Аллен Кларк.

[3] Иоанна xii. 49.

НЕХРИСТИАНСКИЕ СВЯЩЕННОСЛУЖИТЕЛИ

Принято считать, что рукоположенный служитель Евангелия — христианин. Каковы бы ни были ошибки, небрежности и недостатки других людей в других условиях жизни, молчаливо ожидается, что исповедующие ученики Христа, священники, учителя и толкователи святых и духовных вещей должны быть более или менее святыми и духовными сами по себе. Им, по крайней мере, приписывают честные усилия практиковать, а также проповедовать божественную этику своего Божественного Учителя. Их положение в социальном сообществе таково, что благодаря старинной традиции, историческому чувству и врожденному национальному благочестию оно обязано вызывать определенное уважение со стороны мирян. Любой общественный позор, постигающий священнослужителя, всегда сопровождается сильным общественным чувством стыда, разочарования и сожаления. И когда мы встречаем (как, к несчастью, часто бывает) людей в «священном сане», которые — вместо того чтобы предоставлять благородные и чистые примеры жизни и характера, которые мы имеем полное право ожидать от них, — унижают себя и свое высокое призвание поведением, недостойным самого низкого необразованного варвара, мы испытываем изумление, а также печаль при мысли, что такие волки в овечьей шкуре осмеливаются маскироваться под священно рукоположенных помощников и наставников борющейся человеческой души.

За последние несколько лет было много примеров людей, принадлежащих к иерархии Церкви, которые беспричинно и сознательно попирали каждый канон чести и добродетели, и их грехи кажутся тем чернее из-за белизны веры, которой они претендуют служить. Преступник — дважды преступник, когда он добавляет лицемерие к своему преступлению. Священник прихода, которому открыты все двери, — который приглашает и получает доверие своих прихожан, — который поставлен среди них, чтобы направлять, помогать и утешать их на извилистых и трудных путях жизни, в тысячу раз более виноват, чем любой другой человек в менее ответственном положении, когда он сознательно и намеренно соглашается грешить. Если он не способен управлять своими собственными страстями и избегать всякого низкого, подлого и мелкого мотива действия, он не пригоден влиять на своих ближних, и не должен претендовать на то, чтобы наставлять их в вопросах, которые, как он делает очевидным, он сам не понимает.

Совсем недавно в ежедневной прессе был описан случай священника, который пришел навестить умирающую женщину по ее просьбе. Она хотела сделать ему последнюю исповедь и таким образом облегчить свою душу от тайного страдания перед тем, как уйти из жизни, уповая на Божье милосердие ради прощения и мира. Священник пришел соответственно и выслушал то, что она хотела сказать. Однако, когда несчастное создание умерло, он отказал ее бедному телу в священных обрядах погребения! Теперь, безусловно, можно спросить, какая власть была у него или любого человека, называющего себя христианским служителем, отказать в обрядах погребения даже худшим из грешников? Каковы бы ни были ошибки женщины, месть, свершенная над трупом, является одновременно бесполезной и варварской. Нет ничего в чистом и благородном учении Христа, что могло бы одобрить столь нечестивый дух нетерпимости, — дух, который рассчитан на то, чтобы причинить самую горькую боль живым друзьям и родственникам столь грубо оскорбленных умерших, и породить в них неумолимую враждебность к Церкви и ее представителям. Ибо самое бедное заблудшее человеческое существо, которое когда-либо перелистывало страницы Нового Завета, знает, что такое поведение не является христоподобным, поскольку у Христа не было ничего, кроме нежнейшей жалости, прощения и мира для худшего грешника в последний момент. Когда смерть вмешивается, чтобы закрыть все счета, человеку подобает быть более чем милосердным к своему брату-человеку. «Ибо если вы не прощаете людям согрешений их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших».

Все еще свежо в памяти многих должно быть нехристианское поведение покойного кардинала Воэна, отказавшего в обрядах христианского погребения достопочтенному доктору Сент-Джорджу Миварту. Доктор Сент-Джордж Миварт был человеком науки, чьи теории не соглашались с догматами Римско-католической Церкви, и, поскольку он принадлежал, по-видимому, к этой форме веры, его можно назвать, если кто-то так пожелает, плохим католиком. Но когда вспоминается, что совсем недавно так называемые «христианские» священники в Сербии дали свое торжественное благословение убийцам покойного короля и королевы этой страны, довольно трудно понять или оценить тот вид «религии», который благословляет убийц и цареубийц, но отказывает в погребении современному ученому, который, насколько позволяли его интеллектуальные способности, работал на благо и более широкое просвещение человеческого рода. Во время «ингибиции» и последующей смерти доктора Миварта я рискнула адресовать «Открытое письмо» кардиналу Воэну по этому вопросу. Это письмо было опубликовано в марте 1900 года, и хотя, без сомнения, великий «Князь Церкви» никогда не удостоил его прочтением, подавляющее большинство публики прочитало его, и у меня было много причин радоваться тому, что в трусливо молчаливом согласии христианского мира с деянием, которое позорит само имя Христа, я, по крайней мере, как одна из самых смиренных среди последователей христианской веры, имела достаточно мужества, чтобы открыто выступить против злой нетерпимости, которая заставила саму Церковь казаться просто «медью звенящей или кимвалом звучащим», потому что ей не хватало той святой любви, «которая долготерпит и милосердствует». Это был варварский поступок — «ингибировать» доктора Миварта, — еще более варварским было отказать его телу в священных обрядах погребения, — и хотя великий кардинал теперь последовал за своей жертвой в тот мир, где все тайны души становятся явными, его жестокость остается пятном на его земной карьере — черным мазком, уродливым для взгляда в хронике его различных добродетелей и достоинств. Ни один рукоположенный служитель Евангелия не имеет права быть нетерпимым. У него нет ни малейшего оправдания для того, чтобы присваивать себе какой-либо иной кодекс этики или поведения, кроме того, который ясно изложен для него в Новом Завете. Вне этого он не должен осмеливаться выходить, если он действительно верит в то, что избирает проповедовать, — а если он не верит, он должен немедленно уйти со своей должности и не жить на доходы от того, что по своей собственной частной совести считает неправдой.

Большинство из нас встречали немало подлых маленьких викариев — немало хитрых, злобных, сплетничающих лицемерных пасторов — в повседневном круговороте нашей общей жизни и обязанностей. Большинство из нас знают «салатного» священника — джентльмена, который является сомнительной смесью масла и уксуса, с изрядным количеством жесткой зеленой растительной материи, растущей там, где должен быть мозг, — грубым сорняком фанатизма, предрассудков и крайнего упрямства. Никто из нас не является полностью невежественным в отношении степенно влюбчивого пастора, который либо ищет жену для себя, либо пытается «по-христиански» обратить жену кого-то другого. В сельских городках мы едва ли могли не встретить властного викария — маленького и мелочного тирана, который хлещет души, вверенные его попечению, розгами, вымоченными в его собственном особом рассоле высокомерия, суровости и принуждения, играя роль маленького деспота над запуганными детьми воскресной школы и устанавливая закон для своих прихожан в виде «нового откровения», в котором Евангелие не играет никакой роли. Один такой мелкий муштровщик, хорошо известный в определенном сельском приходе, играет роль настоящего «людоеда» для своих хористов. С ним всегда случай: «Фи, фай, фо, фум, я чую кровь хориста». Если один из этих несчастных менестрелей случайно чихнет во время службы, этот викарий немедленно налагает пенни штрафа (иногда больше) на несчастного маленького бедолагу за то, что он поддался непреодолимому носовому импульсу! Такого рода вещи, конечно, смешны и не заслуживали бы ничего, кроме смеха, если бы не неприязнь, недоверие и презрение, порождаемые в умах мальчиков проявлением такого раздражительного духа пустякового угнетения со стороны человека, который поставлен в положение, которое он занимает, чтобы быть примером доброты, хорошего настроения, жизнерадостности и любезности для всех. Правда, викарий, о котором идет речь, — это то, что можно назвать «желчным», и чихание маленького мальчика может показаться уму, извращенному желчными телесными выделениями, подобным краху вселенной. Но есть разные способы победить даже свои физические недуги — по крайней мере, до такой степени, чтобы избавить бедных детей от наложения штрафов за то, что у них есть носы, которые иногда доставляют им неприятности.

Просящий священник — из всех священнических фигур самая знакомая широкому сообществу. Редко можно посетить церковь, не услышав мольбы нищего. Если бы собранные средства действительно предназначались для бедных, и человек чувствовал, что они действительно и по-настоящему пойдут на то, чтобы помочь накормить голодающих и поддержать больных, как радостно большинство из нас внесло бы свой вклад, в меру своих возможностей! Но печальный опыт учит нас, что это не так. Существуют «Фонды» другого толка, чем для больных и бедных, — особенно фонды «реставрации». В течение многих лет знаменитая церковь была в долгах из-за «реставраций», и воскресенье за воскресеньем викарий умолял свою паству снять «бремя» с ее освященных временем стен — тщетно! Наконец, один прихожанин оплатил требуемую сумму полностью. Викарий подтвердил получение чека, — сделал записывающую строку в «Приходском журнале», — написал официальное письмо с благодарностью, сожалея, что жертвователь не «подал хороший пример, посещая общественное богослужение по воскресеньям», — после чего более года он больше не разговаривал с этим прихожанином! Это факт. Ни он, ни его жена в течение этого времени никогда не проявляли ни малейшей обычной вежливости к тому единственному человеку, который из всего прихода «снял бремя», о котором было проповедано так много благочестивых увещеваний. Пока долг не был выплачен, викарий проявлял всяческое дружелюбие к человеку, о котором идет речь, — но после — что ж! — можно только предположить, что это был случай «занятие Отелло ушло!». Он больше не мог просить — не для этой конкретной цели. Но я понимаю, что он начал новые «реставрации» в последнее время, так что пока он не найдет другую доверчивую овцу в лице слишком сочувствующего прихожанина, он будет вполне счастлив.

Есть некоторые священнослужители, которые к своим священным обязанностям добавляют «немного литературной работы». Они не литераторы — действительно, очень часто они не имеют никакого представления о литературе — они те, кого можно назвать «литературными халтурщиками». Многие священнослужители были и остаются весьма выдающимися в литературном призвании — но я не намекаю на прошлых или будущих Кингсли. Люди, которых я имею в виду, — это те, кто «немного пишет» — и помогает в составлении справочников, к которым мало кто когда-либо обращается. Они склонны быть самыми настойчивыми попрошайками своего класса — попрошайками не для нужд других, а для своих собственных. Им нужны рекомендации к «полезным» людям — людям «влияния» — и они просят письма к издателям, которые иногда получают. Издатели не благодарны. Они переполнены, говорят они, священниками, которые хотят писать путеводители, книги о путешествиях, справочники, книги воспоминаний. Один из этих «преподобных» индивидуумов, ссылаясь на тяжесть бедности, был нанят леди для выполнения некоторой копировальной работы, за которую, в благонамеренном желании удовлетворить насущные потребности его жены и детей, она заплатила ему авансом сумму в пятьдесят фунтов. Он прислал ей подписанную расписку в получении денег со следующим восторженным посланием:

«Дорогая ——,

Если бы я мог писать так, как вы, я мог бы найти слова, чтобы выразить отчасти некоторые из моих чувств благодарности вам за всю вашу доброту. Моя маленькая дочь обязана вам невыразимым счастьем, и я верю, что доброта, которую вы всегда проявляете к ней, сделает ярче всю ее будущую жизнь. Моей дорогой жене вы помогаете нести ее многие бремена здоровья и одиночества, как никто другой никогда не пытался сделать; и мое весьма посредственное «я» обязано вам признанием, после многих долгих трудностей, я не скажу заслуг, ибо никто не знает лучше меня моих собственных недостатков, но «усилий». Фактически, вы приходите к нам, как Аменхотеп воспевал солнце:—

Thou art very beautiful, brilliant and exalted above earth,

Thy beams encompass all lands, which thou hast made.

Thou art our sun.

Thou bindest us with thy love.

Thou art on high, but the day passes with thy going!

Даже так, ваше доброе сердце светило на нашу жизнь и заставило нас почувствовать источники жизни внутри нас. Пусть Великий Учитель всего сущего вечно благословляет вас и ваших!»

После этого поэтического излияния [4] трудно поверить, что этот же «христианский» служитель, чтобы удовлетворить личную ревность, злобу и злость нескольких обычных людей, которых он вообразил, могут быть полезны ему из-за их «местного» влияния, написал и опубликовал пасквиль на ту самую подругу, которая пыталась принести пользу ему, его жене и семье, и которой он выразил себя в вышеуказанных терминах безмерной благодарности! Но тем не менее, это был тот случай. Молва говорит, что ему щедро заплатили за его хлопоты, что, возможно, может послужить его оправданием, — ибо во многих случаях, как мы знаем, деньги перевешивают принципы, даже у ученика Христа. Это произошло в случае с Иудой Искариотом, который, однако, «пошел и повесился» незамедлительно. Возможно, «весьма посредственный» священник, который был обязан женщине, которую он впоследствии оскорбил, «признанием после многих долгих трудностей», сделает то же самое морально и социально в должное время. Ибо было бы таким же большим злом для Церкви называть такого человека «христианином», как было бы канонизировать Иуду. Даже необразованный дикарь не причинит вреда тому, с кем он преломил хлеб. А кусать руку, которая удовлетворила нужду, — это вряд ли поступок беспородной дворняги, — будем надеяться, что это достаточно редкое исполнение среди беспородных священников.

Среди других таких «пустяковых» примеров нехристианства христианских служителей можно привести недавний случай письма, адресованного в сельскую газету священником, который жаловался на небольшие гонорары, разрешенные ему за погребение нищих! «Игра», как он выразился, «не стоила свеч». Христианское милосердие не было частью бизнеса. Если нельзя получить маржу прибыли, предавая нищих надежде на радостное воскресение, зачем вообще это делать? Такова, казалось, была суть аргумента преподобного джентльмена. Другой случай — следующий: бедный человек семидесяти пяти лет, получив впечатление, что Смерть слишком долго не приходит за ним, совершил самоубийство, повесившись в угольном сарае. Его вдова, почти такая же старая, как он, поплелась, шатаясь, к священнику прихода, чтобы рассказать о бедствии и попросить помощи. Первое, что сказал ей добрый служитель, было то, что ее муж, совершив самоубийство, отправился в ад. Затем он несколько смягчил свою суровость и любезно сказал, что, учитывая ее возраст, немощь и беду, она «может заходить в дом священника каждый день после обеда за чайными листьями». Это любезное приглашение означало, что осиротевшее старое существо могло получить для своего утешения отходы послеобеденного чайника после того, как он был хорошо осушен этим «христианским» джентльменом, его женой и семьей! Другой помощи она не получила, и жизнь стала для нее слишком трудной, чтобы справляться в одиночку, несмотря на помощь чайных листьев священника, она очень скоро, к счастью для себя, умерла от горя и голода. «Тот, кто дает бедным» таким образом, поистине «дает взаймы Господу».

«Христианство» и «христианин» — прекрасные слова, символизирующие прекрасные мысли и прекрасные дела. Люди, которые претендуют на то, чтобы учить ценности этих мыслей, влиянию этих дел, должны быть способны сами практически иллюстрировать то, что они имеют в виду под своей верой, в своей собственной жизни и действиях. Вдохновленные чистейшим Вероучением, которое когда-либо преподавалось человечеству для его лучшей надежды и просвещения, они должны выражать в своем отношении к миру уверенную и постоянную радость и веру в Божью благость, и должны помнить, что если Он, их божественный Учитель, «так возлюбил нас», в свою очередь, должны и они, Его рукоположенные служители, любить нас, да, даже худших из нас. Когда, напротив, они делают вещи, за которые самый бедный крестьянин или рабочий верфи имел бы право, и честное право, презирать их, — когда они совершают низкие поступки ради денег или продвижения, — когда они суровы, неуступчивы, невежливы и упрямы до такой степени, что даже отказываются помочь доброму делу или содействовать какой-либо пользе для нации в целом, просто потому, что с ними не посоветовались относительно путей и методов, они не заслуживают того, чтобы называться «христианами» вообще. Они принадлежат к тому классу, к несчастью, растущему в числе, которые кричат: «Господи, Господи, не от Твоего ли имени мы пророчествовали?», на что будет дан ответ: «Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие!» Велики и благородны выше всякой похвалы истинные «христианские» служители — и тысячи их можно найти во всех частях мира, работающими молча и храбро для спасения тел, а также душ, дающими практическую, а также духовную помощь и сочувствие своим ближним в беде. Но именно потому, что их труды так ценны, еще глубже возмущаешься поведением некоторых членов духовенства, которые бросают бесчестье на все свое призвание, — и именно потому, что призвание «священника» так высоко, мы глубоко сожалеем о каждом действии, которое стремится принизить его. Нехристианский священнослужитель не принадлежит ни к какой духовной форме веры вообще и не должен допускаться к притворству, что он принадлежит. У него есть только одна религия — Себя. И от профессора Себя никто не должен просить ни помощи, ни наставления.

СНОСКА:

[4] Поскольку было выражено некоторое сомнение относительно того, является ли этот инцидент правдивым, автор желает, чтобы было известно, что она хранит оригинал письма, написанного и подписанного преподобным пасквилянтом, о котором идет речь.

СОЦИАЛЬНЫЙ БЛЕЙТ

Люди, живущие в деревне, знают, что означает «блейт» (болезнь растений) — вещь, которая не является ни туманом, ни бурей, ни облаком, ни дождем, — лихорадка атмосферы, без какой-либо освежающей или очищающей силы в своем составе. Подобно тусклому участку дымного тумана, он висит часами, а часто и днями над лицом ландшафта, отравляя полезные фрукты и зерно в садах и полях, и оставляя следы вредных насекомых-вредителей позади себя на деревьях и цветах, иссушая их листву и черня все бутоны обещаний разрушительной язвой до самого их ядра. Это удушающий, зловонный миазм, цепляющийся за воздух, для которого нет иного лекарства, кроме сильного, да, даже бурного ветра, — ветра, который энергично пронзает влажный пар и рассеивает его, разрывая в клочья и, наконец, поднимая такую бурю, которая утопит его в потоках очищающего дождя. Тогда вся природа облегчается, — воздух очищается, — здоровье и радость вновь утверждают свои благотворные влияния, и земля снова открыта для обновленной жизни и легкого дыхания.

Даже как «блейт» известен в вещах естественных, так он известен и легко узнаваем в вещах моральных и социальных. Он происходит периодически и с большей или меньшей регулярностью, между определенными меняющимися, и не всегда прогрессивными фазами или эпохами человеческой цивилизации. Он посещал Содом и Гоморру, Тир и Сидон; он маячил над Ниневией и Вавилоном — и в наши дни он неуклонно распространяет свой покров над Европой и Америкой. Его мрак тяжел и выражен — он, казалось бы, темнеет в истинный соболиный или цвет смерти, ибо нет света веры, чтобы осветить его. Это результат зараженного дыхания народов, которые сознательно отбрасывают Бога из своих расчетов и живут только для Себя и Часа. Так называемые «ученые», скребущие корку-покрытие шахты знаний и узнающие о ее скрытом сокровище примерно столько, сколько можно измерить ногтем, смело утверждали, что нет Бога, нет Высшей Разумной Силы за вселенной — нет будущей жизни — ничего, кроме смерти и разрушения для стремящейся, борющейся, работающей человеческой души — и что, следовательно, будучи созданным из каприза, «спортом» случая и элементов, и не имея ничего, для чего существовать, кроме как сделать случай и элементы как можно более приятными во время своего краткого сознательного опыта их, лучшее, что может сделать человек, — это «есть, пить и веселиться во все дни своей жизни», хотя даже это, согласно Соломону, есть «также суета». Ибо от еды приходит несварение, от питья — оцепенение, а от веселья — пресыщение. Странно, что если для человека нет высшего предназначения, чем этот мир и его использование, он всегда должен быть отброшен назад к самому себе неудовлетворенным! Дайте ему миллионы денег, и когда они у него есть, его мало заботит то, что они могут принести; дайте ему неограниченную власть, и нескольких лет достаточно, чтобы утомить его ее использованием. И еще более странно осознавать, что в то время как те, кто не признает существования Бога, вышагивают, как петухи на навозной куче, выкрикивая свои маленькие мнения о восходе солнца, мы все удерживаемы и направляемы, не только в нашей физической, но и в нашей моральной жизни неизменными законами, невидимыми в их работе, но рано или поздно становящимися открыто явными. Преступление встречает наказание так же верно, как ночь следует за днем. Если возмездие не создано человеком — если человеческий закон, часто такой порочный и однобокий сам по себе, не может дать справедливость невинным, тогда Нечто или Кто-то вмешивается, чтобы восполнить недостаток истины и мужества человека, и исполняет суд, от которого нет апелляции. Что это или Кто это, мы не можем претендовать объявить — римляне называли это Юпитером; — мы называем это Богом, отрицая, с точно такой же легкой легкомысленностью, как римляне делали прямо перед своим падением, что такая Сила существует. Удобно и приятно Маммонистам и чувственникам вообще верить ни во что, кроме самих себя и настоящего дня. Было бы очень неприятно для них созерцать с какой-либо уверенностью будущую жизнь, где не преобладают ни Деньги, ни Секс. И потому что это было бы неприятно, они, естественно, не допускают ее возможности. Тем не менее, без веры в Создателя и Правителя всего сущего — без веры в высшее духовное предназначение человека как бессмертной и индивидуальной души, способной прогрессировать все дальше к более широким и грандиозным сферам действия, жизнь в этом мире кажется лишь бедной и фарсовой бесполезностью.

Тем не менее, именно бедный, фарсовый и бесполезный взгляд на жизнь принимается тысячами европейских и американских людей в наш нынешний период. И пресса, и кафедра отражают его; это открыто показано в упадке драмы, искусства, литературы, политики и социального поведения. «Блейт» над всем. Блейт атеизма, неверности, черствости и безразличия к почетному принципу — блейт моральной трусости, потакания своим желаниям, тщеславия и отсутствия сердца. Не стесняясь в выражениях, можно справедливо заявить, что аристократическая Иезавель — модная женщина часа, в то время как мужчины соревнуются друг с другом в том, кто лучше скроет ее от ее любовных связей с ними самими. И что касается более сурового пола лично, денежный человек — тот, кто наиболее востребован, наиболее терпим, наиболее оценен и польщен в том рое трутней, называемом «обществом», где каждое жужжащее насекомое пытается ужалить другое или проползти по нему таким образом, чтобы первым украсть любой мед, который может быть в пределах досягаемости. И хуже всего — эгоистичная апатия, которая пронизывает большинство состоятельных классов. Так же мало сочувствия проявляется среди них к живым, как и сожаления к мертвым. Несчастья друзей гораздо чаще становятся предметом злобных насмешек, чем сострадания — смерти родителей и родственников принимаются с каким-то тупым удовольствием, как освобождающие путь для наследования денег или поместий. Никакого реального восторга не проявляется в искусствах, которые способствуют миру, прогрессу и мудрости; и столь же мало энтузиазма вызывается такими соображениями дипломатии или правительства, которые помогают сохранять нации в безопасности. Великий человек умирает в один день и забывается в следующий — если только какая-нибудь неуклюжая и скандальная «биография», которая выгребает все его ошибки и заблуждения в жизни и публикует частные письма самого интимного и священного характера, не может быть навязана на передний план некоторыми литературными стервятниками, которые зарабатывают на жизнь, вырывая сердце из трупа. Скажем, что разыгрывается ужасная трагедия — такая как убийство императрицы Елизаветы Австрийской или чудовищное убийство покойного короля и королевы Сербии — или, что для многих умов почти так же плохо, — бессердечное и нехристианское поведение Леопольда, короля бельгийцев, по отношению к его несчастной дочери Стефании — и хотя каждое событие может быть таким же болезненным и ужасным, как любое, которое когда-либо занимало внимание историка, они, по-видимому, не вызывают больше человеческих эмоций, чем несколько холодных выражений вежливого удивления или безразличия. Чувство — теплое, честное, активное, страстное чувство по любому поводу, труднее разбудить, чем Ленивца от его сна. Оно, по правде говоря, кажется мертвым. Церковь не может сдвинуть его. Драма не может взволновать его. Патриотизм — Национальная Честь — не имеют силы поднять его из трясины инерции. Но пусть произойдет внезапная паника на Фондовой бирже — пусть Парижская биржа будет потрясена — пусть Уолл-стрит будет охвачена зловещими слухами — и тогда эй и алло для безрассудного, унизительного, унизительного, жалкого человеческого бегства! Как разъяренные маньяки, люди кричат, топают и борются; — с горящими мозгами они забывают, что родились разумными существами, способными к самоконтролю; — их хваленое «образование» не дает им ничего, — и они предлагают богам зрелище неистового страха и позора, которого даже необученный дикарь мог бы вполне устыдиться.

Но, пожалуй, самым пагубным признаком разложения в социальной атмосфере является открыто растущая распущенность нравов и откровенно постыдное пренебрежение брачными узами. В этом британская аристократия занимает лидирующие позиции, являясь самыми яркими примерами эпохи. Что бы ни демонстрировали Европа или Америка в плане безбожной и распутной жизни, мы, к нашему несчастью, вынуждены осознавать, что в Великобритании есть люди, известные своими историческими именами и исключительным положением, которые довольствуются ролью безмолвных свидетелей собственного супружеского позора, принимая с трусостью, слишком презренной, чтобы ее можно было искупить поркой, чужих детей за своих, прекрасно зная, что они бастарды. Мы слышали об одном «дворянине», который — цитируя Священное Писание — «ржал» на чужую жену до такой степени, что, дабы прекратить этот шум, услужливый муж принял 60 000 фунтов стерлингов — пустяковую сумму, которая была должным образом передана. Кто был большим негодяем — джентльмен, который ржал, или джентльмен, который платил, — пусть решают другие. Все это было довольно ловко замято, и обе стороны принимаются «в лучшем обществе» с еще большим вниманием, чем если бы они были чисты и честны, а не запятнаны и сомнительны. Портрет дамы, чья поруганная добродетель была залатана за 60 000 фунтов, часто можно увидеть в иллюстрированных изданиях, где в подписях ее подобающим образом описывают как белоснежную голубку чистой и нежной невинности. Грешников в этой грязной комедии винишь меньше, чем «модных» людей, которые терпят и оправдывают их поведение. Грешники есть и всегда будут — современные Давиды всегда найдутся, которые ищут Вирсавию и делают все возможное, чтобы благополучно убрать с дороги Урию Хеттеянина, — но то, что их поощряют в их грехах и хвалят за них, — это совсем другое дело. Помимо пагубного влияния, которое они оказывают на свой собственный «круг», пример поведения, который они подают нации в целом, не только вызывает национальное презрение, но в некоторых случаях, когда речь идет об определенных видных политиках, может привести к национальной катастрофе.

С распущенностью нравов естественно приходит и распущенность в разговорах. Речь многих представителей высшего света, по крайней мере в Англии, обнаруживает поразительную склонность к отталкивающим темам и нежелательным подробностям. Становится вполне обычным делом слышать, как мужчины и женщины говорят о своих «маленьких Мэри» — фраза, которая, хотя и была придумана мистером Дж. М. Барри, не лишена значительной вульгарности и оскорбительности. Прежде чем блестящий шотландский романист выбрал это название для пьесы, посвященной пищеварительному тракту, ему не помешало бы остановиться и задуматься о том, что для очень большой части христианского мира, а именно для католиков, имя Марии считается самым священным из всех имен, уступающим лишь имени Божественного Основателя веры. Мне из достоверных источников известно, что американцы — особенно лучшие из американских женщин — были поражены и в той или иной степени возмущены тем, что какая-то часть «культурной» британской публики готова посещать драматическое представление, затрагивающее вопросы, касающиеся человеческого желудка. Надеюсь, это сообщение правдиво. Мое восхищение некоторыми американскими женщинами весьма значительно, но оно возросло бы еще на несколько пунктов, если бы я была уверена, что их возражение против такой формы театрального предприятия было искренним, постоянным и непреодолимым. Мне очень нравится мистер Барри, и его шотландские рассказы восхищают меня, как и всех остальных, но я хочу, чтобы он провел черту перед некрасивыми подробностями диспепсии. Люди и без того слишком любят говорить о различных болезнях, поражающих разные части их тел, чтобы нуждаться в каком-либо стимуле со стороны романтической драмы. Одна из самых печально известных женщин нашего времени достигла своей сомнительной славы отчасти благодаря разговорам о своем собственном внутреннем устройстве и внутреннем устройстве других людей в стиле, который является не просто «свободным», а откровенно отвратительным. Но — «она такая забавная!» — говорит светское общество. — «Ее истории, конечно, нельзя повторять — они заходят слишком далеко! — но — но — вы действительно должны услышать, как она их рассказывает!» Подобные вещи стоят в одном ряду с определенной непристойной литературой, недавно разрекламированной некоторыми предприимчивыми издателями, которые объявляют: «Вы должны прочитать эту книгу! Книготорговцы не выставят ее на своих прилавках. Они говорят, что вам НЕ СЛЕДУЕТ ее читать. ДОСТАНЬТЕ ЕЕ!»

Всяческое почтение книготорговцам, которые проводят черту перед печатным мусором! Нельзя не восхищаться ими и не уважать их за отказ получать проценты с продажи развращающих материалов. Ибо бизнес есть бизнес, и когда деловые люди видят, что склонность определенной части читающей публики направлена на похотливую литературу, они могли бы, будь они менее честными и добросовестными, чем есть на самом деле, финансово воспользоваться этим болезненным и порочным вкусом. Тем более что существует большое количество самопровозглашенных «стилистов», на которых всегда можно положиться в плане восхваления непристойного в литературе. Они называют это «сильным» или «мужественным» и нисколько не заботятся о том, что «сильное» зловоние этого может отравить прежде здоровые умы и развратить в остальном невинные души. Похотливая литература — это всегда неизменный спутник социального «разложения». Тяга к ней возникает тогда, когда здоровая литературная пища становится слишком простой для больного и капризного умственного аппетита, и когда идеальные концепции великих творческих умов, такие как романы Скотта и Диккенса, объявляются «слишком длинными и скучными! — в наши дни действительно нет времени читать такие истории!» Нет, времени нет! Зато полно времени, чтобы играть в бридж!

Поэзия — величайшее из искусств — в наши дни находится в пренебрежении, потому что никто не хочет ее читать. Среди самых высокообразованных людей можно встретить многих, кто бойко болтает о Шекспире, но при этом не знает названий его пьес и не прочитал ни строчки из его произведений. С упадком поэзии, как следствие, приходит упадок скульптуры, живописи, архитектуры и музыки. Ибо поэзия — это родительский ствол, из которого вышли все эти искусства. Доказательства их упадка сегодня достаточно заметны среди нас. Ни Великобритания, ни Европа, ни Америка не могут показать действительно великого поэта. Последним великим поэтом Англии был Теннисон — после его смерти у нас не было другого. Точно так же нет великого скульптора, нет великого художника, нет великого романиста, нет великого архитектора, нет великого музыканта. Я использую слово «великий», конечно, в самом широком смысле, в том смысле, в каком мы говорим о Микеланджело, Рафаэле или Бетховене. Есть много умных «эскизных» художников — «импрессионистов» в живописи и литературе, «рококо»-скульпторов и мелодичных салонных сочинителей песен, — но мы тщетно ждем новой «великой» оперы, благородно вдохновенной статуи, романа вроде «Гай Мэннеринга» или собора, подобного тем, что проектировали набожные старые монахи в перерывах между молитвами и славословиями. Прекрасные и поэтические идеалы, которые делали такую работу возможной, если не совсем мертвы, то медленно умирают под влиянием «разложения», которое заражает социальную атмосферу, — разложения, которое пропитано эгоизмом и чувственностью, которое маячит между человеком и его Творцом, закрывая каждый обнадеживающий проблеск солнца веры, чьи животворящие лучи укрепляют душу. И те, кто видит, как оно медленно темнеет, — те, кто был и остается исследователем истории и благодаря этому способен распознать его появление, его смысл и его миссию, и кто знает вред, причиняемый ядом, который оно источает, — будут молиться о буре!

“Come but the direst storm and stress that Fate

Can bring upon us in its darkest hour,

Then will the realm awake, however late,

From the warm sloth in which we yawn and cower,

And pass our sordid lives in greed, or mate

With animal delights in luxury’s bower;

Then will the ancient virtues bloom anew,

And love of country quench the love of gold;

Then will the mocking spirits that imbue

Our daily converse fade like misty cold

When the clear sunshine permeates the blue;

Men will be manly as in days of old,

And scorn the base delights that sink them down

Into the languid waters where they drown!”

СМЕРТЬ ГОСТЕПРИИМСТВА

Есть старая песня, очень старая песня, припев которой звучит так: «Было весело в зале, когда все бороды шевелились, мы никогда больше не увидим подобного, никогда! — Мы никогда больше не увидим подобного!» Было ли что-то особенно веселое в шевелении бород, мы, возможно, не в состоянии определить, но в этих причудливых строках, несомненно, передается смутное ощущение чего-то праздничного и социального. Мы чувствуем, сами не зная почему, что в ту далекую эпоху, о которой идет речь, в зале было, должно было быть «весело», в то время как в наше время мы ежедневно и ежечасно с болью осознаем, что будь то в зале, гостиной или обширной «приемной галерее», веселье, о котором раньше так хорошо пели и говорили, больше не существует. Арфа, что некогда звучала в залах Тары — нет! — я имею в виду бороды, что некогда шевелились в зале, больше не шевелятся. Честный смех уступил место козлиному хихиканью, ныне обычному для светского общества и понимаемому как элегантно обученное и «культурное» выражение веселья. Теплое рукопожатие в значительной степени выродилось в робкое предложение двух или трех холодных пальцев, протянутых с сомнением, словно из страха перед микробами. А гостеприимство, великодушное, улыбчивое, любезное гостеприимство, мертво и завернуто в свои погребальные пелены, ожидая в застывшем трупном состоянии своего окончательного погребения. Публичные обеды, публичные мероприятия всех видов — по крайней мере в Англии — это лишь поминальные пиры в память о великой усопшей добродетели. Ее дух улетел, и вернуть его назад невозможно. Искусство развлечения утрачено вместе с искусством беседы. И когда наши так называемые «друзья» бывают «дома», мы часто больше стремимся найти причины для отказа, нежели для принятия их приглашений, просто потому, что знаем, что в этом нет настоящего «дома», а лишь «вне-домашняя» договоренность, при которой смешанную толпу людей просят стоять и изнывать от жары в неловкой давке на лестницах и в гостиных, притворяясь, что они слушают музыку, которую едва слышат, и пробиваясь к чаю, который обычно слишком плохо заварен, чтобы его можно было пить. Действительно, можно усомниться, есть ли среди всех различных нелепых социальных обычаев, в которых участвует наш прогрессивный век, что-либо столь же возвышенно идиотское, как светский «прием» в Лондоне в разгар сезона. Ничто, безусловно, не представляет мужчин и женщин в столь необычайно неумном виде. На их лицах застыло более или менее одно и то же выражение вынужденной любезности — одна и та же вежливая ухмылка искажает их бедные рты — один и тот же удивленный и усталый взгляд мучает их утомленные, напряженные глазные яблоки — и одно и то же автоматическое движение руки и рывок кистью срабатывает у каждого, когда он приближается к хозяйке в манере, предписанной обычаями того «культурного» лицемерия, которое покрывает множество лжи. Овец, пасущихся на поле и щиплющих траву в комфортном неведении, что они едят лишь для того, чтобы быть съеденными, часто называют самыми глупыми животными, — но являются ли они глупее людей, которые соглашаются быть сдавленными в душных комнатах, где они едва могут пошевелиться, под ложным впечатлением, что они «дома» у друга, — вопрос спорный. Конечно, некоторым умам может быть, и, несомненно, является, чрезвычайно назидательным узнавать из светских хроник, что миссис Такая-то или лорд и леди Неважно-кто «будут много принимать в этом сезоне». Люди, которые не имеют представления, что означает этот вид «приемов», могут иметь о нем блестящие видения. Они могут рисовать себе сцены блеска, где «тысяча сердец бьется счастливо, и когда музыка поднималась со своим сладострастным взлетом, мягкие глаза смотрели с любовью в глаза, которые отвечали тем же, и все шло весело, как свадебный колокол!» Только этого не происходит. От мягких, как и от жестких глаз, исходит все что угодно, только не любовь; — насмешка, презрение, безразличие, уныние, злоба и (поскольку речь идет о шампанском, мороженом и общей неряшливой кормежке) жадность время от времени освещают эти «окна души» во время таких празднеств; но любовь — никогда! Женщины слишком заняты поиском места, где можно постоять, чтобы показать себя и свои новейшие платья в выгодном свете, чтобы тратить хоть мгновение на простой сентимент, и это христиански прекрасное зрелище — видеть, как милые создания, носящие последние «творения» портных, толкаются, пихаются, суетятся и наступают на ноги своим сестрам, менее одаренным, чем они сами, в вопросе простой одежды. Что касается мужчин — если им ценой больших усилий удалось попасть в «давку» и подойти достаточно близко к хозяйке, чтобы поклониться и коснуться ее руки, их единственное внимание с этого момента концентрируется на том, чтобы как можно быстрее выбраться обратно. Ибо пусть будет сказано к похвале, чести и славе сильного пола, что в грубом большинстве они ненавидят модные «приемы» с энергичной и честной интенсивностью, — и если они не принадлежат к тому выродившемуся классу, который любит околачиваться вокруг какой-нибудь печально известной, раскрученной прессой «профессиональной красавицы» или столь же печально известного лидера светского общества, их редко можно увидеть на таких собраниях. Они чувствуют себя неуместными и не на своем месте — и так оно и есть. «Приемы» — это любопытный вид социальных птичьих дворов, где куры верховодят и уж точно кукарекают.

Но если «приемы» достаточно плохи, то шикарный, очень шикарный званый обед, пожалуй, немного хуже в своем полном отсутствии истинного гостеприимства, которое, в сочетании с грацией, тактом и непринужденной беседой, должно заставлять каждого гостя чувствовать, что его или ее присутствие ценно и желанно. Небольшой частный обед, на котором присутствует не более шести-восьми человек, иногда (хотя отнюдь не всегда) бывает вполне приятным делом, но «большой» обед в «большом» смысле этого слова — это, как правило, самая мучительная и унылая из функций, за исключением тех, для кого молчаливое обжорство и последующее пресыщение являются сущностью всей умственной и физической радости. Я помню — и, по правде говоря, невозможно забыть — один из таких обедов, который состоялся в один из сезонов в очень «шикарном» доме — доме члена той старой британской знати, чьи предки и титулы всегда вызывают легкое слюноотделение во ртах снобов. Столы — их было два — были, говоря формальным языком, «сервированы на сорок персон» — то есть каждый стол вмещал двадцать гостей. Прекраснейшие цветы, самое бесценное серебро, изящнейшее стекло украшали праздничные столы — все, что мог подсказать вкус или обеспечить богатство, внесло свой вклад в общий эффект дизайна и цвета — хозяин был во главе одного стола, хозяйка — у другого, а между ними прекрасный струнный оркестр исполнял сладчайшую музыку. Но при всем этом не было настоящего гостеприимства. Мы могли бы с таким же успехом сидеть за каким-нибудь сверхроскошным столом в одном из «курортных» домов Австрии или Германии, платя столько-то в день за наше развлечение. Любой оттенок теплого и доброго чувства полностью отсутствовал; и, что еще хуже, тяжелый демон витал над бравым внешним видом пиршества — демон с промокшими серыми крыльями, которые отказывались подняться и воспарить, — демон безнадежной, неисправимой глупости! Увы и ах! — вот в чем корень зла! Ибо как печально отсутствие сердца в приеме наших друзей, так вдвойне бедственно отсутствие ума! Наш хозяин был глуп — скучен до степени, невообразимой для тех, кто не знает, какими могут быть некоторые лорды британской аристократии за своими собственными столами, — наша хозяйка, красивая женщина, была столь же глупа, будучи полностью поглощенной собой и своими собственными телесными прелестями, к полному забвению удобства и благополучия своих гостей. Что это была за трапеза! Как бесконечно она тянулась! Какие маленькие гидравлические всплески бессмысленной болтовни вырывались между закусками и дичью! — болтовни, которую либо прерывали официанты, предлагающие больше еды, либо заглушал музыкальный рык оркестра! Кажется, один мужчина рискнул пошутить, но его не услышали, и я знаю, что остроумный старый ирландский пэр рассказал анекдот, который был немедленно «пресечен» блюдом спаржи, сунутым перед ним как раз в тот момент, когда он на богатейшем наречии доходил до «сути». Но поскольку его никто не слушал, это не имело значения. Никто никого и ничего не слушает в наши дни на светских мероприятиях. Все говорят с безумным, лепечущим рвением, по-видимому, безразличные к тому, слышат их или нет. Множество людей задают вопросы и никогда не думают дожидаться ответов. Если какие-либо вопросы, малые или великие, требуют объяснения, едва ли у кого-то хватит терпения или вежливости выслушать такое объяснение или проследить за ним с какой-либо ясностью или пониманием. Это все суматоха, беготня и плохие, шокирующе плохие манеры.

Мне дают понять, что американцы, и только американцы, сохраняют и лелеют старомодную грацию гостеприимства, которая так быстро вымирает в Великобритании. Я хотела бы верить в это, но сама я не знаю. У меня не было опыта социальной Америки, кроме того, чему меня свободно и сердечно учили американцы в Лондоне. Некоторые из них действительно доказали, что обладают искусством развлекать друзей с искренним дружеским восторгом от грации, очарования и взаимной помощи социального общения, — другие же, чрезмерной демонстрацией богатства и лихорадочной жаждой внимания газетчиков (или газетчиц), ясно показали, что гостеприимство для них — гораздо меньшая забота, чем известность. Как бы то ни было, ни один здравомыслящий человек не признает «гостеприимством» приглашение множества друзей в свой дом и удержание их всех на ногах, потому что вы устроили так, что нет места, чтобы сесть, в то время как крепкий, полухолодный чай и черствые сладости поспешно раздаются среди них. Это не «гостеприимство» — приглашать людей на обед и не сказать им ни слова весь вечер, потому что вы, если мужчина, заняты своим маленьким «деловым делом», или, если женщина, стремитесь не упустить своего особого мужского льстеца. Если друзья приглашены, их, безусловно, следует приветствовать по-дружески и заставлять чувствовать себя как дома личным вниманием как хозяина, так и хозяйки. Это не «гостеприимство» — выпускать их блуждающими толпами по территории или садам, чтобы они слушали оркестр, который они, несомненно, слышали много раз прежде, — или набивать их всех в душную комнату, чтобы их «развлекал» профессиональный музыкант, которого они могли бы слушать с гораздо большим комфортом и независимостью, заплатив за места в настоящем концертном зале. Что мы на самом деле подразумеваем под гостеприимством? Конечно, мы подразумеваем дружбу, доброту, личный интерес и сердечную открытость во взгляде и поведении — и все это прискорбно отсутствует на «шикарных» мероприятиях современного общества в Лондоне, каково бы ни было положение дел с этой античной добродетелью в Нью-Йорке и Бостоне. По-видимому, главными ингредиентами гостеприимства являются манеры — ибо, как говорит Эмерсон: «Манеры — это счастливый способ делать вещи». Этот «счастливый способ» становится очень редким. Общество, особенно общество «высшего света», становится, весьма заметно, очень грубым. Некоторые из так называемых «самых шикарных» женщин, как известно, очень вульгарны. Честность, простота, сочувствие и деликатность чувств настолько же устарели, или кажутся таковыми, как изящные стихи Роберта Херрика и любовные сонеты сэра Филипа Сидни. Время идет, говорят иконоборцы, и мы должны идти вместе с ним — мы должны, если наша спешащая цивилизация того требует, проходить мимо друзей с холодным кивком, насмехаться над пороками молодых и издеваться над слабостями старых; — мы все слишком заняты, чтобы быть вежливыми, — слишком спешим хватать золото, чтобы быть добрыми, и слишком заняты собой, чтобы быть внимательными к другим. Так давайте же похороним гостеприимство достойно раз и навсегда и больше не будем о нем говорить! Это была великая старая добродетель! — давайте предадим ее земле с почестями — и перестанем проводить наши поминальные пиры и развлечения от ее имени. Ибо, будучи мертвой, она мертва и покончено с ней — и среди всех наших притворств двадцатого века давайте, по крайней мере, отбросим, ради стыда, наши низкие имитации той великодушной, блестящей грации, которая была призвана слаще связывать наши жизни, порождать любовь и делать дом более домашним. Ибо в наши дни немногие из нас достаточно просты и правдивы в своем поведении, чтобы даже понять гостеприимство в его истинном значении. «Между простыми и благородными людьми, — говорит великий философ, — всегда есть быстрое понимание; они узнают друг друга с первого взгляда и встречаются на лучшей почве, чем таланты и навыки, которыми они могут обладать, а именно на искренности и прямоте». Искренность и прямота — это сама суть и жизненная сила истинного гостеприимства. Но главный канон современного общества — это лицемерие, для начала. Неискренность и отсутствие принципов естественно следуют за ним с их обычным спутником — моральной трусостью, — и поэтому мужчины и женщины крадутся и ползают, льстят низким людям ради того, что могут получить, и отвергают все шансы на верную дружбу ради простого эфемерного шоу. В таких условиях, что остается доброму старому гостеприимству, как не испустить последний вздох с тихим вздохом уходящей скорби по ошибочному миру, который предпочитает ложь истине и до сих пор распинает всех своих любящих потенциальных искупителей на жалких Голгофах запустения! Никакого счастья оно от этого не получает, а только усиление горечи и усталости — и тот факт, что все наши социальные обычаи сильно изменились со старых времен, когда домашние хозяйства мудро управлялись и очень просто упорядочивались, не является преимуществом для общего социального сообщества. Мы можем, если захотим (и мы очень часто так выбираем), лететь от одного желания к другому и оттуда к пресыщению, и обратно от пресыщения к желанию, но мы никогда в таком стремлении не найдем мира, порождаемого простотой жизни, или любви и прочной радости, вдохновленной тем почетным доверием друг к другу в лучших и благороднейших качествах, которое должно откровенно и открыто ставить печать на дружбе и делать гостеприимство радостным долгом, а также удовольствием. Каким бы «старомодным» оно ни было, никакая новая мода никогда не сможет его заменить.

ВУЛЬГАРНОСТЬ БОГАТСТВА

Существуют определенные периоды в жизни наций, когда равновесие вещей в целом, по-видимому, нарушено; когда одна сторона весов почти ломается и падает на землю из-за избытка веса, а другая безумно взлетает вверх, почти до опрокидывания, из-за столь же чрезмерного избытка легкости. Это неравенство можно проследить с математической точностью как происходящее через равные промежутки времени на протяжении всей мировой истории. Как будто часы человеческих дел были настроены правильно только на ограниченное время, а затем были обречены выйти из строя таким образом, чтобы нуждаться в очистке и новом заводе. Многие люди, включая некоторых из мудрейших наших немногих мудрецов, открыто выражали мнение, что мы, величайшей и горделивейшей Империи из существующих ныне под солнцем, почти достигли той особенно роковой цифры на Вечном Циферблате,

Когда все колеса останавливаются,

и когда весы правосудия становятся настолько опасно изношенными и неровными, что наводят на мысль о неспособности удерживать социальные и политические веса и меры гораздо дольше. Одним из симптомов этого перенапряженного состояния нашей современной цивилизации является именно тот самый сигнал опасности, который во все века сопровождал национальную катастрофу — пагубное влияние, подобное влиянию планеты «Алголь», которая, находясь в зените, как говорят, предвещает беду и разорение всем, кто видит ее восход на горизонте. Наша злая звезда, злая звезда всех империй, давно поднялась над восточным краем; полностью проявившись, она заливает наши небеса таким зловещим блеском, что мы едва можем различить какое-либо другое светило. И имя ей — Маммона. Нынешняя эра, в которую нам позволено Божественным законом прожить наше короткое существование и оставить свой след или упустить его, как мы сами выберем, главным образом отличается безумным поклонением богатству. Богатство в избытке — богатство кусками — богатство большими неловкими, неприглядными мазками, налеплено, так сказать, случайным броском костей фортуны на спины некультурных и неграмотных людей, которые, согнувшись, как ослы под золотым бременем, по-ослиному невежественны в его высшем предназначении. Делание миллионов, по-видимому, подобно злокачественной лихорадке, которая должна пройти свой курс, заканчиваясь либо смертью, либо умственным и физическим крахом пациента. Тот, у кого много денег, всегда находит их недостаточными и немедленно приступает к зарабатыванию еще больших; в то время как тот, у кого есть не только много, но и избыток этого шлака, разбрасывает его во всех направлениях, где бы он ни мог лучше всего послужить подспорьем для его собственного саморекламирования, тщеславия и хвастовства. Когда-то богатство не могло купить вход в общество; теперь это единственный ключ. Люди с высокой репутацией в науке, храбрости и отличительных заслугах «оттесняются», так сказать, с пути, чтобы уступить место автомобильному движению плутократов, которые ценой «натиска», наглости и бесстыдной дерзости умудряются настойчиво выкрикивать цифры своих доходов в уши тех, чья высокая привилегия — «задавать тон» в социальных делах. И к стыду таких высокопоставленных лиц следует сказать, что они слушают, широко раскрыв уши, вопль торговца акциями и ценными бумагами; и, отбрасывая всякую мысль о будущем Великобритании и высшей чести ее сыновей и дочерей, они легко продают свое доброе слово, свое влияние и свое расположение за наличные деньги. Мужчины и женщины, имеющие привилегию лично знать и часто общаться с королевской семьей, как известно, принимают плату за то, чтобы представить тех или иных в остальном безвестных лиц непосредственному вниманию короля; и это самый прискорбный и достойный сожаления факт, что по всему королевству ходит слух, будто никакие такие безвестные лица никогда не обедают со своим сувереном, не заплатив «посреднику» за эту привилегию. Для нынешнего автора было бы легко назвать по крайней мере дюжину известных светских дам, претендующих на «лояльность», которые делают очень хорошее дело на своей «лояльности», принимая огромные платежи в обмен на свою рекомендацию или представление королевским особам, и которые значительно увеличивают свои доходы такими средствами, опуская имена короля и королевы до своего собственного грязного уровня купли-продажи, с безрассудным пренебрежением к разрушительным результатам такого презренного поведения. Это некоторые из тех самых дам, которые наиболее часто удостаиваются внимания при дворе и которые занимают положение в «шикарном кругу». В то время как мужчины и женщины, которые верны, которые дорожат честью своего короля больше, чем своими собственными жизнями, которые отказываются пресмыкаться перед духом поклонения деньгам и которые осмеливаются осуждать тошнотворное лицемерие современной светской жизни и ее бесстыдную проституцию высоких идеалов, «травятся» теми частями прессы, которые управляются еврейскими синдикатами, и оклеветаны каждым грязным хамом, который делает свою дешевую жизнь, тайно запуская руку в карман соседа. Никогда, во все века мира, правдолюбы не были желанны; от Сократа до Христа одно и то же преследование следовало за каждым человеком, в котором было достаточно Бога, чтобы осуждать притворство; и сама христианская религия основана на распятии честности священниками лицемерия. Это урок, над которым едва ли можно слишком глубоко задуматься в нынешнее примечательное время, которое кажется многим исследователям национальных дел решающим моментом грядущего полного изменения в британской истории.

Со всех сторон, куда бы мы ни посмотрели, мы видим почти жестокое доминирование богатства. Мы видим янки-торгового осьминога, протягивающего жадные щупальца во всех направлениях, стремящегося захватить британское судоходство, британскую промышленность и британские интересы повсюду в той пожирающей и смертельной хватке, которая, если ей позволить удержаться, означала бы беду и потерю престижа для нашей страны, хотя, несомненно, это могло бы вызвать ликование в Америке. Ибо Америка отнюдь не так любит нас, как некоторые заинтересованные стороны хотели бы нас заставить думать. Она очень хотела бы «покровительствовать» нам, но она не любит нас, хотя в настоящее время она скрывает свою руку. В случае борьбы она не поддержала бы «старую страну» из простой сентиментальной любви к ней. Она, естественно, служила бы только своим собственным интересам. Как нация напыщенности и хвастовства, она является своего рода «редким зрелищем» в мировом прогрессе; но ее сила сосредоточена главным образом в долларах, и ее влияние на социальный мир учит, что «доллары — единственная одежда». Английское общество было печально вульгаризировано этим американским налетом. Тем не менее, это, как и всегда было, фатальная ошибка для любой нации — полагаться только на размер своей денежной мощи. Без реального духа, который способствует величию — без правды, без чести, без искреннего патриотизма и уважения к реальному благополучию и честному управлению большинства — любая национальная система, будь то монархическая или республиканская, неизбежно должна прийти в упадок и погибнуть с лица земли.

Безупречная честность — лучшая политика для государственных деятелей; но то, что это было их правилом поведения в последние годы, возможно, может быть поставлено под сомнение. Покойный мистер У. Э. Х. Леки, чьи широкие, беспристрастные взгляды на жизнь убедительно рекомендуют себя каждому литературному исследователю, описывая Сесила Родса, чья заупокойная служба была отслужена с такой почти королевской пышностью в соборе Святого Павла, дает нам очерк, который должен заставить самого случайного «человека с улицы» остановиться и задуматься о том, не были ли эти торжественные публичные обряды и дань уважения как от короля, так и от королевы несколько неуместными по такому случаю.

«То, что сделал мистер Родс, — писал мистер Леки в своей сильной, резкой манере, — было очень четко установлено. Занимая высококонфиденциальную должность премьер-министра Капской колонии и будучи в то же время тайным советником королевы, он участвовал в заговоре с целью свержения правительства соседнего и дружественного государства. Чтобы осуществить этот замысел, он обманул Верховного комиссара, чьим премьер-министром он был. Он обманул своих собственных коллег в министерстве. Он собрал под ложными предлогами силы, которые должны были сотрудничать с восстанием в Йоханнесбурге. Будучи директором Чартерной компании, он использовал это положение без ведома своих коллег для содействия заговору. Он принимал активное и тайное участие в контрабанде больших количеств оружия в Трансвааль, которое предназначалось для использования в восстании; и в то время, когда его органы в прессе представляли Йоханнесбург как кипящий спонтанным негодованием против угнетательского правительства, он вместе с другим миллионером тайно тратил многие тысячи фунтов в этом городе на стимулирование и субсидирование восстания. Он также был непосредственно связан с самым жалким инцидентом во всем этом деле — фабрикацией письма от заговорщиков Йоханнесбурга, абсурдно представляющего английских женщин и детей в Йоханнесбурге как находящихся в опасности быть расстрелянными бурами, и призывающего британцев немедленно прийти и спасти их. Это было письмо, составленное с санкции мистера Родса за много недель до рейда и до того, как возникли какие-либо беспорядки; и хранившееся в резерве, чтобы быть датированным и использованным в последний момент с целью побудить молодых солдат в Южной Африке присоединиться к рейду и впоследствии оправдать их поведение перед Военным министерством, а также с целью публикации в английской прессе одновременно с первыми новостями о рейде, чтобы воздействовать на английское мнение и убедить английский народ в том, что рейд, хотя технически и был неверным, был морально оправданным... Ни один разумный судья не может усомниться в том, что в этих сделках он был более виновен, чем те, кто был фактически наказан законом за участие в рейде, гораздо более виновен, чем те молодые офицеры, которые, по правде говоря, были наказаны наиболее сурово и которые были побуждены принять в нем участие под ложным представлением о желаниях правительства на родине и грубо ложным представлением о положении дел в Йоханнесбурге. Провал рейда и его несомненное соучастие в его замысле вынудили мистера Родса уйти с поста премьер-министра и со своего директорства в Чартерной компании... Но что можно подумать о языке министра, который добровольно взялся заверить Палату общин в том, что во всех сделках, которые я описал, мистер Родс, хотя он и совершил «гигантскую ошибку», ошибку, возможно, столь же великую, какую только мог совершить государственный деятель, не сделал ничего, что затрагивало бы его личную честь?»

То, что думали и что думают по этому поводу, в значительной степени подавлялось партийными политиками. Военное расследование проводилось в секрете; члены кабинета министров проводили свои советы, так сказать, за закрытыми дверями. Страстное желание скрыть реальное положение дел в стране и прискорбная склонность «заминать» такие вопросы, которые являются прямым правом налогоплательщиков знать, — это предательские признаки внутренней тревоги многих наших государственных деятелей. Потому что, как инстинктивно чувствуют многие люди, след финансов, вероятно, может быть открыто прослежен до незаконной, а в некоторых случаях и бесчестной степени, во многих недавних политических работах. Честь, однако, должна быть отдана тем министрам, которые доблестно пытаются скрыть за своей искусной дипломатией имена более великие, чем их собственные; и естественно восхищаешься рвением и мужеством, с которыми они борются за это дело, точно так же, как господа Морепа и Неккер вели подобную кампанию давным-давно в темные дни Франции, когда, как пишет Карлейль, это было «явно трудным пунктом для правительства, этот вопрос обращения с массами — если, конечно, это не единственный пункт и проблема правительства, а все остальные пункты были случайными причудами, поверхностностями и битьем ветра! Ибо пусть сундуки с хартиями, обычаи и привычки, закон, общий и специальный, говорят что хотят, массы насчитывают столько-то миллионов единиц, созданных, по всей видимости, Богом, чьей землей это объявлено быть. Кроме того, люди не лишены свирепости; у них есть жилы и негодование».

В данный момент массы в нашей стране, правильно или неправильно, смутно осознают две вещи, которые они рассматривают как формы несправедливости, а именно: что их просят платить налоги на систему образования, которую большая часть из них не одобряет, и что они облагаются налогами на расходы войны, ведение которой обсуждалось «секретно», как будто ее методы подразумевали какой-то позор для тех, кто в ней участвовал. Более того, они понимают, с большей или меньшей степенью недоумения, что, хотя король теперь является «Верховным лордом Трансвааля», у британских подданных нет абсолютно никаких шансов составить там состояние, так как торговля захвачена немцами, а шахты контролируются евреями. Поэтому, в своей неспособности следовать извилистым путям рассуждений, с помощью которых политики объясняют то, что они называют «невежественными и неграмотными» выводами, некоторые из них начинают думать, что кровь их сыновей была пролита в тяжелой битве не столько ради славы и блага многих, сколько ради частной жадности немногих. Они, несомненно, неправы; но потребуется нечто большее, чем «секретные» расследования, чтобы поставить их на путь истинный.

Тем временем прохождение социального спектакля интересует их гораздо глубже, чем это кажется на пенистой поверхности социальных вещей. Их презрение возбуждается и поддерживается в угрюмом состоянии ежедневным созерцанием вопиющего утверждения доминирования денег над всем остальным добрым. Они слышат об одном Эндрю Карнеги, разбрасывающем бесплатные библиотеки по поверхности страны, как будто эти учреждения — леденцы, выброшенные из школьной сумки; они следят за рассказами о его делах со смесью удивления и насмешки, некоторые из них в Шотландии открыто и решительно сожалеют о вреде, нанесенном знаменитой «выдержке и хватке» шотландских студентов, которые теперь, в отличие от прежних времен, не вынуждены суровой необходимостью сами работать на свое университетское образование и завоевывать его, так сказать, буквально зубами. Суровая необходимость — прекрасный надсмотрщик, и она выпускает великолепных ученых и полезных людей. Но когда образовательные преимущества бросаются стремглав стремящимся студентам, а университеты открываются свободно, как будто они являются своего рода приютом для нищих, радости обучения склонны пропорционально обесцениваться и уменьшаться. Парни с реальными способностями естественно и неизменно стремятся сделать что-то, что докажет их собственные способности к мужеству и выносливости; и истинно независимый дух не только раздражается, но и абсолютно возмущается помощью. Таким образом, случилось так, что бесплатные библиотеки мистера Карнеги рассматриваются множеством людей как кирпичные и известковые рекламные объявления его собственного огромного богатства и неизменной щедрости. Лидер рабочих, пользующийся некоторой репутацией в своем классе, заметил на днях, что «библиотеки Карнеги похожи на пилюли такого-то, расклеенные повсюду, чтобы имя изобретателя не было забыто!» Это было недоброе, а возможно, и неблагодарное замечание, но мы должны помнить, что народ, взятый как народ, не хочет быть благодарным ни за что. Они хотят работать за все, что получают, и чувствовать, что честно заслужили свой заработок. Только трутни в улье стремятся к тому, чтобы о них заботились. Способный гражданин решительно возражает против помощи в получении средств к существованию для своей души или своего тела. За то, что ему необходимо, он будет бороться, и, выиграв битву, он наслаждается победой. Нет никакого удовольствия в победе над врагом, если полицейский помог вам сбить его с ног.

Таким образом, для многих из более независимо мыслящих людей деньги миллионера Карнеги, брошенные публике, отдают «покровительством», которое они возмущенно отвергают, и хвастовством, которое они коротко называют «шиком». Бесплатные библиотеки отнюдь не являются необходимыми для полного счастья, в то время как их можно назвать чрезвычайно вредными для процветания авторов. Популярный автор имел бы веские причины радоваться, если бы его работы были исключены из бесплатных библиотек, поскольку его продажи были бы в два, а может быть, и в три раза больше. Если бесплатная библиотека берет дюжину экземпляров книги, то эта дюжина экземпляров, вероятно, должна служить пяти или шести сотням людей, которые получают ее по очереди индивидуально. Но если бы книгу невозможно было получить для бесплатного чтения таким образом, а можно было бы приобрести только покупкой, то из этого следует, что было бы продано пять или шесть сотен экземпляров вместо двенадцати. Это относится только к авторам, чьи работы публика требует и настаивает на чтении; с более избранными «непопулярными» гениями этот план, конечно, не встретил бы одобрения. В любом случае, бесплатная библиотека не является ни для автора, ни для читающей публики безусловным благом. Иногда приходится ждать месяцами нужную книгу; иногда твое имя 1000-е в списке, хотя определенные тома, известные как «тяжелый запас», всегда можно получить немедленно по запросу, но их редко запрашивают. Настоящие книголюбы покупают свои книги и хранят их. Чтение, которое является лишь случайным и небрежным, чисто пагубно и приносит гораздо больше вреда, чем пользы. Однако Карнеги, будучи обладателем миллионов, вероятно, не знает, что еще делать с деньгами, кроме как в виде библиотек. Обременять человеческое двуногое тоннами золота, а затем пустить его в свободное плавание, чтобы он избавился от них как может, — один из самых подлых трюков Фортуны. Поскольку хвастовство — это торговая марка вульгарности, а богатый человек не может тратить свои деньги, не выглядя при этом хотя бы показным. Возрождение прядильной и шелкоткацкой промышленности в Англии было бы гораздо более благородной и полезной помощью стране и многим тысячам людей, чем любое количество бесплатных библиотек, однако ни один миллионер не выступает вперед, чтобы предложить необходимую помощь для этой достойной цели. Но, возможно, сотня запущенных станков, где все работники должным образом поддерживаются, не была бы так заметна в общем ландшафте, как сотня бесплатных библиотек.

Помимо того, как некоторые богатые люди тратят свое богатство, есть что-то в избытке богатства, что отчетливо «выбивается из рисунка» и является однобоким. Это фальшивая нота в музыкальной гамме. Точно так же, как женщина, надевая слишком большое количество драгоценностей, вульгаризирует любую личную красоту, которой она может обладать, вопиющей демонстрацией ценностей и дурного вкуса вместе, так и человек, не имеющий иных претензий на общество, кроме как простое богатство, предстает своего рода уродством и деформацией в общем равенстве и равновесии природы. Когда карьера такого человека ежедневно видится не чем иным, как постоянным преследованием своих собственных эгоистичных целей, без учета правды, чести, высоких принципов и уважения к своим ближним, он становится даже больше, чем человек-верблюд с золотым горбом — он становится оскорблением и опасностью для общества. Если ценой одних лишь денег ему позволено пробивать себе путь повсюду — если ни один правящий суверен на лице земли не обладает достаточной мудростью или силой характера, чтобы провести черту против входа в общество и политику денег ради самих денег, тогда конец нашего круга цивилизации почти достигнут, и старая история Тира, Сидона и Вавилона будет рассказана нам снова с тем же фатальным выводом, на который Вольней в своих «Руинах империй» впечатляюще обращает внимание в следующем отрывке:

«Алчность, дочь и спутница невежества, породила все беды, которые опустошили земной шар. Невежество и любовь к накоплению — вот два источника всех бедствий, которые отравляют жизнь человека. Они внушили ему ложные представления о его счастье и побудили его неверно истолковывать и нарушать законы природы, поскольку они касались связи между ним и внешними объектами. Через них его поведение стало вредным для его собственного существования, и он тем самым нарушил долг, который он должен самому себе; они укрепили его сердце против сострадания, а его разум — против велений справедливости, и он тем самым нарушил долг, который он должен другим. Невежественным и чрезмерным желанием человек вооружился против человека, семья против семьи, племя против племени, и земля превращена в кровавый театр раздора и грабежа. Они посеяли семена тайной войны в лоне каждого государства, разделили граждан друг от друга, и само общество состоит из угнетателей и угнетенных, из господ и рабов. Они научили глав наций с дерзкой наглостью обращать оружие общества против него самого и строить на корыстной алчности ткань политического деспотизма, или же у них есть более лицемерный и глубоко продуманный проект, который навязывает как веление небес лживые санкции и святотатственное иго, делая таким образом алчность источником легковерия. В конечном счете, они извратили всякое представление о добре и зле, справедливом и несправедливом, добродетели и пороке; они ввели нации в лабиринт бедствий и ошибок. Невежество и любовь к накоплению! Это те злонамеренные существа, которые опустошили землю; это те указы судьбы, которые опрокинули империи; это те небесные проклятия, которые поразили эти стены, некогда столь славные, и превратили великолепие многолюдных городов в печальное зрелище руин!»

Смешным, но прискорбным является детское поведение многих американских плутократов, которые никогда не устают объявлять в ежедневной прессе, что они тратят три тысячи фунтов на розы для одного послеобеденного «приема» или пять тысяч фунтов на один единственный банкет! После этого почему мы должны называть римлянина Гелиогабала чувственным и сластолюбивым? Его оргии были менее показными, чем многие светские мероприятия наших дней. Не зафиксировано, полагаем, чтобы он платил каким-либо «модным журналам» (если таковые были в Римской империи) за описание своих «праздников цветов», хотя одна бойкая американская леди, рассказывая недавно о своем «своем социальном опыте» за «послеобеденным чаем», весело сказала: «Я всегда посылаю отчет о своих обедах, своих платьях и платьях моих друзей в «---» с чеком. Иначе, знаете ли, обо мне или моих вечеринках вообще бы никогда не упомянули!» Нельзя не испытывать серьезнейших сомнений в правдивости ее утверждения, зная, конечно, что из всех институтов в мире пресса, по крайней мере в Великобритании, последней поддается финансовым соображениям. Никогда не слышали (по крайней мере в Англии), чтобы какая-либо «компания» платила несколько тысяч фунтов прессе за «раскрутку». Хотя такие вещи могут делаться в Америке, здесь они никогда не терпятся. Но, если оставить в стороне прессу, которая в своей безупречной прямоте «сияет, как доброе дело в порочном мире», большинство вещей в современной политике и обществе зависят от денежных соображений, и внезапное приобретение богатства во многих случаях не улучшает мораль человека, которому так повезло, или не убеждает его погасить такие долги, которые он мог наделать в свои дни ограниченных средств. Напротив, он часто игнорирует их и приступает к новым обязательствам, как в поразительном случае с одной дамой — «лидером общества» в наши дни, которая, задолжав крупные суммы определенным безобидным и доверчивым торговцам в течение последних семи или восьми лет, игнорирует эти долги или «оттесняет их» и безрассудно тратит шесть тысяч фунтов на украшение комнат для развлечения королевских особ — факт, который наиболее заметно провозглашает ее вульгарность, своеобразно сочетающуюся с ее социальным положением. Сначала уплата долгов, а потом развлечение великих особ — это было бы более благородным и подобающим делом.

Но шоу и тщеславие, гордость и «напор» кажутся занявшими место таких старомодных добродетелей, как простота, искренность и то подлинное гостеприимство, которое ничего не утверждает, но отдает все.

Kind hearts are more than coronets,

And simple faith than Norman blood.

Лишь в очень немногих случаях огромное богатство, по-видимому, идет рука об руку с утонченностью, сдержанностью и достоинством. Миллионеры по большей части невоспитанны, неграмотны и необычайно неинтересны в своих разговорах. Некий миллионер, занимающий в течение нескольких сезонов один из прекрасных старых шотландских замков, владельцы которых до сих пор гордятся тем, что его стены когда-то укрывали «красавчика принца Чарли», не может найти себе и своей «компании» иного занятия, кроме как заполнить вечером грандиозную старую гостиную табачным дымом и парами виски, а по воскресеньям, из всех дней недели, играть в «бридж» на разорительные ставки. В другие часы и дни он отправляется на охоту или водит автомобиль. Интеллектуально говоря, этот человек — меньшая реальная личность, чем принадлежащий ему большой ньюфаундленд. Но, измеряемый золотом, он — персона огромной важности, человеческий Эльдорадо. И его банковский счет — это отмычка, которой он открывает дома великих и вторгается своим грубым присутствием через двери королевских дворцов; тогда как если бы по какому-то капризному удару судьбы у него не осталось ни пенни в мире, те же самые двери захлопнулись бы перед его носом с грохотом.

Вульгарность богатства проявляется столь широко и очевидно, что можно поверить в странный слух, распространенный в определенных весьма закрытых кругах, далеких от «светского общества», о том, что при очередном повороте колеса слепой Фортуны благородство бедности станет редким социальным отличием. Говорят, что бедного джентльмена будут искать нарасхват, а появление в его обществе будет считаться признаком уважения. Человек с деньгами окажется за пределами круга этого Общества, которое сейчас формируется для возрождения искусства интеллектуальной беседы и воспитания хороших манер. Дамы, одевающиеся с подобающей простотой и не рискующие быть обвиненными в ношении неоплаченных нарядов, будут допущены к членству, а молодые люди, не стесняющиеся решительно отказываться от игры в карты по воскресеньям, будут столь же желанны в этом избранном кружке. Ограниченные средства будут считаться скорее рекомендацией, чем недостатком, а визиты между членами будут совершаться в духе непринужденного гостеприимства, предлагаемого с искренней и скромной дружбой. Доброта друг к другу, пунктуальное внимание к мельчайшим проявлениям жизненной вежливости, неизменное рыцарство по отношению к женщинам и честь по отношению к мужчинам станут преобладающими «правилами» этого сообщества, а любая попытка «пускать пыль в глаза», будь то в манерах или развлечениях, будет строго запрещена и исключена. Цель Общества — доказать истинность пословицы «Манеры делают человека» в противовес современной трактовке: «Деньги делают дворянина». Помня о том, что величайшие реформаторы и учителя мира редко были лишены благодати бедности, будет сочтено правильным и необходимым выступить в защиту этой древней и подобающей Добродетели, которая, как говорит один ученый писатель, «сидит на мудреце более подобающе, чем королевские мантии на короле». Многие, кто разделяет этот взгляд, готовы объединить свои силы, чтобы сделать благородную и воспитанную бедность модной. Ибо в таком замысле, как бы странно это ни казалось, есть слабый шанс воздвигнуть барьер против неотесанной плутократии (которая является более громоздкой и оскорбительной силой, чем демократия), а также утвердить существование более великих национальных качеств, чем жадность, алчность и потакание своим слабостям, которые, если позволить им зарождаться и расти в умах людей, приводят к разрушительной болезни — такому злу, которое невозможно легко остановить или исправить. Идолопоклонства перед денежными мешками было достаточно, и даже слишком много — пора бы лихорадке этого безумия пойти на спад и остыть. В заключение приведу еще одну замечательную цитату из мистера Леки: «Лишь малая часть колоссальных состояний может по-настоящему служить личному наслаждению владельца. Диспропорция в мире между удовольствием и стоимостью поистине почти смехотворна. Те два или три шиллинга, за которые мы купили нашего первого Шекспира, вряд ли покрыли бы стоимость одного из, возможно, нетронутых блюд на десертном столе. Избранные шедевры человеческого разума — произведения человеческого гения, которые на протяжении долгих веков больше всего облагораживали, утешали, просвещали и направляли жизни людей, — могли бы быть куплены, я не говорю ценой дамского ожерелья, но ценой одного или двух маленьких камней, из которых оно состоит. Сравните удовольствие, с которым усталый пешеход ест свой хлеб с сыром, с аппетитом, с которым люди садятся за величественный банкет; сравните уровень настроения на деревенских танцах с уровнем великого городского бала, чья роскошь вызывает восхищение в светской хронике; сравните прелесть беседы в университетской гостиной с усталыми лицами, которые часто можно увидеть за обеденным столом миллионера, и мы сможем извлечь хороший урок о суетности богатства».

И, добавим, о вульгарности тех, кто рекламирует свое богатство показной роскошью, равно как и тех, кто чтит кошельки больше, чем принципы.

АМЕРИКАНКИ В АНГЛИИ

Почему американка так популярна в английском светском обществе? Почему ее очаровательно напористая личность признается повсюду? Почему ее с таким ошеломляющим энтузиазмом принимают рыцари, графы и титулованные хамы? Безусловно, что-то тонкое, неуловимое и таинственное присуще ее особому облику, натуре и индивидуальности, ибо чаще всего невозмутимый британец, падая к ее ногам и метафорически целуя край ее одежды, смутно недоумевает, как ей удается выставить его таким дураком! На что она могла бы ответить, если бы ее спросили, что если бы он уже не был дураком, она не нашла бы свою задачу столь легкой! Ибо американка — это, прежде всего, самая умная женщина в мире, или, скажем так, «мозговитая» до почти невероятной степени. Она «всегда начеку». Она может оценить мужчину примерно за десять минут и классифицировать его, как будто он ботанический образец. Она осознает все его ограничения, его «понятия» и его особые и специфические причуды — и у нее хватает необычайно здравого смысла не ожидать от него многого. Она бы не стала «связываться» с девой из Астолата, прекрасной Элейн, которая тратила свое время на полировку щита Ланселота и в конце концов умерла от любви к этому самому аморальному, но очаровательному рыцарю Круглого стола. Нет, она бы не стала полировать щит, будьте уверены! Она заставила бы самого Ланселота полировать его изо всех сил, да еще и свои собственные милые маленькие ботинки и туфли в придачу. Это один из ее секретов — властность, или, скажем, царственность, что звучит лучше. Властелин творения ничего не может поделать с тем, чтобы командовать ею, потому что, как Леди творения, она ожидает, что будет командовать им, — и она это делает! Она ожидает, что для нее будут работать, ей будут поклоняться и вообще всячески угождать, — и она добивается своего. То, чего она хочет, она получит, даже если «компании» разорятся, а могучие тресты распадутся в бесконечное ничто; и, как никто другой, она заставляет всех своих мужчин-львов и медведей танцевать по своей указке.

Пожалуй, главная нота в постоянно растущей гамме ее бесчисленных достоинств — это ее интенсивная жизненная сила. Смешанная кровь многих умных рас течет по ее тонким венам и придает радостную легкость биению ее сердца и стремительную грацию ее походке. Она полна энергии, как и обаяния. Если она решает развлечься, она развлекается по полной. Она свободно говорит и смеется. Она не просто хорошо одетый автомат, как подавляющее большинство британских дам высшего класса. Она находится под впечатлением (совершенно верным), что языки даны для того, чтобы разговаривать, а губы, особенно красивые, созданы для того, чтобы улыбаться. В лучшем своем проявлении она исключительно добродушна и освежающе свободна от желчной злобы к другим представительницам своего пола, которая приправляет послеобеденную болтовню девяти из десяти английских старых дев и матрон, собравшихся вместе. В целом она скорее скажет доброе слово, чем жестокое. Возможно, это потому, что она сама всегда так триумфальна в своей светской карьере, потому что она слишком уверена в собственной силе, чтобы чувствовать «муки неразделенной любви» или позволить себе быть укушенной «зеленоглазым монстром» — ревностью. Ее карета всегда катится по розам — всегда найдется британский титул, который ждет своего часа, — всегда какой-нибудь дряхлый, выродившийся или полупьяный пэр, чье состояние находится на грани краха, готов и желает поглотить, подобно монстру, холокост американской девственницы, при условии, что мешки с золотом будут брошены вместе с ней в его вместительную пасть. Хотя, конечно, следует рассматривать частые браки американских наследниц с выродившимися британскими дворянами как осуществление мудрого и своевременного провидения. Новая кровь, свежий сок, крайне необходимы для оживления великого старого древа британской аристократии, которое в последнее время выглядит так, будто в нем началась сухая гниль, будто мокрицы трудятся в его сердце, а крысы роются у корней. Но благодаря ввозу нескольких чистосердечных, милых душой американок некоторые из самых гнилых мест в почтенном стволе были очищены и оздоровлены — сок поднялся, и пробиваются новые ветви и почки надежды. И давно пора было этому случиться. Ибо нам приходилось с позором и сожалением смотреть на многих наших английских лордов, пойманных в игорных притонах и уличенных в позорных банкротствах; некоторые из них развлекались на сцене «варьете», одетые в женские юбки и распевая комические куплеты за плату; другие «нанимались» в качестве манекенов для привлечения внимания на вечерних приемах, принимая по пять гиней за каждое появление; и они стали болезненно знакомыми фигурами в суде по бракоразводным процессам, где истории об их самых непристойных манерах и обычаях, подробно описанные в прессе, предлагали своеобразное наставление и пример тем «низшим» классам, на которые они, как предполагается, более или менее влияют. Возврат к старому девизу «noblesse oblige» был бы не лишним; повторное принятие старых незапятнанных гербов чести было бы оценено даже так называемой «чернью», а великий дворянин, который в то же время является великим человеком, был бы в наши дни принят всеми классами с чувством всеобщего благодарного удивления и восхищения.

Но, revenons à nos moutons — вернемся к нашим баранам — о светской популярности американки в английском обществе. То, что она популярна, — факт признанный и неоспоримый. Она конкурирует с местным британским женским продуктом на каждом шагу — в одежде, в манерах, в своей неотразимой живости и, прежде всего, в интеллекте. Когда она что-то знает, она дает людям понять, что она это знает. Она не может сидеть, сложив руки, в тяжелом молчании, позволяя другим говорить. Это английская привычка. Без сомнения, английская девушка или женщина знает не меньше своей американской сестры, но у нее есть несчастная склонность притворяться дурочкой. Она говорит мало, и это немногое — не по существу, она выглядит еще меньше — смутно понимается, что она играет в хоккей, теннис и гольф и у нее большие ступни. Она — атлетическая загадка. Я пишу это, конечно, исключительно о тех британских женщинах, молодых, среднего возраста и пожилых, которые делают «спорт» и упражнения на свежем воздухе главной целью и смыслом существования. Но я никому не уступлю в своей любви и восхищении к настоящей, подлинной, немодернизированной английской деве, в ее самой нежной и лучшей форме — она бутон розы мира. И я выражаю благоговейное почтение и привязанность немодной, чистосердечной, дорогой, любящей и вечно любимой английской жене и матери — она роза во всей своей расцветшей славе. К сожалению, однако, эти английские бутоны и розы редко встречаются в потной, суетливой толпе, называемой «обществом». Они живут в тихих сельских местах, где прекрасное влияние их скромной и уединенной жизни чувствуется, но никогда не видится. Общество любит, чтобы его видели, а не чувствовали. В этом вся разница. И в той части общества, чья цель — видеть, чтобы быть увиденным, и быть увиденным, чтобы видеть, американка — как оазис в пустыне. Она тоже хочет, чтобы ее видели, но она выражает это желание так наивно и часто так очаровательно, что каждому доставляет удовольствие удовлетворить ее просьбу. Она тоже хочет видеть — и ее глаза такие яркие, блуждающие и беспокойные, что Матушка Британия вынуждена снисходительно улыбаться и открывать все свои светские альбомы для удовольствия избалованного ребенка вечного происхождения «Мейфлауэра». Нужно сказать и откровенно признать, что большая часть популярности, сопровождающей американскую девушку, когда она впервые приезжает в Лондон на «сезон», объясняется идеей, которая застревает в голове у невозмутимого британца, а именно: что у нее есть, она должна иметь, деньги. Американская девушка и деньги — близнецы, согласно убеждению невозмутимого британца. А когда невозмутимый британец вбивает что-то — что угодно — в пассивно сопротивляющуюся материю, составляющую его мозг, потребовался бы Левиафан, причем не с одним, а с несколькими крюками, чтобы это выбить. И поэтому часто случается, что вид очаровательно одетой, грациозной, в целом «шикарной» американской девушки привлекает невозмутимого британца в первую очередь потому, что он говорит себе: «Деньги!». Он знает все доходы всех лучших семей в своей собственной стране — и ни один из них не кажется ему достаточно большим. Но американская девушка прибывает как более или менее финансовая загадка. У нее могут быть тысячи, у нее могут быть миллионы — он никогда не может быть уверен. И он делает все возможное, чтобы втереться к ней в доверие и хорошо провести время «на авось» для начала, пока он делает осторожные и дипломатичные наводки. Если его надежды покоятся на твердой основе, его внимание удваивается — если, напротив, они построены на зыбучем песке, он постепенно уменьшает свой пыл и, подобно «вянущему цветку», увядает и «сходит на нет».

Здесь мне вспоминается один граф, известный в политическом и светском мире, который, будучи молодым человеком, отправился с визитом в Америку и там влюбился, или притворился, что влюбился, в очень милую, очень красивую, очень нежную и привлекательную американскую девушку. Вскоре он обручился с ней. Помолвка была предана огласке — день свадьбы был почти назначен. Отец девушки был чрезвычайно богат, и она была единственным ребенком и единственной наследницей. Но несчастный крах — гигантский обвал на денежном рынке — опустошил состояние отца, и как только его разорение было объявлено вне всяких сомнений, благородный граф, без особых колебаний и церемоний, разорвал помолвку и быстро сбежал из Штатов обратно в свою страну, где, как известно всему миру, он очень хорошо устроился. Как ни странно, однако, девушка, которую он так жестоко бросил не по ее вине, любила его со всей романтической и доверчивой нежностью первой любви, и бессердечный удар, нанесенный ей его благородным и достопочтенным светлостью, был тем, от которого она так и не оправилась. Достопочтенный и благородный, повторяю, очень хорошо устроился, хотя ходят слухи, что он плохо спит и что его иногда слышали бормочущим на манер Гамлета, принца Датского: «О Боже, я мог бы быть заперт в ореховой скорлупе и считать себя королем бесконечного пространства, если бы мне не снились дурные сны!»

Брак, однако, отнюдь не единственный и даже не главный ресурс в жизни американки. Она, очевидно, с некоторой благосклонностью смотрит на священные узы брака и вполне готова стать прекрасной женой и матерью, если линии ее судьбы сложатся таким образом, но если они вдруг повернут в другом направлении, она не тратит времени на бесполезные страдания. Она слишком жизнеспособна, слишком способна, слишком умна и энергична в целом, чтобы играть роль интересной мученицы мужского пренебрежения. Она будет преподавать или читать лекции, она будет петь или играть, она получит диплом врача или хирурга, она будет практиковать в адвокатуре, она будет писать книги, и приближаются дни, когда она станет верховной жрицей Церкви и будет проповедовать заблудшим овцам Израиля, а также таким же заблудшим овцам Нью-Йорка или Чикаго; она будет «косметологом», женщиной, занимающейся «физической культурой», «медиумом», биржевым маклером, хиромантом, флористом, декоратором интерьеров, торговцем кружевами и антиквариатом, — да! она даже станет кондуктором трамвая, если того потребует необходимость и вакансия будет открыта для нее, — и она будет управлять скотоводческим ранчо так же легко, как и домашним хозяйством, если представится возможность. Брак — лишь одно звено в длинной цепи ее общей эффективности, и, подобно Клеопатре, «ее не состарят годы, не притупит привычка бесконечное разнообразие». Любопытный факт, заслуживающий внимания, заключается в том, что мы редко или никогда не слышим, чтобы американцы использовали невоспитанное выражение «старая дева», когда говорят о своих родственницах или подругах, которые остались незамужними. Они слишком хорошо знают, что эти убежденные и состоявшиеся старые девы так же способны и так же заметны в жизненной гонке, как и замужние жены, если не больше, — они знают, что среди этих незамужних женских сил им приходится считаться с одними из самых умных голов современности, к которым нельзя применить ни один оскорбительный термин, — женщины, которые являются редакторами и владельцами крупных газет, — женщины, которые руководят знаменитыми школами и колледжами, — женщины, которые, обладая большими состояниями, распределяют их на великолепно организованную, но не афишируемую благотворительность, — женщины, которые своим независимым влиянием настолько управляют определенными социальными движениями и событиями, что если бы они действительно вышли замуж, в кругах, которые они контролируют, могло бы возникнуть нечто вроде путаницы и катастрофы из-за введения нового и, возможно, нежелательного элемента. «Старая дева» может относиться к несчастной женщине, которая провела все дни своей юности, болтая о мужчинах и не сумев поймать ни одного из этого блуждающего племени, и которая, достигнув сорока лет, кротко удаляется в уголок у камина с шалью на плечах и каким-нибудь полезным вязанием, — но это не имеет ни смысла, ни применения к бойкой, блестящей американской старой деве, которая в пятьдесят лет сохраняет свою стройную фигуру, хорошо одевается, ходит туда, сюда и везде, и одаривает своей сияющей улыбкой с добродушной терпимостью, а возможно, и некоторой долей благодарности, мужчин, от которых она сбежала. Жизнь для американки не течет только в одном русле. Она не «прокладывает путь» только от колыбели к алтарю, от алтаря к могиле. Она понимает, что от рождения можно получить больше удовольствия, чем просто эта маленькая старая мерка, отпущенная ей варварскими мужчинами самых ранних варварских периодов, когда женщин запрягали в плуг вместе со скотом. И именно врожденное осознание собственной силы и интеллектуальных способностей придает ей доминирующее обаяние — магические чары, под которыми невозмутимый британец оказывается более или менее пораженным, ошеломленным и инертным. Он никогда не бывает великим оратором; она — да. Ее поток речи сбивает его с толку. Она так много знает — она болтает о Шекспире, Байроне, Шелли, Китсе — а он думает, что уже где-то слышал об этих людях. Он слушает молча. Иногда он чешет затылок, иногда трогает свои усы, если они у него есть. Когда она смеется, он улыбается медленно и сомнительно. Он надеется, что она смеется не над ним. Он чувствует — он чувствует — ну вы понимаете — что она «потрясающая». Он не смог бы объяснить вам, что он имеет в виду под «потрясающая», даже если бы от этого зависела его жизнь. Но, будучи болезненно привыкшим к скучному и вялому разговору британской матроны и к полумальчишескому поведению британской девчонки-сорванца, которая настаивает на том, чтобы играть с ним в гольф и хоккей, лишь бы не упускать его из виду, он чувствует себя совершенно освеженным и облегченным, когда американка появляется на его облачном горизонте и, вместо того чтобы прислуживать ему, приказывает ему прислуживать ей одним ослепительным взглядом своего яркого, дерзкого глаза. Американка не такая дура, чтобы играть с ним в хоккей во все времена и при любой погоде, позволяя ему тем самым без помех оценивать ее лодыжки. Она слишком умна, чтобы делать что-либо, что могло бы показать ее в неприглядном или неграциозном свете. Она заботится о том, чтобы ее руки оставались мягкими, маленькими и белыми, чтобы их можно было поглаживать, — и делает из себя все самое лучшее и красивое по любому поводу. И то, что ей удалось взять английское общество штурмом, не вызывает удивления. Английское общество, не смешанное ни с каким иностранным элементом, часто называют самым скучным в мире. Это развлечение, где никто не развлекается. Гражданская апатия окутывает каждого мужчину и женщину своей волокнистой оболочкой и расставляет их отдельно за баррикадами самой идиотской условности. Американка — единственное существо, которое может разрушить эти баррикады и разорвать оболочку в клочья. Неудивительно, что она популярна! Секрет ее успеха — в ее собственном личном обаянии и живом интеллекте, в ее легком презрении к глупым церемониям, в искренней доброжелательности ее характера (когда ей удается сохранить его неиспорченным контактом с лицемерной сдержанностью «светского общества») и восхитительной спонтанности ее мыслей, которые находят такое быстрое выражение в столь же спонтанной речи. В целом американка — ценный импорт в Великобританию. Она — воплощение Настоящего и эмбрион Будущего. Она — одаренная дочь британской расы, хранящая в своей яркой, жизненной, амбициозной индивидуальности многие из величайших возможностей Британии. И на вопрос «Почему она популярна?» ответ прост: «Потому что она этого заслуживает!»

АМЕРИКАНСКИЙ ВЫСКОЧКА

Все в Америке колоссально, грандиозно и выдающееся — из этого следует, что американский «выскочка» — самый колоссальный, грандиозный и выдающийся выскочка из всех существующих. Никто из его племени не может сравниться с ним в «наглости» — никто из его европейских предков или связей не может сравниться с ним в хвастовстве. Он — надутый пузырь человека, раздутый почти до предела ветром крыла орла Янки Дудла. Его цель в жизни, кажется, заключается в том, чтобы позорить свою страну своими манерами, своей моралью и своими разговорами. Он прибывает в Европу с видом, будто он ставит Европу в личную долговую зависимость перед Провидением за то, что оно любезно позволило ему родиться. Как подобает сыну богини Свободы, он ставит свою гордую ногу на «изношенную» почву Старого Света и гарцует там, подобно «дикому ослу», упомянутому в Священном Писании. Как гражданин величайшей Республики, над которой когда-либо развевался звездный или полосатый флаг, он распространяет свое милостивое покровительство на шатающиеся монархии и позволяет понять, что он с насмешливым состраданием терпит то бедное, пускающее слюни, дряхлое и старческое учреждение, известное как Аристократия. Он упоминает «моего друга герцога» небрежно, как можно говорить о слепом нищем. Он вставляет замечание совершенно неожиданно, временами касающееся «Бетти — вы ведь слышали о ней, конечно? Графиня Бетти — графиня Хокифилд — о да! — вы, английские снобы, скорее «кланяетесь» ей, но я называю ее Бетти! — ей это нравится!». Его часто можно найти проживающим на четвертом этаже шикарного отеля, занимающим «комнату с кроватью», заваленную путеводителями, «желтой» прессой и сомнительными французскими романами, с импрессионистским наброском новейшей парижской «танцовщицы» в ее самом вызывающем отсутствии одежды, выставленным на видном месте для осмотра. Если случайные посетители замечают цветы на его столе, он тут же вскипает пеной самообожания. «Очаровательны, не правда ли!» — говорит он. — «Такие милые! Так любезно со стороны герцогини прислать их! — она знает, как я люблю мальмезоны! — вы заметили тот мальмезон? — герцогиня сама сорвала его для меня — он из сандрингемских запасов. Конечно, вы знаете о гвоздичных теплицах в Сандрингеме? Алекс обожает мальмезоны!». И когда простодушные незнакомцы ахают и моргают, осознавая, что это об английской милостивой королеве-консорте говорят как об «Алекс» в компании грязной литературы и портрета парижской «танцовщицы», выскочка в восторге. Он чувствует, что добился своего. Он весело хихикает: «Какая же это гнилая старая страна, а? Просто кишит снобами! Все стоят на коленях перед титулом, и вид лорда, кажется, вызывает у среднего британца припадок. А теперь посмотрите на меня! Мне плевать на ваших герцогов и графов. Почему я должен? Я всегда с ними — факт в том, что они не могут вынести, чтобы я был вне их поля зрения! Леди Белинда Бумолл — вторая дочь герцога Бороудома — она просто без ума от меня! Она думает, что у меня есть деньги, и я позволяю ей так думать! Это настоящее веселье! А что касается маркизы Гольфхаус — она еще та штучка, я вам скажу! Она знает толк в играх! Честное слово!». Здесь он издает звук, напоминающий нечто среднее между чиханием и хихиканьем, что является его собственным особым способом выражения сатирического смеха. «Я всегда лажу с вашими голубокровыми девушками!» — продолжает он. — «Думаю, они довольно устали от своих собственных мужчин, которые слоняются без дела! Они тянутся к американцу, как утки к воде. Видите все эти карточки?» — указывая небрежным жестом на полдюжины или около того картонных листков, разбросанных на каминной полке, среди которых проницательный наблюдатель мог бы, конечно, увидеть одну или две рекламные листовки торговцев — «Они просто осыпают меня ими! У меня сегодня вечером «прием», а потом бал — завтра я завтракаю в Мальборо-хаусе; — потом обедаю с леди Аделаидой Спарклер — она катает меня в парке после этого — а вечером я обедаю в Сент-Джеймсском дворце и иду в Оперу с Ротшильдами. У меня всегда так! У меня никогда нет ни минуты для себя. Все эти люди хотят меня. Леди Аделаида Спарклер заявляет, что она просто не может без меня обойтись! Я должен был быть в Стаффорд-хаусе сегодня днем — там было большое шоу — но я не могу беспокоиться! — герцогиня иногда просто невыносима! Конечно, все дело в связях; — они знают, кто я и все о моих предках, и это делает их такими тревожными, чтобы заполучить меня. Вы знаете, кто были мои предки?»

Теперь, когда американский выскочка задает этот вопрос, он должен получить прямой ответ. Возможно, если бы британцы были такими грубыми, как их иногда описывают, один из них дал бы такой ответ прямо. Он сказал бы: «Нет, не знаю; но я полагаю, что вы произошли от корня каторжников, выброшенных как плохой мусор из переполненной тюрьмы и случайно заброшенных на американскую почву рядом с таким же зловонным местным индейским сорняком — и что в вашей нынешней плохой форме и общем состоянии вы являетесь выразительным результатом этого катастрофического сочетания». Но, как правило, даже естественная смелость самого воинственного британца настолько парализована удивительной способностью американского выскочки лгать, что в девяти случаях из десяти он лишь бормочет невнятное отрицание. На что выскочка тут же принимается просвещать его: «Я прямой потомок Скруби из Скруби в Йоркшире», — продолжает он. — «Моя фамилия не Скруби — нет! — но это не имеет к делу никакого отношения. Семьи перемешались. Скруби из Скруби отправился в Голландию в 1607 году и присоединился к отцам-пилигримам. Он был совсем мальчиком, но старейшина Брюстер заботился о нем! Он держал Библию, когда Брюстер впервые упал на колени и поблагодарил Бога. Так что, видите, я на самом деле из Йоркшира. Настоящая старая йоркширская ветчина, «завяленная» в американца!»

После этого сказать больше нечего. Вопросы, конечно, можно было бы задать о том, как «йоркширская ветчина», не будучи теперь «Скруби», вообще начала свой путь из «Скруби» в прошлом, только это того не стоит. Никогда не стоит пытаться подтвердить притязания американского выскочки на происхождение от давно умершего рода английских джентльменов. Уважение к давно умершим английским джентльменам должно уберечь их от этого оскорбления их достопочтенного праха.

Пожалуй, самая удивительная вещь в американском выскочке после его свободных и легких фамильярностей с «Берти» (королем), «Алекс» (королевой) и «Джорджи и Мэй» (принцем и принцессой Уэльскими) — это его непомерное, самодовольное, самоуверенное и высокомерное невежество. Самый вопиющий маленький местный торговец, который благодаря благонамеренной парламентской близорукости в образовательных схемах становится «губернатором» технической школы в провинции, никогда не бывает так вопиюще невежествен, как он. Он говорит обо всем и не знает ничего. Он берется иметь последнее слово в науке, искусстве и литературе. Он скажет вам, что он «большой дружок» с Маркони и Эдисоном и что эти знаменитые первооткрыватели и изобретатели всегда кладут головы ему на грудь и рассказывают свои самые сокровенные тайны. Он точно знает, что собирается делать каждый со всем. Он дружит и с Драмой. Бирбом Три звонит ему по телефону в любое странное время, жаждая его совета по поводу определенных «сцен» и «эффектов». Он — говоря его собственными словами — «делает великое дело» для Три! Сара Бернар — его самая дорогая из дорогих! Она падала в его объятия, сходя со сцены за кулисы, измученная, и восклицая: «Toi, mon cher! Enfin! Maintenant, je respire!» (Ты, мой дорогой! Наконец-то! Теперь я дышу!). Мадам Режан всегда дома для него. Фактически, весь Париж приветствует его с радостью, слишком глубокой для слез. Он не был бы настоящим «американцем», если бы не любил Париж и если бы Париж не любил его.

Но хотя он полностью «единодушен», согласно его собственному заявлению, с большинством знаменитых личностей дня, если не со всеми, он не может рассказать вам самые общеизвестные факты о них, даже если бы от этого зависела его жизнь. И хотя — опять же согласно его собственному заявлению — он прочитал каждую когда-либо опубликованную книгу, посетил каждую картинную галерею, «салон» и театр в Европе, он не может правильно произнести имя ни одного иностранного автора или художника. Его английский достаточно плох, но его французский еще хуже. Он редко делает экскурсии в итальянский язык — «И-тальянский», как он его называет, но для самого простого начинающего в тосканском наречии достаточно услышать, как он говорит «gondòla», чтобы оценить масштаб его способностей. «Gòndola» — это слово, которое так легко выучить и которое так часто используется в итальянском, что можно подумать, любой ребенок мог бы освоить его произношение, услышав его дважды, — но американский выскочка совершает весь тур по Италии, не теряя ни капли своего особого носового жаргона, и возвращается с триумфом, чтобы говорить о «gondòla» и «bella ràgg-azza» (вместо ragàzza), пока уши почти не начинают болеть от этого ужасного навязывания его отвратительного акцента. В Швейцарии он всегда ссылается на «Маунт Бланк» — «Кантон Гри-сон» — «Ну-шатель» — и «Маунтин Верт» — а в Великобритании его слышали говорящим о Лох-Кэтрин и Бен-Невис, а также о Конистон и Корнуолл. Но это совершенно «правильно», скажет он вам — это только англичане не знают, как говорить по-английски. Фактическое, истинное, чистое произношение английского языка отправилось в Штаты вместе со Скруби из Скруби, и он, их потомок и выскочка, сохранил его в неприкосновенности. Даже шекспировская река Эйвон претерпевает метаморфозы под перекатами его ужасного языка. Он не произносит его с английским «А», как в слове «bay» — он называет его «А’вон», как «а» звучит в слове «avarice» — так что мягкое поэтическое название классического потока, кажется, было откушено им и проглочено, как попкорн. Но было бы бесполезно спорить с ним по этому или по любому другому поводу, потому что он всегда прав. Ни один настоящий американский выскочка никогда не ошибался.

Нельзя не заметить, какое близкое знакомство выскочка имеет с «Дебреттом» и различными «графскими» справочниками. Его изучение этих томов почти так же глубоко, как должно было быть изучение мистера Бальфура при написании «Основ веры». Между «Дебреттом» и «Бедекером» ему удается извлечь определенный полезный запас поверхностной информации, которую он преподносит в манере дешевой игрушки-хлопушки различным лицам, которые, вежливо слушая, удивляются, почему он думает, что они не знают фактов, знакомых им с детства. Его способы казаться «знающим, вы понимаете!» чрезвычайно просты. Например, предположим, его попросили присоединиться к «домашней вечеринке» в Саффолке. Он тут же изучает «Графский справочник» этой части Англии и ищет основных лиц, упомянутых в нем, в различных других справочных книгах. Когда, в должное время, он прибывает в дом, куда был приглашен, ему удается слегка удивить непосвященных лиц своим (по-видимому) близким знакомством с родословной и историей того или иного «графского» магната, а также своим (по-видимому) глубоким знанием таких-то знаменитых картин и «objets d’art», которые украшают различные исторические особняки в округе — знаниями, которыми он обязан лишь «Бедекеру». Он болтлив, как деревенская прачка. Он расскажет любое количество скандальных историй, связанных с различными семьями, о чьих путях и делах он претендует на такое близкое и подробное знание — и если какой-нибудь слушатель прервет его мягким: «Простите меня! — но, прожив в этом районе всю свою жизнь, я осмелюсь предположить, что вы, должно быть, ошибаетесь»; — он лишь мягко улыбается такому проявлению «местного» невежества. «Прожили здесь всю свою жизнь и не знаете этого!» — восклицает он. — «Честное слово! Нужно быть американцем, чтобы научить вас тому, что происходит в вашей собственной стране!»

Оскорбительным, как и этот более или менее обычный тип американского выскочки, который делает свой «дом в Европе» на четвертых этажах модных отелей, является еще более худший и более оскорбительный экземпляр, найденный в «Звездно-полосатом» выскочке-миллионере. Этот индивид — который часто достигал избытка наличности одним из двух предосудительных способов — либо «потом» труда, либо обманом акционеров в «трастовых» компаниях — приезжает в Великобританию с твердым впечатлением, что все в этом «чертовом старом месте» можно купить за деньги. К сожалению, он часто прав. Британцы — изначально и по своей природе гордые, сдержанные и почти дико цепляющиеся за свою свободу и независимость — были укушены трансатлантическим безумием простой жадности, и их кровь была временно отравлена инфекцией. Но можно надеяться и верить, что это лишь преходящая болезнь и что старая здоровая жизнь вновь наполнит вены нации еще сильнее после частичной болезни и рецидива. Тем временем иногда случается, что «свободный» британец склоняет голову, как побитая дворняга, перед раздутым банковским счетом американского миллионера-выскочки. И американский миллионер-выскочка ставит свою плоскую ногу на так глупо согнутую голову и проходит по ней с коммерческим смешком. «Вы говорите о своем «Noblesse oblige», своей чести, своей старой исторической традиции и аристократическом Ордене!» — говорит он, насмешливо. — «Да ведь в Британии нет ни одного человека, которого я не мог бы купить, вместе с принципами, за пятьдесят тысяч фунтов!»

Такого рода хвастовство за счет Британии свойственно американскому миллионеру-выскочке — и возникает ли оно из его сознательного опыта общения с британцами или из его хвастливого самомнения, должно быть оставлено другим для вопросов или определения. Несомненно то, что он действительно покупает многое и что владельцы того, что он хочет, всегда кажутся готовыми продать. Знаменитые поместья продаются ему — рукописи и картины, которые должны быть драгоценно охраняемой собственностью нации, легко покупаются им, — и, посмеиваясь в кулак над близорукой апатией британского правительства, которое спокойно наблюдает, как он присваивает такие реликвии национального величия, о которых будущие поколения будут тщетно и возмущенно просить, — он поздравляет себя с тем, что обладает, как он говорит, «единственными немногими вещами, которые остались у старой страны и которые стоит иметь». Можно лишь мрачно просмотреть «Календарь шекспировских редкостей», собранный Хэлливеллом Филлипсом, которые были предложены богатому городу Бирмингему за 7000 фунтов, и поразмыслить о том, что этот же богатый город опозорил себя, отказавшись купить коллекцию и позволив всему быть купленным и вывезенным из Англии «американцем» в 1897 году. Мы не говорим, что этот американец был «выскочкой» — тем не менее, если бы он был настоящим любителем памяти Шекспира, а не самого себя, он купил бы эти реликвии для родной страны Шекспира и преподнес бы их ради Шекспира родному народу Шекспира, который как народ не виноват в скупости своих правительств. Они платят достаточно налогов, по совести говоря, и, по крайней мере, заслуживают того, чтобы те немногие реликвии, которые остались от их Величайшего Человека, были сохранены и обеспечены для них.

Но, возможно, американский миллионер-выскочка проявляет себя лучше всего, когда он купил английскую газету и управляет ею в Лондоне. Тогда он чувствует себя так, будто управляет самим Имперским Правительством — нет, почти Монархией. Он воображает, что держит палец на самом пульсе Времени. Он тешит себя сознанием того, что британский народ — та большая часть его, которая не за кулисами — покупает его газету, веря, что это британская газета, а не журнал «американского» мнения, то есть мнения, заказанного и оплаченного одним «американцем». Он довольно хорошо знает в глубине души, что если бы они поняли, что это на самом деле так, они бы сэкономили свои пенсы. К сожалению, большой недостаток «человека с улицы», который покупает газеты, заключается в том, что у него нет времени поинтересоваться тем, как «управляются» журналы, которым он доверяет. Если бы он знал, что конкретный взгляд на политическую ситуацию в определенном журнале был просто политическим взглядом, заказанным одним «американцем», — естественно, он не стал бы возлагать на него свою простую веру. Возможно, Человек с улицы однажды проснется к осознанию того, что во многих случаях (хотя и не во всех), что касается журналистики, он существует только для того, чтобы его «одурачили».

Как и все хорошее и плохое, американский выскочка, будь то миллионер или просто потрепанный джентльмен, имеет определенную высоту, выше которой он не может подняться — точку, где он достигает апогея в блеске ультра-выскочества. Этот блестящий апофеоз триумфально достигается в Женщине его вида. Американская женщина-выскочка — это квинтэссенция вульгарности, и во всех отношениях она делает себя настолько неприятной даже для своих собственных людей и страны, что сами американцы смотрят на ее отъезд в «Европу» с полным спокойствием и надеются, что она никогда не вернется. Оказавшись в том, что она называет «старой страной», она весь день напролет говорит через свой дрожащий нос о «Леди То-то» и «Графине Такой-то». Одну из этого класса я вспоминаю сейчас, когда пишу, которая открыто говорила о «миссис графине такой-то» — и категорически отказывалась учиться любой другой форме обращения. Она не довольствовалась тем, что прослеживала свою родословную до таких скромных людей, как «Скруби из Скруби» — нет, конечно, не она! Короли были ее предками; ее «генеалогическое древо» проросло от Ричарда Львиное Сердце, согласно ее собственному напыщенному утверждению, и она, со своим громким гнусавым голосом, отвратительными манерами и невыносимой дерзостью, была «подлинным материалом» королевского происхождения. Конечно, вполне возможно, что, как и в садоводстве, однажды благородно культивируемое человеческое растение может, если оставить его без здоровых или питательных влияний, выродиться в сорняк — но то, что такой зловонный сорняк, как американская женщина-выскочка, должен быть ужасным результатом крови Завоевателя, вызывает честное сомнение. У нее обычно есть «миссия» реформировать что-то или кого-то — она очень часто является женщиной «христианской науки» или теософом. Иногда она «берется» за Искусство, как будто это совок для мусора, и сметает в него под свое «покровительство» определенных пыльных и сомнительных литературных и музыкальных претендентов, которые хотят «услышания» для своих усилий. К счастью для мира, «услышание» под милостивым покровительством американской женщины-выскочки означает тишину везде в другом месте. Она любит «платья и рюши» — и носит огромное количество драгоценностей, «камней», как она их называет. Она «проталкивает» себя во всех возможных социальных направлениях, и везде, где она видит, что она нежелательна, там, более особенно, чем в другом месте, она умудряется пробиться. Она принимает игру в «бридж» со страстным рвением, потому что видит, что, держа открытый дом, с всегда готовыми карточными столами, она может привлечь бездельничающих «великих мира сего» и, возможно, убедить «миссис графиню» подружиться с ней. Если она достаточно богата, она обычно может умудриться сделать это. Не все миссис графини обладают «тем покоем, который отмечает касту Вер де Вер». Некоторые из них находят американскую женщину-выскочку полезной — и именно в той манере, в какой она предлагает себя, они ее и принимают. И поэтому часто случается, что вы часто встречаете ее там, где ей нечего делать. Не удивляешься, встретив ее при Дворе или в Королевской ложе в Аскоте, потому что так много ее британских сестер по линии выскочек находятся в этих местах, готовых протянуть ей руку помощи — но иногда пугаешься и в некотором роде жалеешь, обнаружив, что она чувствует себя как дома среди определенных «избранных» людей, которые в основном отличаются своим хорошим воспитанием, культурой и утонченностью. В одном, однако, мы можем найти большое утешение, и это то, что, что бы американский выскочка, мужчина или женщина, ни купил или иным образом коварно ни получил в Старом Свете, ни он, ни она никогда не смогут обеспечить уважение. Загнанный в угол, как бы британец ни был, совершенной и упорной ложью, он может и действительно удерживает от лжецов свое честное уважение. Он может продать ценную рукопись или картину «выскочке»-янки из-за чистой необходимости, но он никогда не будет «дружить» с покупателем. Он будет называть его «выскочкой» до самого Страшного суда, и сам Судный день не изменит этого впечатления о нем.

Может быть, и я думаю, это принимается как должное, что сама Америка очень рада избавиться от своих «выскочек». Она относится к ним с таким же стыдом и огорчением, как мы, когда видим определенные экземпляры «путешествующих англичан», развлекающихся на Континенте в манере «Арри и Джемаймы». Мы всегда горячо надеемся, что наши континентальные соседи не примут этих необычайных грубиянов за подлинные примеры британского народа, и точно так же Америка доверяет всем народам Европы не принимать их «выскочек» за примеры реальной сути и силы Соединенных Штатов. Американский народ слишком велик, слишком широкомыслен, разумен и основателен, чтобы не желать стряхнуть этих тлей со своей розы жизни. Они наблюдают, как они «вычищаются» в «Европу» с полным удовлетворением. Сказала мне на днях одна очаровательная американка: «Как жаль, что англичане продолжают принимать здесь американцев, которых ни на минуту не потерпели бы в обществе Нью-Йорка или Бостона! Это очень нас удивляет. Иногда, действительно, мы не можем удержаться от смеха, видя имена женщин, фигурирующих среди вашей «haute noblesse» (высшей знати), которые никогда не попали бы в приличный дом нигде в Штатах. Но чаще нам жаль, что ваши социальные «лидеры» так легко поддаются обману!»

Здесь, действительно, и заключается сумма всего дела. Если бы Великобритания — и другие страны Европы — но Великобритания особенно — не «принимала» и не поощряла американского выскочку и выскочку-женщину, об этих неприятных существах никогда бы не узнали и не услышали. Поэтому это наша вина, что они существуют. Если бы не наша близорукая глупость и наша склонность верить, что каждый «американец» с деньгами должен быть достоин того, чтобы его знали, мы были бы лучше способны отделить овец от козлищ. Мы добавили бы к удовольствиям нашей светской жизни и общения приятное знакомство с настоящими американскими леди, настоящими американскими джентльменами; и хотя их редко можно увидеть здесь, по той самой веской причине, что их ценят и они нужны в своей собственной стране, они могли бы, по крайней мере, быть уверены, когда они действительно приезжали, что их принимают по их истинной оценке, а не заставляют пастись с «выскочками» их страны, которых их страна отвергает. Ибо можно предположить, что есть какая-то веская причина, по которой американский гражданин величайшей Республики в мире должен выбрать покинуть свою родную землю и «обосноваться» под «гнилыми старыми монархиями». Люди не покидают дом своего рождения навсегда, если только они не находят невозможным жить там по причинам, известным им самим. Бедные часто вынуждены эмигрировать, мы знаем, в надежде найти работу и еду в других странах — но когда богатые «ускользают» из самых центров, где они сделали свой капитал, можно позволить себе усомниться в чистоте их намерений. В любом случае, окруженные сегодня социально американскими выскочками всех описаний — американскими выскочками, которые считают себя такими же хорошими, как и кто-либо другой, «и чертовски лучше» — американскими выскочками, которые заявляют, что они «настоящая старая британская раса, обновленная» — американскими выскочками, которые «управляют» британскими журналами «литературного мнения» и так далее — американскими выскочками, которые проталкиваются в компанию несчастных королей и королев — тех коронованных рабов, которые в такие сотрясающие землю дни, как эти, должны быть более чем осторожны, «чтобы не оскорбить» — американскими выскочками, которые сами претендуют на родство с королевской кровью — остается один прямой и простой факт — а именно, что все лучшие американцы по-прежнему живут в Америке!

ТРУСЛИВЫЙ АДАМ

Среди многочисленных очаровательных и восхитительных представителей мужского пола, которых я имею честь считать своими друзьями, есть один очень красивый и преданно внимательный джентльмен четырех лет от роду, который особенно любит читать мне наедине следующее поразительное стихотворение о Грехопадении Человека.

When Mister Sarpint did deceive

Poor little silly Missis Eve,

The Lord he spied an apple gone

From off the branch it hanged upon;

That apple was a heavy loss,

And so the Lord got very cross,

He searched the garden through and through,

And called “Hi Adam! where are you?”

But Mister Adam, he,

Clum up a tree.

В этом наглядном повествовании есть нечто такое, что, по-видимому, чрезвычайно забавляет моего маленького кавалера, ибо всякий раз, когда он говорит: «Мистер Адам, он, залез на дерево», он широко открывает свои большие голубые глаза, громко хлопает в крошечные ладоши и разражается восторженным визгом. Совершенно очевидно, что он полностью понимает и осознает положение Адама. Несмотря на свой юный возраст, он инстинктивно чувствует, что, когда придет время, он точно так же примет политику «залезания на дерево». Ибо Адам остается прежним Адамом, и ничто никогда его не изменит. И когда в его карьере дела становятся довольно «запутанными», а запретный плод, который он так охотно поглотил, оказывается куда более кислым и безвкусным, чем он ожидал, — когда в его Эдемском саду ведутся тщательные поиски причин глупости и непослушания, разрушивших его первозданную красоту, о нем можно сказать ту же старую историю: «Мистер Адам, он, залез на дерево». Возможно, если бы он просто залез на дерево, его можно было бы извинить, но, к несчастью, он разговаривает, пока лезет, — разговаривает так, будто он старая болтливая бабка, а не венец творения, — и, подобно бабке, сваливает вину на кого-то другого. Он говорит: «Жена, которую Ты дал мне, она дала мне от дерева, и я ел». Трусливый Адам! Посмотрите, как он тут же перекладывает вину за собственное безволие и отсутствие цели на более слабую, более доверчивую, более любящую и преданную спутницу; как он оставляет ее беззащитной перед гневом, которого сам страшится, и как ему ни на полсекунды не приходит в голову признать хоть малейшую свою вину! Но из чтения этой странной старой истории об Эдеме всегда можно извлечь одно большое удовлетворение, и оно заключается в том, что «Мистер Змей» был мужского пола. Писание не оставляет места для сомнений в этом вопросе. В нем сказано: «Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог. И он сказал жене...» Таким образом, «он» искусил женщину, прежде чем «она» когда-либо искусила «его». Женщинам следует быть должным образом благодарными за пол «Мистера Змея», а также помнить, что этот конкретный «он» был «хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог». Во многих случаях будет полезно и целесообразно помнить об этом факте.

Когда-то, как нам говорят, существовал Век рыцарства. В словаре сказано, что слово «рыцарство» (chivalry) происходит от французского «cheval» — лошадь, и «рыцарственные» (chivalrous) люди в буквальном смысле этого термина были просто людьми, которые ездили верхом. Но рыцарство каким-то образом стало подразумевать уважение, преданность и почтение к женщинам. Предполагается, что «рыцарственный» рыцарь странствовал по всему миру, нося перчатку или ленту своей «прекрасной дамы» в шлеме и вызывая на поединок любого другого рыцаря, который осмеливался усомниться в превосходстве ее красоты и добродетели. Признаюсь сразу, я не верю в него. Если он когда-либо и существовал, то должен был быть самым неестественным и ненормальным продуктом человечества, настолько непохожим на своего первого прародителя Адама, насколько это вообще возможно. Ибо даже в романах о «Круглом столе» обнаруживается полное отсутствие рыцарства у так называемых рыцарственных рыцарей короля Артура. Их моральные принципы оставляли желать лучшего, а поведение сэра Мелиагранса, который предал любовь Ланселя и королевы, было просто поведением обычного подлеца. Трусливый Адам говорил в нем, как и во многих артуровских героях, — и то, что они были более «рыцарственными», чем современные сплетники-мужчины, которые высмеивают имя и честь женщины в своих курительных и игровых комнатах, — это легенда, которая, подобно легенде о Древе Добра и Зла, требует более веских доказательств, чем те, что история может представить на данный момент.

Трусливый Адам, если рассматривать его в наши дни, в последнее время проявил себя в различных странных фазах и прискорбных положениях. Во время англо-бурской войны он ярко проявил себя в некоторых наших генералах, которые перекладывали вину за определенные военные неудачи друг на друга, словно сварливые дети, тем самым теряя достоинство и представляя самое унизительное зрелище для изумленной британской публики. Политика Трусливого Адама после совершения ошибки заключается в том, чтобы принять любую ложь, лишь бы не сказать прямо и смело: «Это сделал я!». Он скорее будет есть грязь пудами, чем совершит благородный акт одинокого противостояния своим врагам. Прямо сейчас он демонстрирует себя во всей своей красе в британском парламенте, пока нация наблюдает, ожидая неизбежного финала его различных колебаний и неэффективности — «Мистер Адам, он, залез на дерево». Ибо в большинстве вопросов социального, политического и морального прогресса величайшая трудность заключается в том, чтобы получить прямое, откровенное, честное и беспристрастное мнение от любого ведущего общественного деятеля. Нация может дрейфовать к черту, но государственные мужи считаются более государственными, если они держат язык за зубами и наблюдают за этим. Они не должны говорить правду. Это оскорбило бы так много людей. Это расстроило бы так много интересов. Это вызвало бы панику на фондовой бирже. Это повергло бы Уолл-стрит в истерику. Огромная мировая общественность, состоящая из мыслящих, работающих и более или менее образованных и интеллигентных людей, может жаждать и жаждет смелого высказывания, правды, открыто провозглашенной и мужественно отстаиваемой, но для плетущих политические интриги и корыстных махинаторов в правительственных ведомствах публика считается лишь Большим Ребенком, которого нужно успокаивать леденцовыми фразами и развлекать погремушками обещаний. Если Большой Ребенок плачет и кричит, потому что голоден, они щебечут ему о «честной торговле», если он жалуется, что его служители религии пытаются заставить его читать молитвы задом наперед, они обещают полное «расследование недавних злоупотреблений в Церкви». Но красивыми словами пастернак не намаслишь. Трусливый Адам всегда залезает на дерево так быстро, как только может, когда вместо красивых слов требуются красивые дела. Он преуспевает в физических подвигах и гимнастике всех видов, но моральная трудность всегда ставит его, как и в Эдемском саду, в то, что он по привычке назвал бы «неловким положением».

«Никогда не целуйся и не рассказывай» — это, я полагаю, «неписаный закон рыцарства». Этот закон, как я понимаю, Трусливый Адам иногда умудряется соблюдать, хотя и неохотно. Потому что ему хотелось бы рассказать — ему очень хотелось бы рассказать, — если бы история о поцелуе не вовлекала его самого в этот рассказ! Но в этот момент вмешиваются «неписаные законы рыцарства», и он спасен. И рыцарство — это дерево, на которое он залезает, болтая про себя обычную формулу: «Жена, которую Ты дал мне», — и так далее, и так далее. Увы, бедная женщина! Она слышит, как он говорит это с тех пор, как она, в бескорыстном желании поделиться с ним своей пищей, дала ему запретное яблоко. Без сомнения, она предложила ему самую розовую и спелую сторону! Она всегда так делает — поначалу. Но не потом! Как только он становится предателем и взбирается на дерево, она начинает забрасывать его, метафорически выражаясь, кокосовыми орехами. Это вполне естественно с ее стороны. Она считала его мужчиной, и когда он внезапно превращается в обезьяну, она этого не понимает. Этим, возможно, можно объяснить некоторые раздоры, которые время от времени нарушают гармоничное состояние супружества.

Трусливый Адам неплохо себя чувствует в Америке. Он довольно ясно видит там свое положение. Он знает, что если он будет слишком часто залезать на свое дерево, сотни женских рук стащат его вниз. Поэтому он смиряется с неизбежным. Он не медлит повторить привычное нытье: «Жена, которую Ты дал мне», — но говорит это тихо про себя в промежутках. Потому что он знает, что она знает всю его долю в этом озорстве! Поэтому он копает и роет, и находит золото, серебро и безграничную нефть, чтобы превратить их в миллионы долларов для ее удовольствия; он упаковывает свинину, прокладывает железнодорожные пути, создает компании, организует «тресты» — и напрягает все нервы и жилы, чтобы «сделать» каждого другого Адама, кроме себя, в своей собственной сфере бизнеса, чтобы «женщина» (или, можем ли мы сказать, женщины?), «которую Ты дал», могла быть одета в платья парижских моделей и носить драгоценности, превосходящие по размеру и блеску те, что были у всех королей и королев, когда-либо совершавших свой печальный и величественный путь через историю. Действительно, Трусливый Адам, занимая положение свободного гражданина той могучей Республики, над которой радостно кричит дикий орел, выглядит немного как побитое животное. Но он хорошо переносит побои и относится к этому вполне спокойно. В отношении «жены, которую Ты дал мне», он ближе к воображаемому кодексу «рыцарства», чем его европейский брат. Если бы первородный Адам изучил повадки современного американского джентльмена с хорошим образованием и изысканными манерами, можно вполне представить, как он говорит: «Женщина, которую Ты дал мне, чтобы она была со мной, великодушно предложила мне долю яблока, и я ел. Но Змей, которому Ты позволил лгать моей любезной партнерше относительно этого особого вида плодов, был главным виновником».

Трусливый Адам, каким его видят и знают среди низших классов, всплывает каждый день в газетах, которые должным образом фиксируют его различные поступки, такие как обещание жениться на бедных работницах и ограбление их всех их маленьких сбережений, а также их доброго имени, — избиение жены, доведение детей до голода и трата каждого заработанного пенни в пабе. Но его так же часто можно встретить в домах высшего общества. Он будет с легкостью носить наряд лорда и, войдя в дом другого лорда, обманом отвлечет жену хозяина от верности мужу, причем вполне «дружески». Его также можно иногда встретить на поприще литературы, и там, где дело касается женщины в искусстве, он «придавит» ее, если сможет. Он всегда делал все возможное, чтобы помешать женщине получить какое-либо признание за превосходные интеллектуальные способности. В частности, можно привести случай мадам Кюри, первооткрывательницы радия. Трусливый Адам говорит, что она открыла его «случайно» — то есть по воле случая. Большинство великих открытий происходят, даже у мужчин, таким же образом. В данном случае «случай» выпал женщине. Почему же тогда она не должна получить всю честь, причитающуюся ей? — ту же самую честь, которая выпала бы на долю мужчины на ее месте? Столбцы за столбцами похвалы были бы возданы ей, будь она пола Адама, и все академии наук соревновались бы друг с другом в том, кто предложит ей лучшую и самую выдающуюся награду. Но Трусливый Адам не может вынести мысли, что «женщина, которую Ты дал», должна занимать иногда более высокий ранг, чем его собственный, среди гениев его века. Он должен иметь все или ничего. Он пытается игнорировать тот факт, что женщина завоевывает равные с ним почести в университетских степенях; он хотел бы забыть, что двумя величайшими монархами, которые когда-либо были у Великобритании, были женщины — Елизавета и Виктория. Конечно, есть храбрый Адам — цивилизованный человек, который признает и принимает блестящие достижения женщины с гордостью и нежностью, — я сейчас говорю только о трусливом экземпляре. Храбрый Адам не поворачивает хвост и не залезает на деревья, и, похоже, он не имеет никакого отношения к Эдемскому саду. Очень вероятно, что он родился где-то в другом месте. Ибо он говорит: «Женщина, которую Ты дал мне, чтобы она была со мной, — радость моей жизни, спутница моих мыслей. К ней обращается моя душа, для нее бьется мое сердце, в ней я радуюсь, ее триумфы — моя гордость, ее успех — мой восторг! Если ей грозит опасность, я буду ее защитником, а не обвинителем; если ее в чем-то обвинят, я возьму ее вину на себя и послужу крепким щитом между ней и клеветой. Это меньшее, что я могу сделать, чтобы доказать свою любовь к ней, — ибо без нее я был бы худшим из существ, одинокой душой в пустом мире!»

Так говорит, или может сказать храбрый Адам! Но его трусливый брат не понимает таких высокопарных чувств. Главная цель жизни Трусливого Адама — «избежать сцены» с Господом Всемогущим, Мистером Змеем или Миссис Евой. Он любит выкручиваться из трудностей, как публичных, так и частных, тихим способом. Он не понимает «методов» простых, прямолинейных людей, которые откровенно говорят ему, какой он подлец. Он очень вездесущ, и его можно встретить гораздо чаще, чем его более храброго близнеца. И если ему случится прочитать то, что я здесь написала о нем, он, вероятно, скажет, как обычно: «Женщина, которую Ты дал», — в различных формах анонимной брани. Но его активная политика останется такой же, какой была всегда: «Мистер Адам, он, залез на дерево!»

ПРОКЛЯТАЯ ЕВА

Когда мужской Змей, «который был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь», искусил праматерь человечества вкусить от запретного плода, Голос в Саду сказал ей: «Умножу скорбь твою!» Едва ли можно отрицать, что это проклятие исполнилось. Столь многообразны и непрестанны были скорби Женщины со времен легендарного рассказа о сотворении мира, что нельзя не подумать, что все это дело несколько несправедливо, если — за то, что ее просто «обольстил» зверь полевой, который, как было известно, был хитрее всех остальных, а затем ее «предал» Трусливый Адам — Ева и все потомки ее пола должны быть вынуждены терпеть столетия пыток. Эта несправедливость явно жестока и произвольна, — однако кажется, что она преследовала бедную Проклятую Еву с тех пор и до наших дней. «Умножу скорбь твою!» И скорбь была умножена до такой степени, что в иудейском ритуале по сей день есть часть службы, где мужчины, стоя в присутствии женщин, индивидуально говорят: «Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь вселенной, который не создал меня женщиной!», тем самым намеренно оскорбляя в самом доме своего поклонения пол своих матерей!

Но с самых ранних времен, если верить историческим свидетельствам, евреи древнего мира, по-видимому, относились к женщинам в большинстве своем как к «чему-то худшему, чем их собака, немного ниже, чем их лошадь». За исключением тех редких случаев, когда еврейская женщина внезапно обнаруживала свои скрытые силы и использовала их с выгодой, еврейский мужчина заставлял ее прислуживать ему, как настоящую вьючную скотину. Он запрягал ее в свой плуг вместе с волами, он продавал и обменивал ее со своими друзьями так же свободно, как любой другой предмет торговли, — его «низменное использование» ее было разнообразным и редко делало ему честь, — в то время как, каково бы оно ни было, оно длилось лишь до тех пор, пока удовлетворяло его сиюминутное настроение. Когда с ней было покончено, ее «выгоняли». Вид «изгнания», которому она подвергалась, не всегда объясняется. Но можно считать само собой разумеющимся, что во многих случаях ее либо немедленно убивали, либо бросали на произвол судьбы, чтобы она умерла от голода и усталости. Евреи в свои библейские дни, очевидно, не были сильно обеспокоены ее горем. Они были «избранным» народом Божьим, — и тот факт, что женщины были матерями всего «избранного» народа, по-видимому, не требовал никаких претензий на их рыцарскую нежность или внимание.

Оглядываясь назад сквозь призму времени на тот сказочный Эдем, когда она слушала искушение «хитрого», обиды и несправедливости, перенесенные Проклятой Евой от руки Трусливого Адама, составляют календарь чудовищных, почти сверхчеловеческих преступлений. Человек воспользовался полной свободой, предоставленной ему старой историей из Книги Бытия (которая, кстати, была явно изобретена самим человеком для собственного удобства). «К мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою». И среди всех племен, и во всех народах он правил железной рукой! Христианское вероучение несколько вмешалось в его прежнее царство тирании, ибо с рождением Христа пришла, в определенной степени, идеализация и беатификация женственности. Греки и римляне, однако, имели скрытое проблесковое представление о том, чем должна быть Женщина во всей своей славе и чего она, возможно, может достичь в будущем, — ибо все их величайшие символы жизни, такие как Истина, Красота, Справедливость, Удача, Слава, Мудрость, всегда изображаются их скульпторами облаченными в божественную женскую форму. Любопытно, что в те ранние периоды цивилизации, когда Литература и Искусство только зарождались в мире, человек, хотя и присваивая своему собственному «Я» почти все во Вселенной, останавливался перед тем, чтобы представить себя в виде фигуры Справедливости, Милосердия или Мудрости. Он, очевидно, осознавал свою непригодность стоять, даже в мраморе, перед миром как символ моральной добродетели. Поэтому он, с грацией, которая вполне подобала ему в те «языческие» времена, преклонял колено перед всеми благородными атрибутами человечества, представленными в Женщине. Ее прекрасное лицо, ее красивая фигура встречали его во всех его храмах поклонения; как Венера и Диана, она улыбалась ему; как богиня Удачи или Случая, она принимала его обетные венки; как Слава или Победа, она благословляла его, когда он отправлялся на войну или возвращался с триумфом с поля боя; и все это было лишь эмбрионом или предвестием высшего будущего и лучших возможностей женщины, когда дни ее долгого и жестокого испытания должны были закончиться, а ее «проклятие» — частично снято. Есть знаки и признаки того, что этот счастливый конец уже близок. Проклятая Ева начинает хорошо проводить время. И единственный страх теперь заключается в том, чтобы она не переступила черту своей заслуженной свободы и не бросилась сломя голову в распущенность. Ибо Ева — с проклятием или без него — по своей природе импульсивна и доверчива; и, слишком часто забывая о маленьком инциденте, который произошел с ней в вопросе о Древе Добра и Зла, она все еще слишком склонна прислушиваться к обольщению «хитрых» особ, худших, «чем любой зверь полевой, которого создал Господь».

Проклятая Ева, разорвав несколько своих старых оков и начав чувствовать свои ноги, а также свои крылья, прямо сейчас хочет сказать свое слово в политике. Как одна из ее проклятых дочерей, признаюсь, я удивляюсь, что она хочет доставить себе столько ненужных хлопот, видя, что вся игра в ее руках. Политика обычно продвигается Трусливым Адамом — если только, по редчайшей случайности, Храбрый Адам, его брат-близнец, внезапно не выходит вперед неожиданно, когда происходит то, что называется «крахом правительства». В любом вопросе, малом или большом, Проклятой Еве достаточно предложить Трусливому Адаму яблоко, и он его съест. Что метафорически означает, что даже в политике, если она постепенно склоняет его к своим взглядам тем самым женственным способом, который, убеждая, кажется, не убеждает, он обязан уступить. Лично я не знаю ни одного мужчины, который не был бы абсолютно под каблуком хотя бы у одной женщины. И я не поверю, что есть женщина настолько слабая, настолько глупая, настолько потерявшая силу и очарование своей собственной индивидуальности, чтобы не быть способной повлиять по крайней мере на полдюжины мужчин. В таком случае, зачем Проклятой Еве голос? Если она настолько несчастна, настолько уродлива, настолько отталкивающа, настолько деформирована в уме и манерах, что не имеет никакого влияния ни на одно существо мужского пола вообще, ни на отца, ни на брата, ни на дядю, ни на кузена, ни на любовника, ни на мужа, ни на друга, — имело бы мнение такой особы какое-либо значение, или ее голос — какую-либо ценность? Я ничего не утверждаю — я только задаю вопрос.

Говоря лично как женщина, у меня нет политики, и я ее не хочу. Я только хочу, чтобы Британская империя была первой и главной во всем, и я приношу свое искреннее почтение всем мужчинам любой партии, которые будут честно работать для этой цели. Будучи таковы мои чувства, я выступаю против любой сильной отдельной парламентской позиции со стороны Проклятой Евы. Я говорю, что у нее есть гораздо лучшая, более широкая работа, чем принимать участие в перепалках с довольно недостойными личностями, которые часто превращают Палату общин Великобритании в некое подобие медвежьего угла. Что она оказалась бы хорошим членом парламента, будь она мужчиной, я вполне уверена; но как женщина я знаю, что она «делает шаг вперед», становясь женой члена парламента.

Проклятая Ева! Мать мира! Чего еще более высокого она ищет? Мать самого христианства, она стоит перед нами, фигура, символизирующая все доброе, с ее Святым Младенцем на руках, ее милое, задумчивое, молитвенное лицо склоняется над ним в серьезной нежной преданности. Из ее мягкой груди человечество рождается обновленным — она олицетворяет юность, надежду, любовь всего человечества. Обиженная, какой она была и какой остается, ее терпение никогда не иссякает. Обманутая, она «чинит свою разбитую раковину жемчугом» и продолжает верить. Ее милая доверчивость такая же, какой была всегда; «хитрый» всегда может перехитрить ее через ее слишком готовую уверенность в том, что «все содействует ко благу». Ее «проклятие» — это преступление слишком сильной любви, слишком большой веры. Если «хитрый» говорит, что любит ее, она искренне думает, что это так. Когда оказывается, как часто бывает, что он заботится о ее деньгах, а не о ней самой, она едва может заставить свой разум осознать, что он не столько герой, сколько хам. Когда ей приходится зарабатывать на жизнь в любой из творческих профессий, она часто рассказывает все свои планы, надежды и амбиции «хитрым» с самой привлекательной откровенностью. «Хитрые», естественно, пользуются всеми преимуществами ее доверчивости, и некоторые из них, если могут, ставят преграду ее усилиям.

Сколько раз мужчины пытались украсть честь женского имени и славы в литературе, не нужно здесь записывать. О скольких книгах, носящих женское имя на титульном листе, говорят: «Ее муж помог ей» — или «Она заставила мистера Такого-то написать описательную часть!» «Джордж Элиот» часто обвиняли в том, что ей помогал в написании романов мистер Льюис. Небольшой инцидент — достаточно трогательный, на мой взгляд — описан в мемуарах Шарлотты Бронте. После замужества, когда она ожидала рождения ребенка, она читала некоторые из первых глав задуманного нового романа своему мужу, который, слушая, сказал в той по-особому ободряющей манере, которая свойственна мужчинам, имеющим дело с одаренными женщинами: «Кажется, ты повторяешься. Ты должна быть осторожна, чтобы не повторяться». Бедная маленькая душа! Она никогда не «повторялась» — она просто умерла. Никто не может сказать, как необдуманная фраза ее мужа могла измучить или озадачить ее чувствительный ум в критическом состоянии здоровья и помочь ускорить роковой конец.

Знаменитость Эдварда Фицджеральда как ученого не настолько велика и никогда не будет настолько велика, чтобы стереть из памяти его жестокую фразу, сказанную, когда он услышал о смерти Элизабет Барретт Браунинг —

«Миссис Браунинг умерла. Слава Богу, у нас больше не будет «Авроры Ли»!»

В то время как гораздо более похвальной для Алджернона Чарльза Суинберна, чем его собственная похвала самому себе, ныне, к сожалению, приложенная к недавно собранному изданию его работ, является похвала, которую он воздает этой благородной женщине-гению в своем предисловии к ее великой поэме. Я процитирую здесь одну ее строку —

«Ни один современный английский поэт по профессии не оставил нам работ, столь полных живого огня».

На этот раз, и в данном конкретном случае, Проклятая Ева в литературе, в таком вердикте, завоевала свои заслуженные литературные почести.

Но, как правило, почести удерживаются от нее, и лавр похищается с ее чела Трусливым Адамом, прежде чем она успевает его надеть. Хорошо известен один вопиющий случай, когда мужчина, годами живший исключительно на литературные заработки женщины, ходил в одежде, оплаченной ее пером, среди людей, которым, благодаря ее влиянию, он был представлен, хвастаясь, что помогал ей писать большую часть ее книг. К их стыду надо сказать, очень многие люди верили ему; и только после того, как он умер, а женщина продолжала писать свои книги, как и прежде, они даже начали видеть ту несправедливость, которую причинили ей. Они не посмели бы клеветать на лживого хвастуна так, как клеветали на невинную труженицу. Хвастун был мужчиной, труженица — женщиной; поэтому бесчестие выдавать чужую литературную работу за свою, должно, как они воображали, естественно принадлежать Проклятой Еве, а не Трусливому Адаму! Об их унижении, когда стала известна истинная правда, история умалчивает.

И все же, со всем грузом ее проклятия, более или менее лежащим на ней, и со всеми ее скорбями, разбитыми идеалами, разрушенными надеждами и потерянными любовями, Проклятая Ева остается самой красивой, самой совершенной фигурой в творении. Ее недостатки, ее тщеславие, ее слабости, ее грехи возникают в первую очередь из любви — даже если впоследствии, благодаря готовности Трусливого Адама поощрять их, они вырождаются в порок и животный инстинкт. Ее первый импульс в самой ранней юности — желание угодить Адаму, тот самый импульс, который побудил ее предложить ему запретное яблоко в первые дни их взаимного знакомства. Она хочет очаровать его, завоевать его сердце, привязать его к себе тысячами нежных способов, навсегда обвить себя вокруг его жизни. Если она преуспевает в этой цели, она неизменно счастлива и добродетельна. Но если ее заставляют почувствовать, что она не может удержать того, на ком сосредоточены ее мысли, — если его показная любовь к ней оказывается слабой и ложной, когда ее подвергают испытанию, — если он находит легким забыть и чувства, и вежливость, и быстро добавляет оскорбление к травме, тогда все более тонкие и деликатные эмоции ее натуры становятся искаженными и расстроенными, — и хотя она переносит свои страдания, потому что должна, она негодует и мстит, когда может. От негодования против зла и мести за несправедливость происходят те, кого называют «плохими женщинами». И все же я смиренно осмелюсь утверждать, что даже эти «плохие» не были плохими вначале. Они родились обычным путем, с обычным импульсом Евы — желанием угодить не себе, а противоположному полу. Если их инстинктивные усилия встретили жестокость, угнетение, пренебрежение, дезертирство и иногда самое бессердечное и трусливое предательство, их едва ли можно винить, если они играют в те же игры с нелюбящими, неверными хамами, ради которых они, возможно, пожертвовали лучшей частью своей жизни. Ибо невинная вера и доверчивая любовь — лучшая часть жизни каждой женщины; и когда они разрушаются огрубляющим прикосновением какого-нибудь Трусливого Адама, женщина вполне может потребовать компенсацию за убийство своей души.

Проклятая Ева! Она все еще любит — чтобы обнаружить, что ее одурачили и обманули; она все еще надеется, даже когда надежда ускользает от нее; она все еще ждет того, чего, возможно, никогда не добьется; она все еще возносит молитвы, на которые, возможно, никогда не будет ответа; она все еще вынашивает и воспитывает мужчин будущего, задаваясь вопросом, возможно, поможет ли кто-нибудь из них когда-нибудь восстановить справедливость по отношению к ней, поставит ли ее когда-нибудь туда, где она должна быть, как признанная царственная «помощница» своего более сильного, но менее выносливого партнера! Прекрасная, хрупкая, доверчивая, любящая, Проклятая Ева! Она сгибается под проклятием, но облака рассеиваются! — в небе ее будущего рассвета есть свет! И может быть, худшее проклятие, чем то, что было произнесено в Эдеме, падет на тех, кто делает ее бремя жизни тяжелее!

«ВООБРАЖАЕМАЯ» ЛЮБОВЬ

My love

Is as the very centre of the earth

Drawing all things to it.

—Troilus and Cressida.

Пожалуй, нет эмоции более возвышенной или более обманчивой, чем тот внезапный подъем сердца и томление чувств, которые можно назвать «воображаемой» Любовью. Она напоминает движение сока в корнях цветов, волнуя саму землю намеками и обещаниями весны, — это невыразимый выход человеческой эмоции и симпатии, слишком великой, чтобы сдержать ее в себе, — трепетное желание, наполовину смутное и полностью невинное, человеческой души к своей паре. Низшие ступени страсти еще не взъерошили трепещущие белые крылья этой божественно сладкой эмоции, и существо, которому посчастливилось испытать ее во всей интенсивности, является, на время, самым завидным на земле. Юноша или девушка, кто бы это ни был, мир — это сказочная страна для этого избранного мечтателя. Ничто не кажется низким или подлым, — улыбка Бога отражается в каждом луче солнца, и Природа не предлагает никакой перспективы, которая не была бы приятной. Это сезон гламура и волшебства — взгляда на далекие холмы достаточно, чтобы занять ум мечтающей девушки блестящими фантазиями о галантных рыцарях, скачущих из далеких стран, с цветами своей дамы, приколотыми к груди, «сделать или умереть» ради любви и славы, — и молодой мальчик, наполовину влюбленный в хорошенькое личико, которое он видел по дороге из школы или колледжа, начинает думать вместе со всеми поэтами о глазах, синих как небо, о любви и голубях, о сердцах и стрелах, в счастливом неведении, что его мысли ничуть не оригинальны. И все же, при всей своей эфирной красоте и паутинном чувстве удовольствия, эта «воображаемая» любовь часто является самым жалким опытом, который у нас есть или когда-либо будет в жизни. Она отвечает за бесчисленные горечи, за горькие разочарования, иногда, тоже, за разбитые сердца. Она сверкает перед нами, блестящая химера, в наши самые юные дни, — и при входе в общество она исчезает, оставляя нас преследовать ее через многие фазы существования, и всегда тщетно. Поэт, пожалуй, самый счастливый из всех, кто присоединяется к этой настойчивой погоне за невозможным, — ибо он часто продолжает воображать «воображаемую» любовь с экстазом и пылом до самого конца своих дней. Следующим в очереди идет музыкант, который в сочинении меланхоличного ноктюрна или нежной баллады, или в еще большей работе романтической оперы, воображает «воображаемую» любовь в звуках совершенного звучания, которые пробуждают в сердцах его слушателей все старые лихорадочные томления, все дорогие юношеские мечты, все восхитительные романы, которые сопровождали прекрасное белокрылое Чувство в дни, прошедшие и мертвые навсегда. Странно сказать, часто случается, что музыкант, таким образом утоляя свою собственную ненасытную жажду «воображаемой» любви, часто осознает, что он пробуждает ее в других; и если бы он мог проникнуть до самых волокон своей мыслящей души, он признался бы в некотором остром удовлетворении от того факта, что он способен оживить старое беспокойное томление боли, которая слаще для одинокой души, чем удовольствие.

Теперь это выражение «одинокая душа» используется обдуманно, потому что, по печальной правде, каждая человеческая душа одинока. Одинока при рождении, еще более одинока при смерти. Во время своего продвижения по жизни она собирает вокруг себя то, что может, в виде крошек любви, зерен привязанности, принимая их нежно и со слезами благодарности. Но она всегда осознает одиночество — ужасное, но Божественное одиночество, над которым Бесконечность бродит, бдительная, но молчаливая. Почему она приведена в сознательное бытие, чтобы жить в материальной оболочке и там выполнять определенные обязанности и труды, и оттуда уйти снова, она не может сказать. Все это тайна — странная Необходимость, в которой она не может по-настоящему признать свою роль или место. И все же она есть — и одним из самых сильных доказательств ее отдельной идентичности от тела является эта «воображаемая» любовь, к которой она стремится и которую никогда не получает. «Воображаемая» любовь не земная, — и не небесная, — это нечто среднее между тем и другим, смутное и неразвитое чувство, которое, хотя и не поддается никакому разуму или логике, является фундаментом, возможно, всего величайшего искусства, музыки и поэзии в мире. Если бы нам приходилось иметь дело только с мужчинами, какими они есть, и женщинами, какими они есть, Искусство полностью погибло бы с лица земли. Именно потому, что мы создаем для себя «идеальных» мужчин, «идеальных» женщин и наделяем эти прекрасные творения чувством «воображаемой» любви, мы все еще способны общаться с богами. Еще не опустились мы до уровня зверей — и не сделаем этого, хотя вещи иногда кажутся стремящимися в ту сторону. Реализм и Атеизм омрачали мир, как они омрачают его сейчас, задолго до настоящего времени, и как обезображивания величия Вселенной им не было позволено остаться. Не будет позволено им и сейчас — реакция будет, и неизбежно наступит. Отталкивающий материализм Золя и других представителей его школы, свободные теории «светского» общества и моральная деградация тех, у кого нет Бога большего, чем собственное «я», — эти вещи являются лишь эфемерными, предназначенными не оставить большего следа в человеческой истории, чем след слизня на одном листе дуба. Идеал всегда должен быть триумфальным — душа может надеяться продвинуться только поднимаясь к нему. Так обстоит дело с «воображаемой» Любовью — она должна крепко держаться за свой идеал или довольствоваться тем, чтобы погибнуть на плоскости чувственной страсти, которая быстро истощает себя, и однажды умерев, мертва навсегда и вовеки.

Со всей своей глупостью, сладостью, жалостливостью и пафосом «воображаемая» любовь является ключевой нотой Искусства — ее глупые раздумья обретают форму в изысканных стихах, в рассказах о романтике и приключениях, в картинах, которые собирают нации вместе, чтобы стоять и удивляться, в музыке, которая заставляет сильного мужчину плакать. Это самая сверхчувственная из всех деликатных сенсаций — тонкая как волос, легко разрушаемая как крыло комара! — грубое прикосновение ранит ее, — грубое слово убьет ее, — насмешка Реалиста запирает ее в свинцовый гроб и погружает на сажени глубоко в воды отчаяния. Странным и жестоким, как может показаться этот факт, Брак, по-видимому, кладет ей конец полностью.

Think you, if Laura had been Petrarch’s wife

He would have written sonnets to her all his life?

спрашивает Байрон. Он, конечно, не стал бы. «Воображаемая» любовь Петрарки была источником его поэтического вдохновения; если бы он когда-нибудь опустил ее до уровня обыденного Актуального, он убил бы свою Музу. Подобным образом любовь Данте к Беатриче была «воображаемого» качества. Те, кто читает «Новую жизнь», едва ли не увидят, как великий поэт лелеет свои любовные фантазии и питает себя восхитительными экстравагантностями в виде идеализированной и сублимированной душевной страсти. Он препарирует каждый тонкий волосок случайной эмоции и пишет сонет на каждое проходящее сердцебиение. Жена Данте никогда не становилась такой преображенной в любви своего мужа. Почему? Увы, кто может сказать! Никакой причины нельзя назвать, кроме того, что, возможно, «фамильярность порождает презрение», и что Недостижимое всегда кажется более красивым, чем Достигнутое. Радость обладания, по-видимому, так же кратка, как цветение розы. Влюбленные спешат пожениться, — но когда узел однажды безвозвратно завязан, в девяти случаях из десяти они хотели бы, чтобы его можно было развязать снова. Они больше не воображают «воображаемую» любовь! Гламур ушел. Иллюзии закончились. Женщина больше не является удаленной, прекрасной, целомудренной, недосягаемой, — мужчина перестает быть гордым, сильным героем, наделенным атрибутами богов. «Воображаемая» любовь тогда разрешается в одну из двух вещей — твердую, повседневную, близкую и нежную дружбу, или же в болезненное разочарование, часто заканчивающееся полным отвращением. Но божественная эмоция «воображаемой» любви умерла — Душа больше не влюблена в свой Идеал — и деликатная психическая страсть, которая вдохновляет поэта, художника, музыканта, сразу же переключается на новые объекты восхищения и преследования. Ибо она никогда не истощается — в отличие от любого чисто земного чувства, она не знает пресыщения. Обманутая в одном направлении, она умирает в другом. Неудовлетворенная мирскими вещами, она простирает свое томление к небесам — там, по крайней мере, она найдет то, что ищет — не сейчас, но впоследствии! Возраст не притупляет эту тонкую эмоцию, ибо, как часто можно заметить с некоторыми прекрасными душами в упадке телесной жизни, отказ от земных наслаждений не причиняет им боли — и сладкая безмятежность ожидания, а не тупая апатия сожаления, является их главной характеристикой. «Воображаемая» любовь все еще манит их вперед; — то, что не было найдено Здесь, будет найдено Там!

Счастливы, и всегда достойны зависти те, кто хранит это воздушное чувство духовного мозга! Это самое дорогое владение каждого истинного художника. В каждой мысли, в каждой творческой работе или плане «воображаемая» любовь идет впереди, указывая на чудеса, невидимые менее просвещенными глазами, — скрывая вещи неприглядные, раскрывая вещи прекрасные, и делая мир справедливым для ума во все времена, будь то буря или штиль. Усиливая каждое наслаждение, добавляя двойной трепет к нотам сладкой песни, придавая дополнительное сияние солнечному свету, добавленное сияние колдовству лунного света, более разнообразную и изысканную окраску деревьям и цветам, очарование каждой книге, восторг каждой новой сцене, «воображаемая» любовь, настоящий эльф очарования, помогает нам настойчиво верить в добро, когда те, кто не любит вовсе, ни в реальности, ни в идеализации, тонут в черных водах самоубийственного отчаяния.

Так что хорошо для нас — тех, кто может — воображать «воображаемую» любовь! Мы никогда не схватим Мечту в этом мире — тем не менее давайте лететь за ней, как будто она Реальность! Ее путь — путь сладости больше, чем боли, — ее пути извилисты, но даже в печали все еще завораживающи. Лучше, чем ранг, лучше, чем богатство, этот талисман, который прикосновением приводит нас в тесное общение с Высшими мирами. Давайте «воображать», что наши друзья верны; давайте «воображать», что нас любят только ради нас самих, — давайте «воображать», приветствуя наших знакомых в наших домах, что их улыбки и приветствия искренни — давайте воображать «воображаемую» любовь, как это делают поэты, — страсть нежную, сильную и неизменную — и преследовать ее всегда, даже если объекты, которых на мгновение коснулись ее проходящие крылья, рассыпаются в прах под этим прикосновением огня! Так наши жизни сохранят очарование постоянной Юности и Надежды, — так мир будет казаться всегда прекрасным нам, — так Невообразимая слава будущего Реального-в-Любви будет сиять ближе с каждым днем в нашем верном, нежном преследовании ее летящей Тени!

ПРОДВИЖЕНИЕ ЖЕНЩИНЫ

Follow Light and do the Right—for man can half control his doom—

Till you find the deathless Angel seated in the vacant tomb!

—Tennyson, Locksley Hall, Sixty Years After.

Шестьдесят лет назад! Нам, сегодняшним, это кажется очень долгим временем — своего рода периодом «темных веков», в который мы сомнительно оглядываемся назад, задаваясь вопросом, какими все были тогда. История, взяв нас за руку, показывает нам, как в волшебном стекле, Коронацию Виктории, одной из лучших Королев, которых когда-либо знал мир, и рассказывает нам о великих людях и мастерских интеллектах того прошлого времени, чьи бессмертные работы мы все еще имеем с нами, но чье просто смертное место больше не знает их. Многое можно увидеть в ретроспективном взгляде, о чем некоторые из нас, возможно, могут сожалеть и желать, чтобы мы обладали снова. Люди силы и доминирования, например — великие писатели, великие мыслители, великие реформаторы — конечно, нам не хватает их! Конечно, мы нуждаемся в них остро! Но кажется правилом Природы, что если мы приобретаем в одном направлении, мы должны терять в другом, и что бы мы ни потеряли в том давно ушедшем периоде, мы, безусловно, приобрели многое в направлении вперед. Одно из самых замечательных изменений, возможно, которое произошло за прохождение лет, — это иное положение, отведенное Женщине, по сравнению с тем, которое она занимала, когда Диккенс и Теккерей писали свои замечательные романы, и когда Шарлотта Бронте поразила мир своим женским гением, за которой последовало еще более мощное и похожее на Скотта проявление силы мозга в Мэри Энн Эванс («Джордж Элиот»). В то время мужчины были все еще рыцарственны. Женщина была настолько редко блестящей — или, скажем так, у нее так редко была возможность утвердить блестящие качества, которые являются ее естественным даром, — что человек был доволен признать любой необычный талант с ее стороны как ненормальное качество, достаточно редкое, чтобы безопасно восхищаться им. В этом духе, более или менее, сэр Вальтер Скотт отдал дань уважения Джейн Остин, а Теккерей — Шарлотте Бронте; но по мере того, как время прогрессировало, и женщины появлялись одна за другой в различных департаментах Искусства и Литературы, мужчины начали отступать и смотреть искоса, и несколько угрожающе, на прекрасных нарушителей в их доселе охраняемых владениях. И отступление и взгляд искоса продолжаются в точной пропорции к быстрому и устойчивому маршу вперед амазонок в белых одеждах в Битву Жизни. Подкрепленные золотым щитом Мужества, в шлемах Терпения и вооруженные мечом Веры, женщины-воины выходят на поле, и их можно увидеть сейчас в массовых рядах, ежедневно выстраивающихся в более компактном порядке, твердо стоящих и бесстрашных, готовых бороться за интеллектуальную свободу и умереть, а не уступить. Они тоже заработают право жить; они тоже будут чем-то большим, чем просто сосудами мужского желания — будь то девы, жены или матери, они докажут, что достойны быть всеми этими тремя, и более чем этими, до самой предельной степени своего морального и интеллектуального существа!

Пожалуй, нет ничего более занимательного для остроумия культурной и интеллигентной женщины, чем повторяющийся писклявый вой мужского утверждения, что «у женщины нет творческой силы». Ее место, говорит дидактический самец, — кухня, детская и возле колыбели. Конечно, она может управлять этими тремя департаментами бесконечно лучше, чем он, особенно частью с колыбелью, в которой его капризный характер обычно хорошо проявляется в тот момент, когда он начинает жизнь. Но, по правде говоря, вряд ли есть призвание, в котором она не может, если приложит ум, отличиться так же легко и успешно, как он, если он только любезно постоит у нее на пути. Он делает себя смешным, настойчиво «высмеивая ее», когда весь мир массово видит, как она берет высшие университетские почести над его головой и побеждает его интеллектуально на его собственной почве. В физической силе он, безусловно, превосходит ее. Пункт — он может пинать ее так же сердечно и умело, как может пинать футбольный мяч, см. ежедневные полицейские отчеты. Пункт — он может есть и пить гораздо больше, чем она, потому что он посвящает гораздо больше времени и внимания изучению гастрономии. Пункт — он может курить больше. Пункт — он может свободно предаваться необузданной распущенности и в полной мере доказать свое первоначальное дикое право считаться полигамным животным, не будучи изгнанным из «хорошего общества» или чтобы что-то было сказано против его морального характера. Этого женщина сделать не может. Если у нее много любовников, ее поведение строго критикуется. Но если у нее их нет, ее осуждают еще более горько, особенно если она хоть немного симпатична. И почему? Просто потому, что ее безразличие «отражается» на мужском поле в целом. Самый уродливый из мужских существ испытывает смутное чувство обиды, когда встречает очаровательную женщину, которая не ищет ни его совета, ни его компании. И здесь мы имеем суть всего дела: мужчина — тщеславное животное и хочет, чтобы им восхищались. Подобно павлину, он вышагивает вперед и распускает свой блестящий хвост. Центральная фигура ландшафта, как он считает себя, он ждет, чтобы пава поклонялась ему. Если вместо скромной павы он находит другой вид птицы целиком — не только с хвостом, таким же блестящим, как его собственный, но и крыльями, которые понесут ее над его головой, он сильно разгневан, и его пронзительный крик ярости эхом разносится по той конкретной части вселенной, где он больше не «монарх всего, что он обозревает». Его «другой мир» должен быть павами или никем!

И все же восхитительное и полное отсутствие у Мужчины самой простой логики никогда не проявляется более вопиюще, чем в этом жизненно важном вопросе его оценки Женщины, если брать его в широком смысле. Ежедневно, ежечасно, в домашнем хозяйстве и на рынке, можно услышать, как он обесценивает ее способности, насмехается над триумфами, которых она достигает, отпускает несвежие шутки о ее «любви к сплетням», «любви к нарядам» (ибо он редко бывает оригинален даже в шутке) и ее «неустанном языке», блаженно игнорируя тот факт, что его собственный болтает все время; и все же никто не может крутить его так вяло и беспомощно вокруг самого маленького из ее маленьких пальцев, как она. Более того, на протяжении всех веков, насколько может обнаружить самый проницательный исследователь или исторический студент, его высшие идеалы жизни изображались в Женской форме. Удача, Слава, Справедливость, Искусства и Науки — все представлены женскими фигурами, любовно созданными мужскими руками. Очевидно, осознавая в себе, что чистота, честность, верность и мужество женщины являются более благородными типами этих добродетелей, чем его собственные, Человек, по-видимому, никогда не устает идеализировать их как Женщину женственную. Полностью осознавая верховный суверенитет, который Женщина может осуществлять всякий раз, когда он дает ей шанс, он, пытаясь связать и удержать ее интеллектуальные силы своими различными эдиктами и обычаями, всегда получает несообразное удовлетворение, воздавая ей должное величием своих женских идеалов. Божественный дух самой Природы, называемый «Эгерия», всегда изображается человеком как женщина. Вера, Надежда и Милосердие представлены как женские духи, как и Три Грации. Музы — женщины; как и Судьбы. Следовательно, поскольку все добродетели, мораль, искусства и науки показаны высшим мужским мастерством как носящие форму женщины и обладающие атрибутами женщины, легко увидеть, что человек всегда прекрасно осознавал в своем внутреннем разуме истинную ценность Женщины и ее правильное место в творении, хотя, законами, которые он создал для своего собственного удобства, он воздвиг любые барьеры, какие мог, на пути слишком быстрого продвижения столь превосходного и победоносного существа. Теперь, когда она начинает принимать важное участие в работе и прогрессе мира, он начинает смутно тревожиться. В каждом искусстве, в каждой профессии он видит, как она шаг за шагом достигает высшего интеллектуального доминирования. Он наблюдает, как она движется от плоскости к плоскости обучения, узнавая, по мере продвижения, что простое животное начало бездумной покорности его страстям — не ее единственное наследие. И сразу же избалованный ребенок начинает хныкать. «У женщины нет творческой силы!» — кричит он. «Ни воображения! — ни оригинальности! — ни силы характера! То, что она делает в Искусствах, так мало——!»

Остановись, о Человек! Помни, твой долгий, очень долгий черед уже прошел! Со времен Авраама, и за века до того, как этот достойный патриарх выгнал Агарь в пустыню, ты ставил Женщину в один ряд со своим скотом и с великолепной небрежностью щелкал кнутом вокруг них обоих по своему усмотрению, да! даже предлагал и ту, и другой с равнодушной готовностью на продажу и обмен. Ты наслаждался веками свободы; теперь пришла очередь женщины вкусить сладость независимости. Она мало что делает в Искусствах, говоришь ты? Я соглашусь с тобой, что в первом из них, Поэзии, она действительно делает мало. Я не думаю, что у нас когда-нибудь появится, например, женщина-Шекспир. Но в то же время я столь же не думаю, что у нас когда-нибудь снова появится мужчина-Шекспир! И все же следует признать, что ни одна из ведущих поэтесс не может ни на мгновение сравниться с ведущими мужчинами в этом самом божественном и первозданном из Искусств. Но я не стала бы утверждать, что великая женщина-Данте или женщина-Шелли еще не могут появиться, ибо следует помнить, что образование и возможности женщины только начались. В Музыке, опять же, ее считают несостоятельной. И все же в наши дни мы сталкиваемся с тем фактом, что многие из самых успешных и очаровательных авторов песен — женщины. И следующее появилось в дрезденской газете Neueste Nachrichten (18 октября 1902 года):—

«До настоящего времени мы всегда придерживались мнения, что сочинение музыки — это дар, отказанный женскому полу, а изящные безделушки (как исключения) лишь подтверждали наши сомнения. И вот на сцене появляется англичанка, поражающая музыкальный мир Дрездена. Еще будучи юной девушкой, она была выдающейся артисткой, виртуозной пианисткой и исполнила — как «мисс Брайт» — под управлением доктора Вюльнера фортепианный концерт собственного сочинения с необычайным успехом. Затем замужество на несколько лет оторвало ее от искусства. Теперь (после смерти мужа) молодая вдова, миссис Нэтчбулл, сочинила оперу — текст, музыка и инструментовка — все это ее собственная работа — и привезла ее с собой в Дрезден. Музыка настолько захватывающая и, прежде всего, так сильно держит внимание, что невольно восклицаешь: «Неужели это работа женщины?» Более чем вероятно, что опера будет поставлена в Дрезденском оперном театре».

Далее следует поучительная история: недавняя опера, с немалым успехом исполнявшаяся в Монте-Карло и на других европейских курортах, — работа женщины, украденная мужчиной. Факты хорошо известны, как и имена героя и героини этой грязной трагедии. Немного ухаживаний со стороны композитора-мужчины, который не мог проявить никаких способностей, кроме сочинения нескольких любовных салонных песенок, — доверчивое доверие со стороны женщины-гения, чей мозг был полон дарованной Богом мелодии, — таковы были мотивы этой драмы. Она сыграла ему партитуру своей оперы — он слушал с восхищением — со словами нежной лести, драгоценными для той, что была достаточно слаба, чтобы заботиться о таком негодяе; а затем он забрал ее, чтобы «переложить», как он сказал, и подготовить для оркестра. Она думала, что он любит ее, — бедная доверчивая душа! — и она доверилась ему — такая старая история! Он переписал ее оперу в свою рукопись — попросту украл ее — и уехал на континент, где поставил ее как свое собственное сочинение. Если бы она пожаловалась, закон был бы против нее. У нее не было доказательств, кроме доказательства ее любви. Перед ухмыляющимся, насмехающимся судом ей пришлось бы раскрыть тайну своего сердца. Люди качали бы головами и говорили: «Бедняжка! Случай самообмана и истерии!» Он сам тряс бы своей грязной головой и говорил: «Бедная душа! Сумасшедшая — совершенно сумасшедшая! Многим женщинам вскружило голову точно так же из любви ко мне!» Так что только «посвященные» знают эту историю, а мужчина-мошенник остается безнаказанным; но любопытен и показателен тот факт, что он больше не пишет опер.

Есть одна вещь, о которой женщины в целом, в борьбе за интеллектуальную свободную жизнь, должны всегда помнить — о которой они слишком часто склонны забывать, — а именно: Законы, в том виде, в каком они существуют сейчас, созданы мужчинами и для мужчин. Нет никаких по-настоящему строгих законов для защиты интересов женщин, за исключением Закона о собственности замужних женщин, который является великим и необходимым благом. Но возьмем следующие примеры эксцентричности английского права, оба из которых стали мне известны как случившиеся с личными друзьями. Некий иностранный дворянин, проживающий в Англии, составил завещание, оставив все свое состояние любовнице. Его законным детям посоветовали оспорить завещание, так как по законам его родной страны он не мог лишить своих законных наследников их наследства. Он никогда не принимал британское подданство, и прямым доказательством этого было то, что всего за год до смерти он обратился к правительству своей страны за разрешением носить определенный орден, и это разрешение было ему предоставлено. Характер его прошения доказывал, что он по-прежнему считал себя подданным своей родной страны. Дело попало к английскому судье, который, по-видимому, съел на обед что-то очень трудноперевариваемое. С апоплексическим лицом и оскорбленным видом почтенный джентльмен отказался вдаваться в какие-либо детали дела и отправил «правосудие», решив все дело на основании «вопроса о домициле» — а именно, что, поскольку человек прожил в Англии двадцать пять лет, он, натурализованный или нет, является британским подданным и может составлять завещание, как ему угодно. Состояние, таким образом, было передано его любовнице, а законная жена и законнорожденные дети остались ни с чем! Другой случай — это леди, знатного происхождения и хорошо образованная, которая вышла замуж за человека с состоянием около двадцати тысяч в год. По прошествии около пятнадцати лет, когда она родила мужу троих детей, он внезапно проникся к ней фантастической неприязнью, а к хористке — столь же фантастической симпатией. Он немедленно подал на развод. Поскольку оснований для развода не было, он не смог его получить. Поэтому он применил план действий, возникший исключительно в его блестящем мозгу. Отправившись в круиз на своей яхте в компании с ошеломляющей хористкой, он оставил своему адвокату распоряжение освободить весь его дом от мебели и «очистить» его. Это было незамедлительно сделано, и жена с детьми остались без кровати, на которой можно было бы лечь, или стула, на котором можно было бы сидеть. Несчастная леди рассказала свою историю в суде и подала прошение о «содержании». Это, конечно, строптивый муж был вынужден платить, но сумма была сокращена до минимально возможной под надзором благодушно одобряющего суда, в результате чего жена этого человека, привыкшая с детства ко всякому домашнему комфорту и заботе, теперь живет с детьми в состоянии благопристойной нищеты, более унизительной, чем абсолютная бедность. Средства от этого нет. Искренне приветствуется идея женщин-адвокатов в надежде, что, когда их острые, быстрые умы научатся постигать огромный, громоздкий и сложный механизм путаницы, называемой Юридическим Правосудием, они, возможно, смогут провести некоторые реформы в интересах своего пола. В нынешнем положении дел необузданная и экстравагантная распущенность мужчин и, как следствие, деградация женщин защищены законом. Даже мошенническая финансовая компания настолько охраняется «юридическими» советами, что честному человеку потребовался бы заработок всей жизни, чтобы добиться какого-либо разоблачения. Нам нужны женщины-адвокаты — Порции с острым умом, чтобы увидеть выход из затруднения, в которое мужчины погружаются лишь для того, чтобы барахтаться еще безнадежнее. «Может ли слепой водить слепого? не оба ли упадут в яму?»

В медицине женщины добились более чем решительного триумфа. Почти невозможно переоценить бесценную значимость работы, проделанной женщинами-врачами и женщинами-хирургами в гаремах Индии и Турции, где эгоизм и ревность восточного сибарита скорее обрекли бы его женщин на жестокие муки болезни и смерти, чем позволили бы им быть увиденными кем-то другим его пола. И все же, хотя мы прекрасно осознаем, что работа Женщины в этой области науки с каждым днем становится все более ценной для страдающего человечества, совсем недавно мы столкнулись со зрелищем того, как ряд мужчин решили уйти со своих должностей в определенной больнице, лишь бы не допустить назначения женщины на должность ординатора-хирурга. Ее мастерство и эффективность были так же велики, как у них, и она обладала всеми квалификациями, необходимыми для этой должности; но нет! скорее, чем почтить способности женщины, они предпочли уволиться. Комментарии к этому инциденту излишни, но это одна из тех соломинок, которые показывают, куда дует ветер.

Много отличной работы делается и еще предстоит сделать женщинами в качестве школьных инспекторов. Только они действительно подходят для задачи выяснения условий, в которых дети вынуждены учиться, и они вряд ли, проверяя классы малышей, сделают такие тяжеловесные заявления, как то, что было сделано неким инспектором-мужчиной, который, согласно забавной истории, рассказанной мне сэром Джоном Горстом, нашел малышей (не старше пяти лет) «плачевно отстающими в ментальной арифметике!» Нужно быть мужчиной, чтобы сетовать на «недостаток ментальной арифметики» у младенца. Женщина никогда не была бы способна на такую весомую глупость. Возможно, будет совсем не лишним бегло взглянуть на положение вещей в этой стране в отношении образования простых младенцев, как это устроено определенными законами, составленными мужчинами, законами, в которых женщинам, являющимся матерями расы, не позволено иметь право голоса.

1. Закон позволяет им поступать в три года и обязывает поступать в пять лет.

2. Инспекторы-мужчины постоянно экзаменуют детей четырех лет по арифметике, и «ментальная арифметика в классе малышей» постоянно упоминается в отчетах.

3. Рукоделию обучают до пяти лет; от двух до трех часов составляют основное обучение. Рукоделие вредит зрению в столь нежном возрасте, а два или три часа — это жестокость и пустая трата времени для крошечных детей.

4. Парты, классные доски, грифельные доски и книги повсюду преобладают над «детсадовскими» занятиями, а «развитие спонтанной активности у ребенка» извращается в развитие единообразия. Отличаться от обычного — значит быть непослушным; каждый должен делать одно и то же в одно и то же время. Каждый должен построить одинаковый дом, одинаковый стол, одинаковый стул; каждый кирпичик должен быть на столе в одну и ту же минуту.

5. Несмотря на инспекторов-мужчин, малыши спят. Они падают со своих сидений и ударяются лбами о парты, а их позвоночники искривляются и сгибаются, когда они лежат на руках, головами вперед, на твердых опорах. Искривление должно возникать во многих случаях исключительно по этим причинам.

6. Для поддержания порядка телесные наказания являются обычным делом, а «страх» — главным мотивом для правильного поведения. Цитируя письмо сэра Джона Горста:—

«Реформа этой системы — не вопрос сантиментов. Эти малыши — будущие ученики наших улучшенных школ, которые призван создать Закон об образовании, и будущие граждане, которыми должна поддерживаться наша Имперская позиция. Если мы преждевременно отупляем их интеллект школьным обучением, для которого их нежные годы не подходят; если мы калечим их тела, запирая их в деформирующие парты; если мы разрушаем их зрение преждевременным рукоделием и путаем их чувства чрезмерным изучением предметов, которые они слишком молоды, чтобы понять, у нас не будет ни подходящих учеников для наших будущих школ, ни подходящих граждан для поддержания Империи».

Исходя из этих предпосылок, безусловно, будет признано, что женщины имеют неоспоримое право быть школьными инспекторами. У них есть естественный инстинкт знать, что лучше для здоровья и благополучия детей, и они также способны правильно судить, благодаря той материнской симпатии, которая является их наследственным даром, как лучше всего поощрять и тренировать умственные способности ребенка.

Меня часто спрашивали, хотела бы я видеть женщин в Парламенте. Я могу сказать откровенно и сразу, что я бы этого терпеть не могла. Я не хотела бы видеть пол, превосходящий грацией и красотой, униженным необходимостью наблюдать или принимать участие в таких «сценах» жарких и недостойных споров, которые часто снижали престиж Палаты общин. В том же духе я могу сказать, что мне не нравится видеть женщин, играющих в «хоккей» или предающихся любым чисто «сорванцовым» видам спорта и развлечений. Они теряют «касту» и индивидуальность. Одно из многих блестящих и оригинальных замечаний человечества о женском поле заключается в том, что женщины должны быть кухарками и экономками. Так оно и должно быть. Ни одна женщина не является хорошей экономкой, если она не понимает кулинарию, и не может она быть хорошей кухаркой, если она не является хорошей экономкой. Эти две вещи неотделимы и объединяются, чтобы создать комфорт с экономией. Женщина должна уметь готовить и вести хозяйство для себя, а не только для мужчины. Мужчина говорит ей: «Будь кухаркой», — потому что больше всего на свете он любит хороший обед; любит его больше, чем свою жену, поскольку он часто будет «задирать» жену, если обед не удался. Но женщина тоже должна есть, и она должна учиться готовить для собственного комфорта, совершенно отдельно от него. Точно так же она должна изучать домоводство. Если она живет одинокой жизнью, она найдет такие знания чрезвычайно полезными. Но посвящать всю свою энергию и внимание кулинарии и домоводству, как того хотели бы большинство мужчин, было бы пустой тратой сил и интеллекта. С таким же успехом можно попросить великого военного героя посвятить все свое время буфету.

Разрывая свои ржавые оковы и выходя на славную свободу свободных, Женщина должна помнить об одной великой вещи и стремиться к ней — о вещи, о которой она в настоящее время, в своем новообретенном эмансипированном состоянии, несколько склонна забывать. Претендуя на интеллектуальное равенство с Мужчиной и обеспечивая его, она всегда должна помнить, что такую позицию можно удержать, только всегда поддерживая и сохраняя как можно большую Непохожесть на него в своей жизни и окружении. Пусть она подражает ему только в независимости и индивидуальности. Пусть она избегает его моды в одежде, его разговоров и его манер. Женщина, которая носит «мужскую» одежду, курит сигары, сыплет сленгом, играет в карты и пьет бренди с содовой при малейшем поводе, потеряна полностью, как женщина и как мужчина, и становится бесполой. Но женщина, чья одежда всегда к лицу и изящна, чей голос уравновешен и нежен, которая подчеркивает любую красоту, которой обладает, изысканными манерами, безупречной репутацией и интеллектуальными способностями в сочетании, возвышает себя не только до равенства с мужчиной, но и поднимается настолько выше него, что сразу становится Богиней, а он — Поклонником. Так и должно быть. Мужчины обожают то, чему не могут подражать. Поэтому, когда мужчины пьяны, пусть женщины будут трезвы; когда мужчины распутны, пусть женщины будут целомудренны; когда мужчины — любители скачек и карточные игроки, пусть женщины воздерживаются и от ипподрома, и от игорного стола; и, налагая мягкий, но твердый запрет на распущенность в нравах и пренебрежение святостью семейной жизни, пусть они молча продолжают работать и прогрессировать в каждом искусстве, каждой профессии, каждом полезном ремесле, чтобы они не зависели в отношении дома или средств к существованию от просто случайной прихоти или праздного каприза мужчины. Ошибка прогресса Женщины до настоящего времени заключалась в ее рабском подражании часто не вызывающим восхищения вкусам Мужчины и в патетическом «сдаче позиций» под его высокомерным презрением. Как только поймешь, что его презрение не «высокое», а просто комичное, и что его случай — это лишь случай Страдающего Павлина, уязвленного равнодушием к его хвосту, все наладится. Природа уже наделила Женщину контрастными элементами красоты, деликатности и мягкого очарования, в противовес частой уродливости и грубости мужчины; пусть сама Женщина продолжает подчеркивать разницу, проявляя свои оригинальные и индивидуальные качества во всем, что она делает или пытается сделать. Конечно, еще долгое время Мужчина будет объявлять «женскую индивидуальность» несуществующей; но поскольку мы знаем, что это качество так же очевидно и явно, как «мужская индивидуальность», нам остается только настаивать на нем и утверждать его, и со временем оно будет полностью допущено и признано. Тем временем, продвигаясь к желаемой цели, Женщина должна усвоить главный урок успешного прогресса, который заключается не в том, чтобы копировать Мужчину, а в том, чтобы тщательно сохранять свою прекрасную Непохожесть на него всеми возможными способами, чтобы, утверждая и обретая интеллектуальное равенство с ним, она постепенно достигла такого превосходства, чтобы доказать, что она всегда является более тонким и благородным Существом.

ПАЛЬМА ПЕРВЕНСТВА КРАСОТЫ

Кажется, судя по светской прессе, красота — это очень распространенный товар. Действительно, если мы примем невинные излияния желторотых юнцов, которые пьют пиво и играют в кегли в разделе светской хроники журналистики и которые в своей мягкой простоте бывают обмануты и «использованы» определенными дамами типа мисс Скеггс и леди Бларни из «Вексельского священника», мы вынуждены верить, что красивые женщины встречаются так же часто, как ежевика, даже чаще. В колонках, отведенных газетными редакторами для блужданий тех интеллигентных особ, мужчин и женщин, которые подписываются как «Наблюдатели», «Обозреватели», «Бабочки», «Маленькие Синички» и вообще как «Я шпионю!», едва ли когда-нибудь увидишь имя леди без эпитета «красивая», приклеенного к нему, особенно если у леди есть деньги. Это любопытно, но правда. И если предположить, что так называемая Красавица имеет не только деньги, говоря обычным языком, но кучи денег, золотые горы, она всегда объявляется еще и «молодой». Чем тяжелее слитки, тем увереннее молодость. Если недоброе Время показывает ее матерью семейства, где старший отпрыск уже лет двадцати с лишним, услужливый «Я шпионю» справляется с ситуацией и пишет о ней так: «Прекрасная миссис Юнона-Афина привела свою старшую дочь, которая выглядит скорее как ее сестра, чем как дочь». На что миссис Юнона-Афина довольна, — все улыбаются, и все уютно и комфортно. Если бы кто-то осмелился сказать, особенно в печати, что миссис Юнона-Афина вовсе не «красива» и не «молода» ни внешне, ни повадками, возникли бы неприятности. Кто-то попал бы в беду. «Я шпионю» мог бы даже быть уволен со своего поста светского хроникера в «Daily Error». Упаси Боже, чтобы такая катастрофа случилась из-за нескромности какого-то жалкого правдоискателя! Пусть миссис Юнона-Афина будет красиво и вечно молодой, во что бы то ни стало, пока она может позволить себе платить за это. Обман в этом, по крайней мере, добр и рыцарственен и никому не причиняет вреда, в то время как он кладет деньги в кошелек трудолюбивого писаки, который вынужден иногда деликатно обращаться с этими маленькими светскими делами, иначе размышлять об обеде вместо того, чтобы его есть.

Тем не менее, несмотря на «Я шпионю» и вечные прелести миссис Юноны-Афины, красота — такая же редкая и избранная вещь, какой она была в старые времена, когда мужчины сходили из-за нее с ума, а греки и троянцы сражались за Елену, которой, как говорят некоторые историки, было за сорок, когда ее чарующая прелесть зажгла душу Трои. По-настоящему красивую женщину почти никогда не увидишь, даже в Великобритании, где средняя привлекательность приятно преобладает. Хорошенькая внешность — та, что складывается из хорошей кожи, ярких глаз, мягких и густых волос и гибкой фигуры, — совершенно обычна. Ее можно видеть каждый день среди барменш, продавщиц и манекенщиц модисток. Но Красота — божественное и тонкое очарование, которое восхищает всех созерцателей, — идеальная форма, соединенная с идеальным лицом, в котором чистая и благородная мысль выражена в каждой черте, в каждом взгляде глаз, в каждой улыбке, делающей милый рот еще милее, — вот то, что мы можем искать по всем островам Британии, да, и по всей Европе, Америке и всему миру, и редко или никогда не найдем.

Девять десятых женщин, которых светский хроникер называет «красивыми», обладают лишь средней привлекательностью; остальные обычно более особо выделяются какой-то одной и особенной чертой, которая может быть случайной, а может быть и искусственной, такой как необычный цвет волос (которые могут быть крашеными), блестящий цвет лица (который может быть наложен) или удивительно «стройная» фигура (которая может быть счастливым результатом тщательно разработанных корсетов, хорошо затянутых). Большинство восхваляемых «красавиц» высшего общества сегодня имеют или могут получить достаточно денег или кредита, предоставленных им для того, чтобы хорошо одеваться, — и не только хорошо, но тщательно и экстравагантно, и одежда часто является «красотой» вместо самой женщины. Чтобы судить, действительно ли сама женщина красива без помощи модистки, необходимо было бы увидеть ее лишенной всей ее модной одежды. Ее купленные волосы должны быть сняты, и оставлено только естественное дополнение. Она должна была бы согласиться стоять без краски, без пудры, без заднего шиньона, без корсетов, в простом белом платье, ниспадающем от шеи и плеч до самых ног, и, таким образом, дешево, но пристойно одетая, подвергнуть себя взглядам своих поклонников-мужчин при полном дневном свете. Сколько из «красивых» миссис Юнон-Афин или «прелестных» леди Расточительниц могли бы выдержать такое испытание без дрожи? И все же простейшие драпировки облекают греческий мрамор, когда они вообще одеты, а драгоценности и мишура на богине Диане сделали бы ее грацию вульгарной, а совершенство — обыденным. Красота, настоящая красота, не нуждается в «создателе костюмов», чтобы определить ее, но, как говорят поэты, когда она не украшена, она украшена больше всего.

Теперь совершенно невозможно встретить какой-либо «неукрашенный» вид красоты в тех кругах ранга и моды, где светский хроникер греется в лучах славы по своему усмотрению. Напротив, в моде так много чрезмерного украшательства, что иногда трудно найти истинный цвет и индивидуальность некоторых дам, чьи прелести ежедневно восхваляются услужливой прессой. Слои жемчужной эмали, подчеркнутые румянами, полностью скрывают их человеческую идентичность. Сомнительно, чтобы когда-либо было больше раскрашивания лиц и «подделывания» красоты, чем сейчас, — никогда специалисты по красоте и доктора красоты не вели такой бойкой торговли. Прибыли от подделки красоты огромны. Некоторое представление об этом можно получить из того факта, что в Париже есть некий проницательный и высокоинтеллектуальный «доктор», который, видя, куда дует ветер моды, заваривает безвредную маленькую смесь из розовой воды, одеколона, настойки бензоина и кошенили, материалы для которой совсем не дороги, и, называя ее красивым прозвищем, продает ее по двадцать пять шиллингов за бутылку! Он делает состояние на глупости женщин, этот добрый «доктор», и кто его осудит? Дураки существуют только для того, чтобы мудрые могли их использовать. Нужно только прочитать дамские газеты, особенно рекламу в них, чтобы уловить слабое представление о том, что делается, чтобы подстегнуть помешательство на «красоте». И все же красота остается такой же редкой и далекой, как и всегда, и часто, когда мы видим некоторых дам, чья «изысканная прелесть» годами восхвалялась почти в каждой газете по эту или ту сторону Атлантики, мы отступаем в смятении, с чувством глубочайшего разочарования и раздражения, и задаемся вопросом, что мы сделали, чтобы быть так обманутыми?

В большинстве своем женщины Великобритании считаются обладательницами пальмы первенства красоты перед всеми другими женщинами народов мира, и если слово «красота» заменить на «хорошенькая внешность», то это предположение, несомненно, верно. Несколько прискорбно, однако, что либо по совету своих портних, либо из-за собственных ошибочных представлений о Форме, они, кажется, возмущаются мягкими очертаниями и грациозными изгибами природы, ибо либо из-за чрезмерного увлечения спортом на открытом воздухе, либо из-за чрезмерного сжатия корсетами, они постепенно избавляются от своих первоначально задуманных форм и становятся плоскими в груди, как жокеи во время тренировки. Ни одна плоская женщина не является хорошенькой. Ни одну женщину с большими руками, большими ногами и грубой мускулистой шеей и челюстью, развитыми постоянной ездой на велосипеде, нельзя назвать очаровательной. Костлявая и решительная леди, чьи линии фигуры идут прямо вниз без изгиба где-либо от головы до пят, возможно, может быть хорошим атлетом, но ее внешность отнюдь не в ее пользу. Сердца мужчин не пленяются и не захватываются Чем-то, что кажется ни мужчиной, ни женщиной. И сейчас вокруг очень много таких «Чего-то». Я не знаю, занимаются ли американские женщины мужскими видами спорта так же часто и пылко, как их британские сестры, но я замечаю, что у них более изящные руки и ноги и менее выраженная «мускулатура».

В то же время американские женщины в среднем не так хорошенькие, как британские женщины в том же среднем. Американский цвет лица неудачен. Часто сияющий и нежный в самой ранней юности, он увядает с зрелостью, как яркий цветок, опаленный слишком жарким солнцем, и, однажды ушедший, не возвращается больше. Чистый цвет лица британских женщин — их лучшая черта. Естественная розовая и белая кожа английской, ирландской или шотландской девушки — особенно девушки, рожденной и выросшей в сельской местности, — удивительно свежа, прекрасна и долговечна, и часто сопровождает ее всю жизнь до глубокой старости. Это, конечно, если она оставляет ее в покое и довольствуется лишь тем, что поддерживает ее в чистоте, без какого-либо «украшательства» от доктора красоты. И, хотя я твердо удерживаю божественное слово «красота» от большей части «красавиц» при Дворе короля Эдуарда VII, несомненным фактом является то, что самые хорошенькие женщины в мире — британки. Американки, вероятно, будут оспаривать это. Они, как, собственно, и должны по истинному рыцарству, заявят, что их собственные «красавицы» — лучшие. Но можно говорить только из личного опыта, и я вынуждена сказать, что никогда не видела хорошенькой американки, достаточно хорошенькой, чтобы превзойти хорошенькую британку. Это при всех возможных допущениях для трудолюбивого светского хроникера, вынужденного писать о многочисленных «красивых» леди Такой-то и «очаровательных» миссис Денежный Мешок, которые, когда начинаешь присматриваться к ним, вовсе не являются ни «красивыми», ни «очаровательными».

Но британская женская хорошенькая внешность была бы бесконечно более захватывающей, чем она есть, если бы она была связана с небольшим дополнительным штрихом живости и интеллекта. Когда она оказывается в тени (как часто случается) из-за сверкающих соблазнов венской кокетки, грациозного savoir faire французской mondaine или манящего очарования сирен с блестящими глазами из южной Италии, это происходит исключительно из-за ее недостатка остроумия. Хорошо иметь хорошенькое лицо; но если лицо похоже только на восковую маску, неподвижную и безвыразительную, оно вскоре перестает привлекать. Самая прекрасная картина наскучила бы нам, если бы мы должны были молча пялиться на нее весь день. И в британском прекрасном поле, несомненно, есть скованность, формальность и часто самая отталкивающая и несимпатичная холодность, которая воздействует на мужчин и женщин других, более сердечных и импульсивных наций, образом, крайне невыгодным для дам наших Счастливых Островов. Ибо это вовсе не настоящая скованность или настоящая формальность — и это отнюдь не снежный холод целомудрия «не тронь меня», — это просто самая болезненная и во многих случаях самая абсурдная застенчивость. Британские женщины всегда более или менее задаются вопросом, что их сестры-женщины думают о них. Они могут справиться со своими мужчинами, это нормально; но они принимают странные и некрасивые позы, как только в игру вступают другие женские влияния, кроме их собственных. Они приглашают комментарии противоположного пола, но боятся критики своего собственного. Неловкая девушка, которая сидит на краю стула, скребя ногами ковер и беспокойно перебирая руками на коленях, неловка просто потому, что она каким-то образом стала застенчивой — и потому что в избытке этой застенчивости она глупо воображает, что все в комнате должны пялиться на нее. Среднестатистическая лондонская женщина, одетая как с картинки моды, которая шуршит на послеобеденном чае, с визитницей на виду и лицом, тщательно установленным в правильные «визитные линии», предлагает себя таким образом в качестве объекта для сатирика из-за той же обезображивающей застенчивости, которая лишает ее полностью безразличной легкости и небрежной грации, которые должны — цитируя величайшего из американских философов Эмерсона — заставить ее «отражать вмешательство решительным и гордым выбором влияний» и «вдохновлять каждого созерцателя чем-то от ее собственного благородства». Она, вероятно, не является формальной по своей природе — она, без сомнения, чрезвычайно стеснена и неудобна в своем модном наряде — и можно считать само собой разумеющимся, что она предпочла бы быть собой, чем пытаться быть Чем-то, что является Ничем. Но Обычай и Условность — ее пугала, всегда охраняющие ее с обеих сторон и наделяющие ее слишком часто такой плачевной застенчивостью, что ее взгляд становится вороватым, рот жестким и скрытным, разговор бессмысленным, а вся ее личность — неприятным выдохом глупости и тупости.

Тем не менее, отложив Обычай и Условность на время и приказав им спуститься в тени лицемерия, которые являются их родной атмосферой, британская женщина остается самой хорошенькой в мире. Какая плеяда женских прелестей может быть собрана под словом «британская»! Англия, Ирландия, Уэльс и Шотландия предлагают вместе такие бесчисленные примеры женской прелести, что было бы трудно, если не невозможно, отдать приз за хорошую внешность одной части Британии больше, чем другой. Америка, насколько ее образцы были и есть видны в Европе, не может превзойти «Старую Страну» в хорошенькой внешности своих женщин. Но это только хорошенькая внешность; не Красота. Красота остается по существу там, где она была впервые рождена и впервые допущена в анналы Искусства и Литературы. Ее дом по-прежнему на «островах Греции, где пылкая Сапфо любила и пела».

Ничто из того, что когда-либо было создано в плане женской прелести, не может превзойти красоту красивой греческой женщины. Правда, она редка, как бабочка в снежную бурю. Правда, женщины Афин и Греции в целом, взятые в грубом большинстве, в среднем даже не хорошенькие. Тем не менее пальма первенства красоты остается за ними — потому что всегда есть две или, может быть, три из них, которые год за годом появляются миру во всем старом совершенстве классических моделей и которые поистине могут быть приняты за вновь сошедших богинь, настолько безупречно сложены, настолько изысканно очерчены они. Они не прославлены хроникером, и они, вероятно, никогда не получат шанса вращаться в кругах британского «высшего общества» или американских «четырехсот». Но они все еще дочери Афродиты и крепко держат атрибуты своей небесной матери. Легко найти сотню или более хорошеньких британских и американских женщин на одну красивую гречанку — но, когда она найдена, красивая гречанка затмевает их всех. Она по-прежнему чудо мира — венец женской красоты в ее лучшем проявлении. Она показывает наследие своей расы в своей царственной походке и свободе движений — в прекрасных изгибах своей фигуры, в классическом совершенстве своего лица с его широкими бровями, блестящими глазами, изогнутыми милыми губами и деликатным контуром подбородка и шеи, и, возможно, больше всего в царственном безразличии, которое она проявляет к своей собственной прелести. Итак,

Fill high the bowl with Samian wine,

On Suli’s bank and Parga’s shore,

Exists the remnant of a line

Such as the Doric mothers bore;

And there perhaps some seed is sown

The Heracleidan blood might own!

И там по-прежнему можно найти совершенство женственности — ту редкую греческую лилию, которая, расцветая через редкие и далекие промежутки времени, показывает в своей изысканной форме и окраске, какой должна быть Женщина в своей самой прекрасной форме. Ей, следовательно, должна быть отдана Пальма первенства Красоты. Но после лилии — роза! — или, скорее, розы, многочисленные, разнообразные и всегда сладкие — Счастливых Островов Британии.

БЕЗУМИЕ ОДЕЖДЫ

Хорошо одеваться — это социальный долг. Каждая образованная, уважающая себя женщина обязана одевать свою особу так опрятно, так со вкусом и к лицу, как только может. Но точно так же, как добродетель, доведенная до крайности, превращается в порок, так и искусство хорошо одеваться, когда ему позволяют переступить его законные рамки использования и расходов, легко переходит в глупость и безумие. Безрассудная экстравагантность женской одежды в наши дни — это не что иное, как преступное безумие. Лихорадочное желание превзойти друг друга в манере и покрое своих одежд, кажется, овладевает каждым женским существом, чья доля в жизни ставит ее вне пределов явной нищеты. Непомерно богатые, нормально богатые, обеспеченный средний класс и потрепанные джентльмены — все одинаково заражены одной и той же истерической манией. И это мания, которой потакают и которую поощряют со всех сторон те, кто должен был бы иметь здравый смысл, интеллект и дальновидность, чтобы осознать опасность такой тенденции и несчастье, к которому во многих случаях она неизбежно должна привести.

В последнее время раздавались ворчание и ропот недовольства со стороны мужей, которым приходилось оплачивать определенные неожиданно длинные счета за «творения в костюмах» своих жен, — но, по правде говоря, именно мужчины в основном виноваты в порочном расточительстве денег, которое они впоследствии возмущенно и прискорбно оплакивают. Они — главные подстрекатели зла, пособники и соучастники разрушения собственного кредита и доброго имени. Ибо они открыто показывают свое восхищение женской одеждой больше, чем самой одетой женщиной, — то есть они легче захватываются искусством, чем природой. Никакая группа поклонников-мужчин никогда не видна вокруг женщины, чья одежда немодна или иным образом «устарела». У нее может быть самое милое лицо в мире, самая чистая натура и самое верное сердце, но «одетая» женщина, крашеная, художественно «подделанная» женщина почти всегда одержит победу над ней, насколько это касается мужской оценки и внимания.

У «подделанной» женщины все на ее стороне. Драма поддерживает ее. Пресса поощряет ее. Целые колонки в кажущихся здравыми журналах посвящены описанию ее наряда. Очень мало места уделяется фактической критике новой пьесы как пьесы, но любое количество места отдается прославленным «восторженным отзывам» относительно платьев актрис. Конечно, нужно иметь в виду, что «расписывание» платьев актрис служит двойной цели. Во-первых, рекламируются «создатели» платьев, которые могут, в свою очередь, рекламировать, — что в наши дни многочисленных конкурирующих газет является моментом, который нельзя упускать из виду. Во-вторых, рекламируются сами актрисы, и некоторые джентльмены с большими носами, которые двигаются «за кулисами» и являются прямыми потомками Моисея и Аарона, могут тем самым быть поощрены спекулировать театральными «акциями». В то время как критика самой пьесы никому в наши дни не приносит пользы, даже драматическому автору. Ибо если такая критика неблагоприятна, публика говорит, что она написана злобным врагом, — если хвалебна, то «другом при дворе», и они не принимают ни тот, ни другой вердикт. Они идут смотреть вещь сами, и если она им нравится, они продолжают ходить. Если нет, они остаются дома, и на этом конец.

Но платьям нет конца. О платьях, даже в неуспешной пьесе, постоянно говорят, о них постоянно пишут, их постоянно зарисовывают во всякого рода иллюстрированных изданиях, больших и малых, модных или просто провинциальных. И цветистый язык — или, скажем, «изящное письмо»? — используемый для описания одежды вообще, на сцене и вне ее, настолько безумно сентиментален, настолько ошеломляюще напыщен, что его можно сравнить только с пылкой многословностью романистов начала восемнадцатого века или едким сарказмом «Книги снобов» Теккерея, из которой уместно процитировать следующий отрывок, описывающий придворное платье «мисс Снобки»:

«Habit de Cour, состоящий из желтого нанкинового платья-иллюзии поверх комбинации из богатого горохово-зеленого вельвета, отделанного en tablier букетами брюссельской капусты, лиф и рукава изящно отделаны калиманко и украшены розовым шлейфом и белой редиской. Головной убор — морковь и лаппеты».

В качестве современного дополнения к вышеуказанному гротескному предложению будет достаточно одного отрывка из длинной статьи об «одежде», недавно опубликованной в ежедневной газете:

«Среди многочисленных вечерних и обеденных платьев, которые есть у молодой леди в ее corbeille, одно, a l’Impératrice Eugénie, очень прелестно. Основа из белого Liberty, с тюлевым платьем сверху, на котором расположены четыре волана из шантильского кружева, расположенные зигзагами, соединенные вместе затененными розовыми лентами gloria, расположенными волнами и венками. Это повторяется на низком корсаже и на длинных ниспадающих рукавах высокого лифа.

«Более богатый туалет из белого шелка Liberty, с воланом из великолепного брюссельского кружева, украшенного листьями каштана, сформированными из белого атласа, вышитого ирисовым бисером и серебром на белом тюле. Все платье усыпано подобными листьями градирующих размеров, а низкий корсаж имеет берту из брюссельского кружева, украшенную меньшими каштановыми листьями, как и рукава». И так далее, в неограниченных всплесках энтузиазма.

Я не могу сказать, что я хоть сколько-нибудь огорчена, когда «модистки», которые «создают» костюмы по сорок, пятьдесят и даже сто и двести гиней за платье, лишаются части своих незаконных прибылей из-за неплатежеспособных кредиторов. В девяти случаях из десяти они этого вполне заслуживают. Они справедливо наказаны, когда принимают с елейной лестью и раболепной угодливостью «титул» как достаточную гарантию кредита, а в конце обнаруживают, что Ее Светлость Герцогиня или Миледи Графиня, возможно, более порочно безрассудны и беспринципны, чем любая простая мисс или миссис, когда-либо рожденная, и что эти grandes dames часто используют как ранг, так и положение, чтобы систематически обманывать своих торговцев. Торговцы полностью виноваты в том, что доверяют им, и это ежедневно и постоянно доказывается. Но трогательное поклонение перед простым социальным рангом все еще остается ингредиентом купеческой натуры — оно врожденное и расовое — своего рода микроб в крови, порожденный там в старые феодальные времена, когда по всему миру коробейники смиренно искали покровительства и благосклонности разбойничьих вождей и разгружали свои тюки в «Замковом зале» ради удовольствия прекрасных дам, которые содержались дома в «жестоком заключении» своими грубыми, немытыми лордами. И так, возможно, случилось благодаря долгому обычаю и наследию, что в наши дни нет ничего более раболепного во всем творении, чем зрелище «модистки», прислуживающей Герцогине, или «дамского портного», сгибающегося вдвое, в то время как он почтительно осмеливается измерять бедра Принцессы. Это причудливо — это жалко — это интенсивно, восхитительно комично. И когда цена одежды никогда четко не указывается, а счет годами не присылается, чтобы не нанести оскорбление «Ее Светлости» или «Ее Высочеству» — фирмами, которые, тем не менее, не будут иметь никаких сомнений в отправке писем с требованиями оплаты и юридических угроз нетитулованным дамам, которые, возможно, могут заставить их немного подождать своих денег, но чье положение и кредит более прочно установлены, чем у любых «великих» особ с приставками к именам, — не без некоторого тайного удовлетворения слышишь, как такие подхалимствующие лакеи торговли получают хороший ожог в огне потерь и катастроф. Ибо в любом случае можно считать само собой разумеющимся, что они всегда назначают двойную, иногда тройную цену за предмет одежды или костюм, сверх того, что этот предмет одежды или костюм действительно стоит, и можно смело предположить, что они основывают все свои расчеты на возможных потерях. Не редкость услышать, что такая-то вечерняя блузка или лиф, скопированные «с парижской модели», будут стоить сорок гиней — «Мы могли бы, возможно, сделать это за тридцать пять», — говорит костюмер задумчиво, изучая с хорошо разыгранной серьезностью маленький, хлипкий объект, который он таким образом оценивает, безделушку, сделанную из шифона, ленты и мишурных безделушек, зная все время, что все, из чего она состоит, можно было бы купить менее чем за десять фунтов. Двадцать пять гиней, сорок пять гиней, шестьдесят пять гиней — вполне обычные цены за платья в любом из модных магазинов сегодня. Нельзя, конечно, винить модисток и фирмы по пошиву одежды за то, что они просят эти абсурдные фантастические цены, если они могут их получить. Если женщины безумны, возможно, мудро, справедливо и разумно извлекать финансовую выгоду из их безумия, пока оно длится. Конечно, ни одна женщина со сбалансированным мозгом не стала бы давать неограниченные цены за платья без самого тщательного запроса о правильной стоимости материала и отделки, использованных для них, — и женское существо, которое вбегает в изысканные демонстрационные залы мадам Зои или Береники, или Фаустины и заказывает платья дюжинами, щебеча: «О, да! Вы знаете, как они должны быть сделаны! Ваш вкус всегда идеален! Сделайте их очень красивыми, не так ли? — намного красивее, чем те, что вы сделали для леди Кларибель! Да! — спасибо! Я оставлю все в ваших руках!» — эта женщина, я говорю, просто сумасшедшая, лепечущая чепуху, которая не могла бы, если бы ее спросили, сказать, куда дважды два, составляющие четыре, могли бы привести ее в сумме банковского счета.

Не так давно состоялся замечательный «симпозиум» одежды в заведении одной модистки. Это было чрезвычайно забавно, развлекательно и поучительно. В конце длинной комнаты была сооружена сцена, и на этой сцене, с эффектными вспышками известкового света, игравшими из «кулис» через равные промежутки времени, и под аккомпанемент венгерского оркестра, молодые леди, одетые в «творения» в костюмах, стояли, сидели, поворачивались, крутились и, наконец, проходили по комнате между рядами зрителей, чтобы показать себя и платья, которые они несли, с наилучшей возможной стороны. Все это было намного лучше, чем сценическая комедия. Ничто не могло превзойти причудливое павлинье тщеславие девушек-манекенщиц, которые расхаживали взад и вперед, двигая руками, чтобы продемонстрировать свои рукава, и покачивая бедрами, чтобы подчеркнуть спад и поток воланов и драпировок. Это было удивительное зрелище, и оно неотразимо напоминало группу дерзких детей, примеряющих ради забавы все лучшие «длинные платья» своих матерей и старших сестер, пока ничего не подозревающие владелицы были в отъезде. Была «программа» представления, страшно и чудесно сформулированная, составленная, как нам потом «с замиранием сердца» сообщили, сестрой мадам Модистки, леди, которая в силу написания двух маленьких скетчей о манерах, обычаях и модах общества, в некоторых услужливых кругах Прессы называется «романисткой». Эта программа инструктировала нас относительно правильных взглядов, которые мы должны были принять относительно костюмов, продемонстрированных перед нами, следующим образом:

ДЛЯ ОБЕДЕННОЙ ВЕЧЕРИНКИ

Топаз, Неуловимая Радость, Пленник Удовольствия, Красный Рот Ядовитого Цветка

«Красный Рот Ядовитого Цветка» был безвредно выглядящей девушкой в ярко-алом туалете — ни туалет, ни сенсационное название не подходили ей. Но, возможно, «Культ Шифона» представил самые разнообразные и поразительные фазы для должным образом восприимчивого ума. Так он гласил:

КУЛЬТ ШИФОНА

Панихида по Смерти Удовольствия, Огненный Мотив, Смысл Жизни Ясен, Мох и Звездный свет, Непрестанное Нежное Желание, Безумная Песня о Любовных Вещах, Летняя Ночь Имеет Тысячу Сил

Слабые смешки сотрясали груди профанов, когда в поле зрения проплывало «Непрестанное нежное желание», за которым следовало «Исступленная песнь любовных утех» — право же, было бы совершенно неестественно и бесчеловечно, если бы никто не рассмеялся. Любопытно отметить, что на этой примечательной выставке женских нарядов присутствовало довольно много «джентльменов», причем многие из них были хорошо известны и легко узнаваемы. Некоторые фланеры с Бонд-стрит, завсегдатаи «лаунжа» отеля «Карлтон» и знаменитые пикадилли-прогульщики составляли почти половину аудитории; они с непринужденной наглостью глазели на «Красные уста ядовитого цветка» или многозначительно улыбались при виде «Непрестанного нежного желания». Их пригласили глазеть и улыбаться, и они это делали. Но в том, как они это делали, было нечто крайне оскорбительное, и, возможно, если бы несколько тяжелых сапог на ногах грубых, но честных рабочих соприкоснулись с их лощеными персонами на выходе из заведения мадам Модист, это пошло бы им на пользу и преподало полезный урок. Излишне говорить, что цены у мадам Модист, способной выставить напоказ такую экспозицию мелодраматически названных женских нарядов, как «У ночи тысяча глаз» или «Весенний бред», были соразмерны «исступленной песни любовных утех». Такие любовные утехи, что «создаются» в ее заведении, скорее всего, заставят мужей и отцов в точности узнать, что означает «исступленная песнь». Когда дело дойдет до оплаты счетов, они, вероятно, сами запоют эту «исступленную песнь».

Одеваться хорошо и со вкусом можно довольно легко, не тратя при этом огромных денег. Это, безусловно, требует ума, размышлений, дальновидности, вкуса и понимания гармонии цветов. Но слепое следование моде только потому, что мадам Такая-то или Эдакая-то называет это «шиком» или «последним писком», или из-за подобных попугайских рекомендаций — это просто глупость со стороны последователей. Набирать большие долги за платья, не имея ни малейшего представления о том, как будет оплачен счет, — это не что иное, как преступное деяние. Это просто мошенничество. И такое мошенничество отражается на всем обществе.

Экстравагантный вкус в одежде заразителен. Большинство из нас впечатлено разумным и искренним желанием Короля, чтобы пресса использовала свое влияние во благо, способствуя укреплению дружбы между нами и иностранными государствами. Если бы пресса в равной степени использовала свои усилия для того, чтобы не допускать на своих страницах цветистых описаний одежды, можно было бы избежать значительной части той дикой и своевольной экстравагантности, которая часто становится причиной разорения некогда счастливых семей. Когда леди А видит, как платье ее ненавистной соперницы леди Б описано в полуколонке газетного «сюсюканья», она тут же начинает жаждать и строить козни, чтобы получить целую колонку такого же рода. Когда простые деревенские девушки читают поразительные описания «туалетов», которые носит какая-нибудь печально известная «дама полусвета», они начинают задаваться вопросом, как ей удается иметь такие вещи, и размышлять, смогут ли они когда-нибудь приобрести себе подобные прославленные наряды. И так зло растет, пока со временем не превращается в пагубную болезнь, и женщины смотрят друг на друга свысока не из-за того, что они из себя представляют, а лишь для того, чтобы оценить качество и стиль того, что на них надето. Добродетель идет ко дну, если на ней нет модного платья. Порок приветствуется везде, если он облачен в парижское «творение». Тем не менее, строки Бена Джонсона остаются верными:

Still to be neat, still to be drest,

As you were going to a feast;

Still to be powder’d, still perfumed:

Lady, it is to be presumed,

Though art’s hid causes are not found

All is not sweet, all is not sound.

«Не все сладко, не все здорово», когда женщины почти не задумываются о том, чтобы заказывать экстравагантные костюмы, за которые, как они прекрасно знают, они никогда не смогут заплатить, если только не прибегнут к бесчестным средствам, таким как, например, азартные игры в бридж. Мадам Модист вполне готова к такой ситуации, ибо она не забывает демонстрировать «творения» в одежде, которые, как она мягко мурлычет, «подходят для бридж-вечеринок». Их, возможно, можно назвать — «Хитрый козырь», или «Ослепление слишком долгого взгляда», или «Ловкий отпечаток ногтя»! Кто знает!

В среднестатистическое британское домохозяйство попадает огромное количество модных журналов, содержащих такой неистовый вздор, как следующий:

«Ходили удивительные слухи о платьях мисс Б. Поговаривают, что портниха специально приехала из Нью-Йорка, чтобы привлечь к работе самых важных мастеров Парижа, и золотое кружево и ручная вышивка использовались без всякой бережливости; однако, несмотря на это и на теплый прием, оказанный ей английской публикой, мисс Б, похоже, не решила остаться с нами надолго, ибо говорят, что конец июня станет концом ее сезона. Мы зарисовали ее в накидке из розового шифона, выполненной в стиле ампир, покрытой шифоном и украшенной гроздьями шифоновых цветов и зеленых листьев, закрепленных бантами из розового атласа — вещь изящнейшая, полная тонких деталей и необычайно к лицу».

«Несмотря на это» — это действительно богато! Несмотря на то, что «золотое кружево и ручная вышивка» использовались «без всякой бережливости», мисс Б полна решимости покинуть «веселую, веселую и блестящую сцену» и лишить нас своей «накидки из розового шифона в стиле ампир»! Положительно катастрофический финал! Нет, вслушайтесь в сентиментальное бормотание обезумевших поклонников Мамбо-Джамбо «Моды» —

«Вы тоскуете по серому муслиновому платью? Половина моих знакомых «модных девиц» скупают серый муслин так, словно от этого зависит их жизнь. Я влюбилась в одно из них, с буфами по всей юбке до восьми дюймов от подола, в то время как кокетка имела похожие, но меньшие буфы, проходящие значительно ниже линии плеча, с широкой лентой шине, завязанной низко спереди. Под этой опоясывающей лентой лиф был напуском в стиле блузы над поясной лентой шине в тон, с длинными свисающими концами с одной стороны; рукава были настоящей новинкой, будучи собранными в несколько маленьких буфов под одним большим, причем лента шине была завязана вокруг руки между каждым буфом».

«Вы «тоскуете» по серому муслиновому платью?» О боги! Вспоминается комический отрывок из записок «Артемуса Уорда», где рассказывается, как дама из числа сторонниц «свободной любви» бросилась на американского юмориста, размахивая хлопчатобумажным зонтиком и восклицая: «Разве ты не тоскуешь по мне?», на что Артемус ответил, «уворачиваясь» от зонтика: — «Ни капли не тоскую!»

«Я бы хотела, — говорит одна из бедных слабоумных поклонниц «моды», — чтобы юбка была отделана стеганой каймой или, возможно, несколькими складками атласа, но в остальном она должна оставаться строго простой. Эти атласные, парчовые или бархатные платья должны держаться или падать благодаря своим собственным достоинствам и никогда не быть перегруженными деталями».

Верно! И что же — «стеганая кайма» или мягкая комната в сумасшедшем доме должны «покончить» с этими людьми, которые распространяют безумие одежды повсюду, пока оно не становится положительно опасной и аморальной инфекцией? Задаешься вопросом! Ибо в современном обществе нет более пагубного порока, чем показная, буйная, своевольная экстравагантность женской одежды. Она далеко вышла за рамки естественного и милого тщеславия допустимого шарма, хорошего вкуса и элегантности. Она превратилась в разгульное расточительство — уродливую болезнь моральных принципов, заканчивающуюся в конечном итоге позором и гибелью доброго имени многих женщин.

УПАДОК СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНИ В АНГЛИИ

Когда люди говорят правду, их обычно не любят. От Сократа до последнего из его современных философских подражателей чаша со смертоносной цикутой всегда смешивалась миром и подносилась к губам тех, кто осмеливается говорить неприятно простые вещи. Когда покойный Уильям Эдвард Хартпол Леки изложил правду о Сесиле Родсе в своей книге под названием «Карта жизни», а я, нынешний автор, рискнула процитировать этот отрывок в статье «Вульгарность богатства», когда она была впервые опубликована, ряд неосведомленных лиц опрометчиво обвинили меня в «оскорблении Сесила Родса». Они, естественно, побоялись нападать на более крупного писателя. Постольку, говорили они: «Если бы мистер Леки действительно предположил, что Сесил Родс не был, подобно Бруту, «честным человеком», он, мистер Леки, никогда не получил бы новый королевский «Орден за заслуги», и мистер Родс не был бы предметом стольких похвал. Ибо, конечно, Король читал «Карту жизни» и осведомлен об утверждениях, содержащихся в ней». Теперь я хочу, дорогие сплетники, чтобы вы сами прочитали «Карту жизни»! Если вы это сделаете, то найдете не только простые факты, касающиеся Родса и вульгарности, то есть показного богатства, но и много полезной информации по разным другим вопросам, тесно связанным с различными нравами и обычаями сегодняшнего дня. Например, рассмотрите следующее:

«Количество чистой и почти спонтанной злобы в мире, вероятно, гораздо больше, чем мы поначалу представляем... Никто, например, не может изучать анонимную прессу, не замечая, какая ее значительная часть используется систематически, настойчиво и преднамеренно для разжигания классовой, индивидуальной или международной ненависти, и часто для распространения лжи ради достижения этой цели. Многие газеты, как известно, зависят от таких призывов, и, больше, чем любые другие инструменты, они разжигают и увековечивают те постоянные враждебности, которые больше всего угрожают миру человечества. Тот факт, что такие газеты становятся во многих странах главным и почти исключительным чтением миллионов, является самым серьезным выводом из ценности современного образования».

Заметим раз и навсегда, что так говорит об «анонимной прессе» не нынешний автор, а опытный, блестящий и беспристрастный ученый, который был одним из первых, кто удостоился королевского «Ордена за заслуги». А теперь вернемся к нашим баранам:—

«Некоторые из самых худших поступков, в которых может быть виновен человек, — это действия, которые обычно не затрагиваются законом и лишь слабо порицаются общественным мнением. Политические преступления, которые ложное и болезненное чувство так легко прощает, являются среди них наиболее заметными. Люди, которые играли на богатство и власть жизнями и состояниями множеств; люди, которые ради своих личных амбиций готовы пожертвовать самыми жизненно важными интересами своей страны; люди, которые во время великой национальной опасности и волнения преднамеренно запускают ложь за ложью в публичную прессу, в обоснованном убеждении, что они сделают свое злое дело до того, как их смогут опровергнуть, могут быть встречены бесстыдными и почти непорицаемыми в парламентах и гостиных. Количество ложных утверждений в мире, которые нельзя отнести на счет простой небрежности, неточности или преувеличения, но которые явно являются как преднамеренными, так и злонамеренными, вряд ли можно переоценить. Иногда это объясняется простым желанием создать прибыльную сенсацию, или удовлетворить личную неприязнь, или даже неспровоцированной злобой, которая находит удовольствие в причинении боли. * * * Очень часто это (т.е. ложное утверждение в прессе) предназначено для целей биржевых спекуляций. Финансовый мир пропитан этим. Это обычный метод повышения или понижения ценных бумаг, привлечения инвесторов, наживы на невежественных и доверчивых и предоставления нечестным людям возможности быстро подняться к состоянию. Когда перспектива скорого богатства на виду, всегда есть множество тех, кто совершенно готов следовать курсами, влекущими за собой полное разорение множеств, подвергающими опасности самые серьезные международные интересы, возможно, навлекающими на мир все бедствия войны... Большой вопрос, находятся ли самые большие преступники в стенах тюрем. Нечестность в малом масштабе почти всегда находит свое наказание. Нечестность в гигантском масштабе постоянно ускользает... В управлении компаниями, в великих областях промышленного предпринимательства и спекуляций гигантские состояния приобретаются путем разорения множеств; и методами, которые, хотя и избегают юридических наказаний, по сути являются мошенническими. В большинстве случаев эти преступления совершаются образованными людьми, которые обладают всеми предметами первой необходимости, большинством удобств и многими роскошами жизни, и некоторые из худших из них мощно поддерживаются условиями современной цивилизации. Нет большего скандала или морального зла в наше время, чем та готовность, с которой общественное мнение извиняет их, и то влияние и социальное положение, которое оно предоставляет простому богатству, даже когда оно было приобретено печально известной нечестностью, или когда оно тратится с абсолютным эгоизмом или способами, которые абсолютно деморализуют. Во многих отношениях моральный прогресс человечества кажется мне неоспоримым, но крайне сомнительно, не деградировала ли серьезно в этом отношении социальная мораль, особенно в Англии и Америке».

*         *         *         *         *

*         *         *         *

*         *         *

*         *

Если бы я написала вышеприведенные строки, сотня или около того приятных газетных друзей обвинили бы меня в «визгливом» осуждении богатства или в «брани» против общества. Но поскольку Леки — с королевским «Орденом за заслуги», приложенным к его выдающемуся имени, — был настоящим автором цитаты, я не лишена надежды, что его взгляды могут быть сочтены достойными рассмотрения, даже если его работы, возможно, не изучаются так вдумчиво, как того заслуживает их превосходство. Это не я — это мистер Леки сомневался, не «деградировала ли серьезно социальная мораль как в Англии, так и в Америке». Но если она так деградировала, то не должно быть особых трудностей в том, чтобы проследить эту деградацию до ее прямого источника — а именно, к небрежности, тщеславию, экстравагантности, отсутствию высоких принципов и полному отсутствию достоинства у женщин, которые составляют и возглавляют так называемое светское общество. Этих женщин нельзя назвать аристократией, ибо аристократия (под этим термином я подразумеваю тех, кто по прямой линии имеет право считаться настоящей британской знатью, а не вчерашними грибовидными созданиями) чаще всего отказывается иметь с ними что-либо общее. Правда, есть некоторые «великие» дамы, которые сознательно и добровольно пали со своего высокого положения на глазах у скандализированной публики и которые по рождению и воспитанию, безусловно, должны были обладать большей гордостью и самоуважением, чем добровольно опускаться в грязь. Но сам факт того, что эти немногие так прискорбно не справились с обязанностями своего положения, делает это еще более печальным для многих добрых и верных женщин из знатных семей, которые стараются, как могут, сдержать прилив вредных обстоятельств и показать своей уединенной простотой и интеллектуальным обаянием своей собственной жизни, что, хотя общество быстро превращается в беспорядочную пустыню американского и южноафриканского «кустарника», в нем все еще остается процветающий отпрыск храброго старого английского Дуба Чести, охраняемый простым девизом «Noblesse Oblige».

Влияние женщин, пожалуй, сильнее, чем любая другая сила, сказывается на положении и верховенстве страны. Развращенные женщины создают развращенное Государство — благородные, богобоязненные женщины создают благородный, богобоязненный народ. Не будет преувеличением сказать, что процветание или невзгоды нации покоятся в руках ее женщин. Они — матери мужчин, они создают и формируют характеры своих сыновей. И центром их влияния должен быть, как того хотела Природа, Дом. Дом — это ось, вокруг которой должно вращаться колесо высшего государственного управления страны, — сохранение Дома, его интересов, его обязанностей и принципов должно быть целью каждого хорошего гражданина. Но с «деградацией социальной морали», как выразился мистер Леки, и как часть этого обратного действия и движения, произошел постепенный упадок семейной жизни и растущее безразличие к дому как к центру притяжения и влияния, наряду с подрывом семейных уз и привязанностей, которые, при правильном использовании и рассмотрении, должны составлять сильнейший оплот нашей национальной силы. Любовь к дому — желание создать дом — гораздо сильнее в бедных классах в наши дни, чем у богатых или даже умеренно богатых представителей общества. Женщины из «высшего света» больше не являются выдающимися правительницами дома, но их можно видеть ежедневно и еженощно как шумных и пробивных завсегдатаев общественных ресторанов. Великую даму редко или никогда нельзя найти «дома» в ее собственных владениях — но ее легко можно встретить в «Карлтоне», «Принсе» или «Беркли» (по воскресеньям). Старосветская хозяйка большого дома, которая гордилась тем, что заботилась о комфорте всех своих слуг, — которая проявляла активный интерес к каждой детали управления, — окружая себя изысканной мебелью, прекрасными картинами, тонким бельем, красивыми цветами и домашними деликатесами собственного приготовления или под своим личным присмотром, становится почти устаревшей. «Такая скука быть дома!» — это совершенно обычная фраза для нынешней девицы-недотепы, которая не имеет представления о ценности отдыха как средства поддержания красоты или о здоровом и укрепляющем влиянии спокойного и хорошо развитого ума, и которая сделала себя тем, что иногда небрежно называют «зрелищем», благодаря своему мастерству в хоккее, скорости в езде на велосипеде и общему «беганью повсюду», чтобы только оказаться где угодно, подальше от ненавистного «дома». Мать семейства теперь стремится казаться такой же молодой, как ее дочери, и среди исчезающих достоинств общества можно отметить достоинство старости. Никто нынче не стар. Мужчины шестидесяти лет женятся на шестнадцатилетних девушках, женщины пятидесяти лет ведут двадцатилетних юношей к жертвенному алтарю. Такие вещи отвратительны, омерзительны и неестественны, но они совершаются каждый день, и определенный «светский круг» ухмыляется обычным условным лицемерным одобрением, и лишь немногие имеют мужество протестовать против того, что они должны внутренне признавать как возмутительное и непристойное. Настоящая «старая» леди, настоящий «старый» джентльмен скоро будут причислены к «редким и любопытным» экземплярам человеческого рода. Мать, которая не была «выдана замуж в шестнадцать лет», вскоре станет примечательным чудом, а отец семейства, который никогда не объясняет, что он «совершил неудачный брак, будучи совсем мальчишкой», будет стоять рядом с ней как сопутствующий феномен. Нам достаточно просмотреть страницы тех периодических изданий, которые обслуживают специально модную публику, чтобы увидеть, какой неистовый страх перед старостью пронизывает все классы любящего удовольствия общества. Бесчисленные средства от морщин, массаж или «отпаривание» лица, «покрытия» для редких волос, «лучи» золотого, медного или каштанового цвета, которые хитроумно придуманы для седых, или, чтобы использовать более вежливое слово, «выцветших» прядей, огромная армия маникюрш, массажистов и «специалистов по красоте», которые самым ловким образом умудряются получать комфортные доходы из всеобщей паники, которая, по-видимому, царит среди их покровителей перед лицом неумолимого, неостановимого марша Времени, — все эти вещи являются поразительными доказательствами постоянной отчаянной борьбы, которую ведет большая и глупая часть общества против законов Бога и Природы. И эта категория не ограничивается лицами с заведомо слабым интеллектом, как можно было бы легко вообразить, ибо точно так же, как мудрый мистер Эндрю Лэнг был почти уличен в колеблющейся вере в магические кристаллы (Боже, спаси его!), так и имена многих мужчин, выдающихся в науке и политике, «записаны в списке» красильщика, отпаривателя, подкладчика, улучшителя мышц, полировщика ногтей, удалителя морщин и украшателя глаз. Эти факты, хотя и кажутся тривиальными, являются лишь краткими намеками на «сдачу» мужской выносливости. «Это лишь дурачество; но это такой род предчувствия, который, возможно, обеспокоил бы женщину». См. «Гамлет». Возможно, так оно и есть — будем надеяться, что так оно и есть.

Несомненно, большая часть этого фантастического страха «выглядеть старой» проистекает из того факта, что в наши дни старость, вместо того чтобы получать заслуженное ею уважение, часто становится объектом невежественных и вульгарных насмешек. Одно исключение сделано только в случае нашей милостивой Королевы Александры, которая несет свои годы с такой легкостью и почти не увядающей красотой. Но есть множество других женщин, кроме Королевы, которых, казалось бы, «старость не может иссушить», — например, Сара Бернар, чья блестящая жизненная сила является предметом зависти всех ее женских сверстниц; в то время как многие ведущие «красавицы», которые никогда не добивались успеха в свои подростковые годы, теперь триумфально попирают мужские сердца, будучи за сорок. Тем не менее, грубые слои прессы и общества находят особое удовольствие (мистер Леки называет это «чистой злобой») в том, чтобы делать приближение старости предметом грубых шуток, тогда как, если взглянуть на это правильно, увядание тела — это лишь естественное иссыхание той куколки, которая содержит вечно молодую и бессмертную Душу. Разорванная силой раскрывающихся крыльев, куколка должна сломаться; и ее разрушение должно вызывать не сожаление, а радость. Конечно, если вера в Бога — это лишь мертвая буква, и бедное человечество приучают считать эту короткую жизнь нашим единственным началом и концом, я вполне могу представить, что приближение лет может восприниматься с неприязнью и страхом — хотя вряд ли с насмешкой. Но для счастливых существ, которые осознают, что, пока тело слабеет, Душа становится сильнее, — которые чувствуют, что за этим простым мимолетным «отражением» Жизни их ждет настоящая Жизнь, старость не имеет никаких недостатков и никаких предчувствий зла. Царящий страх перед ней и всеобщая борьба с ней свидетельствуют о неуверенном и полностью материалистическом ментальном отношении.

О женском увлечении средствами для цвета лица в сочетании с прискорбным отсутствием здравого смысла, которое проявляется в постоянных консультациях с хиромантами и ясновидящими, в то время как домашние и семейные обязанности полностью игнорируются или забываются, лучше промолчать. Таким поведением женщины, по-видимому, добровольно возвращаются в темные века, когда люди верили в ведьм и прорицателей и платили пять шиллингов или больше, чтобы увидеть лица своих будущих мужей в деревенском колодце. Счастлив тот человек, который в решающий момент заглянул через плечо вопрошающей девицы! Он был уверен, что его примут по достоинству его собственного зеркального отражения, совершенно независимо от его возможных личных качеств. По сей день в Девоншире многие молодые женщины верят в демонические способности безобидного старого джентльмена, который ведет уединенную жизнь на пустошах и который, как предполагается, способен «сделать что-то кому-то». Было бы трудной задачей объяснить истинное значение этой несколько расплывчатой фразы, но следующее решение можно смело дать без какого-либо вреда. Это работает так: если вы знаете «кого-то», кто вам неприятен, идите к этому старому джентльмену и дайте ему пять шиллингов, и он «сделает что-то» — неважно что. Можно смело предсказать, что он потратит пять шиллингов; остальное окутано тайной. Теперь, как бы глупо ни было это суеверие со стороны бедных девонширских девушек, оно ничуть не более глупо, чем поведение так называемой «культурной» светской женщины, которая тратит пару гиней в одной из комнат или «салонов» недалеко от Бонд-стрит на мошенника-хироманта или «кристалломанта», у которого хватает наглости и дерзости притворяться, что он знает ее прошлое и ее будущее. Удивительно, что у женщин, которые покровительствуют этим профессиональным обманщикам, нет больше самоуважения, чтобы не входить в такие притоны, где преступление «получения денег путем ложных предлогов» практикуется ежедневно без вмешательства закона. Но все зло начинается из того же источника — пренебрежение домом, безразличие к домашним обязанностям и постоянное «шляние повсюду», которое, по-видимому, является главным удовольствием и целью женщин, которые в достаточной мере обеспечены средствами к существованию либо благодаря унаследованному состоянию, либо благодаря браку с богатым партнером, и которые считают себя полностью освобожденными от божественной необходимости Труда. И все же именно они — те, чья обязанность — работать больше всех, потому что «Кому много дано, с того много и взыщется». Ни одна женщина, у которой есть дом, никогда не должна бездельничать. Если она правильно использует свое время, она не найдет досуга для сплетен, распространения слухов, хандры, ворчания, «чудачеств», гадания или кристалломантии. Конечно, если она «управляет» своим хозяйством только через наемную экономку, нельзя сказать, что она вообще управляет заведением. Экономка — настоящая хозяйка, и очень скоро занимает такую позицию власти, что дама, которая ее нанимает и платит ей, едва осмеливается отдать приказ без нее. Говоря на эту тему несколько дней назад с выдающимся и мягким джентльменом, который давно перестал ожидать какого-либо комфорта или удовольствия в великолепном доме, за который платит его богатство, но который при нынешнем управлении мог бы быть отелем, где ему иногда позволяют занять место во главе стола, он сказал мне с видом спокойной покорности: — «У дам в наши дни так много интересов, чем во времена моего отца. Они делают так много вещей. Это действительно сбивает с толку! Моя жена, например, всегда вне дома. У нее так много встреч. У нее едва ли есть пять минут для себя, и она часто совершенно измотана усталостью и волнением. У нее нет времени заниматься хозяйством, и, конечно, дети почти все время с няней и гувернанткой». Это описание применимо к большинству домохозяйств модного или «светского» характера и показывает, какой переполох законов Природы допускается и даже встречает всеобщее одобрение. «Жена», о которой говорил мне мой достопочтенный и выдающийся друг, вяло встает с постели в одиннадцать и занимает все свое время до двух часов одеванием, маникюром, «преображением» и «массажем». Она также получает и отправляет несколько телеграмм. В два часа она выезжает в своем экипаже и обедает с некоторыми избранными близкими друзьями в том или ином модном ресторане. После обеда она возвращается домой и ложится на час. Затем она облачается в изысканный чайный халат и принимает избранных немногих в своем будуаре, где за чашкой чая помогает разрывать на куски характеры своих самых близких друзей. Еще один «отдых», и снова возобновляется дело туалета. Будучи en grande tenue, она либо уходит обедать, либо принимает большую компанию гостей за своим собственным столом. Трапеза тет-а-тет с мужем показалась бы ей настоящим бедствием. Она не ложится спать, играя в «бридж» до двух или трех часов ночи, и ложится в постель более или менее измотанной, и может заснуть только с помощью наркотиков. Она возобновляет то же бесполезное существование и совершает ту же злую трату времени снова на следующий день и каждый день. Своих детей она почти не видит, а управление домом полностью удалено из ее рук. Экономка приносит все счета ее мужу, который кротко оплачивает их и живет по большей части в своем клубе или в домах своих различных спортивных друзей. «Дом» для него — просто фарс. Он знал, что это такое во времена его матери, когда его величественное старое историческое поместье было действительно домом, и все члены семьи, молодые и старые, смотрели на него как на главный центр притяжения и место сбора любви, веры и доверия; но с тех пор, как он вырос и взял в спутницы жизни быструю даму из новой Моторной Школы Морали, он стоит, как Марий среди руин Карфагена, созерцая полное крушение своего корабля жизни и зная, достаточно печально, что он никогда больше не сможет плыть по морям надежды.

Слово «Дом» имеет, или имело, очень священное значение и является сугубо британским. У французов нет такого термина. «Chez-moi» или «chez-soi» — плохие заменители, и, действительно, ни у одного из латинских народов, по-видимому, нет выражения, которое должным образом передавало бы истинное чувство. У немцев оно есть, и их «Heimweh» так же значительно, как наша «тоска по дому». Немцы — по сути, любящий дом народ, и это можно сказать обо всех тевтонских, нордических и скандинавских расах. Безусловно, самая сильная кровь британцев унаследована с Севера — и, как правило, естественная склонность чистого британца — это презрение к изменчивому, бродячему, праздному, беспечному и полуязыческому темпераменту южных народов. Как пел последний из наших настоящих Лауреатов в своей собственной несравненной манере:

Oh, tell her, Swallow, thou that knowest each

That bright and fierce and fickle is the South,

And dark and true and tender is the North!

Oh, tell her, Swallow, that thy brood is flown;

Say that I do but wanton in the South,

But in the North, long since, my nest is made!

«Мое гнездо свито» — это ультиматум влюбленного — «гнездо» или дом, являющийся естественным центром круга мужских амбиций. Счастливый дом — лучшая и самая надежная защита от всякого зла; и там, где дом не счастлив, туда дьявол может свободно войти и найти себе работу. Только у женщин, и только у женщин, это счастье в доме должно найти свое основание. Только они несут ответственность; ибо как бы дик и заблудший ни был мужчина, если он всегда может рассчитывать на то, что найдет где-то в мире мирный, хорошо устроенный и незапятнанный дом, он рано или поздно почувствует его спасительную благодать и обратится к нему как к единственному яркому маяку в темнеющей пустыне. Но если он знает, что это просто постоялый двор — что его жена не гордится им — что другие мужчины, кроме него, нашли право входить туда — что его слуги насмехаются над ним за его спиной как над бедным, слабым, доверчивым дураком, который потерял всякое право на господство или контроль, он начинает ненавидеть сами стены жилища и делает все возможное, чтобы потерять себя и свои страдания в водовороте распутства и глупости, который слишком часто заканчивается преждевременным срывом и смертью.

Часто задаешься вопросом, имеют ли «светские» дамы, которые отбрасывают тихие радости семейной жизни в обмен на толкотню за «кормежкой» в «Карлтоне» или других подобных курортах, какое-либо представление о мнении, которое питает об их поведении то Великое Большинство, Народ? Народ — без которого их любимые политические кандидаты не имели бы шансов на избрание — Народ, без чьей добровольной работы, выполняемой под тяжелым бременем жестокой и растущей конкуренции, они не смогли бы наслаждаться дорогостоящими предметами роскоши, которые они считают необходимыми для своей жизни — Народ, который, стоя миллионами вне «общества» и его бесконечных интриг — вне услужливой или субсидируемой прессы — вне всего, кроме Бога и Правды — выносит суждение о событиях дня и придерживается своих собственных твердых взглядов на них, которые, хотя такие взгляды и не находят печатного выхода, тем не менее дают о себе знать различными безошибочными способами. В последнее время поднялся большой шум по поводу слуг и их нехватки. Совершенно верно, что многим дамам трудно найти слуг, и что даже когда они их находят, они часто оказываются плохими, будучи необученным и некомпетентным классом. Но почему это так? Несомненно, многие причины действуют вместе, чтобы составить сумму дефицита или неэффективности, но можно назвать одну причину, которая, возможно, совершенно не подозревается. Это причина, которая, несомненно, удивит некоторых и вызовет хихикающее насмешливое отношение многих, но факт остается неизменным, несмотря на недоверие и отрицание. На самом деле нет недостатка в компетентных домашних слугах. Напротив, в стране полно респектабельных, желающих работать, умных, хорошо обученных девушек, которые стали бы тем, что называют «сокровищами» в качестве горничных, комнатных служанок и горничных при дамах, но чьи родители упрямо отказываются позволить им поступить на какую-либо службу, пока они не узнают что-то о характере хозяйки, с которой они должны проживать, и об общей репутации дома или «дома», в который они должны войти. Я могла бы назвать десятки случаев, когда девушки, наведя справки, фактически отказывались от прибыльных должностей и довольствовались работой с более низкой зарплатой, чем быть известными как «на службе» у определенных выдающихся дам. «Моя девочка, — говорит жена фермера, — чистая, здоровая, уравновешенная девушка; я лучше подержу ее при себе немного, чем видеть, как она связывается со светскими людьми, которые постоянно попадают в суд по бракоразводным делам». Это может быть горькой пилюлей информации для «светского общества», которую нужно проглотить; но нет никакого преувеличения в утверждении, что у рабочих классов в наши дни осталось очень мало уважения к дамам «Высшего Света», и многие жены честных фермеров, механиков и торговцев сочли бы, что они добровольно отдают своих дочерей на искушение и позор, позволяя им поступить на домашнюю службу к определенным лидерам общества, которые, хотя и носят хорошо известные имена, заклеймены столь же хорошо известной «легкой добродетелью».

Вспоминает ли кто-нибудь в наше время определенную главу в бессмертной истории «Холодный дом» Чарльза Диккенса, когда мистер Раунсуэлл, фабрикант, простой торговец по мнению того высокомерного старого аристократа, сэра Лестера Дедлока, желает немедленно забрать хорошенькую девушку Розу, горничную леди Дедлок, с ее места, если она собирается выйти замуж за его сына? Отрывок из этой сцены, возможно, здесь будет вполне уместен.

Леди Дедлок спросила фабриканта, продолжается ли любовная связь между ее горничной и его сыном, и получает утвердительный ответ.

«Если вы помните что-то столь неважное, — говорит он, — чего ожидать не приходится, — вы бы вспомнили, что моя первая мысль в этом деле была прямо противоположна тому, чтобы она оставалась здесь».

«Отбросить покровительство Дедлоков из рассмотрения? О! Сэр Лестер обязан верить паре ушей, которые были переданы ему через такую семью, иначе он действительно мог бы усомниться в их отчете о наблюдении железного джентльмена!»

«Нет необходимости, — замечает моя Леди в своей самой холодной манере, прежде чем он успевает сделать что-либо, кроме как изумленно вздохнуть, — входить в эти вопросы с обеих сторон. Девушка — очень хорошая девушка; мне нечего сказать против нее; но она настолько нечувствительна к своим многочисленным преимуществам и своей удаче, что она влюблена — или предполагает, что она влюблена, бедная маленькая дурочка — и неспособна оценить их».

«Сэр Лестер просит заметить, что это полностью меняет дело. Он мог бы быть уверен, что у моей Леди были лучшие основания и причины в поддержку ее взгляда. Он полностью согласен с моей Леди. Молодой женщине лучше уйти».

«Как заметил сэр Лестер, мистер Раунсуэлл, в прошлый раз, когда мы были утомлены этим делом, — вяло продолжает леди Дедлок, — мы не можем ставить условия с вами. Без условий и при нынешних обстоятельствах девушка здесь совершенно не на своем месте, и ей лучше уйти. Я сказала ей об этом. Вы хотели бы, чтобы ее отправили обратно в деревню, или вы хотели бы взять ее с собой, или что бы вы предпочли?»

«Леди Дедлок, если я могу говорить прямо——»

«Безусловно».

«Я предпочел бы курс, который скорее избавит вас от обременения и удалит ее с ее нынешней позиции».

«И если говорить так же прямо, — возвращает она с той же самой обдуманной небрежностью, — то и я. Я правильно понимаю, что вы заберете ее с собой?»

«Железный джентльмен делает железный поклон».

*         *         *         *         *

«Сэр Лестер и леди Дедлок, — говорит мистер Раунсуэлл после паузы в несколько мгновений, — я прошу позволения откланяться с извинением за то, что снова побеспокоил вас. Я могу очень хорошо понять, уверяю вас, насколько утомительным должно было стать столь малое дело для леди Дедлок. Если я сомневаюсь в своем обращении с ним, то только потому, что я не сразу тихо применил свое влияние, чтобы забрать своего молодого друга отсюда, не беспокоя вас вовсе. Надеюсь, вы извините мое незнакомство с вежливым миром».

На самом деле, определенные слухи против репутации леди Дедлок и намеки на ее «прошлое» дошли до ушей честного торговца, и он предпочитает удалить невесту своего сына от контакта с возможным пагубным влиянием. То же самое проделывается десятки раз во многих подобных случаях сегодня.

Никто не знает истинного характера и нрава хозяйки дома лучше, чем слуги, которых она нанимает, и если ее почитают и любят ее домашние, она стоит на более твердой почве, чем похвала или лесть ее модных друзей. Это снова вопрос «дома». Настоящий дом — это дом для всех, кто с ним связан. Даже кухонная служанка, работающая в нем, мальчик, который бегает по поручениям для дома; действительно, каждый слуга, от низшего до высшего, должен чувствовать, что их окружение по-настоящему «домашнее» — что вещи хорошо упорядочены, мирны и счастливы; что председательствующий дух места, хозяйка, довольна своей жизнью и весело интересуется благополучием всех вокруг нее — тогда «все вещи работают вместе во благо», и дом становится оплотом против невзгод, гаванью в шторм, действительно «гнездом», где тепло, покой и взаимное доверие и помощь делают дни сладкими, а ночи спокойными. Но когда хозяйка почти никогда не бывает дома — когда она предпочитает общественные рестораны своей собственной столовой — когда с каждой сменой времен года она шляется где-то и избегает дома, насколько это возможно, как можно ожидать, что даже слуги захотят остаться с ней или когда-нибудь научатся восхищаться ею и уважать ее? Мир и счастье — это то, чем она может обладать естественными и данными Богом путями семейной жизни, если она того пожелает, — но если она отворачивается от своего истинного суверенитета, бросает свой скипетр и играет с палками и соломинками «полумира», она может винить только себя, если конец окажется лишь ужасной путаницей и горечью раздора.

Помимо индивидуального достоинства и самообладания, которых неизменно не хватает «бродячему» или презирающему дом человеческому существу, упадок семейной жизни в Англии является серьезной угрозой будущей силе Империи. Если наше грядущее поколение мужчин привыкло видеть, как их матери предаются своего рода пиршествам в общественных домах высокого класса в сочетании с моралью общественных домов, и усвоили от них абсолютное безразличие к дому и семейным узам, они, в свою очередь, будут поступать так же и жить как «бродяги» — здесь, там и везде, а не как хорошо устроенные, уважающие себя граждане и патриоты, гордящиеся своей страной и гордящиеся правом защищать свои дома. Даже сейчас не хватает признаков общей «бродячей» тенденции в сочетании с болезненной апатией и болезненной инерцией. «Одно место так же хорошо, как другое», — говорит одна часть общества, и «что угодно лучше, чем английский климат», — говорит другая, готовясь уехать в Египет или на Ривьеру при первом же зимнем похолодании. Эти мнения являются точным перевертышем тех, что высказывались нашими крепкими, патриотичными предками, которые создали славу Великобритании. «Нет места лучше Англии» было их твердым убеждением, и «нет места лучше дома» было сущностью их национального чувства. Английский климат тоже был вполне хорош для них, и они извлекали из него лучшее. Когда «светское общество» поймет тот факт, что многократно ругаемая погода, какой бы она ни была, примерно одинакова по всей Европе? Ривьера не теплее, чем побережье Корнуолла, но certes она лучше обеспечена отелями, и — главное из всех привлекательных мест — у нее есть Игорный Ад. Радости Монте-Карло и «Дома» так же далеки друг от друга, как полюса; и от тех, кто ищет одно, нельзя ожидать, что они оценят другое. Но таких английских женщин, которых встречают за иностранными игорными столами сезон за сезоном, можно рассматривать как преднамеренных разрушителей всего самого лучшего и сильного в нашей национальной жизни, в святости Дома и красоте домашних привязанностей. Английский Дом раньше был моделью для мира; с еще несколькими скандальными бракоразводными процессами в высшем свете он станет притчей во языцех для насмешек наций. Следующее из текущей прессы достаточно поучительно:

«Толпа хорошо одетых женщин, которые ежедневно заполняют зал суда во время слушания дела ... и следят с такой интенсивной жадностью за каждым инцидентом в препарировании женской чести, представляет собой примечательный наглядный урок современного социального прогресса».

«Дамы, богато одетые, которые подъезжают в шикарных бромах, украшенных гербами экипажах и автомобилях и являются представителями самых известных семей в стране, дерутся и толкаются за место, критикуют ход процесса низким монотонным голосом и, без малейшего намека на румянец, взвешивают каждый довод, приведенный адвокатом, и следят с острым пониманием за самыми наводящими на размышления доказательствами».

«Другие, не менее заинтересованные в грязных деталях развода, приходят пешком — женщины из великого зажиточного среднего класса, которые всю свою жизнь имели преимущество утонченного и образованного окружения. Некоторые из них стары, с серебристыми волосами; другие — женщины среднего возраста, которые приводят красивых дочерей, еще не достигших двадцати лет; другие — в первом расцвете женственности; но все они толпятся в узком зале суда и изо всех сил пытаются мельком увидеть главных действующих лиц в драме и слушают показания, которые изобличили бы их в бесчестии».

Никто в здравом уме не назовет ни одну из этих женщин пригодной для управления своими домами или примером для своих детей. Бесстыдно непристойные и невыразимо вульгарные, их наглая дерзость и бесстыдный интерес к отвратительным деталям отвратительного дела показали, что они находятся вне рамок всей истинной женственности и совершенно непригодны быть матерями наших будущих мужчин или хранительницами чести дома и семьи. В этом утверждении нет никакой «брани» против общества; простые факты говорят сами за себя.

Очарование дома зависит, конечно, полностью от воспитания и характера обитателей. Глупые и неграмотные люди делают очаг скучным. Болезненные чудаки, постоянно говорящие и думающие только о себе, вовсе гасят огонь. Если бы меня спросили мое мнение о главном таланте или даре для того, чтобы сделать дом счастливым, я бы без колебаний ответила: «Веселость». Веселый дух, всегда смотрящий на светлую сторону и решивший извлечь лучшее из всего, — это самое ценное благословение и самое яркое очарование дома. Люди со склонностью к ворчанию должны, безусловно, жить в отелях и обедать в ресторанах. Они никогда не поймут, как создать или сохранить дом таким, каким он должен быть. Но при наличии веселого, уравновешенного и активного темперамента нет ничего более сладкого, счастливого или безопасного для человеческого существа, чем Дом, и жизнь, которая сосредоточена внутри него, и обязанности, касающиеся его, которые требуют нашего внимания и заботы. Женщинам нет нужды бродить далеко в поисках выхода для своей энергии. Их работа ждет их у их собственных дверей, в городе или деревне, где они проживают. Бесконечное количество полезных, добрых и соседских дел под рукой для их выполнения — каждый день может быть наполнен, как корзина цветов, добрыми делами и нежными словами каждой женщиной, бедной или богатой, у которой есть коттедж или особняк, который она может по-настоящему назвать «Домом». Дом — это простой фон, на котором звезда женственности сияет ярче и лучше всего. Современная «шляющаяся» женщина, которая напоминает композицию из самки шимпанзе и модного «парня», — это своего рода бесполое существо, для которого «Дом» был бы лишь клеткой в общем зверинце. Она (или Оно) просто занимала бы время, карабкаясь с жердочки на жердочку, крича по малейшему поводу и огрызаясь на других подобных бесполых существ, которым довелось обладать более длинными или более пушистыми хвостами. И жаль, что такой пример считается достойным подражания любой женщиной, претендующей на обладание преимуществом человеческого разума. Но тип женщины-шимпанзе сейчас особенно en evidence, имея привычку пробиваться вперед по всем поводам и совершать такие странные выходки, которые требуют общественного протеста и держат шлифовальный механизм закона только слишком занятым. Пресса, тоже, уделяет огромное количество ненужного внимания выступлениям этих более или менее нескромных животных, так что иногда нашим континентальным соседям кажется, что у нас, как у нации, не осталось настоящих женщин, а только шимпанзе. Есть, однако, легкие признаки движения среди истинных «леди» Англии, тех, кто стоит более или менее в стороне от «светского общества», — движения, указывающего на то, чтобы «провести черту где-то». Возможно, что еще может произойти возрождение «Дома» и его различных утраченных достоинств и величий. Мы можем даже услышать о дверях, которые не откроются для миллионеров просто потому, что они миллионеры. Только на днях одна очень великая дама сказала своей сестре в моем присутствии: «Нет, я не буду «представлять» своих двух девочек вообще. Общество совершенно деморализовано, и я предпочла бы, чтобы дети оставались вне его, насколько это касается Лондона. Они гораздо счастливее в деревне, чем в городе, и гораздо здоровее, и я хочу сохранить их такими. К тому же, они любят свой дом!»

В этом заключается спасительная благодать жизни — любить свой дом. Любовь к дому подразумевает, что в этом зачарованном кругу живут милые сердцу люди — нежные, чуткие к каждому слову любви, каждому шепоту доверия, каждой ласке. Человек без дома — это человек беспокойный и несчастный, вечно ищущий то, чего не может найти. Женщина без дома вызывает еще большее сострадание, ибо она полностью и безнадежно вырвана из своей естественной стихии. И та заметная тенденция, которая существует в наши дни — избегать домашней жизни, — в высшей степени пагубна. Женщины жалуются, что дома «скучно», «тихо», «монотонно», «одиноко», и винят дом во всех бедах, которые существуют лишь в них самих. Если женщина не может провести несколько часов в одиночестве, не находя свой дом «скучным», значит, ее рассудок находится на грани безумия. Неспособность выносить собственное общество — дурной знак для морального равновесия. Чтобы сохранить хорошее здоровье и крепкие нервы, женщинам следует взять за правило оставаться в полном одиночестве хотя бы на пару часов в течение каждого дня. Пусть они используют это время, чтобы подумать, почитать, отдохнуть и мысленно пересмотреть свои мысли, слова и поступки в свете спокойной совести — время для паузы и размышлений. Дом — лучшее место для такого отдыха и раздумий, и часы, потраченные на мысли о том, как сделать этот дом счастливее, никогда не будут потрачены впустую. Следует очень серьезно помнить, что только в домашней жизни можно доказать, является ли брак успешным или нет, и, цитируя мистера Леки еще раз:

«Моральный фундамент из благородных качеств имеет первостепенное значение. Истинная, честная и надежная натура, способная к самопожертвованию и самообладанию, должна стоять на первом месте, а за ней — добрый, уравновешенный и довольный нрав, способность к сочувствию, привычка видеть лучшую и светлую сторону в людях и вещах. Из интеллектуальных качеств, пожалуй, наиболее ценны суждение, такт и порядок... Грация и обаяние манер сохранят свою полную привлекательность до самого конца. Они бесчисленными способами скрашивают мелочи жизни, а жизнь в основном состоит из мелочей, подверженных мелким трениям и требующих небольших решений и небольших жертв. Широкие интересы и способность к глубокой оценке в брачных отношениях важнее любого великого созидательного или творческого таланта, а способность утешать, сочувствовать, давать советы и терпеть важнее высочайших качеств героя или святого. Только благодаря этому супружеская жизнь достигает своего полного совершенства».

И когда мы слышим, как это часто бывает, о полном крахе и прискорбных бедствиях, сопровождающих многие браки, давайте поищем корень зла в его основании — а именно в упадке домашней жизни, пренебрежении и избегании дома и домашних обязанностей, в безразличии или презрении к домашнему влиянию. Ибо всякий раз, когда женщина, богатая или бедная, высокого ранга или скромного происхождения, отбрасывает это и поворачивается спиной к Дому, своей естественной, прекрасной и трижды благословенной сфере деятельности, она совершает то, что можно было бы назвать безумным поступком королевы, которая, призванная к высочайшему суверенитету, отбрасывает свою корону, ломает скипетр, попирает свои королевские одежды и сходит с трона — вниз, вниз, в пыль презрения опечаленного мира.

ОБЩЕСТВО И ВОСКРЕСЕНЬЕ

Судя по последним взглядам, публично высказанным как христианскими, так и нехристианскими священнослужителями, кажется, что общество двадцатого века не в ладах с воскресеньем. Оно больше не чтит седьмой день как «святой». Оно не желает ходить в церковь. Оно отказывается слушать скучные проповеди, произносимые скучными проповедниками. Оно открыто выражает свое общее презрение к тарелке для сбора пожертвований. Оно читает свои «современные» книги и журналы и говорит: «Суббота — это еврейское установление. И хотя дух еврея пронизывает весь мой состав и конституцию, и хотя я занимаю деньги у еврея всякий раз, когда нахожу это удобным, нет причин, по которым я должен следовать религиозному ритуалу еврея. Новый Завет не делает никакого акцента на необходимости соблюдения седьмого дня святым. Напротив, он говорит нам, что "суббота для человека, а не человек для субботы"».

Это достаточно верно. Это трудный момент, который трудно обойти. И несмотря на то, что суверенные правители королевства самым строгим образом подают пример всем своим подданным, посещая богослужения по крайней мере раз в воскресенье, этот пример — как раз тот самый из различных ведущих жизненных образцов, предлагаемых королем и королевой, который общество безмятежно отбрасывает с улыбкой. Ибо, несмотря на постоянное кропотливое производство изысканно напечатанных молитвенников, элегантно переплетенных в слоновую кость, серебро, марокканскую кожу и шелковый бархат, общество в наши дни не часто увидишь с этими маленькими эмблемами благочестия в его унизанных кольцами и браслетами руках. Оно предпочитает колоду карт. Его уши более настроены на шипящий порыв автомобиля, чем на торжественный звук священных псалмов; и пыль большой дороги, смешанная с запахом масла новейшего и самого быстрого автомобиля, предлагает его ноздрям более приятный аромат, чем духи девственных лилий на алтаре поклонения. Autres temps, autres mœurs! Люди, которые ни во что не верят, не нуждаются в молитве. Светская «тусовка», которая загребает все, что может, для себя, не говоря «спасибо» ни Богу, ни дьяволу, не склонна к восхвалению. «Я» и «Момент»! Вот девиз и пароль современного общества, а после «Я» и «Момента» что тогда? Ну, конечно же, Потоп! И, как это случалось в старые времена и случится снова, всеобщее утопление, удушье и тишина.

Безусловно, есть о чем сожалеть и сокрушаться в недостатке серьезного мышления, пренебрежении благочестием и скудном почтении к священным вещам, которые в совокупности составляют дух черствого индифферентизма в нашей современной жизни, способный в будущем лишить нацию ее хребта и нервов. Это дух, который постепенно превращает социальное сообщество из мыслящих, чувствующих, разумных человеческих существ в просто набор резвящихся кенгуру, чей главный интерес, по-видимому, сосредоточен на том, чтобы перепрыгивать через спины друг друга или сидеть на задних лапах, глупо ухмыляясь и маша друг другу короткими передними лапами с античными жестами животного восторга. Они никогда не продвигаются «дальше», так сказать. Они не делают ничего особенно полезного. Они развлекаются, раздражаются, возбуждаются или злятся (в зависимости от их различных качеств кенгуриной натуры), когда один прыгает немного выше другого или машет лапами немного привлекательнее; но их чувства так же временны, как и их страсти. От них все равно ничего нельзя получить, кроме прыжков и махания лапами. В то же время крайне сомнительно, принесло бы им пользу посещение церкви по воскресеньям или вернуло бы их в человеческое состояние. Все зашло слишком далеко — метаморфоза почти завершена. Для кенгуру из общества один день ничем не отличается от другого. Все дни подходят для его или ее «скок, прыжок и скачок». Но неужели не будет никакого «поклонения»? Чему должен поклоняться кенгуру? Никакого «отдыха»? Зачем кенгуру отдыхать? «Послушай проповедь преподобного мистера Соулкьюра и узнай, как быть хорошим!» Я-а! Можно услышать, как животное визжит, когда он или она делает сальто при одном лишь этом предложении и удирает прочь!

Пренебрежение общества соблюдением воскресенья в эти ранние дни нового века объясняется многими причинами, главной из которых является неспособность духовенства вызвать интерес у своих слушателей или привлечь внимание широкой публики. Прискорбно, что это так, но это так. Служители религии не могут уловить проблемы времени. Они забывают или намеренно игнорируют открытия века. А ведь в них можно было бы найти бесконечный материал для божественнейших аргументов. Религия и наука, если смотреть широко, не столько сталкиваются, сколько сочетаются. Для набожного и глубоко изучающего ума чудеса науки — это явленные истины религии. Но именно это духовенство, кажется, упорно упускает из всех своих учений и проповедей. Возьмем, к примеру, текст: «В доме Отца Моего обителей много». Какая благородная проповедь могла бы быть построена на этом из некоторых самых возвышенных фактов науки! — о силах воздуха, о потоках света, о величественных движениях звезд на их путях, о полноте и славе бесчисленных солнечных систем, поддерживаемых и направляемых той же Разумной Силой, которая в равной степени поддерживает и направляет судьбы человека! К несчастью для мира в целом и для церквей в частности, проповедники, которые выбирают тексты из Писания, чтобы извлечь из них какой-то поучительный урок, который был бы полезен для их прихожан, не всегда помнят о символическом или аллегорическом способе, которым такие тексты были первоначально сказаны или написаны. Для многих из них очевиден только «буквальный» смысл, и они видят в «многих обителях» лишь прославленный Парк-Лейн или Пикадилли, украшенный рядами элегантно-обыденных жилых домов, построенных из чистого золота. Их представления о «доме Отца» печально ограничены. Они не могут отделить материальное от духовного или достаточно отстраниться от самих себя, чтобы понять или проникнуться немым стремлением всей человеческой природы к помощи, к сочувствию, к любви — к уверенности в своих представлениях о Боге — такой уверенности, которая не противоречила бы доказанным результатам разума. Ибо разум — такой же дар Божий, как и речь, и убивать свои интеллектуальные стремления ради того, чтобы, как советуют некоторые фанатики, служить Богу более полно, — это величайшее богохульство. Умышленный отказ использовать великий дар лишь оскорбляет Дающего.

Именно упорно отказываясь наблюдать за разветвлением, так сказать, великого древа христианства в формах, которые не являются узкими или ограниченными, а просторными и далеко идущими, духовенство в значительной степени потеряло многое из того, что должно было сохранить. Общество полностью выскользнуло из их рук. Общество само видит, что слишком многие священнослужители либо крикливы, либо боязливы. Некоторые из них запугивают; другие пресмыкаются. Некоторые проявляют сплошную мягкость к богатым и сплошную суровость к бедным. Другие, опять же, посвящают себя исключительно бедным и пренебрегают богатыми, которые нуждаются в «исцелении души» не меньше, если не больше, чем самый несчастный Лазарь, когда-либо лежавший в пыли на дороге жизни. Никто из них, кажется, не способен справиться с великой темной волной безверия и атеизма, которая пронеслась над современным миром скрытно, но подавляюще, увлекая многие борющиеся души в глубины суицидального отчаяния. И общество, решив, что посещение церкви в воскресенье его нисколько не просвещает и не развлекает, остается дома и в целом использует воскресенье для других целей. Оно не особенно разборчиво в том, что это за цели, лишь бы они были забавными. Старомодное понятие «дня отдыха» или «хорошего» воскресенья можно отбросить вместе с церковью и священником; единственная желаемая цель существования — «не скучать». Призрак «скуки» всегда скользит на каждом современном мероприятии, как призрак Банко на пиру Макбета. Умиротворить и подавить этого ужасного призрака — главная цель и конец всех социальных кенгуру. Воскресное соблюдение раньше было великим «звездным часом» призрака; но с прогрессом в манерах и морали, nous avons changé tout cela! И общество проводит свои воскресенья теперь таким образом, что если бы его прабабушка эпохи ранней Виктории могла только увидеть его пути и дела, она была бы так шокирована, эта милая, добродетельная старушка, что жаждала бы выпороть его и запереть в комнате на годы на хлеб и воду. И нет сомнений, что такой здоровый режим принес бы ему огромную пользу!

В нынешний интересный период английской истории воскресенье, по-видимому, благоговейно признается среди «высшего света» великим днем «бриджа». Это совершенно модно — «шикарная» вещь — играть в бридж каждое воскресенье, когда и где только возможно. Во время лондонского «сезона» Темза служит живописным фоном для многих из этих увеселений седьмого дня. Организуются небольшие игорные вечеринки «вверх по реке», и дома снимаются с субботы по понедельник известными дамами полусвета, желающими «ощипать» молодых людей в милом уединении своих «загородных коттеджей у текущего потока» — амбиция, полностью реализованная в результатах воскресной постоянной игры в бридж с полудня до полуночи. В определенном военном центре недалеко от Лондона, тоже, воскресная «игра» могла бы потребовать комментария. Она проводится в частном порядке, конечно, но — не рассказывайте об этом в Гефе! — есть жена офицера — их так много, жен офицеров! — но эта в особенности, больше, чем другие, побуждает меня к предположению о пародии на Бессмертного Барда, вот так:

An officer’s wife had play-cards in her lap—

And dealt and dealt. “What tricks!” quoth I!

“They’re tricks, you bet!” the smiling cheat replied—

“My husband is ‘on duty’ gone,

And ‘green’ young subalterns are all my game,

And till they’re drained of gold and silver, too,

I’ll do, I’ll do, I’ll do!”

И она «действует». Она нашла способ заставить этих «зеленых юных субалтернов» оплачивать ее счета и разорять самих себя. Это совершенно современный способ проведения воскресенья.

Загородные вечеринки на «выходные» — это, как правило, сплошные бридж-вечеринки. Все они тщательно отобраны, с прицелом на главную выгоду. «Игра» обычно начинается в субботу вечером и продолжается все воскресенье до полуночи. Одна женщина, печально известная своей безумной любовью к азартным играм, недавно брала уроки «жульничества» в бридже, прежде чем присоединиться к своим друзьям в загородном доме. Она уехала с кошельком, потяжелевшим на пятьсот фунтов, но из этих пятисот сто пятьдесят были выиграны у глупенькой восемнадцатилетней девочки, известной как дочь очень богатого, но строгого отца. Когда бедному ребенку дали понять размер ее проигрыша в бридж, она побоялась идти домой. Поэтому она купила немного лауданума «от зубной боли» и попыталась отравиться, проглотив его. К счастью, ее спасли, пока не стало слишком поздно, и ее спартанский «папаша» со слезами радости на глазах с благодарностью выплатил деньги, которые она проиграла в карты, как своего рода выкуп Смерти. Но ей больше никогда не разрешали посещать тот «шикарный» дом, где ее так безжалостно «ощипали». И когда мы вспоминаем, как общество любит хвастаться своей мелкой филантропией, своими «базарами» и тщательно рассчитанной «благотворительностью», мы, возможно, задаемся вопросом, не выступило бы оно, среди списка добрых и благородных дел, на которые оно объявляет себя способным, против бриджа и не сделало бы «игорные вечеринки» раз и навсегда немодными и «дурным тоном»? Это была бы истинная филантропия, и она была бы более продуктивной для добра, чем любое количество регулярных посещений церкви. Ибо нет сомнений, что очень общее сочувствие оказывается людям, которые находят, что ходить в церковь — дело довольно утомительное. Это не так, будто их там часто учат чему-то удивительно вдохновляющему или полезному. Они редко имеют даже удовлетворение слышать, как служба читается должным образом. Большинство духовенства невинны в любом ораторском искусстве. Они читают лучшие отрывки из Писания в напевном тоне клерка, перечисляющего пункты счета. Это успокаивающий стиль, и он быстро вызывает сон; но это его единственная рекомендация.

Когда общество не играет в бридж, его «воскресное соблюдение» — это автомобилизм. Сверкая и шипя повсюду, оно несется сюда, туда и везде, создавая бесконечную пыль, отвратительно пахну и выглядя уродливее, чем худшие демоны в «Инферно» Данте. Красота, безусловно, отступает перед автомобилем. Отвратительные маски, очки и кепки, которые помогают составить водительское снаряжение женщины-автомобилистки, достаточны, чтобы напугать самого стойкого верующего в вечную привлекательность прекрасного пола, в то время как общий вид мужчин находится на одном уровне с видом профессионального кочегара или машиниста. Тем не менее, ни одна разумная женщина не должна возражать против того, чтобы другие женщины выглядели уродливо, если им это нравится; в то время как мужчины, конечно, всегда остаются мужчинами и «хозяевами планеты», грязные они или чистые. И никто не должен действительно возражать против «автомобильной мании», видя, что она уносит так много бесполезных людей с нашего непосредственного горизонта и разбрасывает их далеко и широко по поверхности земли. Общество использует воскресенье как особый день для этого «разбрасывания», и, возможно, оно не причиняет себе большого вреда. Оно получает свежий воздух, в котором нуждается; оно «держит темп», что в его лихорадочном состоянии быстрой жизни, чтобы умереть быстрее, для него естественно; и оно видит людей и места, которых никогда не видело раньше, в виде деревенских уголков и старомодных придорожных гостиниц, и деревенских жителей, которые смотрят на него с неподдельным удивлением и гадают, «к чему катится мир!». Возможно, оно узнает больше в автомобильной поездке через сердце сельской Англии, чем могли бы научить многие проповеди в церкви. Единственное, что можно было бы предложить, это чтобы, проводя свои воскресенья таким образом, общество уважало воскресенья тех, кто все еще предпочитает соблюдать седьмой день как день отдыха. Модные автомобилисты могли бы избегать безрассудной езды через группы деревенских жителей, которые мирно направляются в церковь или из церкви. Они могли бы «сбавлять скорость». Они могли бы с вниманием отнестись к маленьким детям, которые без присмотра играют на многих деревенских улицах. Они могли бы проявить некоторое внимание к неуверенным шагам немощных и пожилых людей, которые, возможно, слепы или глухи и которые не видят «автомобиль» и не слышат предупреждающего гудка его диссонирующего клаксона. Короче говоря, обществу не повредило бы проводить свои воскресенья с большей заботой о других, чем о Себе. Ибо основная масса британского народа — люди, которые и есть Великобритания — все еще придерживаются священного и благословенного установления «дня отдыха», даже если это не день проповедей. Для тысяч и тысяч трудящихся мужчин и женщин воскресенье все еще остается истинным Божьим днем, и мы можем благодарить Бога за это! Более того; мы должны делать все возможное, чтобы сохранить его как можно более «святым», если не прослушиванием проповедей, то хотя бы паузой в наших мирских делах, в которой мы можем остановить колеса работы и подумать про себя, как и почему мы работаем. Воскресенье — это день, когда мы должны просить Природу говорить с нами и учить нас таким вещам, которые могут быть освоены только в тишине и одиночестве — когда книга стихов, прекрасная прозаическая идиллия или нежный роман могут быть нашим спутником летом под деревьями или зимой у яркого огня — и когда мы можем стоять, так сказать, на мгновение и перевести дух на пороге другой недели, укрепляя наши силы, чтобы встретить все, что эта неделя может приготовить для нас, будь то радость или печаль. Немногие нации, однако, рассматривают воскресенье в этом свете. На континенте оно давно стало днем просто легкомысленного удовольствия — а в Америке я не знаю, что это такое, никогда не испытывала этого. Но британское воскресенье, помимо всех насмешек и намеков, обрушиваемых на него острословами и сатириками настоящего времени и прошлых лет, раньше было сильной и духовно спасительной силой в национальной жизни. Обеды с приглашенным струнным оркестром и парижским певцом из «кафе-шантан», чтобы развлечь компанию после, были когда-то неизвестны в Англии по воскресеньям. Но такие «субботние» развлечения теперь вполне обычны. Частный дом копирует общественный ресторан — тем хуже!

Тем не менее, хотя воскресенье общества выродилось в день азартных игр, обжорства и автомобилизма в Великобритании, полезно помнить, что общество само по себе настолько ограничено, что является лишь пузырем на водах жизни — пеной и накипью, так сказать, которая поднимается наверх только для того, чтобы быть снятой и отброшенной в любом серьезном национальном кризисе. Народ — это жизнь и кровь нации, и для него воскресенье остается все еще «днем отдыха», хотя, возможно, не в такой степени, как в старые времена, днем религии. И то, что это не столько день религии, объясняется тем, что многие проповедники потерпели неудачу в своей миссии. Они потеряли хватку. Нет никакой причины для того, чтобы они так ее теряли, кроме той, что лежит внутри них самих. Не было никакого уменьшения в излиянии истины из источников Божественного наставления, а скорее увеличение. Чудеса вселенной были раскрыты во всех направлениях Творцом Его творению. У служителя Божьего есть все, чтобы сказать. Но как мало сказано! «Паси овец Моих!» — было повелением Учителя. Но овцы объели все старые пути мысли до самой голой земли, и их неэффективные пастухи теперь не знают, куда их вести, хотя повеление их Господа так же обязательно, как и всегда. Поэтому стадо, будучи голодным, сломало заборы традиции и разбегается в беспорядке на новые поля и пастбища. Общество может быть, и, несомненно, виновато в своем небрежном отношении к религии и религиозным обрядам; но со всеми своими недостатками оно не так виновно, как те учителя христианской веры, чье невнимание к его нуждам и недоумениям помогает сделать его таким, какое оно есть — презирающим небеса, отрицающим Бога, болезненным, усталым и всегда неудовлетворенным. Воскресенье общества — это лишь отражение собственного непосредственного настроения общества — настроения убивать время любой ценой, даже ценой деградации собственной чести, за неимением чего-то лучшего!

«СИЛЬНАЯ» КНИГА ИЕВОСФЕЯ

Есть две избитые поговорки, часто используемые нами всеми — одна: «Обстоятельства меняют дело», что по-английски; другая: «Autres temps, autres mœurs», что по-французски. Но не хватает какого-либо похожего эпиграмматического выражения, чтобы передать полное и любопытное изменение значения, которое посредством некоего оккультного литературного процесса постепенно прикрепляется к совершенно обычным словам нашей повседневной речи. «Сильный», например, раньше означало силу. Я полагаю, оно означает это до сих пор в гимнастическом зале. Но в очень избранных литературных кругах это означает «нечистый». Это странно, но верно. Некоторое время назад доверчивая и легковерная публика оставалась в детском сомнении относительно того, что на самом деле подразумевается под «сильной» книгой. Доверчивая и легковерная публика была под впечатлением, что слово «сильный», используемое гидами, философами и друзьями, которые рецензируют текущую художественную литературу в ежедневной прессе, означало мощный стиль, энергичную хватку, блестящий способ рассказывания захватывающей и благородной истории. Но они медленно и болезненно осознали свою ошибку в этом направлении, и теперь они знают, что «сильная» книга означает неприятную тему, нескромно поданную. После чего они начинают «уклоняться» от любой книги, помеченной внутренним критическим факультетом как «сильная». Это должно быть признано самым прискорбным фактом для тех, кто направляет все свои силы на написание «сильных» книг и кто тратит свои силы на обсуждение того, что они эвфемистически называют «деликатными и жгучими темами»; но это обнадеживающий и благословенный знак растущего образования и расширяющегося интеллектуального восприятия в массах, которые вскоре своим здравым смыслом завоюют позицию, которую нельзя будет «напугать ложным огнем». Поздравляя владельцев Great Thoughts с тысячным номером, мудрый Westminster Gazette недавно прокукарекал следующие строки: «Карьера, которой наслаждался наш современник, показывает, что вкус к хорошему чтению шире, чем некоторые хотели бы заставить нас поверить. Мы желаем Great Thoughts дальнейших успехов». О мудрый судья! О ученый судья! Общественный вкус к хорошему чтению ставится под сомнение только тогда, когда писателей, которых Ты не любишь, читают низкие миллионы!

«Искусство», — говорит некий магистр искусств, — «если оно подлинное и искреннее, всегда стремится к возвышенному и прекрасному. Нет правила искусства более важного, чем чувство скромности. Порок растет не в последнюю очередь из нескромности мысли». Верно. И нескромность мысли выполняет свою миссию в «сильной» книге, которая одна только преуспевает в завоевании аплодисментов того «Эксклюзивного набора дегенератов», известного как E.S.D. под масонским библейским знаком Иевосфея (делая особый акцент на слоге между «Иш» и «ет»), которым удается получить временные посты на постоянно меняющейся вращающейся беговой дорожке ежедневной прессы. Иевосфей в единственном числе — это человек, который хвалит «сильную» книгу; Иевосфей во множественном числе — это Эксклюзивный набор, который поклялся подавить Добродетель и восхвалять Порок. Отсюда «сильный» культ, а также «вирильный». Это последнее отличное и выразительное слово было серьезно искалечено в руках Иевосфея и теперь несет ответственность за многие грехи, которые оно изначально не представляло. «Вирильный» происходит от латинского virilis, мужчина — вирильность — это состояние и характеристика взрослого мужчины. Примененное к определенным книгам, однако, Иевосфеем, оно будет найдено проницательной публикой означающим грубый — резкий — с литературным «стилем», полученным путем разбрызгивания нескольких страниц прозы самыми низкими кабацкими ругательствами, вместе с именем Бога, произносимым как «Гавд». Все, что написано в такой манере, сразу объявляется «вирильным» и вызывает широкое восхищение у Иевосфея, особенно если это история, в которой женщины изображены на самой низкой, достойной пинка глубине убожества, до которой мужчины могут их дотащить, в то время как мужчины представлены как страдающие жертвы их порочности. Этот своеобразный вид морали перевертыша был, согласно Книге Бытия, установлен Адамом в его трусливом высказывании: «Женщина соблазнила меня», как оправдание его собственной низкой жадности; и он, по-видимому, продолжал прорастать в различных его потомках с тех пор, особенно в сообществе Иевосфея. «Вирильность», следовательно, будучи состоянием и характеристикой взрослого мужчины, или взрослого Адама, означает, согласно Иевосфею, надлежащее презрение мужчин к полу своих матерей и эгоистическое наслаждение собой, соединенное с варварским ликованием от дурного языка и заброшенной морали. Это не означает этого в приличной повседневной жизни, конечно; но это означает это в книгах — таких книгах, которые хвалит Иевосфей.

«Мне не нужна одна из ваших "сильных" книг», — сказал покупатель в одной из библиотек на днях. «Дайте мне что-то, что я могу прочитать своей жене, не стыдясь». Это ставит дело в двух словах. Ни один чисто мыслящий человек не может прочитать современную «сильную» книгу, восхваляемую Иевосфеем, и чувствовать себя в безопасности или даже вполне по-мужски в присутствии своей жены. Он обнаружит, что прежде, чем он узнает, он бормочет что-то о грубых и плотских искушениях деформированного джентльмена с короткими ногами; или он станет краснолицым и неловким над повествованием об обманутой молочнице, которая вдается во все точные детали своих обид с более чем пагубным удовольствием. Это правда, что он, вероятно, не наткнется на худшие или более отвратительные обстоятельства человеческой жизни, чем те, что подаются для общего Улучшения Общественной Морали в наших полупенсовых ежедневных газетах; но он поймет, если он человек здравого смысла, что в то время как дела о разводе и полицейские случаи в газете очень скоро забываются, впечатление от «сильной» книги, особенно если на «сильных» частях тщательно и мучительно настаивают, длится и иногда оставляет следы неизгладимого вреда на умах, которые, если бы не ее отвратительное влияние, остались бы честными и невинными. Мысль создает действие. Идея — это пружина эпохи. Поэтому растлители мысли несут ответственность за коррумпированные дела в индивиде или нации. Из благородной мысли — из бескорыстного чистого идеала — какие великие действия возникают! В этом должна быть осознана ответственность Литературы. Иевосфей со своими «сильными» книгами играет свою преступную роль в видимом гниении определенной части общества, известной как «шикарный набор». Возможно, никакая более убедительная иллюстрация отвращения, испытываемого самой природой к духовному и литературному заболеванию, не могла бы быть предоставлена, чем смерть французского «реалиста» Золя. Способный к тонкой художественной работе, он проституировал свои силы до самого низкого уровня мысли. Из мусорной ямы невежества и преступлений слабого мира он выбрал свою олья-подриду из грязных объедков, картофельных очистков, огарков свечей, прогорклого жира и капустной воды и заставил их всех кипеть в огне своего мозга, пока они не испустили вредный яд и удушающие пары, рассчитанные на то, чтобы задушить каналы каждого стремящегося ума и идеалистической души. Природа отомстила ему, позволив ему быть точно так же асфиксированным — только самым прозаическим и «реалистичным» образом. Это была одна из тех ужасно мрачных шуток, которые она любит разыгрывать над теми, кто богохульствует на ее священных алтарях. Некий литературный претендент, парящий на грани круга Иевосфея, жаловался на днях на великое упущение в биографии одного из своих мертвых товарищей по перу. «Они должны были упомянуть», — сказал он, — «что он позволял своему телу кишеть паразитами!» Это истинное искусство Иевосфея. Скройте факт, что в покойном было хорошее, что он мог бы быть знаменитым, если бы жил, что у него были некоторые заметно сильные стороны в характере, но не забудьте, ради Неба, упомянуть «паразитов»! Ибо «культ» Иевосфея не видит ничего в закате, но много в блохе.

Поэтому, когда мы читаем критику «сильной» книги под подписью одного из Иевосфея, мы знаем, чего ожидать. В ней будет вся плохая, низкая, подлая и грязная сторона болезненной или безумной человеческой природы, и ничего здорового или здравого. Ибо быть порочным — значит быть больным, совершать преступление — значит быть психически деформированным, а «сильная» книга Иевосфея имеет дело только с фазами болезни и безумия. В мире есть и другие «сильные» книги, слава Богу — сильные книги, которые сильно трактуют благородные примеры человеческой жизни, любви и стремлений — книги, подобные книгам Скотта, Диккенса, Бронте и Элиот — книги, которые делают мир лучше от их прочтения. Но это не книги, которыми восхищается Иевосфей. И поскольку Иевосфей имеет свои центры в текущей прессе, их не хвалят в газетах. Насколько связывающим является союз Печатников во всем мире, я полагаю, они не могут взяться за оружие против Иевосфея и отказаться печатать что-либо под этим масонским знаком? Если бы они могли, какое было бы очищение — какой чистый, освежающий мир книг — и, возможно, мужчин и женщин! Больше никаких порочных героев с короткими ногами; больше никаких болезненно-раненых молочниц; больше никаких «близнецов», земных или небесных — в то время как, возможно, новая «Вилетт» могла бы расцвести — еще один «Фортуна Найджела», еще одна блестящая «Ярмарка тщеславия» — и книги, которые содержат остроумие без гадостей, нежность без эротики, простоту без жеманства и хороший английский без сленга, могли бы снова принести славу литературе. Но это тысячелетие не наступит до тех пор, пока «сильная» книга Иевосфея не перестанет находить издателя, а сами Иевосфеи не будут увидены в своих истинных цветах и полностью признаны публикой не более чем тем, чем они являются — просто группой низких чувственников, которые околачиваются в барах и ресторанах Флит-стрит и которые из этого пропитанного ежедневного и ночного опыта получают несколько временных работ в прессе и «позируют» как культ и цензура искусства. И, к счастью, сама фраза «сильная книга» стала настолько их собственной, что теперь ее нужно использовать только для того, чтобы предостеречь публику от простого кабацкого мнения.

О СОЗДАНИИ МАЛЕНЬКИХ ПОЭТОВ

Великие Поэты открывают себя сами. Маленьких Поэтов должен «открыть» кто-то другой. Иначе они жили бы и умирали в тени приличной безвестности, не услышанные, не увиденные, неизвестные. И серьезно можно поставить под вопрос, не было бы их такая жизнь и смерть преимуществом для общества в уменьшении определенной меры скуки. Оглядываясь назад на пеструю толпу Маленьких Поэтов, у которых был свой день «открытия» и «бума» в тот самый период, когда громовой голос Музы в ее самом величественном проявлении сотрясал воздух через вдохновенные уста Байрона, Шелли и Китса, и отмечая, в какое пыльное забвение их маленькие имена и меньшие работы теперь низведены без сожаления, трудно понять, почему они были когда-либо вырваны из почтенного уединения обыденной посредственности их критиками-современниками. Байрон был презираем, Шелли заброшен, а Китс убит этими же критиками; — никто из троих не был «открыт» или «сделан». Их творение было не от человека, а от их собственного врожденного Богом данного гения, и, согласно обычной судьбе, постигающей такие божественные вещи, привередливый человеческий дилетант их дня не хотел иметь с ними ничего общего. Он установил своего собственного стихотворного Мамбо-Джамбо; и некий Пай был Лауреатом. Пай был Лауреатом, — однако Байрон жил, и в Англии царствовал монарх, как бы странно эти разнообразные факты ни казались всему интеллектуальному потомству. Ибо слово монарха — даже слово принца — всегда должно нести определенный вес влияния, и спрашиваешь с удивлением, как при таких обстоятельствах это слово осталось несказанным? Ни один голос с Трона не призвал трех величайших гениев эпохи получить какую-либо честь, причитающуюся их редким дарам и качеству. Напротив, они были изгнаны как неценный мусор из своей родной земли, и Маленькие Поэты получили свой путь. Пай продолжал писать слезливые рифмы, не будучи обеспокоенным, никогда не мечтая, что единственным воспоминанием, которое мы сохраним о нем или о его болтовне, будет одна язвительная строка изгнанного Байрона:

Лучше ошибаться с Поупом, чем блистать с Паем!

И слабые пенни-свистульки играли пустяковые мелодии для вялых поклонников «культуры» в те дни, и стихи пенни-свистульки были признаны «классическими» и высшими; но время от времени Нация поворачивала слушающее ухо через моря и ловила музыку, созданную ее внезаконными певцами, — музыку, которую она ценила даже тогда и хранит сейчас среди своих бесценных и нетленных слав. Ибо Нация знает, что такое истинная Поэзия, — и никакой «открыватель» никогда не заставит ее принять сальную свечу за звезду.

Пропасть между Великими Поэтами и Маленькими широка — шире той, что зияла между Лазарем на небесах и Дивесом в аду. Великий Поэт движим вдохновением, которое он сам не может проанализировать и в котором ни желание денег, ни скрытая надежда на славу не играют главной роли. Он поет просто потому, что должен петь. Он не трудится над этим, соединяя свои мысли и слова с медленным и ручным терпением работника по мозаике, ибо хотя такое точное исполнение достойно восхищения в мозаичной работе, оно скучно и безжизненно в поэзии. Цвет, огонь, музыка, страсть и интенсивная, светящаяся жизненная сила — наследие Великого Поэта; и когда поток непреднамеренной любовной песни, боевого гимна, панихиды и пророчества изливается из его уст, уставший мир замедляет свой темп, чтобы слушать, и, слушая, безмолвно коронует его Лауреатом в глубине своего сердца, независимо от Премьер-министра или Лорда-камергера. Но Маленький Поэт не способен так завоевать внимание; он не может петь так «дико хорошо», потому что ему не хватает оригинального голоса. Он может только подрезать жалкую трубку из тростника и играть на ней слабые эхо; производные повороты мысли и заимствованные фантазии, подхваченные из великих песен, уже звучащих на протяжении веков. И когда он впервые начинает играть в этой лилипутской манере, он обычно очень несчастен. Он играет «за пенни; О, как мало!» Никто не слушает; люди слишком поглощены своими собственными делами, чтобы заботиться об эхо. Их внимание можно обеспечить только пением им новых песен, которые взволнуют их пульс к новым восторгам. Поэтому дудение Маленького Поэта никогда не было бы замечено вообще, даже в виде насмешки, если бы он не встал на четвереньки и не умолял кого-то «открыть» его. «Открыватель» в большинстве случаев — это вышедший в отставку литературный джентльмен, который сам пробовал свои силы в поэзии и позорно провалился. Неспособность сделать какую-либо хорошую работу самому часто создает жаждущую потребность критиковать работу других людей; таким образом, в интервалах своей бессильной ярости на успех достойных, Отставной, решив как-то привлечь к себе внимание, берется за «открытие» Маленьких Поэтов. Это его последняя жалкая ставка на славу; последняя отчаянная попытка вывести свою полунцию таланта на передний план, прикрепив ее к какому-то новому имени, которое, как он думает (и он совершенно одинок в этой идее), может по чистой случайности в мире, как второсортная лошадь, выиграть сомнительную гонку. Восхищаться любым Великим Поэтом, который может существовать среди нас, не входит в программу Отставного. Он игнорирует Великих Поэтов в целом, опасаясь, что одно лишь упоминание их имен затмит его карликовых питомцев.

Теперь публика, ошибочно называемая дураками, прекрасно осведомлена об Отставном. Они видят его подпись, прикрепленную ко многим бумам Маленьких Поэтов, и спрашивают друг друга с улыбающейся терпимостью: «Что он сделал?» Ничего. «О! Тогда откуда он знает?» Ах, это его секрет! Он думает, что знает; и он хочет, чтобы вы, отличная Публика-Дурак, верили, что он думает, что знает! И под приятным заблуждением, что вы всегда носите свой Колпак Дурака и никогда не снимаете его ни при каких обстоятельствах, он «открывает» для вас мистера Поджерса. Кто такой мистер Поджерс? Поэт. Если верить Отставному, он — «новая звезда на литературном горизонте первой величины». «Первой величины»! — публика трясет своими колпаками и бубенцами в насмешливом скептицизме. Еще один Шелли? Еще один Байрон? Они были «первой величины», и должны ли мы благодарить щедрые небеса за еще одного такого, как они? Нет, нет, ничего подобного, говорит Отставной с негодованием, ибо давно пора вам оставить этот род вещей Шелли-Байрона позади. Мистер Суинберн отчетливо сказал, что «Байрон не был поэтом». Учитесь мудрости, поэтому, и отвернитесь от Байрона к Поджерсу. Он написал маленькую книгу, этот Поджерс, за которую те, кто желает обладать ею, должны заплатить сумму, совершенно несоразмерную ее размеру. Что мы найдем в этой такой маленькой книге? Что-то, что заставит наши сердца биться в более здоровом и гармоничном ритме? Нет. Ничего подобного в Поджерсе. Ничего, по сути, никакого рода в Поджерсе, чего мы не слышали раньше. Есть несколько строк, которые мы помним как производные от Вордсворта, и одна строфа кажется нам тщательно транспонированным кусочком Теннисона; — но для чего-то абсолютно нового в мысли или в трактовке мы ищем напрасно. Если мы не сделаем исключение для набора стихов, которые являются данью искусству Взаимного восхваления, а именно «Оды» Поджерса критику, благоволящему к Поджерсу. Мы признаем это в некотором роде новинкой, и мы начинаем жалеть Поджерса. Он должен был пасть очень низко, чтобы написать (и опубликовать) «Оду» Отставному, своему главному льстецу в прессе, и он должен быть очень близорук, если воображает, что это действие — жернов без дыры. И так, несмотря на громкие панегирики Отставного (который, естественно, горд быть сделанным предметом любой «Оды», как бы слаба она ни была), мы не покупаем книгу Поджерса, хотя она навязывается нам как «ограниченное» издание. Но Отставной не сбит здесь с толку. Если, говорит он, если вы настолько ослины, настолько грубы, настолько тупы и плотны в понимании, чтобы отвергнуть этого чудесного, этого классического Поджерса, что скажете вы о Стоджерсе? Стоджерс — «молодой» поэт (сорок пять на прошлый день рождения), совершенно свободный от «манер» и манер. Он прибег к последнему и самому низкому методу, используемому Маленькими Поэтами для получения временной известности, а именно — оскорблению приличий. Грубость и богохульство — преобладающие темы его стихов, но для Отставного эти серьезные изъяны составляют «силу». «Сильная» строка — это непристойная строка; «мастерская» строфа содержит зудящее предположение. Отставному удобно сравнивать свои два «открытия», Поджерса и Стоджерса, и натравливать их друг на друга в тех кварталах прессы, которые он контролирует, как «игрушечных мельников», которых покупают детям. Это случай «Поджерс вверх, а Стоджерс вниз», как подходит его настроению и пищеварению. Тем временем жизненный тест всего дела заключается в том, что, несмотря на все это энергичное «разнос» Маленьких Поэтов Отставным, ни Поджерс, ни Стоджерс не продаются. Все делается, чтобы обеспечить им этот желаемый результат; безуспешно. И это не так, будто они вышли «обычным» способом, Поджерс и Стоджерс. Никакая издательская фирма с простым именем, таким как Смит или Браун, не подошла бы Маленьким Поэтам. Они должны выйти необычно и отдельно от других. Поэтому они выбирают издателя, который, так сказать, вешает вывеску, как будто он Таверна. «Опубликовано в Пасти Дракона» или «У Знака Фляги» казалось бы более убедительным, чем «Опубликовано Мессерами Так и Так». Теперь маленькая книга Поджерса имеет причудливый титульный лист, заявляющий, что она опубликована у «Гуся и Решетки». Стоджерс, мы находим, врывается в мир у «Синего Кабана». Есть что-то очень обманчивое во всем этом. Аромат эля и глинтвейна коварно просачивается в воздух, и мы движимы жаждой хороших теплых напитков, в то время как мы получаем только безразличные холодные стихи. Теперь, если бы владельцы «Гуся и Решетки» и «Синего Кабана» продавали только вдохновляющие жидкости вместо невдохновленных рифм, как бы улучшилась их торговля! Больше они не сгибались бы, худые и изборожденные, над своими бухгалтерскими книгами — больше им не пришлось бы планировать и ломать голову над «созданием» Маленьких Поэтов; потому что не следует воображать, что Отставной «открыватель» — единственный, кто вовлечен в бизнес. «Гусь и Решетка» и «Синий Кабан» должны использовать много маленьких торговых трюков, чтобы добиться этого. Конечно, понятно, что Маленькие Поэты не получают денег от своих постановок. О чем они договариваются с «Синим Кабаном», а также с «Гусем и Решеткой», так это о «слушании». Это «слушание» получается по-разному. Поджерс получил его таким образом, как следует: Его стихи, которые появлялись время от времени в воскресных газетах и журналах, были выпущены в «ограниченном издании». Такое «ограниченное издание» было сразу же распределено среди книготорговцев в разных частях страны «на продажу или возврат», и пока оно так сомнительно ожидало покупателей, «Гусь и Решетка» подмигнул торговле и, возможно, что-то еще более существенное, Отставному, — который сразу же схватил перо и написал: «Мы слышим, что первое издание стихов мистера Поджерса исчерпано, и что оригинальные копии уже имеют премию». Это сделано, и «пройдя» через многие газеты, издатель последовал за этим рекламой о том, что «Первое издание стихов мистера Поджерса исчерпано, Второе будет готово через несколько дней». И здесь, можно также сказать ради правоты «Гуся и Решетки», дела зашли в тупик. Потому что Маленькие Поэты редко выходят за пределы второго издания. Когда первые издания Поджерса вернулись непроданными из провинций (как они и сделали), были предприняты попытки избавиться от них по причудливым ценам как последнее средство — такие попытки естественно заканчивались катастрофой. Времена слишком тяжелы, и у людей слишком много дел со своими деньгами, чтобы расстаться с какими-либо из них ради первых изданий Поджерса или Стоджерса. Публика, кроме того, очень проницательна и не может быть «обманута» комарами-рифмоплетами, танцующими вверх и вниз в течение часа в искусственных солнечных лучах «открывателя». И Отставной, в своем страстном желании утвердиться как оракул, забывает один очень важный факт, и это то, что, будучи Никем, он не может быть принят как гарантия для Кого-то. Публика — не его ребенок; он не может выпороть ее, чтобы она восхищалась мистером Поджерсом, или принудить ее суждение относительно мистера Стоджерса. Ее пути своевольны, и у нее есть нелепая привычка (учитывая, каким Дураком критик воображает ее) предпочитать свое собственное мнение мнению Отставного. Она способна, она думает, со своим Обязательным Образованием и всем остальным, делать свой собственный выбор. И в целом она предпочитает Великого Поэта — человека, который презирает быть «открытым» низшим интеллектом и который прокладывает свой собственный путь независимо и с великим безразличием к перебранке Взаимных восхвалителей. Он не «сделан»; он формирует часть крови и жизни страны; он поет национальную мысль в навязчивом ритме, как это делали пророки-барды древности; он, не заботясь о «пенни», похвале или славе, так смешивает себя с историей своей земли, что становится, так сказать, самим голосом эпохи, в которой он живет, и Отставной может игнорировать его, как хочет, он не может вытащить его из сердца нации, когда он однажды туда попал. Но о слабом, абсурдно тщеславном племени Маленьких Поэтов, которые приходят, толкаясь один на другого в наши дни в такой хнычущей толпе, выдувая свои жалко маленькие личности в стихотворном пессимизме или грубой метафоре — людях, «сделанных» издателем Таверны и Отставным Неудачником; — мы имели достаточно этих, и более чем достаточно. Слишком много хорошей бумаги, хороших чернил и хорошего переплета тратится на их совершенно нежелательные постановки. Жизнь с нами теперь проживается в слишком жестком и слишком трудном темпе, чтобы кому-то нужна была поэзия, которая является только стихами. Сердца разбиваются каждый день в самом истинном смысле этой сентиментальной фразы; мозги сходят с ума и в темноту самоубийства; и это не личные муки Маленького Поэта о «пенни» и таких пустяках, которые могут, как арфа Давида древности, успокоить или изгнать темный дух, бродящий над Саулом последних дней. Это Великий Поэт, о котором мы заботимся, чья поющая душа мистически понимает наши невысказанные мысли о любви или славе; который поет не только свои боли, но и наши; не столько свою радость, сколько радость всего мира. Такому человеку не нужен «открыватель», чтобы доказать его существование; он самоочевиден. Когда мы становимся настолько подслеповатыми, что нам нужен еще более слепой Крот, чтобы указать нам на солнце, тогда, но не раньше, нам потребуется помощь Отставного, чтобы «открыть» то, что мы понимаем под Поэтом. В настоящее время мы активно осознаем как светило дня, так и истинное качество гения; и хотя Поэт, которого мы выбираем для себя и безмолвно признаем достойным всякой чести, может не быть, и редко является, рекомендованным фаворитом клики, мы полностью осознаем его и показываем нашу любовь и признательность, помещая его книгу среди наших домашних богов. Никакое «ограниченное издание» не будет достаточно для такого человека; нам нужно, чтобы его стихи пели вокруг нас, куда бы мы ни пошли. Ибо часто повторяемая истина сегодня так же верна, как и всегда, — что Великий Поэт «рожден», и никогда не был и никогда не будет «сделан».

МОЛИТВА МАЛОГО СЕЛЬСКОГО ЧЛЕНА ПАРЛАМЕНТА

КОТОРУЮ ОН ВОЗНОСИТ ЕЖЕДНЕВНО

О ты, особый малый бог парламентов и избирателей, к которому великий Бог Вселенной не имеет ровно никакого отношения! — Умоляю Тебя, взгляни на меня, Твоего избранного слугу, толерантным и благосклонным оком!

Отнесись со снисхождением к той странной и капризной случайности, которая позволила мне стать членом правительства, и даруй мне Свою защиту, дабы моя полная некомпетентность на этом посту никогда не была обнаружена! Умоляю Тебя, позволь мне вовсе обойтись без помощи некоего журналиста и газетного репортера при составлении моих речей! Его расценки высоки, а в его благоразумии я не уверен!

Ниспошли мне посредством духовной телеграфии такое знание общего положения дел, чтобы я мог время от времени выдавать умное замечание фермерам этого избирательного округа, чья преданность правительству так же крепка, как их вера в силу пива! Даруй мне благодать такой поверхностной глубины и претенциозности, чтобы убедить деревенские умы в моем полном превосходстве над ними в вопросах, касающихся их интересов и благосостояния; и научи меня использовать их простодушие для удобного продвижения моей собственной хитрости! Наполни меня такой необходимой и подобающей высокомерностью, которая сделает меня невыносимо дерзким по отношению к людям интеллектуальным, при этом сохраняя ту гладкую любезность, которая заставит меня казаться подобострастным лакеем в глазах людей знатных! Позволь мне столь снисходительно покровительствовать избирателям, отдавшим мне свое большинство, чтобы казалось, будто я был избран только благодаря заслугам, а не благодаря взяткам и пиву! И милосердно защити меня, о благодетельное божество, от всякой возможности когда-либо быть призванным выступить в Палате! Я не оратор, — а даже если бы и был, у меня нет идей, на которые можно было бы нанизать напыщенную фразу! Ты знаешь, Всеведущий, что у меня нет даже собственного мнения, кроме того, что для меня полезно в плане социального преимущества писать «член парламента» после своего имени! И, конечно, Ты также знаешь, что я заплатил две тысячи фунтов за покупку этой малой части алфавита, что составляет тысячу фунтов за букву, что можно смиренно представить Тебе, о расчетливый правитель парламентских выборов, как нечто дороговатое!

Но я принял эти условия и выплатил сумму без ропота; поэтому по доброте Своей, будь милостив, избавь меня от произнесения хотя бы одного слова в присутствии моих коллег по любому вопросу, ради продвижения которого я был избран! Ибо, если я скажу хотя бы «да», это может быть опрометчиво; а если я скажу «нет», это может быть некстати! Поскольку я вынужден полагаться на вышеупомянутого журналиста и газетного репортера во всем, что касается моих политических знаний, и вполне возможно, что он может — из-за лишней порции виски с содовой — ввести меня в заблуждение неверной информацией! О господин пресс-агентств и закусочных Граб-стрит, если это возможно для Тебя, избавь меня от этого человека! Он берет больше, как мне достоверно сообщили, за сотню слов, чем любой другой изобретатель оригинального красноречия на жалованье у неграмотных и косноязычных членов Палаты! И есть большие опасения, что он не всегда держит язык за зубами! Посему, милостивое божество, я хотел бы быть освобожденным со всей возможной поспешностью от осуществления его власти! Вместо того чтобы постоянно полагаться на этого журналистского мерзавца в вопросах совета и наставления, для моего комфорта — хотя, возможно, и к моей усталости — будет лучше заучить наизусть такие части давно забытых речей, произнесенных покойными членами Палаты в прошлом, которые могут оказаться подходящими для нынешних нужд сельского населения. Выращивающие зерно и разводящие скот избиратели не узнают, из каких источников я черпаю свое вдохновение, а редактор местной газеты еще не получил ученой степени. Более того, мертвые, к счастью, не в состоянии предъявить никаких претензий о возмещении ущерба за кражу их идей, которые так же свободны для независимых воришек, как оригинальные сюжеты новых и успешных романов свободны для драматизирующих грабителей в театральных кругах, благодаря достойной позиции величественного бездействия, принятой тем правительством, к которому я, один дурак из многих, имею честь принадлежать!

Наконец, о благодетельное лилипутское божество, управляющее парламентскими делами, — даруй мне достаточное количество весьма респектабельной лживости, которая позволит мне успешно сходить за того, кем я не являюсь, по крайней мере, насколько это касается общества в сельской местности! Я прекрасно осознаю, о Господи, что симуляция способностей не всегда будет встречать одобрение в городе, хотя иногда это случалось! Поэтому я вполне доволен тем, что сижу в Палате как немой, представляя таким образом через себя безмолвное графство! Но в самом графстве непосвященным будет казаться, что мои мысли слишком глубоки для речи; в то время как я сам буду хранить знание того факта, что мое шарлатанство слишком велико для выражения!

Тебе, нежное, но капризное божество, я вверяю все свои желания, моля Тебя сохранить людей, которых я представляю, такими же немыми и инертными, как я сам, в вопросах, касающихся их собственного благополучия, ибо если бы они случайно рассмотрели ситуацию в свете здравого смысла, а меня — с проницательной оценкой природного ума, им могло бы прийти в голову предпочесть человека, а не деревянноголовую посредственность, чтобы провозглашать их существование верным общинам короля! Посему на следующих всеобщих выборах я потерял бы свое место, что было бы неприятно мне лично, а также стало бы причиной ярости моей жены, для которой мое нынешнее состояние парламентского микроба гораздо важнее и выгоднее, чем для страны! И Ты знаешь, Господи, что когда моя жена движима порывистым убеждением трудного характера, мне необходимо, в силу ее превосходящего роста, размера и агрессивности, отступить с домашнего поля битвы, значительно потрепанным в неравном бою. Защити меня, милосердное божество, от ее языка! — который подобен мечу, разящему все мысли о мире! И, касаясь проклятого, вездесущего человека — журналиста-репортера-параграфиста-корреспондента, прикрепленного ко всем газетам, который за мои грехи написал мою «речь к избирателям» за высокую плату и согласился — и поэтому ожидает — писать все остальные мои публичные высказывания на тех же условиях, я умоляю Тебя, когда он в следующий раз явится ко мне со своим счетом, готовый советовать или приказывать, даруй мне силу и мужество солгать более нагло, чем я привык, и смело сказать, что я могу обойтись без него!

Аминь!

БЛАГОДАРСТВЕННАЯ МОЛИТВА ЖЕНЫ МАЛОГО СЕЛЬСКОГО ЧЛЕНА ПАРЛАМЕНТА,

КОТОРУЮ ОНА ВОЗНОСИТ ПО ВЫХОДНЫМ

Тебе, о мягкое и благословенное божество излишков наличности и социального продвижения, чьи милости никогда не даруются бедным или мудрым, а только богатым и глупым, я воздаю хвалу, честь и славу!

Благодарю Тебя за то, что Ты сделал этого верховного осла, моего мужа, членом правительства, чтобы, несмотря на его полное отсутствие ума и безнадежную некомпетентность, он мог хотя бы сойти за человека с мозгами в особенно безмозглом избирательном округе!

Я признаю Твою милость и доброту в том, что Ты позволил мне за умеренную плату в две тысячи фунтов и выше — сумму, ненамного превышающую ежегодный счет моей портнихи, — поставить ногу на две немые и поверженные буквы алфавита, ныне прикрепленные к новому призванию и избранию моего мужа, и взойти по ним на те высоты светского общества графства, где я с самого рождения жаждала оказаться! Ибо, хотя светское общество графства часто бывает скучнее легендарного Стикса, тем не менее свинцовый груз его одобрения так же необходим для моего особого комфорта и благополучия, как золотая цепь должности для раздутой груди провинциального мэра. Ты знаешь, о маленький господин узких, приходских и политических сообществ, что меня называют, даже самые непочтительные газетные репортеры, «прекрасной фигурой женщины», и что я заслуживаю общественного внимания и похвалы не только за свои физические данные, но и за свои социальные качества, которые, несмотря на то что судьба выдала меня замуж за дурака, позволили мне успешно представить этого дурака его быкоподобным избирателям как интеллектуальную личность! Велик такт, необходимый для того, чтобы выдать воробья за орла, мышь за слона или осла за государственного деятеля! Но я клянусь Тебе, о Ты, любезный маленький Нептун, правящий тем ограниченным океаном, который называют «светской жизнью», что я способна на все это и больше! Ты видишь меня такой, какая я есть, — модная женская неискренность! Ты созерцаешь тонкую ловкость моей светской улыбки, которая сладко сияет на лицах тех людей, которые, как я полагаю, могут быть полезны во время выборов, но которая увядает в высокомерную усмешку, когда я обнаруживаю, как часто это бывает, что многие из этих людей беззастенчиво «вне всякой политической партии» и не имеют никакого интереса в том, чтобы удерживать моего мужа на его месте! Теперь, если бы мой муж не был на своем месте, я стала бы тем самым плачевным из человеческих существ — провинциальной ничтожностью! Отсюда возникает мое естественное и законное желание, чтобы мой муж оставался на своем месте, ибо если бы он остался без места, я осталась бы без «света»!

Но слава Тебе, о Ты, любезный и услужливый бог британского социального статуса, в настоящее время нет причин для беспокойства, что деревенщины, которых мой муж с неинтеллектуальной тупостью представляет в Палате общин, когда-либо восстанут! Вдохновленные главным образом одурманивающим пивом, можно с уверенностью предположить, что они нелегко пробудятся от своего кабацкого оцепенения и не выдернут в порыве вульгарной «грубой игры» стул из-под моего мужа — подобно тому, как неотесанный ребенок выдергивает стул из-под ничего не подозревающего гостя, который хотел бы на него сесть, — и тем самым низвергнут моего мужа в незавидный ранг неважных провинциалов! Я сама готова гарантировать — всегда при Твоей поддержке, о покровитель оплачиваемой парламентской газетной рекламы, — что столь ужасная катастрофа не произойдет! Ибо мой вес — который является как материально, так и ментально значительным — должен быть брошен на чашу весов, благодаря чему шаткое место, даже если оно будет частично опрокинуто, должно и обязано — под силой моего порывистого захвата — вернуть вертикальное положение!

Будучи по неисправимой природе глупой женщиной, я свободно и с благодарностью признаю Твое всемогущее руководство в вопросах чисто снобистских! Я восхваляю и благословляю Тебя за то, что Ты показал мне кратчайший путь из вещей интеллектуальных в вещи конвенциональные! Я благодарю Тебя за Твою неизменную помощь, оказанную мне на проторенных путях лакейства графства, где я хожу с добродетельной осмотрительностью, заботясь о том, чтобы оставлять свои впечатляющие визитные карточки, а также карточки моего мужа, только на домах, а никогда не на людях! Ибо люди могут быть опасными знакомыми, в то время как дома — никогда. Семейная резиденция всегда более респектабельна, чем семья!

Я воздаю Тебе славу за то, что я создана из такой упрямой плоти и качества, чтобы никогда не признавать существование другой женщины, которая в силу неудобных атрибутов красоты, остроумия или интеллекта заслуживает того, чтобы считаться моей превосходящей, и что, когда любая такая навязчивая и бесцеремонная особа случайно навязывается моему вниманию, у меня хватает здравого смысла дипломатично игнорировать ее. Я с благодарностью осознаю, что бессмысленная пресность моих манер благоприятно впечатлила необразованное большинство избирателей моего мужа. А также то, что, однажды получив их неразумные голоса, их буколическая летаргия такова, что мне нужно делать немногое для сохранения их доверчивого восхищения, кроме как изредка появляться в хорошо одетом виде на «местном» базаре или благотворительном балу. Что касается любых целей или надежд, которые они могли в своей неуклюжей тупости когда-либо лелеять в отношении улучшения своего положения и представления этих слабоумных желаний правительству Его Величества, я так же глубоко безразлична, как мой муж добровольно невежественен. Ибо, как знает большинство верных общин, нет акта, более фатального для социального престижа и влияния в графстве члена Палаты, чем если бы он, находясь в должности, выполнил опрометчивые обещания, данные своим избирателям во время критического состояния голосования! Поскольку единственная разумная цель, достигаемая покупкой букв М. и П., — это улучшение себя и своего социального положения в духе таких конвенциональных лицемерий, которые приятны лучшим домам графства. Ибо принятие какой-либо смелой или заметной роли в любом национальном вопросе интереса или важности давно и мудро избегается каждым членом графства, который желает сохранить свое место. И чтобы один человек сделал то, чего не смеют попытаться его коллеги, было бы героизмом, который, слава Тебе, о благоразумное председательствующее божество бабушкиного Вестминстера, к счастью, не ожидается от моего мужа!

Наконец, я благодарю Тебя, о мудрый и всевидящий, за милостивое утешение, которое Ты даровал мне в том факте, что, хотя мой муж является воплощением пустоты графства, большинство верных общин короля так же пусты, как и он! Ибо, как в массе муравьев в муравейнике одно насекомое, более трудолюбивое или умное, чем остальные, нелегко обнаружить, так и в славном ряду глупых членов самый глупый из них может удобно сидеть на своем месте без публичных комментариев.

И за постоянное наслаждение моим собственным признанным положением среди чаепивающей, охотящейся на лис и буколической элиты района — за изящную легкость, с которой я притворяюсь тем, чем не являюсь, благодаря двум буквам, прикрепленным к имени моего мужа, что придает гораздо больше важности мне, чем ему, — и за общую комфортную самоуверенность, в которой я живу, двигаюсь и существую, я благословляю Тебя, о могущественное маленькое божество избирательного участка, и признаю Твои многогранные милости! Пусть место моего мужа остается твердым в Твоих глазах, нетронутым никаким народным капризом вульгарных, до тех пор, пока мой старший многообещающий сын, точная копия своего отца, не займет его без сопротивления после него, и тем самым сохранит в тех неискушенных сельских районах, которыми мы окружены, незапятнанную честь уникальной репутации высокообразованной политической некомпетентности в этот продвинутый и просвещенный век!

Аминь!

ИСЧЕЗАЮЩИЙ ДАР

Незримые правители человеческой судьбы в целом очень добрые судьбы. Они кажутся благосклонно склонными давать нам, смертным, гораздо больше, чем мы заслуживаем. Дары различной грации и ценности непрерывно осыпают нас на протяжении нашего жизненного пути — дары, за которые мы слишком часто бываем неблагодарны или которые не можем оценить по их истинной стоимости. Помимо удовольствий материальных чувств, которые мы разделяем с нашими друзьями и собратьями из мира животных, более тонкие и изысканные эмоции разума обслуживаются с неизменной и заботливой опекой. Музыка — поэзия, искусство во всех его блестящих и изменчивых фазах — эти вещи предлагаются для услаждения наших мыслей и утончения наших вкусов; но самый бесценный дар Бессмертных — это талисман, который один позволяет нам понять красоту жизни на ее высшем уровне и совершенство идеалов в их лучшем проявлении. Я имею в виду воображение — ту чудесную духовную способность, которая является источником всей великой творческой работы в искусстве и литературе. Некоторые называют это «вдохновением»; другие — божественным огнем; но какова бы ни была его природа или качество, есть веские основания думать — и опасаться, — что оно постепенно истощается и вовсе исчезает из современного мира.

Причины этого нетрудно найти. Мы живем в эпоху лихорадочного беспокойства и ажиотажа. Если бы мы могли представить себе сатану двадцатого века, предстающего перед Всевышним при обстоятельствах, описанных в Книге Иова, чтобы ответить на вопрос: «Откуда ты пришел?», — тот же ответ подошел бы не только его, но и нашему состоянию: «Я ходил по земле и бродил по ней». В наши дни мы постоянно ходим туда-сюда. Мы вечно бродим вверх и вниз. Мало кто из нас довольствуется тем, чтобы долго оставаться на одном месте, среди одного и того же окружения, — и таким образом основы домашней жизни, некогда столь благородной и прочной части нашей национальной силы, расшатываются и дезорганизуются. Подавляющее большинство из нас, по-видимому, страдает хронической болезнью спешки, которая обычно порождает родственный недуг — беспокойство. У нас почему-то нет времени ни на что. Мы, кажется, постоянно находимся под властью невидимого полицейского, приказывающего нам: «Двигайтесь дальше!» И мы двигаемся дальше, как бродяги, которыми мы становимся. Более того, мы решили, что не можем передвигаться достаточно быстро на конечностях, которыми нас изначально наделила природа, — поэтому мы крутим педали велосипедов и носимся на автомобилях. И есть уверенность, что со временем простой земли нам будет недостаточно, и мы будем «проноситься» по воздуху — тогда можно ожидать больших перемен в жилищном вопросе. Люди вернутся, говорят, к ранним пещерным жилищам, чтобы избежать массовой гибели, которая может быть вызвана падением воздушных кораблей, над которыми капитаны потеряли контроль.

Есть что-то юмористическое во всей этой современной суматохе; что-то почти гротескное в этом желании быстрого движения — в этом стремлении сэкономить время и сократить работу; — но есть в этом и нечто бесконечно жалкое. Как будто нынешний период мировой цивилизации чувствует, что стареет, — как будто, подобно отдельной человеческой единице, он знает, что прошел свой расцвет и приближается к смерти, как будто — со слабой беспокойностью наступающей старости — он стремится втиснуть как можно больше перемен и развлечений в то немногое время существования, которое у него осталось. Двумя наиболее заметными признаками такого умственного и морального упадка являются болезненная тяга к непрерывному возбуждению и нежелание думать. В наши дни довольно часто можно услышать, как люди говорят: «О, у меня нет времени думать!» — и они, кажется, больше гордятся, чем стыдятся своей потери душевного равновесия. Но совершенно точно, что там, где нет времени думать, меньше времени на воображение — а там, где нет ни мысли, ни воображения, творческая работа высокого и прочного качества невозможна.

Мы в наше время счастливы тем, что являемся наследниками великолепной работы, проделанной в юности и расцвете всего того, что мы знаем о цивилизации. Нет сомнений, что были огромные периоды за пределами нашего понимания, в которых весь цикл рождения, юности, зрелости, старости и смерти был пройден бесчисленными цивилизациями, чьи истории не записаны, — но мы можем лишь строить самые слабые догадки об этом, изучая старые династии, которые, какими бы древними они ни были, возможно, почти современны по сравнению с неизвестными империями, которые полностью исчезли за пределами человеческого восстановления. Но если мы захотим изучить этот вопрос, мы обнаружим у всех народов, что как только форма цивилизации выходила из варварства, подобно юноше, выходящему из детства, она начинала свой путь с радостным сердцем и поэтической душой — полной идеалов и богато одаренной этим даром богов — воображением. Она неизменно выражала себя как благоговейно осознающая Высший источник всего творения; и ее высказывание через все свои лучшие работы и достижения можно метко подытожить славными строками Вордсворта:—

Our birth is but a sleep and a forgetting—

The Soul that rises with us, our life’s star

Hath had elsewhere its setting,

And cometh from afar,—

Not in entire forgetfulness,

And not in utter nakedness,

But trailing clouds of glory do we come,

From God who is our home!

Пока эти «тянущиеся шлейфы славы» все еще цепляются за душу, пределы этого мира — простая пыль и грязь материальных вещей — не удовлетворяют и не могут удовлетворить ее; она должна проникнуть в сферу, которая является ее собственной идеей и врожденным восприятием. Там она должна сама создать вселенную и найти выражение для своей высшей мысли. Этому негодующему отношению души к простому материализму мы обязаны всем искусством, всей поэзией, всей музыкой. Каждую великую художественную работу, выполненную вне потребностей материальной и физической жизни, можно рассматривать как духовную попытку взломать тесные стены нашей земной тюрьмы и пропустить проблеск Божьего света.

На самом деле, все, чем мы обладаем или что знаем сегодня, является видимым результатом некогда воображаемой возможности. Было очень величественно сказано, что «сама Вселенная была когда-то мечтой в разуме Бога». Так и мы можем сказать, что каждый научный закон, каждый канон красоты — каждое великое открытие — каждое великолепное достижение было когда-то мечтой в разуме человека. Все религии мира, с их глубокими, красивыми, величественными или ужасающими символами жизни, смерти и бессмертия, имели свое происхождение в инстинктивном усилии души отделиться от чисто земного и вообразить что-то лучшее. В ранние дни это сильное стремление человечества к большему и более прочному благу, чем его собственный непосредственный интерес, проявлялось в самых возвышенных и чистых концепциях искусства. Мысли периода «старого мира» написаны почти неизгладимыми знаками. Колоссальная архитектура храмов Древнего Египта — и это чудесное творческое создание, Сфинкс, с его неизменным лицом, в котором смешаны презрение и жалость, — прекрасные классические формы старой Греции и Рима — все это видимые свидетельства духовного стремления и усилия, — более того, они являются выражением широкой, спокойной силы, достойного осознания могущества. Славная поэзия еврейских Писаний — размах и порыв «Илиады» Гомера — величественная простота и глубина Платона — они также принадлежат к тому, что мы знаем о юности мира. И они все еще являются частью самых ценных достояний мира. Мы в наше время не можем сделать ничего столь великого. У нас нет ни воображения, чтобы задумать такую работу, ни спокойной силы, необходимой для ее выполнения. Художники прежнего времени трудились с устойчивой и неутомимой, но спокойной энергией; мы можем производить лишь имитации великих моделей с огромным количеством спазматической спешки и шума. Так, возможно, мы оставим будущим поколениям не более чем эхо «много шума из ничего». Ибо, поистине, мы живем в настоящее время под настоящим бичом простого шума. Ни королю, ни государственному деятелю, ни генералу, ни мыслителю, ни писателю не позволено следовать курсу своего долга или работы без визгливых комментариев всех видов и состояний необученных и заблуждающихся людей, и при таких обстоятельствах полезно помнить сильные строки нашего последнего великого поэта-лауреата:—

Step by step we gain’d a freedom, known to Europe, known to all,—

Step by step we rose to greatness,—through the tonguesters we may fall!

Но наша главная неспособность к высокой творческой работе — и та, которая особенно заметна в этот непосредственный период нашей истории, — это, как я уже сказала, «исчезновение дара» — недостаток воображения. Отсутствие этого означает отсутствие первого элемента художественного величия. Поэт, художник, скульптор или музыкант должен быть способен создать свой собственный мир и жить в нем, прежде чем он сможет создать его для других. Когда он развил такой мир из своего индивидуального сознания и населил его созданиями своей фантазии, он может превратить его «воздушную субстанцию» в реальность на все времена. Ибо вещи, которые мы называем «воображаемыми», часто гораздо более реальны, чем то, что мы называем «реализмом». Все, что мы трогаем, пробуем на вкус и видим, мы называем «реальным». Теперь мы не можем потрогать, попробовать на вкус или увидеть честь — но, безусловно, она реальна! Мы не можем взвесить мужество в твердой посылке — но это реальная вещь. Так и с воображением — оно показывает нам то, что мы можем, если захотим, считать «безосновной тканью видения», — но что часто оказывается столь же реальным и практичным в своих результатах, как честь и мужество. Мир Шекспира реален; — настолько реален, что не переводятся литературные самозванцы, которые завидуют ему в его реальности и стремятся лишить его собственного. Мир Вальтера Скотта реален — настолько реален, что в Эдинбурге для него был построен храм, заполненный скульптурными фигурами мужчин и женщин, большинство из которых никогда не существовали, кроме как в его кипучей фантазии. Какая дань уважения силе воображения — прекрасный памятник в центре Принсес-стрит, со всеми формами, вызванными из одного великого разума, поднятыми высоко над нами, кто считает себя «реальными» людьми! И теперь меньший мир мысли ждет открытия криптограммы в романах Уэверли, которая докажет, что король Георг IV написал их с помощью егеря Скотта, Тома Пёрди, — и что Его Величество дал Скотту титул баронета при условии, что он никогда не раскроет истинное авторство! Ибо, согласно узким материальным пределам некоторых умов последнего времени, ни один человек не мог написать пьесы Шекспира. Поэтому можно с таким же успехом утверждать, что, поскольку в романах Уэверли столько же фактической работы и столько же персонажей, сколько в пьесах Шекспира, они не могли все исходить из одного мозга сэра Вальтера Скотта. Выходите же вперед с «Уэверлийской криптограммой», маленькие жалкие литературные ничтожества, которые хотели бы попытаться доказать, что работа человека не принадлежит ему! Всегда найдутся завистливые дураки, готовые поверить, что великие не так велики, героические не так героичны, и что, в конце концов, они, дураки, могут быть мудрее самых мудрых людей!

По правде говоря, одним из худших признаков исчезновения дара воображения в наши дни является полная неспособность большинства современных людей понять его ценность. Творческая легкость и изысканное счастье воображающей души, которая строит великие идеалы жизни, любви и бессмертия с меньшими усилиями, чем требуется для акта дыхания, кажется, совершенно выходит за рамки их понимания. И поэтому — к сожалению, часто случается, что то, что выше их, они пытаются стянуть вниз, — а то, что слишком велико для них, чтобы охватить, они пытаются связать своим собственным узким кругом опыта. Попытка, конечно, бесполезна. Мы не можем заставить планету Венера служить нам лампой на обеденном столе. Мы не можем поместить орла в воробьиное гнездо. Но некоторые люди всегда пытаются делать подобные вещи. И когда они обнаруживают, что не могут преуспеть, они впадают в приступ злобы и поносят то, чему не могут подражать. Нет более верного признака умственного и морального упадка, чем эта завистливая ревность к великой славе. Ибо здоровый ум радуется признанию гения, где бы и когда бы он ни был обнаружен, и испытывает острое чувство личного восторга, отдавая должное заслугам. Поклонение героям — гораздо более тонкая и бодрящая эмоция, чем клевета на героев. Ненасытное желание, которое проявляют некоторые писатели в наши дни, чтобы разрушить великие репутации прошлого, уничтожить старые традиции и обесценить благородные достижения, напоминает внезапную вспышку безумцев, которые стремятся разбить все, до чего могут дотянуться. Это по-своему форма воображения, — но воображения больного и деморализованного. Ибо воображение, как и все другие способности мозга, может стать болезненным и извращенным. Когда оно готово умереть, оно показывает — наряду со всем остальным в этом состоянии — признаки своего разложения. Такие признаки слабости и распада повсюду видны в мире в настоящее время. Они проявляются в постоянном выпуске декадентской и атеистической литературы — в упадке музыки и драмы от благородных и классических форм до отвратительной «проблемной» пьесы и комической оперы — в небрежном мазании хорошего холста, называемом «импрессионистской» живописью — в принятии или пассивном допущении гнуснейших стихотворных виршей как «поэзии» — и в жалком возвращении к низшим формам невежества, проявляющемся в «модном» увлечении хиромантией, ясновидением, гаданием на кристалле и прочими весьма презренными свидетельствами глупой доверчивости относительно серьезных вопросов жизни и смерти, — в сочетании с самым печальным, самым плачевным безразличием к простым и чистым учениям христианской веры. Даже в самой христианской вере ее избранные служители, кажется, не могут служить своему Божественному Учителю, не ссорясь из-за пустяков, — что, безусловно, не является частью их призвания и избрания.

Повсюду ощущается недостаток высоких идеалов — и все искусства сильно страдают от этого. Современное образование само по себе сдерживает и ограничивает рост творческой оригинальности. Общая тенденция, к сожалению, направлена к низшим формам материализма, и подавляющее большинство людей, по-видимому, поражено парализующей апатией ко всему, кроме зарабатывания денег. Этим искусством занимаются с ужасной алчностью, исключая всякое более высокое и благородное занятие. Однако нужно очень мало «воображения», чтобы предсказать, каким должен быть конец нации, когда начинается необузданная лихорадка алчности. История неоднократно фиксировала гибель империй по этой одной причине для нашего предупреждения; и, как сказал Карлейль в своей суровой и напряженной манере: «Одно я знаю: никогда на этой земле отношения человека к человеку долго не строились только на денежных расчетах. Если в какое-то время философия Laissez-faire, конкуренции и спроса-и-предложения возникает как показатель человеческих отношений, ожидайте, что она скоро закончится».

Возможно, кто-то скажет, что воображение — это не «исчезающий дар» — и что идеализм и романтика все еще существуют, по крайней мере среди кельтских народов и в таких странах, как Шотландия, например, родина стольких благородных традиций, песен и историй. Хотел бы я верить в это. Но, к сожалению, доказательства говорят против этого. Если бы воображающий дух не угасал в Шотландии, как и везде, увидели бы мы бессмысленное и злобное разрушение одной из ее прекраснейших сцен природной красоты — Глена и водопада Фойерс? Там, где когда-то чистый прекрасный каскад, чьи хвалы воспевал Роберт Бернс, низвергался в своей громоподобной славе среди вереска и папоротника, теперь стоят срубленные деревья, печальные почерневшие пни, увядающие папоротники и растоптанные цветы, грязные автомобильные колеи и вся та неописуемая грязь, которая следует по пятам за просто алчным человеческим микробом. И там, где когда-то пульс учащался в здравом и здоровом восторге от величия нетронутой природы, а разум возвышался от низменных забот к высокому созерцанию, нас теперь просят купить алюминиевый нож для бумаги за шиллинг! Человеческий абсурд не может зайти дальше этого. В умах, которые могли допустить строительство алюминиевого завода там, где Фойерс когда-то изливал музыку через глен, осталось мало воображения. И поучительно вспомнить действия бельгийского народа — который обычно считается очень прозаичным, — когда части их прекрасных пейзажей на реке Амблев угрожало подобное разрушение. Собравшись в количестве от трех до четырех тысяч человек, они взяли уменьшенную модель предполагаемой фабрики, сожгли ее на месте и бросили ее пепел в реку; исполнив такой ужасающий «карманьол» восстания, что власти были вынуждены запретить возведение предложенных работ из страха перед всеобщим восстанием по всей стране. Хотелось бы, чтобы такой протест был предложен народом Шотландии против разрушения Фойерса!

А как насчет жалкого разрушения озера Катрин? — некогда нетронутой жемчужины горного пейзажа, дважды любимой ради «Девы озера» сэра Вальтера Скотта? А как насчет затопления «Острова Эллен»? — безжалостного выкорчевывания этого «запутанного леса» —

Where Nature scattered, free and wild.

Each plant or flower, the mountain’s child,—

Here eglantine embalmed the air,

Heather and hazel mingled there.

*         *         *         *         *

The wanderer’s eye could barely view

The summer heaven’s delicious blue—

So wondrous wild!—the whole might seem

The scenery of a fairy dream!

Меня заверили из самых лучших источников, что вся красота озера Катрин могла бы остаться нетронутой, если бы шотландский народ принял какие-либо активно решительные меры по ее сохранению. Увеличивающееся водоснабжение, необходимое для Глазго, можно было бы получить из озера Веннахар, которое является большим озером и вполне подходит для этой цели. Только это стоило бы больше денег, и эти дополнительные деньги не были найдены, даже ради сэра Вальтера! Это плохая отдача памяти того, кто так много сделал для славы Шотландии, — изуродовать сцену, которую он любил и увековечил! Борьба и бедствия дела якобитов и поражение при Каллодене принесли Шотландии больше пользы, чем вреда, наполнив землю славной песней и героической традицией, — результатом благородного идеалистического духа, который сделал даже поражение почетным, — но обезображивание озера Катрин, места действия «Девы озера», — это не что иное, как позор для тех, кто санкционировал это, и для тех, кто хранил молчание, пока совершалось это дело.

Но есть и другие знаки и признаки исчезновения того идеалистического и романтического духа в Шотландии, который больше всего помог сделать ее историю такой блестящей хроникой героизма и чести. Есть «определенный класс» шотландцев, которые стыдятся шотландского акцента и которые делают вид, что не могут читать ничего, написанного на шотландском диалекте. Мне говорят — хотя я надеюсь, что это неправда, — что большинство шотландских дам возражают против шотландской музыки и не знают ни одной шотландской песни. Если это верно для какого-либо «определенного класса» шотландских людей, мне их жаль. Они сильно упали с той высоты, на которую их поставили рождение и страна! Я хотела бы поговорить с любым шотландцем, мужчиной или женщиной, который стыдится шотландского акцента. С таким же успехом можно стыдиться горного вереска! Я хотела бы взять интервью у любого сына или дочери кельтской расы, который не гордится каждой каплей кельтской крови, каждым словом и строкой кельтской традиции, — каждой сладкой песней, выражающей кельтский характер. Ничто, что является чисто национальным, не должно быть отложено или позволено погибнуть. Тысячу раз жаль, что старая гэльская речь вымирает в горах, вместе с живописным «пледом» и «боннетом» горских пастухов. Гэльский язык — богатый и обильный, и его следует поддерживать в каждой шотландской школе и университете. Некоторая гэльская музыка также является самой красивой в мире, — и многие так называемые «оригинальные» композиторы брали тему для увертюры или симфонии из древней, давно забытой гэльской мелодии. Прекрасный дух романтики и идеализма — естественное наследие кельтской расы; — слишком драгоценное первородство, чтобы обменять его на вялый индифферентизм моды лондонского последнего времени, которая слишком часто делает шутку из благородного энтузиазма и которая, без сомнения, назвала бы прекрасный роман сэра Вальтера Скотта «Сердце Мидлотиана» «литературой кайлъярда» — если бы осмелилась!

И кто из понимающих что-либо в музыке настолько глуп и невежественен, чтобы презирать шотландскую песню? Где мы можем найти во всей песенной литературе песни Роберта Бернса? Какая немецкая «lied» — какая французская или итальянская «canzonet» или «chansonette» выражает такую реальную человеческую нежность, как «Of a’ the airts» или «My Nannie O!»? И следует помнить, что воображаемый пафос шотландской песни имеет свою другую сторону воображаемого юмора — лукавого, сухого юмора, которому нет равных ни в одном языке или диалекте мира. И несмотря на невероятное утверждение, что они начинают презирать свой родной дорийский диалект, наверняка найдется немного настоящих шотландцев, которые даже в наши дни не понимают причудливой сатиры знаменитой старой якобитской песни:

Wha the deil hae we gotten for a king

But a wee, wee German lairdie,

An’ he’s brought fouth o’ foreign trash

An’ dibbled it in his yairdie,—

He’s pu’d the rose o’ England loons

An’ broken the harp o’ Irish clowns—

But our Scotch thistle will jag his thumbs!

The wee, wee German lairdie!

Мы не найдем ничего желчного в шотландской песне о любви. Мы не услышим, как возлюбленный просит свою даму сердца встретиться с ним «в каком-то небе» или «когда сено в стогу», или в любом другом смутно неопределенном месте или времени. Шотландский любовник кажется — если судить по его родной песне — высшей степени здоровым в своих чувствах и благодарно осознающим превосходство как жизни, так и любви. Он принимает даже бедность с легким сердцем и не ноет над ней в струящихся слезах мрачной мелодии. Нет; он говорит просто и весело:

My riches a’ my penny fee,

An’ I maun guide it cannie O,—

But this world’s gear ne’er fashes me,—

My thoughts are a’ my Nannie O!

Это будет действительно печальный день, когда этот дух здорового, нежного и поэтического воображения полностью улетучится из Шотландии. Мы не должны забывать, что шотландская раса пустила очень прочные корни в Новом Свете за морями — и что в Канаде, Австралии и Южной Африке воспоминания и традиции дома дороги сердцам тысяч тех, кто называет Шотландию своей матерью. Конечно, они должны иметь право чувствовать, что в их прекрасной земле предков старый гордый дух все еще поддерживается — старые легенды, старый язык, старые песни — все старые ассоциации, которые — как бы далеко они ни были вынуждены жить — они все еще могут передать своим детям и детям своих детей. Ни король, ни государственный деятель не могут сделать для страны то, что могут сделать ее романисты и поэты, — ибо суверенитет истинно вдохновенной и воображающей души является высшим и настолько же выше всякого другого земного владычества, насколько слава Гомера выше завоеваний Александра. И когда последний оттенок идеалистической фантазии и поэтического чувства будет выдавлен из нас, и останутся только сухие шелухи реализма, чтобы кормить ими свиней, тогда мы можем ожидать конца всего, что стоит лелеять и за что стоит бороться в нашей столь восхваляемой цивилизации.

Ибо вместе с исчезающим даром исчезают многие другие вещи, которые можно назвать, по причудливой фразировке елизаветинского писателя, «связкой добрых граций». Рыцарский дух мужчины по отношению к женщине — одна из тех «добрых граций», которая быстро исчезает. Гостеприимство — еще одна «добрая грация», которая идет на убыль. Искусство разговора почти утрачено. Люди говорят, как ездят на велосипедах — в спешке — не останавливаясь, чтобы рассмотреть свое окружение. Элегантные манеры также не в чести. «Проносящийся», дымящийся, спазматический моторный человек-животное не внушает благоговения. Курящее, сленговое, лошадиное, делающее ставки, женщина-животное не является грациозным объектом. Во времена классической Греции и Рима мужчины и женщины «воображали» себя потомками богов; — и какой бы экстравагантной ни была эта идея, она была способна породить больше достоинства и красоты поведения, чем если бы они «воображали» себя потомками обезьян. Нация формируется по идеалу, как глина принимает форму на гончарном круге. Поэтому хорошо, чтобы идеал был чистым и возвышенным, а не просто золотым идолом, подобным тому, который установил царь Навуходоносор, закончивший свои дни поеданием травы, — возможно, чертополоха. Некоторым из наших общественных деятелей, возможно, не помешало бы немного больше воображения и немного меньше бюрократии. Это могло бы полезно вывести их из самих себя. Ибо большинство из них кажутся обремененными абсурдным самосознанием, которое склонно ограничивать степень их взгляда на общественные дела. Другие, опять же, страдают от ежового качества «отчужденности», которое они, к сожалению, принимают за достоинство. А третьи делают вид, что презирают общественное мнение, и имеют странную привычку упускать из виду тот факт, что именно многострадальная публика ставит их на должность и платит за то, чтобы они там оставались. Их идеал общественной жизни и службы слишком сильно отдает эгоизмом, чтобы быть благородно национальным.

Что, в конце концов, такое воображение? Это очень многие вещи. Это чувство красоты и гармонии. Это инстинкт поэзии и пророчества. Персидский поэт описывает его как бессмертное чувство памяти, которое всегда стремится вспомнить прекрасные вещи, которые душа потеряла. Другая фантазия, также с Востока, заключается в том, что это «инстинктивное предчувствие прекрасных вещей, которые должны прийти». Другая, которая, возможно, является самым точным описанием из всех, заключается в том, что это «солнечные часы души, на которых Бог высвечивает истинное время дня». Это верно, если мы помним, что воображение всегда опережает науку, указывая заранее на великое открытие, которое должно произойти. Шекспир предсказал всю науку геологии в трех словах — «проповеди в камнях», — и огромное дело электрического телеграфа в одной строке — «Я опояшу землю за сорок минут». Один из еврейских пророков «вообразил» фонограф, когда написал: «Объяви мне образ голоса». Как мы все знаем, отметки на восковом цилиндре в фонографе — это «образ голоса». Воздушный корабль может оказаться очень удивительным изобретением, но воображение, которое видело дворец Аладдина, летящий из одной страны в другую, было задолго до него. Все джинны в историях «Тысячи и одной ночи» были лишь символами элементов, которые человек мог контролировать, если бы он только потер лампу своего интеллекта достаточно сильно. У каждой сказки есть смысл; у каждой легенды — урок. Подводная лодка в совершенстве была «воображена» Жюлем Верном. Беспроводной телеграф, по-видимому, был известен в очень отдаленные дни Египта, ибо в редкой старой книге под названием «История пирамид», переведенной с арабского и опубликованной во Франции в 1672 году, мы находим описание некоего верховного жреца Мемфиса по имени Саурид, — который, как говорит древний арабский летописец, «приготовил для себя ларец, в который положил магический огонь, и, запершись с ларцом, он посылал сообщения с огнем днем и ночью, по суше и по морю, всем тем жрецам, над которыми он имел власть, так что все люди должны были быть подчинены его воле. И он получал ответы на свои сообщения без остановки или задержки, и никто не мог удержать или увидеть бегущий огонь, так что вся земля была в страхе из-за знания Саурида». В том же томе мы находим, что жрица по имени Борса, очевидно, пользовалась телефоном. Ибо, согласно ее истории, «Она прикладывала рот и уши к трубам в стене своего жилища и таким образом слышала и отвечала на просьбы людей в далеком городе».

Таким образом, кажется, что нет ничего нового под солнцем для этого «изящного Ариэля» разума — воображения. Оно видит все настоящие вещи с первого взгляда и предсказывает то, что еще должно произойти. Его вполне можно назвать солнечными часами души; но это часы, которые должны содержаться в исправности и чистоте. В них не должно быть трещин — им нельзя позволить зарасти слизистыми мхами и сорняками эгоизма и личных предрассудков — стрелка должна быть твердо установлена — и ни одна из цифр не должна отсутствовать! Так, возможно, Бог высветит истинное время дня на них для тех, кто будет держать себя свободными, чтобы отмечать час по Его воле. И для тех, кто действительно держит себя свободными, — для тех, кто заботится о том, чтобы содержать эти драгоценные солнечные часы ясными и чистыми в своих душах, всегда будут свет и любовь — и такие ясные отражения божественной красоты и мира, как те, что описаны «Эттрикским пастухом» в его истории «Килмени в Стране фей»:

For Kilmeny had been, she knew not where,

And Kilmeny had seen what she could not declare;

But it seemed as the harp of the sky had rung,

And the airs of heaven played round her tongue!

СИЛА ПЕРА

Достоинство литературы — это, или было, нечто большее, чем просто фраза. Были дни в далеком прошлом, когда мыслители и писатели нации считались достойными большей чести, чем торговые короли и биржевые маклеры, — когда каждый, кто блистал, был «яркой особой звездой» гения, откровенно признаваемой объектом восхищения на литературном небосводе. В то время не было «синдицированной» прессы. Последователи и ученики литературы не были все собраны вместе, как в своего рода писательском профсоюзе. Поэт, романист, эссеист — каждый из них двигался по своей собственной назначенной орбите, и их различные специальные способы обращения с темами своего времени служили для того, чтобы интересовать, очаровывать и стимулировать интеллект людей, которые были достаточно культурны и признательны, чтобы понимать и чтить их усилия. Но теперь все сильно изменилось. То, что обычно понималось как «культурное» общество, быстро деградирует в низость и добровольное невежество. Профессия литератора настолько мало понятна и настолько далека от того, чтобы ее серьезно ценили, что ответственные редакторы принимают и публикуют журнальные статьи женщин с «титулами» и «модных», которые доказывают, что они так же невежественны в грамматике, как и в орфографии. Корректор типографии исправляет орфографию, но грамматика обычно остается такой, какой ее написала «аристократическая» писательница, в величественной незавершенности. Газеты полны не вдумчивого, честно выраженного общественного мнения о делах нации, а пустых «персоналий», интересных всем, кроме сплетников и суетливых людей. Прискорбный недостаток силы заметен во всем «тоне» современной литературы, вместе с еще более прискорбным недостатком остроумия. Все темы, говорят пессимисты, исчерпаны. Ссоры политиков исчерпали землю, — взаимные обвинения церквей исчерпали небеса, — а смелые аморальности общества почти, если не совсем, исчерпали ад. И все же тема, которая содержит в себе множество удовольствий земли и небес — возможно, с оттенком и другого безымянного места, — все еще остается силой пера. Она остается, даже в наши дни, величайшей силой добра или зла в мире. С помощью маленького инструмента, который так легко лежит в руке, можно сдвинуть целые нации. На него нечего смотреть; вообще говоря, это просто кусочек дерева с пером на конце, — но когда он уравновешен между большим и указательным пальцами, он становится живым существом — он движется с пульсациями любящего сердца и думающего мозга и записывает, почти бессознательно, мысли, которые живут, — слова, которые жгут.

Силе пера мы обязаны нашими законами, нашим правительством, нашей цивилизацией, самой нашей религией. Ибо без него у нас не было бы Библии — не было бы Нового Завета. Наши исторические труды, наша классика, наша философия, наша поэзия — все это исчезло бы вместе с их создателями. Мы бы не знали, что Юлий Цезарь когда-либо ступал на берега Британии или что Нерон играл на скрипке, пока горел Рим. По правде говоря, мы бы до сих пор пребывали в темных веках, не имея даже мечты о той великолепной эпохе прогресса, которую мы прошли и в которой мы, нынешнее поколение, принимаем славное участие. И поэтому я думаю и осмелюсь сказать, что власть пера подчиняет себе больше миллионов человеческих существ, чем правление любого монарха, и что профессия пера, именуемая литературой, — величайшая, высочайшая и благороднейшая из всех, открытых для стремящихся к успеху амбиций. Империи, престолы, торговля, война, политика, светское общество — все это длится лишь краткий миг, а власть пера отмечает их, пока они проходят, но переживает их всех!

Мы бы сегодня ничего не знали о величии Древнего Египта или об истории его забытых царей, если бы не Розеттский камень, на котором инструмент гравера, послуживший пером, начертал египетские иероглифы рядом с греческими знаками, дав нам тем самым ключ к погребенным тайнам великой цивилизации далекого прошлого. Классическая земля Греции, некогда стоявшая во главе всего, что делает нации великими, особенно в доблести и победоносных деяниях своих военных героев, почти забыла свою древнюю славу — возможно, она была бы вовсе забыта другими народами в условиях постоянного возникновения новых стран и народов, если бы не Гомер! Слепой, презираемый старик, воспевший ее золотые дни гордости и завоеваний, до сих пор хранит ее память живой. И давайте не будем забывать о другом славном поэте, который возложил свой лавровый венок и жизнь на ее алтарь — о нашем собственном бессмертном Байроне, чья великолепная лирика «Острова Греции» может стоять в одном ряду с лучшими строками Гомера, не вызывая стыда.

Чем вся Италия, и в особенности Флоренция, больше всего хвастается сегодня? Не торговлей, не богатством — просто Данте! При жизни он был предметом ненависти и насмешек — его презирали, изгоняли и подвергали ссылке сограждане, но теперь он — великая слава своего родного города, который требует уважения от всего мира за то, что стал местом рождения столь возвышенной души. Так что даже после смерти власть пера берет свой реванш и обеспечивает себе справедливое признание.

И все же многие литераторы говорят, что власть пера не доставляет им никакой радости, что это «каторжный труд», полный разочарований и горечи, и что им никогда не платят достаточно за то, что они делают. Последнее — всегда очень болезненный для них вопрос. Они размышляют об этом и обдумывают это так часто, что со временем вопрос о том, сколько или как мало им платят, становится единственным способом, которым они оценивают свою профессию. Это неправильный путь. Это путь, который ведет прямиком к желчности и хронической диспепсии. Это не мой путь. Для меня та малая власть пера, которой я обладаю, — это волшебный талисман, который я бы не променяла на миллионы денег. Она делает мою жизнь прекрасной — она усиливает и преображает все события и происшествия — она показывает мне целую историю в лице ребенка, целый том поэзии и философии в чашечке цветка. Она позволяет мне видеть прелесть природы с более острой и благодарной признательностью — и наполняет меня внутренним счастьем, которое не могут разрушить никакие внешние обстоятельства.

Конечно, за любую работу следует требовать и ожидать справедливой оплаты. Правило «давать и брать» справедливо для всех видов занятости. Власть пера каждого автора стоит столько, сколько оценивает ее публика. Но я лично отказывалась от многих значительных сумм денег, предложенных мне, если бы я согласилась «разработать» или «продвинуть» определенные схемы и темы, к которым не испытываю симпатии. Самый крупный чек никогда не соблазнит меня писать вопреки собственным склонностям. Если бы мне дали такой выбор: написать что-то совершенно противоречащее моим чувствам и совести за тысячу фунтов или написать свою честную мысль бесплатно, я бы написала свою честную мысль, а тысячу фунтов оставила бы. Я рада сказать, что некоторые из моих современников разделяют со мной эту особую форму литературной веры, но не так много, как хотелось бы ради чести нашего призвания.

Затем, опять же, существует этот наболевший вопрос — Публика! Я часто замечала, с глубочайшим смирением, что все великие современные писатели, или, вернее, все те, кто считает себя величайшими, питают высокое презрение к публике. «Он» или «она» пишет для публики — замечание, которое, произнесенное с язвительной насмешкой, должно, по идее, полностью раздавить амбициозного писаку, чья власть пера привлекла хоть какое-то внимание. Но если авторы не должны писать для публики, то для кого они должны писать? Некоторые из «высших» мира сего среди них скажут, что пишут «для потомков». Но ведь потомки — это тоже публика! Я действительно не вижу, как ни великий, ни малый автор может уйти от публики! Есть только один способ спасения, и это — не писать вовсе. Но если те, кому дана власть пера, желают заявить о своих высших привилегиях и использовать их, они всегда будут работать для публики и стараться заслужить свои лавры только у нее. Не голосом какой-либо «клики», «клуба» или «светского кружка» Время примет окончательный вердикт о величии автора, а любовью и уважением целого народа. Потому что, какие бы мимолетные поверхностные причуды ни влияли на настроение публики, центральная душа нации всегда стремится к Правде, к Справедливости и к конечному Добру, и автор, чья власть пера решительно, смело и верно помогает достижению этих великих целей, не забыт и не будет легко забыт.

Я надеюсь и верю, что лишь немногие поверхностные, невежественные и неудачливые люди — воображающие, возможно, что обладают властью пера, хотя это не так, — в своем разочаровании находят своего рода скорбное утешение в том, чтобы «позировать» как непризнанные гении, чей склад мысли слишком тонок — они бы сказали, слишком «утончен» — для вкуса публики. Ибо, по моему скромному мнению, для публики ничего не может быть слишком хорошим. Они заслуживают самого лучшего, что могут получить. Им никогда не следует предлагать халтурную работу. Если поэт поет, пусть поет для них как можно слаще; если художник пишет картины, пусть отдает им свое высочайшее мастерство; если автор пишет рассказы, эссе или романы, пусть сделает все возможное, чтобы очаровать, просветить, пробудить их мысль и вызвать их интерес. Неразумно начинать писать «для потомков». Потому что, если нынешняя публика не хочет иметь с вами ничего общего, десять против одного, что и будущая не захочет. Все наши великие авторы работали для публики своего собственного времени, без каких-либо эгоистичных расчетов на возможное более широкое признание после смерти.

Величайший поэт в мире, Уильям Шекспир, был, насколько мы можем судить, непринужденным, жизнерадостным, прямолинейным человеком из Уорикшира, который писал пьесы, чтобы радовать публику, ходившую в театр «Глобус». Он не говорил, что он слишком хорош для публики; он работал для публики. Он придавал так мало значения собственному гению, что не упомянул о своих работах в завещании. Так что мы можем справедливо судить, что он никогда не мечтал о будущем блеске своей славы — когда триста лет спустя после его смерти в каждой цивилизованной стране мира будут основаны общества его имени; когда год за годом будут открываться новые дискуссии о его пьесах, новые актеры будут усердно трудиться, чтобы воплотить его персонажей, и, что самое странное, когда появятся завистливые люди, которые станут утверждать, что его работы — не его! Ибо когда гений настолько изменчив и блестящ, что определенная часть ограниченных умов не может понять его многогранных точек зрения и не хочет верить, что это наследие одного человеческого мозга, тогда он действительно велик! Через триста лет, несомненно, найдутся другие люди, которые объявят миру, что Вальтер Скотт не писал и не мог написать «Уэверли». Ибо они — по-своему — так же велики, как пьесы Шекспира. Он тоже был одним из тех, кто писал для публики. Своей волшебной палочкой он коснулся диких гор, озер и долин своей родной земли и навсегда преобразил их светом романтики и красоты. Можем ли мы представить Шотландию без Вальтера Скотта и Роберта Бернса? Нет! Их власть пера правит всей страной и, минуя монархов, дарит свободное сказочное королевство всем сословиям и народам, у которых есть желание и воля им обладать. Есть некоторые «высшие» люди в наши дни, которые заявляют, что Вальтер Скотт «старомоден» и что они, со своей стороны, не могут читать его романы. Что ж, я признаю, что Вальтер Скотт старомоден — так же старомоден, как солнечный свет, — и столь же полезен. Он жил в то время, когда мужчины еще почитали женщин, а женщины давали мужчинам повод для почитания. Думаю, если бы он мог быть среди нас сейчас и увидеть перемены, произошедшие в обществе со времен его дней, у него едва ли хватило бы духа писать вообще. Идолопоклонство перед богатством — раболепное поклонение новейшему миллионеру — вряд ли вдохновило бы его перо, разве что на скорбь и негодование. Но если бы он был с нами и писал для нас, я уверена, что он использовал бы часть своей великой силы, чтобы протестовать против отсутствия тонких чувств, мягкости, терпимости и вежливости, которые, к сожалению, характеризуют значительную часть нашего современного общества. Думаю, он нашел бы что сказать о школьнице, которая курит, — мне кажется, его разум мог бы восстать против пэрессы, танцующей юбочные танцы! Думаю, он умолял бы женщин не расставаться со своим главным очарованием — женственностью — и я уверена, что ему было бы очень жаль видеть детей десяти-одиннадцати лет настолько прискорбно «продвинутыми», что они не способны оценить сказку.

А как насчет дорогого Чарльза Диккенса — того, кого некоторые сверхтонкие особы, читающие «желтую прессу», позволяют себе называть «вульгарным»? Разве любовь, жалость, нежность, вера — это «вульгарно»? Разве доброта к бедным, терпение к страждущим, терпимость ко всем людям и всем вероисповеданиям — это «вульгарно»? Если так, то Чарльз Диккенс был вульгарен! — без сомнения! Мало кто из авторов был столь благословенно, славно «вульгарен», как он! Какие изумительные картины его «власть пера» мгновенно вызывает перед нашими глазами! — трогательные, игривые, юмористические, захватывающие — поднимающиеся до величия в таких сценах, как кораблекрушение в «Дэвиде Копперфильде» или то чудесное описание в «Повести о двух городах», когда топот ног духа Французской революции проносится мимо в ночной тишине! Найдите нам такой отрывок в любой литературе, прошлой или настоящей! Он уникален в своем роде — так же уникален, как и любая великая работа. Нет ничего похожего на это, и никогда не будет. И когда мы «идем» вместе с такими великими авторами — и под этим я подразумеваю, когда мы полны решимости стать с ними единым целым, — мы одержим такие победы над нашими сердцами и умами, нашими страстями и желаниями, которые сделают нас лучшими и более сильными мужчинами и женщинами.

И это подводит меня к моменту, который я часто серьезно обдумывала. Нельзя не заметить, что нынешняя система образования быстро уничтожает два великих ингредиента для полноценного наслаждения жизнью, и особенно наслаждения литературой, — воображение и способность к оценке. Для школьника или школьницы, которых «натаскивают» или «пичкают» знаниями, врата в страну фей и романтики захлопываются с грохотом. У меня однажды было удовольствие принимать у себя маленького джентльмена одиннадцати лет, только что из его лондонского колледжа — он был равнодушен к жизни или утомлен ею; вещи в целом были «скукой», и он выразил свое мнение о сказках одним коротким словом: «Чушь!» Теперь, совершенно отвлекаясь от этого самого отвратительного выражения, которое становится часто употребимым, особенно в «высших кругах», мне показалось настоящим несчастьем осознать, что для этого ребенка Ганс Христиан Андерсен — закрытая книга, а чудеса и красоты «Тысячи и одной ночи» — потерянный мир. И точно так же я жалею детей постарше — взрослых мужчин и женщин, которые не могут отдаться очарованию или ужасу книги полностью и без оговорок, которые подходят к авторам с придирчивой нерешительностью и сомнительной предварительной насмешкой. Поступая так, они закрывают перед собой врата целого сада наслаждений. Воображение — высший дар поэта и романиста. Это своего рода второе зрение, которое переносит владельца в места, которых он никогда не видел, и окружает его странными обстоятельствами, свидетелем которых он является лишь духовно. Одно из самых глупых представлений, распространенных в наши дни, заключается в том, что автор должен лично поехать и посетить место, которое он намерен описать. Нет ничего более фатального. Для точности деталей мы можем обратиться к путеводителю, но для полной картины, которая будет впечатлять нас всю жизнь, мы должны обратиться к вдохновенному автору, чье предвидение или второе зрение позволяет ему быть чем-то большим, чем просто Бедекером. Можно привести бесконечные примеры этой способности второго зрения. Возьмем Шекспира как лучший из них. Он никогда не мог лично знать Антония и Клеопатру. Он не жил во времена Юлия Цезаря. Он не был виновен в убийстве, потому что описал убийство в «Макбете». Он не мог быть «сокурсником» Гамлета. И где, по-вашему, среди мрачных реалий жизни он мог встретить эти изысканные создания, Ариэля и Пака, если не в небесах своего собственного несравненного воображения, принесенные ему на блестящих крыльях его собственной мысли, чтобы обрести форму и остаться с нами в нашем английском языке навсегда! Вальтер Скотт никогда не видел Швейцарии, когда писал «Анну Гейерштейнскую». Томас Мур никогда не посещал Восток, однако написал «Лалла Рук». Чарльз Диккенс никогда не дрался на дуэли и никогда не видел, как дерутся, однако дуэль между мистером Честером и Харедейлом в «Барнеби Радже» — одна из лучших сцен, когда-либо написанных. Из того, что автор способен описать определенное обстоятельство, не следует, что он или она лично пережили это обстоятельство. Очень часто может быть совсем наоборот. Самые романтические описания в романах часто писались людьми, ведущими очень скучную, тихую жизнь. Нам достаточно вспомнить «Джейн Эйр» и вспомнить прозаические, скучные дни, проведенные ее автором, Шарлоттой Бронте.

Возвращаясь еще раз к Гансу Христиану Андерсену — мы все знаем, что он никогда не мог видеть дрезденскую фарфоровую пастушку, убегающую вверх по дымоходу с дрезденским фарфоровым трубочистом. Мы знаем, что он никогда не видел эту изящную маленькую пастушку, плачущую на вершине дымохода, потому что мир был так велик и потому что вся ее позолота слезала. Но когда мы читаем эту фантастическую маленькую историю, мы чувствуем, что он должен был видеть это каким-то образом, и мы осознаем легкое раздражение от того, что сами никогда не видим такого любопытного и восхитительного побега. Это одна из сторон власти пера — заставлять прекрасное, причудливое, ужасное или чудесное из воображения казаться абсолютной реальностью.

Но чтобы получить все наслаждение от воображения автора, мы, читающие его книги, должны сами «воображать» вместе с ним. Мы должны позволить ему вести нас, куда он хочет; мы не должны отступать и отказываться идти с ним. Мы не должны подходить к нему с придирчивым духом или заранее, открывая его книгу, решать, что она нам не понравится. Мы не должны позволять нашим особым взглядам на жизнь или нашим любимым предрассудкам вмешиваться между нами и писателем, чья власть пера может научить нас чему-то новому. И прежде всего, мы должны подготовить себя к тому, чтобы ценить, а не обесценивать. Нет ничего проще, чем найти недостатки. Самый дешевый склад ума может это сделать. Грязный маленький уличный мальчишка может войти в Британский музей и найти недостатки в Афине Палладе. Но Афина Паллада остается прежней. Быть Афиной Палладой достаточно. Способность ценить — великий тест характера. Ценить тепло, даже с энтузиазмом, — это обычно доказательство доброго и солнечного нрапа; обесценивать — значит быть в душе лишь печальным существом в лучшем случае! Ибо обесценивание в одном ведет к обесцениванию в другом; и со временем ежедневный обесцениватель обнаруживает, что обесценивает своего Создателя, и задается вопросом, зачем он вообще родился! И он никогда не найдет ответа на этот вопрос, пока не изменит свое настроение и не начнет ценить; тогда, и только тогда, жизнь объяснит свое самое яркое значение.

Конечно, когда вульгарность, грубость, сленг и сквернословие выставляются как «привлекательные стороны» в определенных книгах и газетах, необходимо обесценивать то, что является не властью пера, а злоупотреблением пером. Такое злоупотребление легко распознать. Клеветническая статья, личная насмешка, светский скандал — нет нужды перечислять их. Но мы не называем авторов этих вещей писателями или даже журналистами. Они лишь наравне с анонимным автором писем, которого все слои общества согласны считать самым презренным существом на свете. И они вовсе не подпадают под рубрику власти пера, их единственная сила — это слабость.

Я уже говорила, что верю, что власть пера — величайшая сила добра или зла в мире. И я могу добавить, что эта сила никогда не проявляется более очевидно, чем в прессе. Пресса в наши дни — это не литературная пресса; классическая дикция и блеск стиля ее отнюдь не отличают. Было бы трудно найти хоть одну газету или журнал, к которым мы могли бы обратиться за уроком чистого и элегантного английского языка, такого как у Аддисона, Стила или Маколея. Но во времена Скотта или Байрона пресса была в значительной степени литературной, и, как следствие, она имела мощное влияние на успех или провал работы автора. Это влияние в прошлом. Ее работа сегодня касается не книг, а наций.

Национальное образование, неуклонно прогрессирующее в течение многих лет, научило публику принимать решения быстрее, чем когда-либо прежде, в отношении книг, которые она читает. Она возьмет то, что хочет, и оставит остальное; и пресса не может ни убедить ее, ни оттолкнуть вопреки ее собственному желанию. Так что у автора в наши дни больше трудностей и ответственности, чем в прошлом. Он должен вести свою битву в одиночку. У него гораздо больше соперников, с которыми нужно конкурировать, и гораздо больше читателей, которых нужно радовать. И пресса не может ему помочь. Пресса может рекомендовать, может даже «раскрутить» его работу; но в последнее время было несколько случаев, когда такая рекомендация не была принята. Ибо иногда публика сторонится «раскрутки». Они думают, что она была организована друзьями автора, и они не всегда ошибаются. И они молча выражают тот факт, что вполне способны выбирать книги, которые хотят читать, без советов или помощи. Поскольку это так, пресса начинает оставлять книги и авторов в покое, чтобы они справлялись как могут, и обращается к другим развлечениям. Нации, народы, правительства! Это великие футбольные мячи, которые она время от времени пинает в борьбе за журналистское превосходство. И я надеюсь, что меня не поймут превратно, если я осмелюсь сказать, что это несколько опасная игра! Потому что, какой бы могущественной ни была пресса, это не Народ. Это напечатанное мнение определенных редакторов и их сотрудников. Народ находится вне этого вообще. И если кто-то в прессе оскорбляет монарха или нацию, это оскорбление не должно восприниматься как оскорбление Народа. Это оскорбление редактора или владельца, который сознательно позволяет напечатать его в конкретном журнале, который он контролирует.

Тысяча сожалений, например, что часть бульварной прессы в Париже принимается в каких-либо кругах как представитель чувств всего французского народа. Когда легкомысленные и безответственные газетные писаки прибегают к клевете ради известности, они доказывают, что недостойны того, чтобы им доверяли власть пера. В любом случае, это может быть только богооставленное существо, которое стремится заработать на жизнь сквернословием. Такой человек может вызвать индивидуальное презрение, но не заслуживает внимания великой нации.

Как автор и как любитель литературы, я очень забочусь о чести и достоинстве британской прессы, и я не могу не выразить искреннее осуждение слишком свободного обмена мелкими или злобными намеками между иностранными и английскими писателями в их различных журналах. Бисмарк говаривал: «За окна, которые разбивает наша пресса, нам придется платить». Власть пера используется во зло, когда разбиваются такие окна, которые можно починить только страданиями наций. Если Франция или Германия насмехаются над нами или неверно истолковывают наши намерения, я не вижу, что мы призваны насмехаться над ними в ответ. Это просто поведение школьника. Наше достоинство должно посрамить их легкомыслие. Пресса такой империи, как Великобритания, может позволить себе быть великодушной и достойной. Она слишком большой и сильный мальчик, чтобы бросать камни в своих младших братьев.

На такую тему, как власть пера, можно произносить бесконечные речи и писать бесконечные тома, ибо она практически неисчерпаема. Это сила добра и зла — как я уже сказала, — но автор вредит своему призванию, если не всегда, самым стойким и честным образом, использует ее во Благо. Власть пера должна определять Добро и Зло с абсолютной уверенностью — она не должна так смешивать их вместе, чтобы читатель не мог отличить одно от другого. В так называемом «проблемном» романе или «проблемной» пьесе авторы умудряются так затуманить мозги своих читателей, что те едва ли знают, добродетель ли это порок или порок добродетель. Это использование власти пера в несправедливых и вредных целях. И когда писатель — любой писатель — использует свою силу для продвижения духа атеизма и материализма, перо превращается в просто убийственный инструмент величайшего беззакония. И всякий, кто использует его в этом смысле, должен будет ответить перед Высшим Судом за много зла и жестокости, совершенных в мире.

Многие люди знакомы с городом Шекспира, Стратфордом-на-Эйвоне, причудливым, мирным и красивым самим по себе и во всем своем окружении. За его пределами многие дороги ведут к множеству прекрасных видов ландшафта; но есть одна дорога в частности, которая вьется в гору и с которой в определенное время сам город теряется из виду, и виден только сужающийся шпиль церкви Святой Троицы — церкви Шекспира. Часто на закате, когда розовый оттенок низких облаков смешивается с серебристым туманом реки Эйвон, все дома, мосты и улицы окутаны непрозрачным сиянием цвета — и выглядят как «мираж» или картина во сне. И тогда шпиль церкви Шекспира, видимый сам по себе, ясно поднимающийся из окружающего марева, приобретает отчетливый вид пера — указывающего вверх, как будто готового писать на небе!

Часто, очень часто я видела это так, и другие видели это вместе со мной, сверкающим на фоне облаков или освещенным вспышкой солнечного луча. Я всегда считала это истинным символом того, чем должна быть власть пера — указывать вверх. Указывать на высшие цели жизни, на лучшие, величайшие вещи; подниматься ясно из тьмы и указывать прямо на солнечный свет! Ибо, если так возвышена, власть пера становится поистине непобедимой. Она может сделать почти все. Она может посрамить мошенника — она может смутить дурака. Она может унизить гордого — она может возвысить смиренного. Она может помочь маршу науки — она может сокрушить оппозицию. Вооруженная правдой и справедливостью, ее авторитет выше, чем у правительств, — ибо она может свергать правительства. Казалось бы, невозможно свергнуть недостойного короля; но это было сделано — властью пера! Трудно подавить высокомерие провинциального сноба, — но это можно сделать! — властью пера! Может показаться ужасной задачей выкорчевать ложь, уничтожить лицемерие, обман, ложные вещи всякого рода и учинить хаос среди мошенников, чувственников и негодяев как высокого, так и низкого ранга, — но это можно сделать властью пера! И тем, кому дана эта сила в ее истинном смысле, также добавляется дар пророчества — быстрое предвидение вещей, которые Должны Быть, — духовный слух, который улавливает первый звук приближающегося времени. И за пределами вещей времени это духовное чувство проецирует себя и слышит, и почти видит, все, что будет найдено самым славным после смерти!

Властью пера мы можем поддерживать все благородные вещи; мы можем осуждать все подлые вещи. Пусть все, у кого есть эта сила, так обращаются с ней — и указывают нам путь — и вверх! Ибо, как говорит наш великий поэт Теннисон:

What is true at last will tell;

Few at first will place thee well;

Some too low would have thee shine,

Some too high—no fault of thine!

Hold thine own and work thy will!

СЛАВА ТРУДА

Очень банальна и знакома — возможно, слишком банальна и знакома — тема Труда. Каждый, достойный имени мужчины или женщины, является или желает быть Тружеником, и никто, конечно, добровольно не пополнил бы бедствующие ряды Безработных. Ибо быть безработным — значит быть несчастным. Не найти ничего, что можно делать, — не быть полезным ни себе, ни своим ближним — значит быть более или менее отстраненным и изгнанным из вечно работающей Божественной схемы труда и плодов, амбиций и достижений. Среди всех благословений, которые Творец так щедро изливает на нас, нет большего, чем Труд. И среди всех зол, которые Человек намеренно навлекает на свою голову по невежеству и упрямству, нет ничего столь губительного и катастрофического, как Праздность.

Есть, однако, некоторые люди, которые убедили себя смотреть на Труд как на проклятие. Многие из них основывают свои теории на третьей главе Книги Бытия. Там они читают:

«Проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей.

«В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю».

Но мы можем найти утешение в том факте, что Книга Бытия показывает некоторые любопытные несоответствия. Ибо во второй главе Бог представлен создающим одного единственного человека из праха земного, однако в самой первой главе той же Книги мы читаем, что —

«И сотворил Бог человека по образу Своему; мужчину и женщину сотворил их.

«И благословил их Бог, и сказал им... плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею: и владычествуйте над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле».

Таким образом, мы обнаруживаем, что история Адама, Евы и Змея происходит не до, а после сотворения человечества (во множественном числе) и после Божественного повеления, чтобы это самое человечество (во множественном числе) «наполняло землю и обладало ею». Никакое «проклятие» не сопровождало эту команду. Напротив, она была освящена благословением. «И благословил их Бог». И независимо от того, воспринимается ли Бытие серьезно или читается только как поэтическая легенда, основанная на некотором субстрате реальных событий, факт остается фактом: «наполнять землю и обладать ею» буквально означает — Трудиться. «Владычество» человека над планетой, которую он населяет, не достигается сидением со сложенными руками в ожидании, пока пища упадет в рот. Очевидно, что он был предназначен зарабатывать свое право на жизнь. Также очевидно, что благословение Божье будет с ним, если с самых первых начал сознательного интеллекта и способностей он решительно и честно приложит руку к делу.

Только когда мы работаем, мы жизненно и существенно являемся частью великой творческой схемы Бога. Праздность — это ненормальное состояние. Ее нет в природе. Там все работает, и в специальной задаче, отведенной ему, каждый сознательный атом находит свою жизнь и радость. Самое маленькое семя работает, медленно, но верно пробиваясь сквозь почву; птица работает, строя гнездо и рыская по земле и воздуху, чтобы найти пищу для своих птенцов. Мы не можем указать на мельчайшую часть великолепного творения Бога и сказать, что она праздная. Ничто не находится в абсолютном покое. В строгом смысле слова, нет покоя во всей Вселенной. Все вещи работают; все вещи движутся. Человек требует покоя, — но покой — это то, чего он никогда не получит, — даже в могиле. Ибо, хотя он может казаться мертвым, новые формы жизни прорастают из его тела и продолжают работать своим назначенным путем, — в то время как с бессмертной частью себя, которая является его Душой, он сразу же входит в новые поля труда. Покой не более возможен, чем смерть, в Божественной схеме вечного прогресса, где все есть Жизнь.

Природа — наша мать, из чьих мягких или суровых уроков мы должны извлекать проблемы наших собственных жизней. И всякий раз, когда мы обращаемся к ней за помощью или наставлением, мы всегда находим ее работающей. Она никогда не спит. У нее никогда нет свободной минуты. «Без спешки, без отдыха» — ее вечный девиз. Когда мы, как раздражительные дети, жалуемся на долгие часы труда, скудную зарплату и короткие отпуска, она молча указывает нам на Вселенную вокруг нас, частью которой мы являемся, и велит нам настроить наш разум «в гармонии с Бесконечным». Солнце никогда не берет отпуск. С постоянной регулярностью оно выполняет свою задачу. В течение бесчисленных веков оно работало без каких-либо попыток отклониться от своего монотонного круга обязанностей. Оно светит одинаково на праведных и неправедных; оно дает жизнь и радость в равной степени мошке, танцующей в его лучах, как и человеку, который приветствует его славу и тепло как простое выражение «хорошего дня». Оно не получает зарплаты. Оно получает очень мало благодарности. Его долг настолько очевиден и всегда так хорошо выполняется, что самим совершенством своего исполнения оно исчерпало слишком легко исчерпаемое чувство человеческой благодарности. Подобно видимой лампе Божьей любви к нам, оно порождает красоту и яркость вокруг нас, куда бы мы ни пошли, — и приглашает нас заглянуть за завесу творения к Творцу, который один поддерживает величественное здание жизни.

В некотором смысле Бога Самого можно уподобить Солнцу, видя, что Он получает очень мало нашей благодарности. Мы так чудесно ведомы Его мудростью, что иногда считаем себя мудрее Него. По своей воле мы почти не отдаем Ему никаких наших реальных рабочих сил, и если бы не то, что мы все, в массе своей, бессознательно движимы Его повелением, то немногое, что мы даем, было бы еще меньше. Наши идеи служения Ему слишком часто состоят в посещении различных сектантских мест поклонения, где ссоры гораздо более обычны, чем братская любовь и единство. В этих местах поклонения мы молимся Ему о Себе и своих собственных делах. Мы просим Его обо всем, о чем только можем подумать, и редко останавливаемся, чтобы подумать, что Он уже дал нам больше, чем мы заслуживаем. Нам очень редко приходит в голову осознать, что мы обязаны показать Ему некоторую отдачу — что мы обязаны работать — неважно, в какой малой степени — над чем-то в Его обширном замысле, что имеет или будет иметь свое место в прогрессе мира. Мы продолжаем умолять Его работать для Нас, — как будто Он нуждается в нашем подталкивании! Мы просим Его дать нам пищу и другие материальные блага, — однако, если мы изучим законы Природы, мы узнаем, что мы предназначены Работать для нашей пищи и для всех вещей, которые мы хотим. Мы должны Работать для них вместе с остальными всеми нашими собратьями в царствах животных, птиц и насекомых. Что человек делает, то он и имеет. Нам нет нужды просить Бога о том, что Он уже дал нам. Он предоставил все необходимое для нашего здоровья и пропитания на земле, — но мы должны заработать это, — заслужить это, — и приложить немного разумных усилий, чтобы понять ценность этого, а также изучить законы, по которым мы можем получить и удержать свое место в жизни. Мы должны, на самом деле, Работать. Все Творение наглядно показывает нам, что Бог Сам работал и все еще работает. Он, сотворивший нас по «Своему Образу», должен получить от каждого из нас сильное и верное усилие следовать Его Божественному предопределенному порядку Труда и Прогресса. Можно спросить — К чему ведет Труд и Прогресс? Ответ нашего последнего великого поэта-лауреата, Теннисона, — лучший —

One far off divine event

To which the whole creation moves.

Будь то работа руками или работа мозгом, это работа какого-то рода, которую мы должны делать, если хотим доказать, что достойны быть частью вечно работающей Вселенной. И если по нежеланию — или по летаргии ума и духа мы отказываемся участвовать в великолепном марше труда «вперед и вверх», наступает время, когда великая Мать-Природа примет нас в точности по нашей собственной оценке. Если мы решим быть не более чем комьями глины, то как комья глины она будет использовать нас, чтобы создать почву для более храбрых ног, чем наши собственные. Если, напротив, мы стремимся быть активными интеллектами, она будет одинаково использовать нас для более благородных целей. Формирование нашего состояния зависит исключительно от нас самих. Ни один человек не может сформировать жизнь другого. Отец не может обеспечить состояние своего сына. Мать не может гарантировать счастье своей дочери. И мать, и отец могут делать все возможное в этом направлении, но рано или поздно сын и дочь пойдут своим путем и создадут свою собственную жизнь. Каждый отдельный мужчина или женщина должен выработать свое собственное спасение. Ибо это Закон, — и это Закон божественный и вечный, против которого нет апелляции.

Давайте осознаем, следовательно, Божественную Необходимость Труда, — и, осознав ее, давайте испытаем честную радость от того, что можем выполнять любую работу сами, как бы скромна или монотонна ни была такая работа. Нет ничего действительно обычного даже в том, что называется «обычной» работой. Нет ничего недостойного в самом грубом труде. Только «бездельник» теряет и самоуважение, и достоинство. Крестьянин, который весь день переворачивает почву своей лопатой, — благородная и первобытная фигура в ландшафте, и заслуживает нашего внимания и уважения. Бесчисленные тысячи людей, работающих на огромных фабриках, терпеливо направляющих механизмы гигантских станков, изнуряющих свои жизни в огненном жаре огромных печей, где железо и сталь формируются для нужд мира, — это и есть настоящее тело человечества — нервы, мышцы, сухожилия человечества. Они представляют благородство, ценность, движение века. Они — Рабочие Люди. И Рабочие Люди этой или любой другой нации — это и есть Народ, — Народ, чье слово — если они только произнесут его — неизбежно должно стать Законом.

Иногда, однако, когда мы работаем, — когда мы выполняем какой-то особый круг обязанностей, более или менее монотонный, мы не похожи на остальную работающую Вселенную. Вселенная работает без всякого ворчания на свою работу, — но мы — ну! — мы скорее любим ворчать. Мы хотим, чтобы все знали, как тяжела наша работа и как плохо нам платят. Многие из нас, мужчин, хотели бы проводить целые дни, бездельничая, руки в карманах, трубки во ртах, не служа никакой цели в мире, кроме пополнения кассы ближайшего паба. Другие из нас, женщин, хотели бы наряжаться во все, что у нас есть, и бродить по улицам, глядя в витрины магазинов и вожделея товары, на которые у нас нет денег. Мы забываем, что, пока мы тратим время таким образом, мы потребляем часть той самой энергии, которая должна быть в работе, чтобы получить для нас все, что мы желаем. И мы также склонны забывать, что очень часто те, кто обладает тем, чему мы завидуем, — кто держит все, что мы хотели бы выиграть, — работали ради этого.

Конечно, совершенно верно, что некоторые работники хорошо вознаграждаются, в то время как другие получают мало, если вообще получают какое-либо вознаграждение. Но чтобы понять причину этого неравенства, мы должны изучить характер подразумеваемой работы и дух, в котором эта работа выполняется. Предпринимается ли она с бодростью и рвением? Или она просто принимается как «каторжный труд», от которого нужно уклоняться, когда это возможно, и который выполняется лишь наполовину? Я осмелюсь думать, что человек, который любит свою работу, — который доволен тем, что начинает с самой нижней ступени лестницы, чтобы освоить все мельчайшие детали своей конкретной профессии или ремесла, — чья Работа дороже ему, чем его зарплата или обед, — обязательно будет вознагражден, обязательно преуспеет в любом призвании жизни, в котором он может находиться. Именно нерадивый работник терпит неудачу. Именно «халтурщик» застревает в колее. Каждый человек должен делать все возможное. Когда он делает только свою половину или четверть лучшего, он вредит своим собственным способностям и интеллекту даже больше, чем вредит своему работодателю. «Халтурить» даже в самом простом виде работы доказывает, что он не в гармонии с Природой. Ибо в естественном мире мы не находим «халтуры». Каждый крошечный лист, каждое скромное насекомое так же совершенно по-своему, как и сама планета. Крыло мошки, увиденное через микроскоп, так же блестяще и красиво, как у бабочки. И так, — «глядя вверх через Природу на Бога Природы», мы слышим повсюду Божественную команду — «Все, что рука твоя может делать, делай со всей Силой».

Я вряд ли думаю, что любовь к Труду, ради самого Труда, является ведущей характеристикой работников сегодняшнего дня. Существует тенденция «гнать» все, — сделать это и закончить. Редко можно встретить человека, который настолько любит свою работу, что его едва можно убедить оставить ее. И все же в нем — настоящий зародыш успеха, и с ним — истинные возможности силы. Ибо добросовестный и старательный работник чаще всего может стать великим открывателем. В самой серьезности, с которой он склоняется над своим ежедневным трудом, который часто может казаться самой монотонной каторгой, часто случается, что маленькая подсказка, — неожиданная зацепка, — дается с великой фабрики природы, которая может революционизировать целое ремесло или оживить угасающую индустрию. Ничто ценное в науке или искусстве никогда не даруется простому «суетливому». И в наши дни слишком много «суеты». Я горячий любитель постоянного труда и непрерывного прогресса, при условии, что прогресс сопровождается ростом красоты, добра и счастья, но я не сторонник «спешки» или «скорости». Ничто не делается хорошо, что делается в спешке. Каждый кусочек времени должен использоваться как драгоценный дар, — а не выхватываться и пожираться. Ибо со спешкой приходит небрежность и то, что называется «халтурной работой». «Пока сделано, неважно, как сделано», — это своего рода настроение, которое достаточно распространено и легко поощряется. Спешка отнюдь не означает реальную быстроту или внимание к деталям. Нам не нужно проводить сравнения между иностранным рабочим и его британским братом, потому что есть максима, которая гласит: «Сравнения ненавистны». Но в справедливости к иностранному рабочему нужно сказать, что он часто проявляет большой интеллект и художественные способности. Более того, что он иногда работает двенадцать часов в день против британских восьми, за половину зарплаты британского рабочего.

Но моя собственная любовь ко всему британскому настолько глубока и сердечна, что я хотела бы видеть британское ремесло, британское искусство, британскую работу всех видов во главе творения. И я совершенно определенно считаю долгом каждого британского работодателя предоставлять работу прежде всего британским работникам. Пусть люди, живущие в стране, найдут средства к жизни. Это, безусловно, право британского рабочего — иметь первый шанс у британского работодателя. Но это не всегда происходит. Это «свершение, которое стоит пожелать», но оно не может быть сразу реализовано даже схемами фискальной политики. Оно может быть достигнуто только самими британскими рабочими людьми, — качеством работы, которую они делают, и духом, в котором они ее делают. Мы много говорим об Образовании, техническом и другом. Каковы результаты? Факт, кажется, в том, что когда не было обязательного Образования, делалась гораздо лучшая работа. Дома строились лучше, — мебель делалась прочнее. Сравните «современную виллу» в полтора кирпича, с ее дверями и оконными рамами из дранки и штукатурки, с теплыми толстыми стенами и крепкими дубовыми балками фермы или усадьбы шестнадцатого века! Поставьте рядом хлипкий современный стул и добротный дубовый, сделанный вручную во времена наших предков! Предполагается, что у ценителей и коллекционеров безделушек есть страсть к «старым» вещам, просто потому что они «старые». Это не совсем верно. Старые вещи ценятся, потому что они хороши, — потому что они показывают свидетельства кропотливой и тщательной Работы. Старая дубовая лестница в доме ценится как сокровище, не только за свой возраст, но и за свою художественную конструкцию, которую наши лучшие работники могут только имитировать и никогда не превзойти. Должно быть, я думаю, признано, что наши предки имели лучшие концепции подходящего и прекрасного в некоторых видах работы, чем мы. Нам достаточно сравнить Соборы, которые они построили для поклонения Богу, с нашими лишенными вдохновения уродливыми современными Церквями и часовнями. Мы знаем, что они ценили красоты ландшафта и что они любили величественные старые английские деревья, которые наши недальновидные Графские Советы уничтожают каждый год. Ничто не может быть более жалким, чем безжалостная и глупая вырубка благородных деревьев по всей стране, под правилом, что их ветви не должны свисать над дорогой. Таким образом, каждое благодарное место тени разрушается, так же как и много естественной красоты. Наши предки, более индивидуально свободные, проявляли более тонкий вкус. Крыши их домов были живописно покрыты соломой или черепицей, и имели фронтоны, — их глаза никогда не были оскорблены тусклым видом дешевого шифера и гофрированного железа. Они оставили нам наследие многих прекрасных и долговечных вещей; но есть большие опасения, что мы не сделаем того же для тех, кто придет после нас. Мы разрушаем гораздо больше, чем создаем.

И когда мы переходим к высшим фазам интеллектуальной работы, мы обнаруживаем, что, хотя у нас полно «школ искусств», у нас нет великих британских художников, таких как Гейнсборо, Рейнольдс или Ромни. И хотя каждый должен уметь читать и писать, у нас нет великой литературы, такой как у Шекспира, Скотта, Теккерея или Диккенса. Они принадлежали дням необязательного Образования. Поэзия, тоже, божественнейшее из искусств, почти мертва. Великие поэты рождались в так называемые «необразованные» времена. Наша нынешняя система Образования абсолютно катастрофична в одном отношении — в своей тенденции подавлять и ограничивать, а не поощрять стремящегося студента. Ее механическая рутина работает по линии сплющивания всех человеческих существ до одного уровня. Оригинальность часто «подавляется». И все же во всех образовательных схемах должно быть много места для естественных способностей студента или работника, чтобы расширяться и проявляться в какой-то совершенно новой форме, где это возможно.

Но, несмотря на наши бесконечные разговоры о преимуществах образования, сегодня мы имеем множество школ — и позади, и впереди нас, — но нет великих людей. Оглядываясь далеко назад в историю, мы видим, что когда обязательного образования не было вовсе, существовали великие люди — люди, создавшие славу Англии. Оставим ли мы после себя что-то, что сравнится с их наследием? Это вызывает сомнения. Большая часть нашей современной работы делается «спустя рукава» и небрежно. И немалая доля бед проистекает из нашей привычки «гнать» события. Мы так стремимся схватить время за чуб, что почти отрываем этот чуб. Но к чему такая спешка? Какова наша цель? Что ж, мы хотим заработать денег, прежде чем умрем. Мы хотим заработать их, а затем потратить на себя или же оставить детям, которые, несомненно, с самой радостной быстротой избавятся от них за нас. Или же мы хотим иметь достаточно, чтобы «сесть и ничего не делать». Для некоторых это и есть представление о совершенном блаженстве. Одна моя служанка как-то очень по-доброму упрекнула меня за то, что я так долго сижу за письменным столом. «Если бы я была леди, — сказала она, — я бы сидела и ничего не делала». Невозможно представить себе более жестокой пытки. Мы читаем в истории о заключенных, которые, будучи приговоренными к такой жизни, сходили с ума от тоски. Единственный способ жить счастливо и здорово — это стараться каждую минуту своего времени чего-то достичь, пусть даже это будет всего лишь мысль. Мысль, как мы знаем, кристаллизуется в действие. И все же очень немногие люди действительно думают. Многие не идут дальше того, чтобы думать, что они думают. Мыслить — это своего рода работа, слишком тяжелая для многих. В политике, например, некоторые люди позволяют прессе думать за них. Они не хотят утруждать себя тем, чтобы делать это самостоятельно. И когда пресса создает то, что называется «углом» в какой-либо конкретной политике, они иногда позволяют себя «загнать в угол». В последнее время ходит много слухов о гигантском газетном «тресте», который должен быть создан с целью формирования мнения британской общественности и, в частности, мнения британского рабочего. Иными словами, мнение больше не должно быть «свободным», а должно принуждаться чем-то вроде газетной «трестовой» компании. Если мы должны верить в это, мы должны также верить, что британская публика — дураки. И нам, безусловно, было бы жаль прийти к такому выводу. Будем надеяться, что у британской публики есть собственное мнение, совершенно независимое от прессы, и что она заявит об этом мнении смело и открыто. Трудно представить, что она позволит своей любви к «конкурсам с призами» и «головоломкам» помешать своему здравому смыслу и честности. Я могу сказать, однако, что часто удивлялась той щедрости, с которой подавляющее большинство людей настаивает на наполнении карманов газетных капиталистов, скупая такое количество конкретных журналов, содержащих эти головоломки и конкурсы. Простодушная невинность детства в детской не более трогательна, чем вера великой британской публики в то, что называется «картинной» или «словесной» головоломкой. Ради этого я видела, как в остальном здравомыслящие, хотя и ленивые люди, по-настоящему работают! Однажды я подсчитала часы, потраченные моим другом на разгадывание одной из этих газетных задач, и обнаружила, что за это время он, безусловно, мог бы получить весьма неплохие знания французского или итальянского языка, или же мог бы выучить стенографию и машинопись. Он преуспел в конкурсе и получил за свои труды великолепную сумму в полтора пенса. Ему объяснили, что успешных участников было так много, что вознаграждение в сто или тысячу фунтов пришлось разделить между толпой. Полтора пенса, следовательно, были его законной долей.

Я не политик. Я просто труженик — и я выполняю ту работу, которую могу, совершенно независимо от секты или партии. Но как труженик и наблюдатель за событиями, происходящими вокруг меня, я не могу не чувствовать, что эта наша дорогая страна находится на пороге великого кризиса в своей истории. Мы много слышим об упадке торговли — депрессии в той или иной области, — но, если не считать политических агитаторов, мне кажется, что Великобритания стоит там, где она всегда стояла — на вершине мира! Какими бы влияниями она ни была туда вознесена, несомненно, она там. И дело всех истинных тружеников — удержать ее там. Ее положение будет поддерживаться и укрепляться не тем, что сделают для нас партии или правительства, — а тем, что сделаем для нее мы, благодаря мастерству и совершенству нашей работы во всех профессиях и ремеслах. Именно благодаря нашей решимости преуспеть во всех видах труда она удержит свои позиции — благодаря нашему неисчерпаемому времени, нашему беззаветному труду, нашему рвению, нашей жизнерадостности, нашей любви к ее славе она — и мы сами — будем существовать. Необходимо «защищать» ее и все то, что может помочь сделать ее сильнее и больше, — но иногда слово «защита» может применяться главным образом к капиталистам и «скупщикам» торговли. Вот где начинается тяжелая работа мышления. Мы должны думать сами. Бог дал нам мозги, чтобы ими работать. Нет никакой веской причины, по которой мы должны поспешно принимать политические взгляды определенных газетных владельцев, которые, возможно, находятся под впечатлением, что у нас вообще нет мозгов, и что, будучи столь прискорбно обделенными, мы готовы покупать их мозги за пенни или полпенни! Именно тружениками земли живет земля. И более того — именно от тружеников должна исходить великая битва Права против Силы. Именно труженикам предстоит своей верой и честью посрамить нечестивый атеизм и открытую безнравственность, которые сегодня позорят некоторые из наших так называемых «высших» классов, — и именно труженикам предстоит показать своей честной, умеренной жизнью и своим твердым, основательным трудом, что они полны решимости сохранить основы Дома незыблемыми, а сердце Англии — теплым и верным. Что говорит храбрый Томас Карлейль?

«Всякий истинный труд священен; во всяком истинном труде, будь то даже простой ручной труд, есть нечто божественное. Труд, необъятный, как Земля, имеет свою вершину на Небесах. Пот чела, а от него вверх — к поту мозга, поту сердца, который включает в себя все вычисления Кеплера, все размышления Ньютона, все науки, все сказанные эпосы, все совершенные героизмы и мученичества, вплоть до той “кровавой агонии”, которую все люди называли божественной! О брат, если это не “поклонение”, то я скажу, тем хуже для поклонения, ибо это самая благородная вещь, когда-либо открытая под небом Божьим. Кто ты, жалующийся на свою жизнь, полную тягот? Не жалуйся. Взгляни вверх, мой утомленный брат! — увидь своих собратьев-тружеников там, в вечности Божьей, выживающих там, они одни выживают; священный отряд бессмертных, небесная гвардия Империи Человечества. Даже в слабой человеческой памяти они живут так долго, как святые, как герои, как боги, они одни выживают — населяя, они одни, измеренные пустыни Времени. Для тебя Небеса, хотя и суровы, не недобры; Небеса добры, как благородная Мать — как та спартанская мать, говорящая, вручая сыну щит: “С ним, сын мой, или на нем!” Ты тоже вернешься домой с честью, брат-труженик! — в свой далекий Дом, с честью, не сомневайся в этом, если в битве ты сохранишь свой щит!»

СЧАСТЛИВАЯ ЖИЗНЬ

Большинство людей хотят быть счастливыми, если могут. Полагаю, можно с уверенностью утверждать, без страха противоречия, что никто из здравомыслящих и здоровых людей добровольно не выбирает быть несчастным. И все же секрет счастья, кажется, разгадан очень немногими. Люди пытаются быть счастливыми самыми разными странными способами — в спекуляциях, захвате земель, пьянстве, скачках, игре в бридж, издании газет и различными другими методами, которые более или менее соответствуют их конституциональным способностям, — но во многих случаях эти каналы, тщательно вырытые для приема постоянного притока потока счастья, очень скоро, по-видимому, пересыхают. Меня десятки раз спрашивали, что я считаю самой счастливой жизнью в мире, и я всегда отвечала без малейшего колебания — литературная жизнь. Во всех отношениях она идеально соответствует описанию «счастливой жизни», изображенной тем нежным поэтом шестнадцатого века, сэром Генри Уоттоном:—

How happy is he born and taught

That serveth not another’s will,

Whose armour is his honest thought,

And simple truth his utmost skill.

Здесь мы имеем жизненную сущность всякого наслаждения — честную мысль и простую истину — и в словах «не служит чужой воле» — славную свободу. Ибо главными среди радостей литературной жизни являются ее великолепная независимость, ее право на свободное мнение и ее способность выражать это мнение. Автор не связан ни с каким человеком, ни с каким местом и ни с какой партией, если только он или она добровольно не выбирает быть связанным. Для него или для нее все царства природы и воображения открыты — перо отпирает каждую закрытую дверь — и не только нынешний период времени представлен как театральная сцена для созерцания и критики, но и все прошлые века с их историями, с их взлетами и падениями цивилизаций выстраиваются по команде в серию картин для удовольствия литературного глаза и мозга; и так же легко беседовать в своей собственной библиотеке с Платоном о бессмертии души, как добродушно терпеть мистера Мэллока и его маленькие салонные философии. Ибо книга есть более или менее выражение ума, или части ума, ее писателя, и, поскольку нас заботит общение только с моральными и интеллектуальными личностями наших друзей и врагов, не имеет большого значения, сколько лет этим личностям — три или четыре тысячи, или они только вчерашние. И жить литературной жизнью означает, что мы всегда можем выбирать свою компанию. Мы можем отвергать простолюдинов и принимать королей, или наоборот. Автор, который заботится о том, чтобы сохранять и поддерживать все реальные привилегии и права авторства, является правителем миллионов и никому не подчиняется. Положение уникально и, по моему мнению, не имеет себе равных.

Конечно, есть много тех, кто ни в коем случае не согласится со мной относительно превосходства литературной жизни над всеми другими жизнями — и таких возражающих можно будет найти в основном в самой литературной профессии. Неудачливые авторы — особенно те, кто хоть как-то страдает диспепсией — будут среди них. Также «связанные» авторы — и под «связанными» авторами я имею в виду несчастных бедолаг, которые подписали контракты с издателями на несколько лет вперед и, так сказать, танцуют в кандалах. Авторы, которые считают количество слов, написанных ими в день, как картофель, и с тревогой подсчитывают, сколько издатель, возможно, даст за них за бушель, вряд ли испытают какое-либо особое «счастье», пока они отмеряют полпенни таким образом. А авторы, которые гоняются за «светским обществом» и хотят, чтобы их видели здесь, там и везде, неизбежно будут терять дары богов один за другим, пока они носятся сломя голову по ярмарке тщеславия мира, в то время как они могут быть совершенно уверены, что «великие» или важные персоны, с которыми они стремятся общаться, первыми будут презирать и пренебрегать ими в любое время нужды или беды, а также последними поддержат или помогут им в любом неотложном деле, которое могло бы выиграть от их содействия.

По этому пункту нам достаточно вспомнить печальный опыт Роберта Бернса, который, будучи обласканным и принятым определенными лицами, которые в эфемерном смысле были влиятельны в то время, либо благодаря своему рангу, либо благодаря своему богатству, был впоследствии позорно ими заброшен, и, наконец, несмотря на различные социальные знаки внимания и любезности, которые он когда-то получал, он был оставлен, будучи больным и умирая, в такой крайности, что был вынужден умолять своего издателя о займе в пять фунтов! Что стало со всеми его богатыми и «влиятельными» друзьями? Почему, они были именно там, где все «влиятельные» лица были бы сейчас в аналогичном случае — «заняты другим», когда их помощь необходима. Ничто не может быть более прискорбным, чем положение любого автора, который зависит от успеха клики «выдающихся» или «светских» лиц. Он или она обменяли независимость на рабство — нектар богов на низкую похлебку — и истинное «счастье» литературной жизни на просто жалкое беспокойство и постоянную жажду новых впечатлений, которая постепенно порождает нервные расстройства и нарушает то тонкое и ровное равновесие мозга, без которого невозможно никакое ясное или убедительное мышление. Опять же, авторы, которые сознательно проституируют свои таланты ради написания непристойных материалов, непригодных для чтения чистоплотными мужчинами и женщинами, никогда не должны надеяться обладать тем счастливым и прилежным миром, который приходит от

Pure intent to do the best

Purely—and leave to God the rest.

Ибо высшее удовлетворение в литературной жизни — это думать, что, возможно, в счастливый или вдохновенный момент можно было написать хотя бы предложение, строку, стих, которые могут принести утешение и чувство красоты скорбящим, или надежду отчаявшимся; в то время как, безусловно, величайшей мукой было бы знать, что ты бросил уже отчаявшуюся душу в более глубокую бездну деградации или заставил грешника более сознательно упиваться своим грехом.

Но разве нет никаких недостатков, никаких разочарований, никаких страданий в литературной жизни? Ну, конечно, они есть! Кто был бы таким бесполезным куском камня, таким бессмысленным комком неценной глины, чтобы не желать страстно недостатков, разочарований и страданий? Кто, имея хоть какую-то душу, не молится о том, чтобы она была положена, как раскаленное железо, на наковальню выносливости, чтобы ее били и ковали судьбой, пока она не станет сильной и стройной формы, пригодной для боя, закаленной для победы? И я утверждаю, что такие недостатки, разочарования, трудности и страдания, которые влечет за собой профессия литературы, слаще и благороднее, чем заботы, осаждающие другие профессии, поскольку они всегда сопровождаются неизменными утешениями. Если беда — это бедность, истинный служитель литературы может обойтись меньшим количеством земных благ, чем большинство людей. Роскошь не требуется, когда человек богат идеализмом и фантазией. Обильное питание не сделает мозг ясным и быстрым. Экстравагантная одежда — ни для кого не необходимость, и гений еще никогда не рождался у миллионера.

Если «шип в плоти» — это мелкие оскорбления со стороны завистливых современников, то это, безусловно, повод для радости, а не для горя, поскольку это лишь продолжение, по-видимому, «естественного закона в духовном мире», действующего от Низшего к Высшему, который можно сформулировать так: «Кто хочет быть великим, пусть будет содран живьем!» Плиний объявил Вергилия лишенным изобретательности; Аристотель был назван «невежественным, тщеславным и амбициозным» как Цицероном, так и Плутархом; Платон так ревновал к Демокриту, что предлагал сжечь все его труды; Софокл был предан суду собственными детьми как сумасшедший; Горация обвиняли в воровстве у всех второстепенных греческих поэтов; и так далее в том же духе вплоть до наших времен.

Поуп зашел так далеко, что собрал все пасквили, написанные на него, и хранил их, переплетя с особой тщательностью, хотя я полагаю, что никто сейчас не знает, где найти эти скандальные излияния Граб-стрит. Свифт, как сообщается, сказал разгневанному автору «Дунсиады»: «Дайте мне шиллинг, и я гарантирую вам, что потомство никогда не узнает ни одного врага против вас, кроме тех, чью память вы сами сохранили». В этом заключается глубокая истина. Злобные враги великого автора становятся известны публике только благодаря ошибочному снисхождению внимания великого автора.

Жизнь Мильтона была отравлена презренной злобой некоего Салмазия. Кто такой Салмазий? — спрашиваем мы сегодня. Мы не спрашиваем, кто такой Мильтон. Салмазий был автором «Defensio Regi», или «Защиты королей», слабой работы, давно забытой, и он был инициатором гнусного пасквиля против автора «Потерянного рая», одного из величайших и благороднейших людей Англии. Какая у него есть небольшая претензия на память мира, проистекает лишь из его порочности, ибо он не только использовал самые низкие инструменты, чтобы помочь ему в заговоре против репутации Мильтона, но и распространял самые грубые ложь, даже обвиняя поэта в отвратительной внешности — «крошечный кусок человека; гомункул; карлик, лишенный человеческого облика; презренный педагог». Когда презренный клеветник узнал факт, что Мильтон, далеко не соответствуя этому описанию, был приятной и привлекательной внешности, он немедленно изменил тактику и начал атаковать его моральный облик — который, как знали даже самые яростные политические враги Мильтона, был сурово выше самой тени подозрения. Говорили, что чрезмерное рвение поэта в ответе на клевету Салмазия стоило ему зрения, что, если это правда, было, безусловно, прискорбно. Салмазий умер обесчещенным и опозоренным, как и заслуживал умереть такой трусливый зверь; Мильтон по-прежнему занимает свое славное место в литературной истории Англии. Так было, так есть, так будет всегда.

Величию всегда завидуют — только посредственность может похвастаться множеством друзей. «Когда вы решили быть великим, — говорит Эмерсон, — оставайтесь при себе и не пытайтесь слабо примириться с миром». Невозможно привести ни одного примера того, чтобы поистине великий человек существовал без клеветников. А литературная жизнь без врагов была бы жалкой повозкой; или, как выражаются наши американские кузены, «конторой на одну лошадь». Некоторые строки, которым меня учили в детстве, кажутся уместными к этой теме, и я цитирую их здесь для пользы любых борющихся единиц литературной жизни, которые, возможно, нуждаются в них:—

You have no enemies, you say?

Alas! my friend, the boast is poor—

He who has mingled in the fray

Of duty, that the brave endure,

Must have made foes! If you have none,

Small is the work that you have done;

You’ve hit no traitor on the hip,

You’ve dashed no cup from perjured lip,

You’ve never turned the wrong to right—

You’ve been a coward in the fight![5]

Но, пожалуй, пора мне сменить мужское личное местоимение на женское и, будучи женщиной, рассмотреть литературную жизнь с женской точки зрения. В прежние времена профессия литератора считалась ужасной вещью для женщины, и наблюдения некоторых очень добрых и рыцарственных писателей на эту тему не лишены пафоса. Чтобы привести только один пример, может ли быть что-то более причудливо забавное в наши дни, чем следующее:—

«Из всех печалей, в которых может участвовать женский характер, мало есть более трогательных, чем печали писательницы — часто изолированной и незащищенной в обществе — со всей чувствительностью пола, сталкивающейся с невзгодами, которые ломают дух мужчин!»

Это деликатное выражение сочувствия к литературным трудностям женщины было написано старшим Дизраэли еще в 1840 году. Поистине, мы промчались по рельсам прогресса с тех пор на экспресс-скорости — и «трогательные» печали «писательницы» (с большой буквы П) теперь никого не трогают, кроме как в той мере, в какой они создают «материал» для желторотого журналиста, чтобы повесить на него вереницу дешевых насмешек. Писательница должна участвовать вместе с автором в общей суматохе жизни — и она не может слишком быстро усвоить истину, что, как только она входит на литературную арену, где мужчины уже безжалостно дерутся и толкают друг друга, она встретит в основном «пинки, а не пенни». Она должна сражаться, как и остальные, если только не предпочитает лечь и позволить ходить по себе. Если она решит попытаться занять первое место, ей потребуется все ее время, чтобы завоевать его, а завоевав, удержать; и в случае достижения успеха она не должна ожидать никакого рыцарского отношения со стороны противоположного пола или какой-либо особой доброты и сочувствия со стороны своего собственного. Ибо мужчины будут считать ее «вне ее сферы», если она пишет книги вместо того, чтобы производить детей, а женщины в девяти случаях из десяти будут завидовать ей свободе и независимости, которыми она наслаждается, особенно если такая свобода и независимость связаны с состоянием и славой. Это само собой разумеется. Это должно быть понято и принято без жалоб. «Старомодная» грация рыцарства по отношению к женщинам, когда-то так гордо превозносимая поэтами и эссеистами как отличительная черта всех мужественных мужчин, не может быть надежной в литературной жизни — ибо там она мертва, как дверной гвоздь. В литературной профессии можно найти мужчин, которые сделают все, чтобы «унизить» женщину в том же призвании, и, если они не могут ради стыда сделать это открыто, они сделают это за ее спиной. «Это жалко, это удивительно жалко» — для мужчин! Но если заинтересованная женщина изучила свое искусство с какой-либо целью, она примет клевету как комплимент, злословие как обетный венок, а «зависть, ненависть и всякое недоброжелательство» (от которых, с благочестивым лицемерием, самые завистливые и недоброжелательные люди молятся «Господи, избавь нас» каждое воскресенье) как столько же знаков и доказательств ее признанной силы. И ничто из этого не должно нарушать невозмутимость литературной жизни. «Может ли какой-нибудь человек изгнать меня из Вселенной? Он не может; но куда бы я ни пошла, там будут солнце и луна, и звезды, и видения, и общение с богами!» [6]

Выступая как женщина, я вполне могу понять и оценить все маленькие трудности, раздражения и испытания, присущие карьере женщины в литературе; и хотя я сама приветствую такие трудности как столько же стимулов к новым усилиям, я знаю, что есть много представительниц моего пола, которые, утомляясь и теряя мужество, не способны принять такую позицию. И оглядываясь в прошлое, нельзя не увидеть множество блестящих женщин, доведенных до смерти жестокой несправедливостью и искажением фактов, положение вещей, которое вполне вероятно будет продолжаться, пока существует человечество.

Но никакой полезной цели не служит раздумье над этим, по-видимому, неизлечимым злом. «Благородное воинство мучеников», восхваляющее Господа в «Te Deum», скорее всего, будет женского пола. Но что с того? Славнее быть замученным, чем умереть от переедания и общего полнокровия. Более того, ментальное или интеллектуальное мученичество является необходимым ингредиентом для «счастливой» жизни — прикосновение к нему подобно зубной боли, помогающей человеку быть должным образом благодарным, когда боль проходит. Ибо, если бы мы никогда не понимали беды, мы бы никогда не вкусили полной меры радости.

Одной вещи можно очень хорошо обойтись как мужчинам, так и женщинам, которые ищут счастья в литературной жизни, и это беспокойная жажда того, что называется «славой». Слава имеет привычку возлагать свой ореол на избранные чела без какого-либо внешнего совета или помощи. Те авторы, которые предназначены для нее, непременно завоюют ее, даже если весь мир будет вмешиваться; те, для кого она не предназначена, должны довольствоваться временной известностью красивых газетных хвалебных отзывов и «стандартных» комплиментов, таких как «знаменитый» или «известный» или «обожаемый» автор или писательница, и быть рады и благодарны за эти бессмысленные термины, поскольку сама высшая слава в своем пределе — это лишь краткая и очень часто неточная «строка в истории».

Награды и вознаграждения счастливой жизни, какой я всегда находила литературную жизнь, многообразны и часто несообразны. Их можно рассматривать в двух разделах — внешние или явные и внутренние или невидимые. О них я могу, конечно, говорить только из собственного опыта. Внешние или явные происходят (насколько это касается меня) следующим образом:—

1. Определенные платежи, малые или большие, производимые издателями, которые берутся представить плоды умственного труда в печатном виде миру и которые делают все возможное для своих авторов, а также для самих себя.

2. Общественное признание и осуждение, примерно поровну разделенные.

3. Критическая похвала и порицание, шесть одного и полдюжины другого.

4. Бесконечные просьбы об автографах.

5. Бесчисленные письма с просьбами о помощи.

6. Императивные, иногда угрожающие требования «интервью».

7. Сотни любовных писем.

8. Постоянные предложения руки и сердца.

9. Потоки рукописей, присылаемых литературными претендентами для «пристройства» или «рекомендации».

10. Свободное распространение лжи, карикатур и клеветы относительно себя, своей личности, друзей, способов работы и общего окружения.

11. Неохотная и горькая враждебность соперничающих современников.

12. Настойчивое публичное и частное искажение своего характера, целей и намерений.

Но все эти вещи, взятые вместе, весят очень мало по сравнению с другой стороной медали — внутренним и невидимым наслаждением и очарованием литературной жизни — некупимым и никогда не иссякающим счастьем, которое никакое внешнее преимущество не может дать, а никакое враждебное влияние не может отнять. Почти невозможно перечислить удовольствия, которые сопровождают любителя и служителя литературы; они многочисленны и, как все духовное, перевешивают все земное. Вот лишь несколько из добрых и постоянных милостей богов:—

1. Сила и изобилие творческой мысли.

2. Постоянное чувство тесного участия в чудесах природы и искусства.

3. Острое восприятие прекрасного.

4. Интенсивное наслаждение гением всех великих мужчин и женщин.

5. Жизнерадостный и довольный дух.

6. Постоянное разнообразие занятий.

7. Радость в простых вещах.

8. Любовь друзей, проверенных и верных.

9. Никогда не утомляющий интерес работы, чтобы попытаться доставить удовольствие своей читающей публике.

10. Дары и слава воображения.

11. Душевное спокойствие.

12. Твердая вера в благородные идеалы.

И, цитируя Уолта Уитмена о том, что на самом деле представляет собой внутреннее чувство «счастья» литературной жизни, ученик литературы может сказать:—

«Я покажу, что нет несовершенства в настоящем и не может быть в будущем. И я покажу, что, что бы ни случилось с кем-либо, это может быть обращено в прекрасные результаты».

Если бы все жизни в мире были предложены мне на выбор, от положения королев до простолюдинов, я бы выбрала литературную жизнь в предпочтение любой другой, как обеспечивающую величайшее счастье. Она полна самого длительного удовольствия, она предлагает самое разнообразное развлечение, все искусства и науки группируются естественно вокруг нее, как с ней и от нее — ибо литературный студент есть, или должен быть, таким же преданным любителем музыки, как и поэзии, таким же страстным поклонником живописи и скульптуры, как истории и философии — то есть, если полное наслаждение литературным даром должно быть обладания им полностью.

Я принимаю, конечно, как должное, в этом вопросе о «счастливой» жизни, что заинтересованное лицо, будь то мужчина или женщина, не страдает ни диспепсией, ни желчностью, ни неизлечимой скукой полного эгоизма, ни пристрастием к пьянству или наркотикам. Потому что при неестественных условиях сам ум становится неестественным, и литературная жизнь не более способствует счастью, чем любая другая жизнь, которая отравлена в своем источнике. Но, имея здравый ум в здоровом теле, ясный мозг, быстрое восприятие, острое воображение, теплое сердце и никогда не покидающий идеал человечества в его лучшем, благороднейшем и чистейшем виде, тогда литературная жизнь, со всеми преимуществами, которые она дарует, непрерывным образованием, которое она воспитывает, утонченностью вкуса, которую она порождает, любовью и сочувствием неизвестных тысяч собратьев, которые она приносит, является самой сладкой, самой удовлетворяющей, самой здоровой и счастливой жизнью в мире. Более того, это жизнь силы и ответственности — жизнь, которая формирует характер и проверяет мужество. Мы вскоре учимся узнавать силу мыслителя в нашей среде, будь то мужчина или женщина. Мы вскоре понимаем, кто посылает молнию истины через наше мрачное небо, когда видим внезапный рой трусов, разбегающихся от бури и пытающихся укрыться под стогом лжи; и мы неизменно уважаем всякого, кто имеет доблесть своих мнений и силу излагать их смело и убедительно с высшим безразличием к условным удобствам. Ибо «Знать истину, — говорит арабский мудрец, — это великая вещь для себя; но сказать истину другим — это большая вещь для мира!»

СНОСКИ:

[5] Покойный Чарльз Маккей, доктор права.

[6] Эпиктет.

ДУША НАЦИИ

В настоящее время, и во время нынешних необычайно свободных представлений о манерах, морали и достоинстве поведения, можно было, пожалуй, ожидать, что та или иная ежедневная газета, в проницательной оценке бесплатного «материала», начнет публичную дискуссию о религиозной вере этой христианской империи. Было, пожалуй, столь же вероятно, что, учитывая удивительную распущенность некоторых епископов и рукоположенных служителей евангелия в целом, «прессе» следует задать вопрос Дому Тома, Дика и Гарри — «Верим ли мы?» Принимая предпосылки, едва ли стоило удивляться тому, что Том, Дик и Гарри немедленно восстали в своей силе и ответили на вопрос, — и не только Том, Дик и Гарри из мирян, но и Том, Дик и Гарри из духовенства тоже. Велика была дискуссия, — быстро и яростно велась война слов, и ежедневная пенсовая газета, спровоцировавшая бой, была таким образом удобно обеспечена материалом, за который владельцы, — большинство из них сыны Израилевы, — ничего не платили. И теперь, когда аргументы выслушаны и закончены, никто не стал ни на йоту мудрее, хотя некоторые могут быть на несколько йотов печальнее. Ибо, говоря честно, ничто более предосудительное никогда не пятнало карьеру английского журнала, чем тот факт, что он позволил себе рекламируемый допрос религиозной веры нации. Это было открытое выпячивание неверности в лицо цивилизованного мира. Говорить об «обращении» Индии, Китая или Японии, в то время как ведущая британская газета открыто приглашает охочую до известности часть британской публики высказывать свои мнения о христианской вере на своих страницах, как если бы сама вера была под публичным судом в христианской стране, — это лишь один пример многих форм полного обмана, в котором мы в наши дни, к сожалению, склонны потакать. Наш иногда называемый «языческим» союзник, Япония, в последнее время преподал нам много уроков, которые, возможно, мы знали когда-то и забыли, и которые, возможно, нам нужно выучить снова, — такие как доблесть без тщеславия, сила без грубости и выносливость без жалоб, — но один из величайших уроков из всех, что она дала нам, — это урок благочестивого почтения ее народа к Невидимому и Вечному, и их вера в вечно присутствующих «духов мертвых», которых они чтят и не посрамят. Какой прискорбный контраст мы создаем в своем потакании самым низким вкусам толпы, когда без единого слова протеста мы позволяем нашим «духам мертвых», — духам наших доблестных предков, которые сражались за чистую веру Англии и запечатлели ее своей кровью, — быть униженными и оскорбленными дешевой газетной дискуссией о самых личных и священных эмоциях души, как будто такая дискуссия была характером, подходящим для того, чтобы занять свое место среди полицейских дел и шарлатанских медицинских объявлений! Правда, мы постоянно осознаем, что британская пресса уже не является тем чистым, здравомыслящим, сильным и надежным институтом, каким она была когда-то, когда «личности» считались вульгарными, а ложь — бесчестной, — и поэтому мы, возможно, не должны чувствовать себя очень удивленными, когда имя и возможные атрибуты Самого Всемогущего Творца волочатся через трущобы «современной» журналистики, — но, безусловно, есть нечто очень прискорбное и позорное в том факте, что любой, называющий себя последователем христианской веры, ответил на то, что можно назвать, учитывая четверть, откуда оно пришло, ироничным требованием: «Верим ли мы?» Лучшим и мудрейшим ответом было бы полное молчание со стороны публики. Никакого более эффективного «одергивания» нехристианской фракции нельзя было бы дать. Но, к сожалению, есть определенный класс людей, чья главная страсть — видеть себя в печати, и ради этого они совершат любую глупость и напишут любое письмо в газеты, даже если это будет только для того, чтобы заявить, что первоцветы были замечены несколько рано в цвету в их задних дворах. И такими, главным образом, были те мужчины и женщины, которые влились в каналы дискуссии «Верим ли мы?», как вода, бегущая по улицам в сточные канавы и магистрали, — никогда не осознавая, что для мыслящего и интеллектуального мира их глупые письма, адресованные в такую публичную четверть, лишь доказывали их полную потерю уважения к самим себе, не только как к исповедующим христианам и подданным христианской империи, но и как к мужчинам и женщинам. Ни один настоящий последователь веры — любой веры — не был бы так потерян для всякого чувства приличия, чтобы обсуждать ее в ежедневной газете. Что касается духовенства, которое принимало участие в скучной болтовне, можно только удивляться им и спрашивать, почему они не «наложили вето» на все это сразу? Пенсовая газета — это не зал Понтия Пилата. Как служители Христа они могли бы протестовать против современного вульгарного «шутовского» суда над своим Учителем. В их власти было сделать это, и такой протест пошел бы им на пользу. Во всяком случае, они могли бы сами воздержаться от участия в глупой и ненужной болтовне. Ибо болтовней это было, и болтовней это остается. Никакое полезное дело не было этим обслужено и никакое преимущество не получено. Сыны Израилевы задали вопрос, — и некоторые из неразумных среди исповедующих христиан, будучи пойманными в израильскую ловушку, ответили на него. То, как был задан вопрос и дан ответ, было недостойно страны, где христианская вера является путеводной звездой королевства. Вопросы религии, конечно, открыты для обсуждения в трактате или книге, предназначенной для тихого библиотечного чтения, или даже в журналах высшего класса, но торговать священными предметами личных чувств и национального вероисповедания в ежедневном износе газетных колонок, которые одинаково включают убийства, разводы, двоеженство, акции и доли, и общий мусор, выброшенный как обломки и отбросы в мутные волны вечно повторяющегося зла человечества против самого себя, было в высшей степени предосудительно и прискорбно. И это, если только ради возможного впечатления, которое может быть создано таким действием среди народов тех стран, которым, с нелепой непоследовательностью, мы предполагаем посылать миссионеров с целью «обращения» их в веру, которую мы сами волочим через грязь сомнения в нашей ежедневной прессе. К счастью, однако, дело, прискорбно как оно продемонстрировало нашу «религию» глазам «языческих» наций, теперь подошло к концу. Оно не произвело никаких изменений, — оно не укрепило никаких слабых мест, — оно не помогло никакому борющемуся усилию к добру. Душа нации не была этим тронута, и именно Душа нации — та великая, молчаливая, терпеливая и трудящаяся Душа, с которой имеет дело всякая религия, — та Душа, которую христианское вероучение, с тех пор как оно было впервые проповедано в Британии, подняло на такую высоту превосходства и силы, что ей нужен весь ее запас трезвого мужества и благочестивого смирения, чтобы помочь ей нести свои почести достойно. Ибо разве не было сказано: «Кто думает, что он стоит, берегись, чтобы не упасть!»

Можно рассматривать врожденный дух возрождения, воплощенный в истерической волне проповедей, молитв и пения псалмов, которая недавно распространилась по Уэльсу и другим районам, как столько же инстинктивного и естественного народного бунта против коварного потока атеизма, который последние десять лет стремился отравить все каналы лучшего здоровья и более здравого состояния человека, — бунта также против апатичной холодности и бесстыдного безразличия рукоположенного духовенства к шумным нуждам тех заброшенных «стад», которым они избраны служить. «Довольно, — говорят люди, — обманов и представлений! — довольно служителей, которые служат только себе и своему собственному удобству! — довольно проповеди Евангелия людьми, которые не выполняют и не будут выполнять ни одной из его заповедей в своей собственной жизни и действиях! Давайте иметь что-то сильное и искреннее, — позвольте нам чувствовать, даже если мы кричим и поем до хрипоты от эмоции, которая кипела в нас годами, — эмоции, которую мы не можем объяснить себе, но которая жаждет, со страстью, превышающей всякую речь, какого-то прикосновения Небес, какого-то более близкого понимания того «после смерти», которое Бог удерживает от нас, как приз или наказание для Своих послушных или непокорных детей! Все лучше, чем холодная мертвая инерция Церквей, погруженных в слепую летаргию, из которой они выходят только тупо, когда им предоставляется шанс заняться какой-то мелкой личной ссорой. Мы устали от священнического обмана, эгоизма и неэффективности — мы соберемся вместе и подтвердим нашу веру в мир грядущий, как истинные ученики Господа!» И будет ли такой возрожденец выбирать маршировать под знаменем Cocoa Cadbury (отличная реклама для Cadbury) или любым другим украшенным устройством успешного торгового предприятия — это не имеет большого значения. Голодающие люди пойдут куда угодно — под чем угодно или кем угодно, — если им обещают питание в конце пути. И Душа нации в этот период времени голодает до точки истощения во всех формах духовной пищи. Добрый Пастырь отдал Свою жизнь за овец, но подчиненные, которые не заботятся о стаде, впустили волков в овчарню.

Вещь, которая, по-видимому, часто забывается теми, кто обладает правительственной властью, заключается в том, что самым жизненным, самым мощным и самым активным принципом нации является эта искра Божественного, которую из-за отсутствия более ясного способа описания мы называем Душой. Душа отдельного человека, мужчины или женщины, — это лишь копия в миниатюре Души расы или Души мира. Непроизвольный, полусознательный, но тем не менее непреодолимый импульс к конечному Добру — это первоначальное качество и врожденный идеал Души. Ибо, если человеческая слабость плотского существа побуждает его к временным фазам зла, рано или поздно Душа возьмется за работу, чтобы вытащить его из удушающей трясины. Материальная природа, как мы все знаем, является лечебным агентом, и везде, где совершается зло, она стремится исправить его. Духовная природа — еще более сильный целитель. Ибо на каждую травму, нанесенную самому себе или причиненную другими бессмертной Душе, у нее есть спасительный бальзам, — и на каждый дюйм прогресса, который Душа пытается сделать вдоль линий, ведущих к добру, она помогает ей продвинуться на милю. Индивидуумы обнаруживают это очень скоро в своем личном опыте, — нации обнаруживают это медленнее, во-первых, потому что у них больше времени жить и учиться, чем у индивидуальной единицы, — и во-вторых, потому что, двигаясь большими массами, их периоды перехода от одной эпохи цивилизации к другой должны быть неизбежно более трудоемкими и трудными. Но во все эпохи, во все эры, Душа побеждает. Огненная закваска, которая от Бога, работает через тесто в различных странных и сложных формах, пока все не будет заквашено. И те нации, в которых Душа, или дух Идеала, раздавлен и подавлен железной рукой материализма, очень скоро оказываются отставшими в хвосте прогресса, — настолько далеко назад, что мы склонны говорить о них как о «разлагающихся нациях», хотя на самом деле никакое разложение невозможно для них, а только временный регресс, который со временем вернется к прогрессу снова, когда Душе снова будет позволено идти своим путем. Но правительства, чей общий закон процедуры состоит в том, чтобы поместить эту Душу, или «дух Идеала», на задний план как своего рода миф или химеру, и которые стремятся урегулировать все, относящееся к интересам людей, тем, что они называют «практическими» методами (которые часто оказываются совершенно непрактичными), естественно склонны забывать, что что бы они ни делали, что бы они ни говорили, занятая Душа нации находится совершенно вне и выше их, сражаясь за себя, часто отчаянно и жалко, и борясь за то, чтобы использовать свои крылья и подняться выше и все выше, несмотря на свои железные путы и ноги из глины. Религия должна давать ей эту, ее требуемую свободу благородного полета, и христианская религия, превыше всех религий в мире, с ее утешительным учением о том, что из печали приходит радость, а из смерти рождается жизнь, должна способствовать счастью и миру каждого живого существа. Но когда сами служители этой славной веры бросают тень сомнения на нее и живут своей собственной жизнью в прямом противоречии с ней, — когда неблагочестивые и поэтому ограниченные ученые препарируют мошку истины, чтобы запустить левиафана ошибочной теории, — когда нет ОДНОЙ чистой и простой Церкви Христа, где все могут встретиться в честном поклонении Его совершенному вероучению, а только миллион сект, которые богохульствуют Его Божественную память своими возмутительными и мелкими ссорами друг с другом, — неудивительно, что сильное отвращение чувств должно начаться, или что Душа нации, считая себя тяжко обиженной и заброшенной, должна попытаться найти какой-то свежий путь свой собственный к небесам, — какой-то выход из простого обмана — в вере, что если она подчиняется своему собственному инстинктивному желанию к Высшему Идеалу, Бог не позволит ей далеко сбиться с пути. Ибо ссоры Церквей — это второе распятие Христа. Апатия священства — это преднамеренное бросание людей на грех. Где нет единства, там нет силы; и божественный основатель христианства Сам сказал нам, что дом, разделившийся сам в себе, не устоит.

И все же, когда начинаешь думать об этом, это самая странная вещь в мире, что христиане должны ссориться, видя, насколько просты и ясны инструкции, оставленные им для руководства Учителем, которому они исповедуют служить. Новый Завет — легкое чтение. Его заповеди достаточно кратки и лаконичны. Казалось бы, нет места для дискуссий или разногласий. Почему должны быть последователи Лютера, Уэсли или любого другого ограниченного человеческого проповедника или учителя, когда все, что необходимо, — это чтобы мы были последователями Христа? Душа нации просит не больше, чем это Евангелие Любви, с любовью переданное, — она ищет только одну твердую веру в вечные вещи, которые являются ее первородством, — веру, хранимую чисто и полностью несомненную теми, чья высокая миссия — учить ей каждое поколение по очереди, — она жаждет не больше, чем того прикосновения небесного сочувствия, которое делает весь мир родственным, — той святой связи, которая связывает все человечество вместе в один сильный узел нерасторжимой духовной веры в любовь и справедливость; Невидимую Силу за Творением, которая, несомненно, из истин той же любви и справедливости, дарует нам будущую жизнь, в которой нам станут ясны причина и необходимость наших странных страданий, мученичеств, разочарований и потерь в этом нынешнем просто кратком эпизоде жизни. Душа нации сама по себе не просит награды за свои добрые дела, — и она не жалуется слабо, если наказание наложено на нее за ее злые дела, — но она требует справедливости, — она спрашивает, почему, без всякой сознательной вины с ее стороны, она должна родиться, только чтобы умереть. Если бы на этот вопрос никогда не было ответа, то математическая точность, с которой все, малое или великое, сбалансировано во вселенной, была бы лишь сложной схемой ненужной ошибки, иррационально разработанной для обмана существ, которые не стоят труда обмана. Никто, кто здравомыслящ и морально здоров, не может созерцать такую идею ни на мгновение, — из этого следует, что человек, живущий, как он живет, между двумя бесконечностями и наделенный мозгом, который может духовно рассматривать обе, не шатаясь, должен быть ведом какой-то великой и безгранично мудрой судьбой к целям, которых он не знает, но которые, как он может быть благоговейно допущен верить, предназначены для его лучшего прогресса, большего счастья и высшего понимания, и что ему нужна, превыше всего на свете, вера, с помощью которой его душа будет сохранена сильной и чистой, его ум устойчивым, а его симпатии активными. Никакая насмешка над христианством, такая как у сербских священников, которые публично благословляли цареубийц, — никакая жестокая тирания, такая как у Греческой церкви, которая осмеливается взывать к Богу Любви, в то время как могучие массы русского народа остаются погруженными в нищету и, по самой своей жалкой участи, доведены до преступления, — никакая холодная условность формы и обычая, такая как практикуется в модных лондонских церквях «Вест-Энда», где светские обманщики собираются вместе, чтобы ухмыляясь слушать гражданское ханжество других светских обманщиков в стихарях, которые, выдавая себя за служителей Христа, почти боятся проповедовать Евангелие так, как оно было написано, чтобы его простые грубые истины не оскорбили какую-то высокопоставленную особу, — никакой такой «религии» вообще нет пользы, — но вера, — настоящая вера, — настоящее стремление, — настоящее возвышение к Идеалу всего благородного, всего великого, мудрого, полезного и истинного. Это, в настоящий решающий момент времени, то, чего требует Душа нации, — и не только Душа нашей собственной любимой и славной нации, но Души всех наций вообще на земном шаре. Они встают, — каждая на своем месте, каждая на своей собственной духовной плоскости, — суровые, сильные и прекрасные; — как легендарная статуя Мемнона, они встречают восход солнца, и при первом прикосновении первого луча славы они говорят. Их голоса подобны грому среди сфер, — они требуют того, чего заслуживают, — справедливости, надежды, утешения, возвышения! К мистическому Высокому Алтарю Бесконечного и Вечного они поднимают свои молящиеся руки и к священникам всех религий они взывают. «Дайте нам Путь, Истину и Жизнь! Прекратите свои собственные распри и мелкие споры, — покончите с простыми человеческими догмами относительно вопросов жизни и смерти, — позвольте нам увидеть ЧЕЛОВЕКА, Христа, — Того, Кто перенес наши печали и знал нашу нужду, — Брата, Друга, Помощника, ради Которого в более храбрые дни, чем эти, люди с радостью отдавали свои жизни мечу и огню и пастям диких зверей, — неужели не осталось теперь мужества такого неустрашимого закала? — неужели нет никого, кто подумал бы о НАС, нациях, которые жаждут славной жизненности веры, которая, как кровь в наших венах, держит нас теплыми, молодыми и энергичными? Или мы должны погибнуть в дьявольских когтях материализма и пойти ко дну, брошенные туда самими людьми, которые были избраны держать нас близко к Богу? Мы требуем наших прав в Божественной и Вечной Любви! — и эти права, рожденные в нас с самого начала, мы будем иметь, даже если все существующие ныне человеческие формы и ткани вероучения падут в нашей борьбе за одну чистую веру, под чьим святым влиянием мы станем сильнее и мудрее и лучше способными понять нашу работу и место в творении! Врата Жизни не будут закрыты перед нами; — мы не примем свидетельство материалиста последних дней о том, что смерть будет концом всего. Ибо если есть Вечное Добро, мы являемся частью его бытия и разделяем его Вечные атрибуты. И мы говорим, — мы, Души наций, — всем нашим проповедникам, учителям и представителям Божественного на земле — Поднимите нас! Не бросайте нас вниз! Будьте сами моделями того, чем вы хотели бы, чтобы МЫ стали! — так мы будем готовы и готовы учиться у вас, — так мы будем чтить, любить и терпеливо следовать за вами. Но если вы, как служители религии, показываете себя худшими лицемерами, чем сами грешники, которых осуждает закон, то берегитесь нас и нашей справедливой мести! Ибо вы отнимаете у нас саму нашу жизненную кровь, когда обманываете нас надеждой на Небеса!»

Это правда. Нация, ограбленная своей веры, подобна человеческому телу, ограбленному своего сердца, — у нее нет ни пульса, ни движения, — это просто труп самого себя, лежащий ничком в пыли скоропортящихся отходов. И тот факт, что суровое возмездие последует по стопам тех, кто помогает довести ее до этого рока, не может быть подвергнут сомнению. Такое возмездие тогда тяжело посещало чрезмерно процветающие народы, которые, введенные в заблуждение специальными адвокатами в деле материализма, отставили Бога в сторону из своих расчетов как недоказанную величину. «Недоказанное» всегда доказывало себя с сокрушительной быстротой и авторитетом в падении великих держав, сотрясении великих тронов и разорении и деградации великих имен, — в то время как очень часто бедственная кульминация нищеты и катастрофы постигала целую цивилизацию и приводила ее к полному упадку. Такие случаи прослеживаются через всю историю и всегда, по-видимому, являются результатом одной и той же причины — подавления жизненного принципа, духовного голодания Души нации. Небеса не отказали и не уменьшили свое щедрое питание и благословение, — ибо в наши дни чудеса науки открыли нашему взору такие бесконечные просторы Идеала, которые должны удвоить и утроить наше восприятие славы, еще не раскрытой нам, когда мы «сбросим эту смертную оболочку», — в то время как в то же время ничего во всех наших меняющихся фазах прогресса еще не произошло, чтобы изменить простое и благородное учение Христа или сделать такое наставление иным, чем здравым, чистым и полезным для каждого мужчины, женщины и ребенка, когда-либо рожденного. Действительно, казалось бы, с удивительным новым проникновением, которое мы получили в тайны земли, воздуха и света, что Бесконечный Творец приближается к Своему творению еще ближе, со свежими залогами помощи и обещания, такими как Его Посланник принес в словах: «Не бойся, малое стадо, — Отцу вашему благоугодно дать вам Царство». И для Души нации это «Царство» — все. В этом царстве она надеется найти все, что она любила и потеряла, все, к чему она стремилась и не смогла выиграть, все, о чем она молилась, плакала, работала. И все же сегодня между этой стремящейся Душой и ее бессмертным Наследием стоят два смертельных врага — спорное церковничество и капитализированная пресса, — один лицемер, другой материалист. И сатирический вопрос «Верим ли мы?» — лишь эхо вопроса Пилата «Что есть истина?» — вопроса, за которым немедленно последовало распятие Истины. Тем не менее Душа нации — нашей нации, нашей империи — начинает осознавать своих врагов. Она инстинктивно осознает угрожающее зло и настороже, чтобы спасти Себя, если другие не спасут ее. Но ее путь из лабиринта трудностей, вероятно, будет не через Церковь или Прессу, — и ей не будут помогать «возрожденческие» собрания или собрания Армии Спасения. Ее путь будет проложен прямо, — не криво; ибо британская нация, превыше всех других наций в мире, легче всего заболевает от священнического обмана и субсидируемой журналистики. И ее здравая, сильная Душа — та Душа, которая в своей родной внутренней добродетели благочестиво богобоязненна, чиста и верна, найдет средства стряхнуть своих давящих врагов и стать свободной. Ибо поповщина и догма подобны тюремным цепям, прикованным к прогрессивному духу человечества, и они не имеют ничего общего с простым учением Христа, которое является единственным настоящим христианством.

Батлер и Таннер, Печатные мастерские Селвуд, Фрум и Лондон.