Содержание.
Указатель
:
A
,
B
,
C
,
D
,
E
,
F
,
G
,
H
,
I
,
J
,
L
,
M
,
N
,
O
,
P
,
R
,
S
,
T
,
U
,
V
,
W
,
Z

Список иллюстраций
(В некоторых версиях этого электронного текста [в некоторых браузерах]
нажатие на изображение выведет его увеличенную версию.)

(Примечание переписчика электронного текста)

 

 

С картины Кабанеля.

НАПОЛЕОН III.

 

Франция из-за кулис: Пятьдесят лет общественной и политической жизни

АВТОР
Граф Поль Васили
Иллюстрировано
FUNK & WAGNALLS COMPANY
Нью-Йорк и Лондон
1914

 

 

ПРИМЕЧАНИЕ ИЗДАТЕЛЕЙ

Пока эта книга готовилась к печати, некоторые из лиц, еще живых в то время, когда граф Поль Васили работал над рукописью книги «Франция из-за кулис», ушли из жизни.

Кроме того, произошли события, которые служат отражением вопросов, упомянутых на этих страницах.

В таких случаях издатели сочли нужным довести рукопись до современного состояния, давая читателю понять, что события 1914 года и, следовательно, последовавшие за смертью графа, были поданы именно так.

CONTENTS

CHAPTER 
PAGE
1.Last Days of the Empire: Napoleon and Eugénie1
2.The Surroundings and Friends of the Sovereigns13
3.Fontainebleau and Compiègne25
4.Political Men of the Time38
5.Before the Storm52
6.The Disaster63
7.Letters from Paris during the Siege73
8.The Commune87
9.M. Thiers99
10.The Comte de Chambord and his Party112
11.The Orleans Princes123
12.The Duc d’Aumale and Chantilly133
13.The Presidency of Marshal MacMahon144
14.Two Great Ministers156
15.Paris Society under the Presidency of Marshal MacMahon166
16.A Few Prominent Parisian Hostesses177
17.Madame Juliette Adam190
18.A Few Literary Men205
19.

The 16th of May and the Fall of Marshal MacMahon218
20.Leon Gambetta231
21.The Adventure of General Boulanger244
22.The Panama Scandal257
23.Two Presidents271
24.Imperial and Presidential Visits285
25.The French Press297
26.The Presidency of M. Loubet308
27.The Dreyfus Affair318
28.Parisian Salons under the Third Republic332
29.The Present Tone of Paris Society343
30.M. Fallières as President358
31.M. Briand and the Socialists366
32.A Few Literary Men of the Present Day372
33.A Few Foreign Diplomats382
 L’Envoi389
 Index:
A,
B,
C,
D,
E,
F,
G,
H,
I,
J,
L,
M,
N,
O,
P,
R,
S,
T,
U,
V,
W,
Z
391

 

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

Napoleon III.Frontispiece
 FACING PAGE
Empress Eugénie10
M. Adolphe Thiers118
Marshal MacMahon118
Comte de Chambord118
Leon Gambetta118
Madame Juliette Adam212
Alex. Dumas (Père)212
Anatole France212
Octave Mirbeau212
Captain Dreyfus246
General Boulanger246
Emile Zola246
M. de Lesseps246
M. M. F. Sadi-Garnot310
M. J. P. P. Casimer Périer310
M. F. F. Faure310
M. E. Loubet310
M. A. Fallières360
M. R. Poincaré360
M. A. Briand360
M. G. Clemenceau360
The Chamber of Deputies Sitting370

 

 

Франция из-за кулис

ГЛАВА I
Последние дни империи: Наполеон и Евгения

К концу 1868 года я прибыл в Париж. Я и раньше бывал в этом великом городе, но никогда не занимал там никакого официального положения. Теперь же, будучи назначен секретарем нашего (российского) посольства, я, следовательно, пользовался особыми привилегиями, не последней из которых была возможность довольно близко наблюдать за участниками того, чему суждено было стать одной из величайших драм современной истории. У меня было много знакомых в Париже, но они принадлежали в основном к кругу, известному до сих пор под названием Фобур Сен-Жермен, так как я никогда не вращался в мире империалистов. В результате я оказался в совершенно иной среде и был вынужден отказаться от многих прежних друзей, которые не захотели бы принимать в своих домах человека, принадлежавшего теперь к тесному кружку Тюильри. В определенном смысле мне было жаль; но, с другой стороны, я обнаружил, что общество, в котором я теперь оказался, было гораздо более приятным и, безусловно, гораздо более занимательным, чем мой прежний круг. Для такого молодого человека, каким я был в то время, это последнее соображение, конечно, было весьма привлекательным.

Париж осенью 1868 года был чрезвычайно располагающим к себе; поистине, он никогда больше не был столь блистательным с тех пор, как исчез наполеоновский орел. Монархи любили окружать себя приятными людьми и добивались популярности среди различных слоев общества; они давали великолепные приемы и делали все возможное, чтобы создать вокруг себя атмосферу роскоши и наслаждения. Они посещали многочисленные театры, которыми славился Париж, присутствовали на скачках и вообще появлялись везде, где представлялась возможность показаться на публике. В летние и осенние месяцы императорское гостеприимство проявлялось с избытком и щедростью либо в Компьене, либо в Фонтенбло, и лишь в Сен-Клу или в Биаррице император и его прекрасная супруга вели относительно уединенную жизнь, наслаждаясь кратким и заслуженным отдыхом.

Как это обычно бывает в таких случаях, империалистическое общество следовало примеру, поданному сверху, и в эти лихорадочные месяцы, предшествовавшие франко-прусской войне, забава следовала за забавой, праздник теснил праздник. В 1868 году тучи, затмившие императорское небо во время злополучной Мексиканской экспедиции, рассеялись, а на горизонте уже вырисовывались пышные торжества по случаю открытия Суэцкого канала.

Политическая ситуация пока казалась спокойной; действительно, хотя император временами выглядел грустным и встревоженным, никто из тех, кто его окружал, не разделял опасений, которые его острый политический взгляд уже предвидел как неизбежные. Императрица тоже выглядела так, словно хотела сполна воспользоваться своей уже ускользающей молодостью и собирать свои розы, пока еще могла это делать, со всей жизнерадостностью ушедших девичьих дней.

Главным вдохновителем всех развлечений, устраивавшихся в Тюильри, была принцесса Полина Меттерних; она всегда была настороже в поисках какой-нибудь новой формы развлечения, чтобы оживить загородные приемы в Компьене или торжественность вечерних приемов, дававшихся в старинном очаге королей Франции — том очаге, откуда Людовик XVI и Мария-Антуанетта отправились на эшафот и к которому их память цеплялась вопреки всем тем, кто населял его со дня их отъезда в трагическое путешествие в Варенн.

Прекрасная Евгения испытывала особое благоговение перед памятью прекрасной австрийской эрцгерцогини, которой суждено было погибнуть от руки палача в двух шагах от старинного великого дворца, бывшего ее собственным. Обладая всей впечатлительностью своей испанской натуры, она бывало говорила, что уверена: ее ждет подобная участь, и потому готовилась умереть так, как умерла злосчастная принцесса, чье место она заняла. Евгения часто говорила о том, что она станет делать, когда этот день настанет, и порой забавляла друзей своей убежденностью в том, что ей тоже суждено пережить трагические несчастья и бедствия. Ее предчувствия сбылись; но, увы! она не перенесла их с истинным достоинством.

В то время, о котором я говорю (октябрь 1868 года), Наполеону III только что исполнилось шестьдесят лет. Несмотря на мучения, вызванные болезненным недугом, которым он страдал, он сохранил привлекательную внешность и, несмотря на свой небольшой рост и крупную голову, которая по сравнению с размерами его тела выглядела бы смешно у любого другого человека, имел весьма величественный вид и держался так, как подобало бы монарху, рожденному в багрянце. Когда он хотел, выражение его лица было очаровательным, а глаза, которые он всегда держал полузакрытыми, приобретали мечтательный, отрешенный, таинственный взгляд, придающий им особую прелесть. Он говорил медленно, словно тщательно взвешивая каждое произнесенное слово; но то, что удивляло при первом разговоре с ним, — это немецкий акцент при разговоре по-французски (привычка, оставшаяся со времен его юности, проведенной в Швейцарии), от которого он не мог избавиться, несмотря на все свои усилия, а также старания М. Моккара, его верного секретаря и друга, который, пока был жив, давал ему уроки красноречия. Я считаю, что медлительность, с которой Наполеон III выражал свои мысли, следует приписать именно этому обстоятельству больше, чем чему-либо другому. Но факт остается фактом: порой это раздражало тех, с кем он вел беседу; они никогда не знали, что он скажет в следующую минуту, и зачастую приходили к выводу, что его речами руководят какие-то скрытые мотивы.

С дамами император всегда был очарователен, и его манера держаться с ними имела оттенок рыцарства, отдающий стариной, и обычно помогала ему добиваться всего, чего он хотел. Его любовные интриги были многочисленны, и жена не всегда была неправа, когда жаловалась, хотя, вполне вероятно, для нее было бы лучше замечать их и говорить о том меньше, чем она это делала. Вообще императрица слишком любила делиться своими чувствами и впечатлениями с теми, кого считала своими друзьями, не имея ни малейших оснований полагать их таковыми. Ее многочисленные связи с дамами, которые не питали к ней искреннего сочувствия (например, принцесса Меттерних), принесли ей много вреда и доставили немало неприятностей, которых она вполне могла бы избежать, если бы была осмотрительнее в своих поступках и словах. Она никогда не понимала, что общность в развлечениях не составляет общности чувств, и что хотя кому-то может нравиться общество определенных людей из-за хороших обедов или приятного времяпрепровождения в их компании, это вовсе не значит, что вы действительно дорожите ими или доверяете им.

Наполеон III был очень умным политиком. Я употребляю слова «был» намеренно, потому что, к несчастью, несомненно: к концу своего правления он утратил часть прежней проницательности. Он уже не столь ясно видел опасности своего положения и не осознавал, что не может действовать столь же свободно, как во время государственного переворота в декабре 1852 года, а также в период Крымской и Итальянской кампаниях.

Он чувствовал себя ослабленным, отчасти из-за ошибок своей ранней юности, а также из-за связей, которые начинали давать о себе знать и напоминания о которых он панически боялся. В качестве примера этого типична следующая история. Русская дама, графиня К——, посещавшая Тюильри, встретила однажды итальянского государственного деятеля, чье имя я не стану упоминать, так как он еще жив. Этот господин внезапно спросил ее, не позабавит ли ее идея напугать императора. Она была молода и легкомысленна, а потому приняла предложение с энтузиазмом. Затем он сказал ей, что на предстоящем маскараде в Морском министерстве монархи будут присутствовать в качестве гостей маркиза и маркизы де Шасселу-Лоба. Дама должна была подойти к Наполеону и шепнуть ему на ухо имя находившегося тогда в Париже итальянца, а также напомнить Наполеону об их встрече в небольшом постоялом дворе близ Перуджи. Даме не дали никаких объяснений, да она и не просила об этом, но когда состоялся бал, она ухитрилась подойти к императору, присутствовавшему в домино, и прошептать ему на ухо подсказанную фразу, надо признаться, не придавая этому особого значения. Лицо Наполеона побледнело, и, схватив ее за руку, он взволнованным голосом потребовал сказать, от кого она получила эту информацию. Графиня испугалась и ответила, что во время бала ей это прошептало некое домино. Император забросал ее вопросами, но безрезультатно, так как его крайнее волнение насторожило ее. Два дня спустя, к ее удивлению, ее пригласили на обед в Тюильри. Когда трапеза закончилась, императрица, проявившая необычайную любезность, подозвала ее к себе и, позаботившись о том, чтобы никто их не услышал, попросила объяснить, от кого она услышала о происшествии, на которое намекала во время беседы с императором на балу у мадам де Шасселу-Лоба. Графиня, хотя и застигнутая врасплох, упорно повторяла, что не знает домино, сообщившего ей об этом, и очень сожалеет, что бездумно повторила слова, которым не придала никакого значения. Евгения вновь и вновь допытывалась у нее и в конце концов с нетерпением воскликнула, вставая со стула: «Люди любят бывать в Тюильри, но, кажется, не понимают, что проявлять вопиющую бестактность и вести беседы с врагами государя — недопустимо». «И, — добавила графиня, когда рассказывала мне этот эпизод, — с того момента за каждым моим шагом следила тайная полиция, и по сей день я не знаю, почему именно меня выбрали орудием для нанесения столь сокрушительного удара по Наполеону III».

Я рассказал этот анекдот, чтобы доказать, как сильно император страшился всего, что было связано с его первыми шагами в политической жизни под покровительством карбонариев и других тайных обществ, работавших над объединением Италии. Он не чувствовал себя свободным агентом в этом отношении; никто точно не знал почему, так как он никогда не высказывался на этот счет, — но несомненно, что некоторые из самых неожиданных его поступков проистекали из этого таинственного влияния, из-за которого он казался более или менее не склонным идти наперекор желаниям своих прежних итальянских друзей.

Наполеон вовсе не был блестящим человеком, но он, безусловно, был умен, хотя порой ему не хватало инициативы. Едва ли у него хватило бы мужества либо бежать из Гама, либо свергнуть вторую Республику, если бы в первой попытке его не ободрил Конно, а во второй — Морни и Флери вместе с деятельным Мопа. Он жил под чарами наполеоновской традиции и, будучи прежде всего фаталистом, считал себя предназначенным взойти на трон, который завоевал его дядя. Он никогда не боролся с судьбой и потому приобрел апатию, которая совершенно лишила его способности к любой неожиданной борьбе. Под Седаном он капитулировал практически безропотно, поскольку, хотя он прекрасно знал, что этот шаг был роковым, он допустил гибельную оккупацию Мак-Магоном этой крепости. Он потерял всякую веру в свое будущее и бросил игру задолго до того, как вручил свою шпагу победителю.

По своей природе император был добрым человеком. За восемнадцать лет своего правления он сделал колоссальное количество добра, и Франция, безусловно, во многом обязана ему своим нынешним процветанием. Он думал о благополучии своего народа больше, чем любой из прежних монархов; экономический вопрос был тем, чему он уделял самое пристальное внимание. Он хотел, чтобы его страна была сильной, богатой, примером для других в своем энергичном движении по пути материального и интеллектуального развития. Он был любителем искусства; усердным исследователем, ценителем литературы и ценил умных людей. Обладал широкими вкусами, он имел редкую способность забывать причиненное ему зло во имя памяти о многочисленных проявлениях привязанности, которые он испытал. Одаренный мягким и светлым темпераментом, он воспитывался в школе невзгод. Среди всего величия, которым он наслаждался позже, он никогда не забывал этот урок; и когда несчастье вновь постигло его, никто не слышал от него ропота или упреков в адрес тех, чья неспособность уничтожила дело всей его жизни.

В обществе Наполеон никогда не забывал, что первый долг монарха — всегда казаться любезным. Всякий раз, когда он отступал от этой аксиомы, это происходило по очень веской причине. Он обладал огромным тактом и в совершенстве владел искусством всегда говорить нужные слова в нужном месте. Тем не менее он прекрасно умел различать людей и подбирать точный оттенок поведения по отношению к послу или атташе, простому туристу или иностранному лицу, выполняющему какую-либо миссию.

Он был чрезвычайно интересен во всех своих высказываниях и всегда прекрасно разбирался в предмете, о котором говорил. Хотя он претендовал на научные и исторические познания, он вовсе не был начитанным человеком в строгом смысле этого слова; но у него была удивительная способность усваивать все прочитанное, и, быстро просмотрев книгу, он сразу же схватывал ее главные достоинства или недостатки. Скептически настроенный в своих оценках и, возможно, в убеждениях, он выказывал глубочайшее уважение к убеждениям своих ближних и, будучи отнюдь не религиозным человеком, глубоко почитал религию. Его слабости и ошибки в политическом смысле происходили скорее от влияния его ближайшего окружения, чем от его собственного понимания правильного и неправильного. Во многом он заслуживает жалости, и во многих своих ошибках он был козлом отпущения для тех, кто перекладывал вину на его плечи, — вину, которую он, из равнодушия или презрения, принимал безропотно.

Как ни парадоксально это звучит, он знал человечество, но не знал тех людей, среди которых жил. Он никогда не ждал благодарности и все же верил, что люди, осыпавшие его всевозможными благодеяниями, будут чувствовать себя благодарными ему. До последнего часа своей жизни он думал, что у его династии есть некоторый шанс вернуть трон; и он оставался убежденным в верности своих сторонников вопреки многочисленным доказательствам обратного. Его многочисленные иллюзии проистекали из доброты его натуры — доброты, которая никогда не изменяла ему ни в процветании, ни в беде.

Меня представили Наполеону III в Компьене. Меня пригласили туда вместе с российским послом в течение ноября месяца, последовавшего за моим назначением в Париж. Перед обедом мы собрались в так называемом Зале Стражи (Salle des Gardes), длинном помещении с белой отделкой стен, которому обилие повсюду разбросанных цветов придавало уютный вид. Нас было очень много, и именно в тот вечер я познакомился со многими ведущими звездами императорского небосвода. Нам недолго пришлось ждать, как дверь открылась и уссие громким голосом выкрикнул: «Император!»

Монархи вошли в комнату: императрица шла чуть впереди, за ней следовал Наполеон под руку с принцессой Клотильдой. Он сразу же начал беседовать с членами дипломатического корпуса, в то время как его супруга приблизилась к дамам, собравшимся в одном конце огромного зала. Когда посол представил меня, Наполеон спросил, не являюсь ли я сыном «прекрасной графини Васили», которую он знал в Лондоне, и когда я ответил утвердительно, он сразу же заговорил о моей матери и о тех многочисленных возможностях, которые у него были для встреч с ней. «Я рад видеть вас здесь, — добавил он, — и надеюсь, вам понравится ваше пребывание во Франции».

В тот день, когда я впервые увидел императрицу, она не показалась мне столь безусловно прекрасной, как меня уверяли. Позже я понял, что ее главным достоинством было изменчивое очарование ее выразительного лица. Черты были весьма миловидны в своей правильности, но некоторая тяжеловатость подбородка лишала их того, что в противном случае было бы абсолютным совершенством. Изгиб рта говорил о том, что порой императрица бывала очень суровой и надменной, но глаза и волосы были великолепны, фигура роскошна, а в каждом ее движении сквозила неподражаемая грация. За исключением российской императрицы Марии Федоровны, я никогда не видел никого, кто кланялся бы так, как Евгения, — с тем плавно-размашистым движением всего тела и головы, которое словно обращалось к каждому присутствующему в частности и ко всем в целом. В тот вечер она представляла собой великолепное видение в вечернем платье. Ее белые плечи сияли над низким вырезом туалета, а ее прекрасный стан украшали многочисленные драгоценности. Но хотя она вызывала восхищение, поначалу она не затрагивала ни чувств, ни воображения мужчин. По крайней мере, так мне казалось, что бы ни утверждали обратное. Позже однако, когда появлялась возможность видеть ее чаще и особенно беседовать с ней, ее личность раскрывалась с особой прелестью, с которой не могла сравниться ни одна другая женщина. Она не была блестящей; у нее были твердые убеждения; она очень дорожила своим положением, хотя, надо признаться, ничуть не была ослеплена своим необычайным успехом; она была импульсивной; ей не хватало безупречного такта; она отлично знала свет, но плохо знала людей; порой она ранила окружающих, не имея на то никакого намерения; она была романтична, хотя и не сентиментальна; в ее натуре уживались самые странные противоречия, самые странные смеси хорошего и дурного; но при всех своих недостатках она полностью подчиняла себе тех, кто узнавал ее ближе, каким бы ни было первое впечатление. Во взглядах ее таилась какая-то испанская мягкость, смешанная с французским кокетством. Словом, она была чрезвычайно привлекательной женщиной — одной из

ИМПЕРАТРИЦА ЕВГЕНИЯ

самых привлекательных из тех, что когда-либо жили, — но она, конечно, не была идеальным монархом.

Когда Евгения выходила замуж, ей было уже двадцать семь лет, и поэтому ей было непросто привыкнуть к разнообразным обязанностям и обязательствам ее нового положения. Она была истинной светской женщиной, что делало ее особенно очаровательной в Компьене или Фонтенбло, где этикет был не столь строгим, как в Тюильри. В те моменты она была поистине неотразима, но когда она считала необходимым принять свой императорский вид, она теряла свое женское очарование.

В жизни Евгении было немало прекрасных моментов; таковым, например, был ее знаменитый визит в Амьен в то время, когда там свирепствовала холера и когда она с поистине королевским равнодушием подвергла себя вполне реальной и серьезной опасности. Она была милосердна и предпочитала не хвастаться своими благодеяниями; но, не обладая нравом императора, она тяжело переживала причиненные ей обиды. Она была импульсивна во всем, что делала, думала или чувствовала; несомненно, фанатична и суеверна, как это вообще свойственно испанцам. Она не обладала мужеством, хотя была храбрецкой (храброй), ибо это две совершенно разные вещи. Ее бы не испугала перспектива быть убитой пышно, с передачей памяти об этом деянии потомкам; но она не могла найти в себе решимости противостоять сложной ситуации, оставаться спокойной и твердой в трудный момент. Ее натуре была присуща извечная беспокойность; она никогда не умела терпеливо ждать того, что уготовит будущее. Ее поведение 4 сентября было весьма характерным, и вполне в ее духе было пытаться объяснить отказ от поста регента словом «необходимость», в то время как на самом деле это было испугом одинокой женщины, рядом с которой не было никого, кто подсказал бы, что ей делать, или показал бы, как сопротивляться требованиям толпы.

Но еще раз повторю: она производила удивительное очарование на всех, кого принимала. Было нечто примечательное в том влиянии, которое она оказывала. В ее присутствии забывалось все, кроме ее необычайного обаяния.

В своей личной жизни Евгения де Монтихо, вопреки всему сказанному и написанному на этот счет, всегда оставалась безупречной. Среди всех увеселений двора, которым она председательствовала, она сохраняла чистоту и целомудрие, искупая многочисленные слабости своего внешнего поведения достоинством и безупречностью своего существования как жены и матери. Она горько переживала нескромности императора, но держалась в стороне от того, что можно было истолковать как желание отомстить. Возможно, ей помогал ее темперамент; но несомненно, что как жена она была безупречна и проявила себя просвещенной матерью, старавшейся оградить сына от лести, обычно окружающей детей, рожденных в столь высоком положении, учившей его повиноваться, быть благодарным тем, кто о нем заботился, и любившей его столь же сильно и гораздо разумнее, чем император, который был, пожалуй, слишком сниходителен во всем, что касалось его единственного сына. То, что принц Императорский остался единственным ребенком, было источником глубокой скорби для Наполеона III.

Когда я впервые увидел Евгению, весь ее облик казался сказочным; несмотря на свои сорок лет, она затмевала всех остальных женщин. Ее стройная, изящная фигура была почти по-девичьей гибкой, и она — единственная женщина на моей памяти, которая, находясь в зрелом возрасте, не вызывала обычного восклицания, когда прекрасные представительницы слабого пола достигают ее лет: «Какая же она, должно быть, была красавица в молодости!»

ГЛАВА II
Окружение и друзья монархов

Когда Наполеон III женился, он попытался устроить свой двор на тех же началах, что и двор его дяди после женитьбы последнего на Марии Луизе, и, опасаясь, что, несмотря на всю его привязанность, его молодой жене будет трудно привыкнуть к ее возвышенному положению, окружил ее путами строгого этикета. От этого она, впрочем, постепенно освободилась, особенно в то время, когда исполняла обязанности регента при императоре в период войны 1859 года с Австрией.

Это освобождение само по себе было любопытным этапом. По-своему Евгения так же стремилась, как и император, устроить свой быт по тем же лекалам, что и другие великие дворы Европы. Особенно глубокое впечатление на нее произвел Виндзорский двор, когда она вместе с императором навестила королеву Викторию. Но она не была наделена от природы тем сдержанным достоинством, которое необходимо для монаршего сана, и результат свел на нет ее усилия. Девушкой императрица пользовалась гораздо большей свободой, чем девушки в то время, о котором я пишу. Этот недостаток сдерживания приводил к тому, что она иногда забывала о своем сане императрицы и срывалась в старые привычки говорить все, что приходило в голову, или позволять своим симпатиям и антипатиям быть заметными для публики, всегда жаждущей и готовой к критике.

У нее было мало друзей, и после смерти своей сестры, герцогини д’Альба, она чувствовала себя очень одинокой и нуждалась в ком-то, кому могла бы доверить свои горести и радости. Она не ладила с членами императорской семьи, и ее очень задело отношение к ней принцессы Клотильды. Евгения приняла принцессу с распростертыми объятиями, но встретила отпор с самого первого момента прибытия Клотильды во Францию. Кроме того, отношения Евгении с принцем Наполеоном испортились до предела, возможно, из-за того, что был день до ее замужества с императором, когда эти отношения были очень близки. Антагонизм по отношению к ней, который избрал единственный кузен ее мужа, задел ее за живое, и вместо того, чтобы попытаться преодолеть его с тактом и видимым равнодушием, она изо всех сил старалась подчеркнуть его неприязнь, пока это не привело к открытой войне, а напряженная ситуация не стала предметом всеобщих сплетен.

С принцессой Матильдой, сестрой принца, императрица также не была в близких отношениях, хотя на вид они питали друг к другу привязанность. Принцесса была, пожалуй, самой замечательной среди множества обаятельных женщин, с которыми останется связана Вторая империя. Необычайно красивая в молодости, она сохранила свою привлекательность и, несмотря на полноту (embonpoint), обладала личностью исключительного достоинства. Она определенно была дамой высшего света (grande dame), несмотря на свои многочисленные слабости.

Она была умна, добра, блестяща в больше чем одном смысле; обладая большими талантами, она любила окружать себя умными людьми, которые, в свою очередь, были рады получить ее признание. Было время, когда обсуждался вопрос о браке между ней и ее кузеном принцем Луи Наполеоном, но шансы последнего были столь неопределенными, что ни Матильда, ни ее отец не осмелились рискнуть связать ее судьбу с судьбой претендента.

Принцесса вышла замуж за господина Демидова и очень скоро пожалела об этом — настолько глубоко, что попыталась разорвать узы. Благодаря вмешательству императора России Николая I было оформлено раздельное проживание на очень выгодных условиях для мадам Демидовой, которая с разрешения правительства Луи-Филиппа поселилась в Париже. Она не вмешивалась в политику и лишь старалась создать для себя приятный круг знакомых и друзей. К сожалению, помимо превосходного и образованного ума, она обладала весьма страстным темпераментом, и вскоре вокруг ее имени закрутились сплетни, особенно после того, как ее связь с графом де Нювекерком стала общепризнанным фактом.

Когда революция 1848 года вернула во Францию наследника бонапартистских традиций, принцесса Матильда немедленно поспешила к нему на помощь и проявила себя преданнейшей подругой. Именно принцесса Матильда председательствовала на его первом приеме в Компьене, а также в Елисейском дворце, где он проживал, бывая в столице, и именно в ее доме принц-президент, как его называли, впервые встретил прекрасную испанку, которой позже суждено было стать его женой.

Принцессе Матильде этот брак не нравился, учитывая тот факт, что она сама могла бы занять место, которое эта чужестранка захватила, так сказать, штурмом; она едва ли была бы человеком, если бы дело обстояло иначе. Но она была слишком умна, чтобы выказывать свое неодобрение, и рассказывают, что когда встал вопрос о том, кому нести шлейф новой императрицы, Матильда сразу же заявила, что сделает это, если император ее попросит, к великому изумлению и, возможно, к скандалу слышавших ее. Она не таила злобы и считала себя слишком великой дамой, чтобы воображать, будто какими-либо своими действиями она падет в глазах окружающих или уронит свое положение.

Но хотя она согласилась принять будущую жену своего кузена, когда та впервые вошла в Тюильри, и хотя она изо всех сил старалась установить с ней дружеские отношения, все ее усилия потерпели неудачу — отчасти потому, что молодая императрица боялась блестящей принцессы, ее острого языка и резких манер, а отчасти и потому, что Матильде не нравились люди, составлявшие окружение государыни, и она никогда не чувствовала себя непринужденно на многочисленных приемах, устраиваемых Евгенией. Она находила их либо слишком скучными, либо чересчур шумными.

Матильда никогда не была так счастлива, как в своем собственном доме на улице Курсель, куда все выдающиеся люди Франции почитали за честь получить доступ и где она могла жить жизнью частной дамы высокого ранга. Она была слишком откровенна, чтобы скрывать свои чувства, и слишком честна, чтобы льстить императрице или находить очаровательным то, что считала противоположным. Хотя она не одобряла многое из того, что делал ее брат, принц Наполеон, она не желала открыто порицать его и таким образом сохраняла нейтральную позицию по отношению к обоим. Легкомысленный нрав Евгении и ее любовь к развлечениям в любом виде мешали ей находить удовольствие в обществе принцессы Матильды, которую она считала чрезвычайно скучной и обвиняла в разжигании обвинений, сыпавшихся на нее от врагов. До тех пор пока существовала империя, между императрицей и кузиной ее мужа не было симпатии, и лишь позже, когда обе дамы осознали суетность мирских вещей, их отношения стали близкими и теплыми — настолько, что когда Матильда Бонапарт умерла, именно Евгения дежурила у ее постели и ее руки она сжала перед тем, как испустить дух.

Лучшей подругой императрицы Евгении среди членов императорской семьи была принцесса Анна Мюрат, вышедшая замуж за герцога де Муши к ужасу всего семейства Ноай и всеобщему огорчению Фобур Сен-Жермен. Принцесса Анна была одной из прекраснейших женщин своего времени, хотя, пожалуй, и не самой умной. Тем не менее у нее было доброе сердце, благожелательный нрав и искренняя привязанность к императрице. У нее были очень милые, исполненные достоинства манеры, пускай порой и чопорные, и она была, пожалуй, единственной по-настоящему дамой высшего света (grande dame), за исключением принцессы Матильды, среди многочисленных дам, которыми Евгения любила себя окружать.

Многое можно было бы сказать о придворных дамах. Там были прелестные женщины, такие как графиня Валовска, урожденная Анна Риччи, смуглая флорентийка, чьи улыбки завоевали ей столько сердец, включая сердце Наполеона III; другие были умны, как Полина Меттерних, а некоторые — и прекрасны, и умны, например Мелани Пурталес, та звезда империи, которая снизошла до того, чтобы позже сиять на республиканском небосводе и по сей день остающаяся одной из знаменитостей Парижа, несмотря на свои семьдесят с лишним лет. Там были герцогиня де Персиньи, герцогиня де Кадор, баронесса де Ротшильд и многие другие, но среди них императрица не могла похвастаться ни одной настоящей подругой, за исключением все той же герцогини де Муши, которая была слишком многим ей обязана, чтобы когда-либо осмелиться покритиковать хоть что-то из того, что та делала.

Я уже упоминал принцессу Меттерних. Среди всех тех, чьему роковому влиянию Вторая империя обязана своим падением, она занимает одно из первых и главных мест. Именно она подорвала ее основы и умалила ее достоинство; именно она грубой рукой отдернула завесу, которая до ее появления в Компьене и Тюильри все еще разделяла широкую публику и императорский двор. Молодая и некрасивая, но умная и одаренная тем, что французы называют блеском (brio), она жила ради одной лишь вещи — развлечений в любой форме и виде. Она не уважала общество, в котором оказалась, и привезла в Париж атмосферу беспечности, какую мы порой проявляем, путешествуя в незнакомой стране, где можем делать все, что захотим, не боясь того, что скажут люди (qu’en dira-t-on), или, как говорят в Англии, миссис Гранди. Испытав на себе строгий этикет австрийского Хофбурга, она была счастлива избавиться от него и обращалась с императрицей с презрением, используя ее для достижения собственных целей и управляя Тюильри так, как нынешние дамы из высшего света, испытывающие финансовые затруднения, управляют домами американских или южноафриканских миллионеров, которых — за определенное вознаграждение — они вводят в общество. Поведение принцессы Меттерних можно охарактеризовать ее замечанием даме, которая в Компьене упрекнула ее за попытку уговорить императрицу появиться на публике в коротком платье, что в то время, о котором я пишу, считалось неприличным. Подруга спросила ее тогда, посоветовала ли бы она императрице Елизавете сделать нечто подобное; та страстно ответила: «Нет, конечно нет, я бы не стала делать ничего подобного, но ведь моя императрица — настоящая».

Полина Меттерних никогда не любила Евгению; она тайком завидовала ее красоте. Она поощряла ее в каждом ложном или ошибочном шаге, который императрица совершала невольно. Она привносила оттенок вульгарности во все развлечения, которыми руководила и которые организовывала. Она курила огромные сигары, ничуть не заботясь о том, нравится это императрице или нет, и позволяла себе любые вольности, будучи уверенной в безнаказанности и не заботясь о том, что о ней думают люди. Она проявила себя самым неблагодарным существом, бросив свою подругу, когда та была повержена в неизвестность и несчастье, и не подумав о ней ни разу. Полина Меттерних была идеальным типом оппортунистки без памяти, и вдоволь натанцевавшись, наевшись, накурившись и повеселившись в Тюильри, где она всегда была желанной гостьей, она ни разу не отправила весточку сочувствия отвергнутой государыне, знакомство с которой, вероятно, сочла обременительным и неудобным. Рассказывают, что однажды в порыве откровенности она позволила себе замечание, которое заслуживает того, чтобы войти в потомство относительно тех лет, когда она была душой всех развлечений в Тюильри, и я не могу не воспроизвести его здесь: дипломат, знавший ее в Париже, спросил, не жалеет ли она о Второй империи, и получил характерную реплику: «Жалеть о ней? Почему? Это было очень забавно, очень вульгарно и не могло продолжаться долго; мы все это знали и гребли сено, пока светило солнце».

Графиня Мелани Пурталес в этом отношении была намного выше принцессы Меттерних; у нее по крайней мере хватило порядочности остаться верной своим прежним симпатиям и бонапартистским наклонностям. По сей день она видится с императрицей, когда та приезжает в Париж, и никогда не позволяет себе ни единого слова упрека в адрес того далекого времени, когда она тоже была одной из королев Тюильри.

Мелани де Бюссьер — одно из чудес прошлого века. Прекрасная как сон, она обладала ангельским лицом, прелестными невинными глазами, которые смотрели на мир с наивностью ребенка, и мадонноподобным выражением, напоминавшим длинную белую лилию, поникшую на стебле. К тому же она была умна, обладала колоссальным тактом и преуспевала в том, чтобы, не отказывая себе ни в одном капризе, сохранять в неприкосновенности свое место в парижском обществе, удерживать в числе друзей всех тех, кому свет дал иное имя, и приобретать положение, какое выпадало на долю немногих женщин до нее. Всегда добрая, редко злобная, улыбающаяся и друзьям, и врагам, она умудрялась разоружать последних и никогда не отталкивать первых. Хотя ей очень завидовали, ее все же любили, и она вызывала энтузиазм у всех, с кем приходилось соприкасаться. Теперь она прабабушка, но по-прежнему остается светилом светского Парижа, и те, кто прежде восхищался ее красотой, продолжают толпиться вокруг нее, чтобы послушать ее беседы.

Когда я вошел в круг империалистического общества, меня поразило количество красивых женщин, которых я там встретил. Не все они были умны; немало было вульгарных, но большинство — прелестны. Бал в те времена представлял собой красивое зрелище, куда более живописное, чем в наши дни, а что касается развлечений, то их можно было найти везде, куда бы вы ни направились. Нравы же, с другой стороны, были не хуже, чем в настоящее время; более того, во многих отношениях они были лучше, поскольку тогда, в силу условий существования, даме из высшего общества было гораздо труднее вести себя неподобающим образом, чем теперь, когда женщины свободно ходят везде, в то время как во времена Второй империи для известной дамы было практически невозможно появиться в кэбе или автобусе или даже прогуливаться по безлюдным улицам. «Le diable n’y perdait rien», если воспользоваться старым французским выражением; но приходилось соблюдать определенный декор, совершенно отсутствующий ныне, и императрица была очень строга ко всем, кто нарушал его правила. У нее случались приступы пуританства, во время которых она позировала как блюстительница нравственности своего двора. Подобная процедура среди тщательно безнравственных лиц, окружавших ее, вызывала у многих улыбку.

У императора тоже было мало личных друзей. Самым верным и преданным, пожалуй, был доктор Конно, ухаживавший за королевой Гортензией во время ее последней болезни и давший ее сыну самые искренние доказательства привязанности, какие один человек может дать другому. Конно был тем самым rara avis — абсолютно бескорыстным человеком. Через его руки проходили миллионы, но он умер бедняком, и после падения империи был вынужден продать собранную им коллекцию редких книг, чтобы иметь кусок хлеба на старости лет. Он любил Наполеона всем сердцем, душой и умом и принадлежал к тем немногим, кто дорожил традициями Бонапартов и верил в них. Он сделал бесконечно много добра за те восемнадцать лет, пока существовала империя, и никогда не отказывался доложить Наполеону III о каком-либо случае бедствия, как только тот доходил до его сведения. Все уважали его, и он был всеобщим любимцем, за исключением, пожалуй, императрицы, которая не питала к нему личной симпатии.

Конно добровольно попросил разрешить ему разделить плен императора в Гаме, и именно благодаря ему последнему удалось бежать из этой крепости, переодевшись рабочим, с доской на плече, за которой он прятал лицо. Пока Наполеон спешил к бельгийской границе, Конно изо всех сил скрывал его побег от властей, заявляя тем, кто хотел его видеть, что он болен и спит в постели. Конно хитроумно разложил подушки так, чтобы они изображали тело, завернутое в одеяла. Он прекрасно знал, что идет на огромный риск, но ничто его не останавливало, и несомненно, что именно своей смелой инициативе Наполеон III был обязан сначала своим побегом, а впоследствии и императорской короной.

Конно никогда не покидал императора, который испустил последний вздох на руках этого верного слуги, пробормотав перед этим: «Конно, был ли ты под Седаном?», показав тем самым, насколько неизлечимой оказалась рана, полученная в тот роковой день, который стал свидетелем падения его трона и его династии.

Конно, за исключением разве что частного секретаря Наполеона М. Моккара, был человеком, лучше всех знавшим характер императора, и оставался верен ему до самого конца. Однажды друг спросил его, не сожалеет ли он, что не умер до падения империи и не стал свидетелем сопровождавших его страшных катастроф. Конно тут же ответил: «Мне жаль себя, но я рад за императора, у которого в его несчастье было бы на одного друга меньше». Это замечание весьма характерно для этого человека.

Моккар также принадлежал к тем немногим друзьям Наполеона III, которые знали его мать, королеву Гортензию, и посвятили свою жизнь делу Бонапартов. Он был одним из приятнейших людей своего времени, всегда готовым узнать или услышать все, что могло быть полезным его императорскому господину. Обладая исключительным тактом, он умел с честью выходить из самых запутанных и неловких ситуаций. Его ответ Берье, написавшему ему о том, что политические убеждения не позволяют ему просить о представлении императору по случаю его избрания во Французскую академию, широко известен и доказывает его способность в этом отношении. Великий адвокат в письме к Моккару обращался к нему как к бывшему коллеге. Частный секретарь Наполеона немедленно откликнулся на его просьбу и ответил самым учтивым и уважительным выговором, в котором в равной степени учитывались достоинство его государя и достоинство великого адвоката.

«Император, — писал Моккар, — сожалеет, что М. Берье позволил своим политическим пристрастиям взять верх над обязанностями академика. Присутствие М. Берье в Тюильри не смутило бы Его Величество, как тот, судя по всему, опасается. С высоты, на которой он возвышается, император увидел бы в новом академике лишь оратора и писателя; в сегодняшнем противнике — вчерашнего защитника. М. Берье абсолютно волен подчиняться общей практике, навязываемой Академией, или следовать своим личным антипатиям».

Друг Берье, оказавшийся рядом с ним, когда до того дошло это письмо, рассказывал мне позже, что это знаменитое светило французской адвокатуры на сей раз в своей жизни почувствовало себя смущенным и выразило сожаление о том, что навлекло на себя столь заслуженную и тактично преподнесенную отповедь.

Когда Моккар умер, его место занял М. Конти, тоже умный человек, занимавший этот пост в то время, когда я прибыл в Париж. Ему не удалось завоевать доверие императора так, как это сделал его предшественник, и, полагаю, он никогда не чувствовал себя вполне свободно в своем трудном положении. Я не знаю, что стало с ним после падения империи.

Генерал Флери в то время, о котором я говорю, уже был послом в Санкт-Петербурге. Он был и оставался одним из самых близких друзей императора, но его не любила императрица, чьему влиянию он всегда пытался помешать. Евгения была в восторге, когда его отправили с дипломатической миссией за границу; она так и не привыкла к генералу: возможно, он знал слишком много такого, что относилось к тем далеким временам, когда мадемуазель де Монтихо и не помышляла о том, что судьба приберегла для нее корону. К тому же одна из ближайших знакомых императрицы, графиня де Боленкур, дочь маршала де Кастеллана и бывшая маркиза де Контад, питала к генералу Флери неугасимую злобу. Надо признаться, он вел себя по отношению к ней не совсем хорошо, и она изо всех сил старалась очернить его в глазах впечатлительной Евгении, представляя генерала одним из ее заклятых врагов. Это было не так; но Флери не испытывал симпатии к императрице и уж точно ничего не делал для продвижения ее взглядов или мнений в отношении политики, как ей того хотелось бы. Ему приписывают самое суровое замечание из всех, что когда-либо делались по поводу брака между императором и прекрасной испанкой, пленившей его воображение; это замечание стало известным миру благодаря нескромности мадам де Контад, каковой она тогда являлась. Флери спросили, почему он так возражает против будущей государыни: «Она мне не нравится, — ответил он, — потому что я чувствую: она будет настаивать на том, чтобы носить корону в постели, а ночной чепец — на публике». Это едкое замечание, повторенное той, кого оно касалось больше всего, никогда не было ею прощено.

Флёри, Персиньи и Морни были самыми доверенными советниками Наполеона III, но, к сожалению, у меня никогда не было возможности встретиться ни с одним из них. С их уходом с политической арены Империя лишилась своих самых прочных оплотов. Способности М. Руэра не смогли предотвратить высшее бедствие, которое должно быловергнуть ее в бездну; а что касается М. Эмиля Оливье, о котором я еще скажу в свое время, у него не хватило ни энергии, ни морального мужества противостоять течению, которое шло против него и которое смыло режим.

Вообще, когда я оглядываюсь назад на те последние два года Второй империи и пытаюсь подытожить все то, что я видел, я не могу найти никого, за редким уже упомянутым исключением, кто был бы настоящим другом либо Императора, либо Императрицы. Окруженные льстецами, поклонниками, придворными, они не имели вокруг себя никого по-настоящему преданного, готового рисковать чем-либо ради доказательства своей привязанности. Тюильри казались одной огромной вольницей, населенной мужчинами и женщинами, которые прекрасно знали, что им отведено совсем немного времени на наслаждение благами этого мира, и единственной заботой которых было то, как с наибольшей выгодой выбраться из ситуаций, которые, как они чувствовали все время, ускользают у них из-под ног. Действительно, Двор напоминал огромную кюве, из которой каждый пытался ухватить какой-нибудь приз. Это был случай есть, пить и веселиться, но без мысли о том, что за все это однажды придется держать ответ.

ГЛАВА III
Фонтенбло и Компьень

Хотя я все еще был молодым человеком, когда меня назначили в Париж — тридцатилетний мужчина считается совсем молодым, — я уже обладал значительным опытом света и знал общество большинства европейских столиц, побывав при каждом европейском Дворе. Поэтому я вполне мог судить о том, что видел, и составить надежное мнение, хорошее или плохое, о людях, с которыми приходилось вступать в контакт.

Должен сразу признаться, что я прибыл во Францию с определенными предрассудками против режима и поначалу рассматривал его не слишком снисходительными глазами. Но по мере того как я узнавал Императора и Императрицу все лучше, многие из этих предрассудков рассеивались. Доброта Императора и его безграничная щедрость не могли не произвести благоприятного впечатления, а что касается Евгении, ее мощное очарование заставляло забыть другие стороны ее характера. В их присутствии было трудно осознать, что они являются Суверенами, или испытывать чувство, будто находишься при Королевском дворе, будь то в Тюильри, в Компьене или в Фонтенбло. Царила смесь официальности и непринужденного веселья, которая совершенно разрушала представления человека о том, какой должна быть атмосфера Двора. Евгения была несравненной хозяйкой, пусть и эксцентричной порой; Наполеон был самым внимательным хозяином, хотя временами беспокойным и проявлявшим некоторое нетерпение к различным капризам своих гостей; тем не менее, хотя к каждому обращались «Ваше Величество», это делалось примерно в том же духе, в каком говорят «месье» или «мадам»; почтения не хватало.

Несмотря на оттенок богемности, царивший на ежегодных сборах в Компене и Фонтенбло, приглашения всегда были желанными, и не без оснований, ибо неделя, проведенная в любом из этих мест, несомненно, доставляла огромное удовольствие. Осенью Суверены обычно бывали в Компене, который очень нравился Императрице, и там можно было встретить всех знаменитостей современной Франции и немало иностранцев, которых императорская чета любила поощрять к посещениям Франции и на которых изливала всяческое внимание. Их обычно приглашали на полную неделю, а привилегированным особам иногда предлагали продлить пребывание. Жизнь в этом старинном доме династии Бурбонов была очень приятной, а предоставленная гостям свобода делать то, что им нравится, добавляла ей прелести. Здесь ездили верхом, охотились, катались в экипажах и флиртовали до упаду, и единственным требованием была пунктуальность за едой и восхищение красотой Императрицы.

Чрезвычайное очарование и красота Императрицы никогда не проявлялись с такой выгодной стороны, как в одном из ее загородных домов, где она чувствовала себя более непринужденно, чем в Париже. Она имела обыкновение приглашать привилегированных лиц из числа своих гостей выпить с ней чаю после полудня. В такие моменты она представала в своем лучшем виде, рассуждая на любые темы и обсуждая все новые книги. Она несколько гордилась тем, что французы называют «un bel esprit», и заботой о литературе; она считала частью своего долга демонстративно интересоваться литературными и научными движениями дня. Ей нравилось приобретать популярность среди писателей и художников, коих в Компене обычно наблюдалось в избытке. Среди ее фаворитов были Октав Фейе, Мериме и Карпо. Карпо не раз умолял ее позволить ему изваять ее бюст, на что она, однако, не соглашалась. Мериме был другом ее матери, графини Монтихо, и знал ее скульплетницей; действительно, люди тихо шептались, что он сыграл немалую роль в ее возведении на трон, прекрасно проконсультировав ее в тот критический период ее существования, когда она впервые стала объектом обожания Наполеона.

Мериме был очаровательным человеком, несмотря на свои мизантропические наклонности и приступы дурного настроения, которые заставляли его порой говорить самые грубые вещи, какие только можно вообразить, но которых на самом деле он вовсе не имел в виду. Он, впрочем, пользовался привилегиями, и ему обычно прощали слова, которые не потерпели бы ни от кого другого. Он был, пожалуй, среди толпы, собиравшейся в обширных залах и галереях Компеня, тем, кто яснее всего оценивал происходившее вокруг, и я помню, как однажды вечером, когда мы обсуждали политическую ситуацию, он вдруг спросил меня: «Et vous croyez que cela durera?» («И вы думаете, что все это продлится?») Заметив мое удивление, он оказал мне честь пространным объяснением: «Видите ли, мой друг, здесь, в нашей прекрасной Франции, мы никогда не заглядываем дальше сегодняшнего дня; мы наслаждаемся жизнью без всяких мыслей о том, что может принести завтрашний день. Мы видели столько перемен, столько революций, что полностью утратили чувство стабильности, без которого ни одна нация не может достичь по-настоящему великих дел. В политике нужно иметь либо стабильность, либо веру в принципы, которые призван защищать, либо энтузиазм, подобный тому, что испытывали наши войска при Маренго. Можете ли вы вообразить дух энтузиазма по отношению к нашему хозяину здесь?» И он подмигнул в сторону личных покоев Императора. «Он хорош, и добр, и слаб, но хотя нация и армия кричат „Да здравствует Император“, когда видят его, весьма сомнительно, чтобы они пожертвовали ради него чем-то большим, чем интересы своих соседей. А Императрица — ее стоит столько же жалеть, сколько и завидовать ей. Мне жаль это говорить, потому что я действительно привязан к ней, но что поделаешь! Она не осознает, что по рождению не равна другим королевам Европы, и в этом ее великая ошибка. Она так прекрасна, что мадемуазель де Монтихо боготворили бы сразу, но нация не могла заставить себя уважать графиню де Теба так же, как если бы она была прирожденной Принцессой. Только не выдавайте меня, пожалуйста, — добавил он, — но я знаю, что вы осмотрительны, да и кто вообще обращает внимание на изречения этого старого ворчуна Мериме!»

Эта выпад оставил глубокое впечатление в моей душе в момент, когда я услышал его; он звучал как «Мене, Текел, Упарсин» Империи, будучи произнесен человеком, который, как было хорошо известно, лично питал великую и искреннюю преданность к прекрасной испанке, помогшей ей взойти на трон Франции. Бедному Мериме не суждено было пережить падение того императорского режима, одним из сильнейших сторонников которого он являлся. Он умер с разбитым сердцем через несколько дней после седанской катастрофы, незадолго до кончины написав одному из своих друзей с пафосом: «Я всю жизнь пытался бороться с предрассудками и быть гражданином мира прежде, чем французом. Но все эти мантии философии теперь мне не помогают. Сегодня я кровоточу теми же ранами, что и эти идиоты-французы, и оплакиваю их унижение».

Октав Фейе был большим любителем Императрицы. Он был очаровательным человеком, но вечно больным и озабоченным заботой о своем здоровье и своим мнимым больным. Его романы были, несомненно, хорошенькими и произвели большой фурор в свое время. Он был модным романистом своего поколения, и, конечно, некоторые из его произведений заслуживают того, чтобы перейти в потомство благодаря тонкому наблюдению. Он был мещанином до мозга костей, и это заставляло его боготворить все, что казалось выше него. Он слишком серьезно относился к себе и даже до такой степени довел оценку собственных заслуг, что раз или два писал Императору, непрошеным предлагая свои советы в политических делах. Наполеон III был слишком добр, чтобы оттолкнуть его, и иногда даже отвечал ему, льстя его тщеславию, как привык льстить писателям и журналистам, в которых видел создателей общественного мнения и которых любил по возможности ублажать. Октав Фейе выказывал великое восхищение Императрицей, и нужно отдать ему должное — он остался верен ей после ее падения. Он был одним из немногих, кто отправился в Кизлхерст, чтобы засвидетельствовать свое почтение изгнанным и свергнутым Суверенам.

Резким контрастом с его поведением может служить поведение архитектора Виолле-ле-Дюка, который, будучи осыпан деньгами и любезностями со стороны Императора и его супруги, отвернулся от них после падения Империи и даже пытался оправдаться за то, что когда-либо знал их. К сожалению, он был лишь одним из многих, и горькими должны были быть мысли Наполеона III и Евгении, когда они видели, что все добро, которое они сделали, безграничная щедрость, которую они проявляли, лишь прибавили им врагов в рядах тех, кто был им столь многим обязан.

Карпо, несмотря на свою резкость, был очень ценим в Компене, и я часто видел его там, как, впрочем, встречал и большинство прославленных французов, которыми Империя могла похвастаться в то время. Эти знаменитости и множество прелестных женщин, также получавших приглашения, делали собрания уникальными. Представительницами прекрасного пола, почти всегда присутствовавшими там, были принцесса Меттерних, прелестная графиня Мелани де Пуртале, маркиза де Галифе, в то время жившая отдельно от мужа, завязавшая уже ту странную дружбу с принцессой де Саган, урожденной Сейер, которая породила столько разговоров впоследствии. Госпожа де Галифе была одной из прекраснейших женщин императорского Двора и, безусловно, той, которая лучше всех умела одеваться. Прежде всего она была элегантной дамой и, полагаю, заботилась о своих туалетах даже больше, чем о любовниках. Ее отношения с генералом Галифе были самыми странными. Они иногда встречались в свете, и он всегда был с ней чрезвычайно любезен; говорили даже, что самым горячим поклонником, какой только был у маркизы де Галифе, являлся ее муж. Это не мешало им никогда ни в чем не соглашаться, кроме одного предмета, который, по слухам, воссоединял их порой не под одной крышей, но под одним шатром, как выразилась однажды маркиза де Ко с большим остроумием, чем добротой.

Еще одной завсегдатаей Компеня была баронесса де Пойи. Она была отчаянной наездницей, эксцентричной натурой, полной резкости и доброты, но нелюбимой и о которой много судачили. Она являлась, наряду с графиней де Больенкур, бывшей маркизой де Контад, одной из самых грозных особ во всем парижском свете.

Упоминание госпожи де Больенкур напоминает мне о различных эпизодах из карьеры этой дамы, заставлявших меня удивляться тому, как строгий Фобур Сен-Жермен, равно как и легкомысленное общество Второй империи, могли принять ее к сердцу так, как они это сделали. Она была злой ради самой злобы, столь же беспощадной в словах, сколь и в суждениях; вечно высматривавшей, какое бы зло сотворить или какую неприятность сказать. И при всем том исполненная остроумия, каковое последнее обстоятельство делало ее лишь еще более опасной. Она представляла собой редкий пример порочной женщины, не имевшей никаких благотворительных инстинктов; казалось, она осуждала других тем яростнее, что знала о необходимости великого прощения в себе самой. Тем не менее госпожа де Больенкур была одной из самых замечательных личностей при дворе императора Наполеона III и как таковая заслуживает того, чтобы ее помнили.

Члены кабинета министров и их жены обычно приглашались в Компень по очереди. В Фонтенбло, где Двор проводил летние месяцы, такое случалось редко. Сен-Куд был слишком близко к Парижу, чтобы быть по-настоящему приятной летней резиденцией. Фонтенбло находился в самом сердце сельской местности, и его прекрасный лес предоставлял множество возможностей для верховой езды, прогулок в экипажах и охоты, что отвечало вкусам Евгении. Там она вела семейную жизнь, свободную от ограничений Двора, с гостями, которых просила разделить ее villégiature. В Фонтенбло же Император, всегда строго следивший за этикетом, позволял себе отступать от него, считая свое пребывание там своего рода отдыхом. Он чаще находился в компании гостей, чем в Компене, и его присутствие ценилось весьма высоко. Когда он хотел, Наполеон III мог быть очаровательным человеком и интересным собеседником, но нечасто он позволял себе становиться экспансивным.

Жизнь в Фонтенбло, как и в Компене, отличалась почти единообразием в круговороте развлечений. Общество собиралось на завтрак в полдень, после чего гости предавались собственным склонностям во второй половине дня. Нескольким привилегированным лицам, однако, предлагалось покататься в экипаже или прогуляться с Императрицей, а затем выпить с ней чаю. Все гости пользовались полной свободой, но это не мешало им наблюдать за соседями, выискивая их маленькие слабости, ибо сплетни процветали как в Компене, так и в Фонтенбло, и оттуда исходило много неприятных слухов, касающихся Императора и Императрицы. Нравы и обычаи, царившие среди получателей императорского гостеприимства, подвергались публичной критике, причем существовало мнение, что, безусловно, было бы лучше проявлять большую разборчивость. В ходе этих «серий», как их тогда называли, было мало достоинства, хотя имелось много церемоний, и предоставленная крайняя свобода являлась источником всевозможных незаслуженных слухов о том, что происходило в этих просторных залах. Было в этом что-то от осквернения — видеть веселую компанию беззаботных мужчин и модных женщин, наводнивших Фонтенбло без единой мысли о великих событиях, свидетелями которых были его стены.

Однажды вечером в Фонтенбло, когда остальные уже разошлись, я поздно возвращался в свою спальню после приятной прогулки по прекрасному парку. Стояла прекрасная луна, освещавшая старый замок Франциска I с его многочисленными башенками, старыми щипцами крыш, весь облик которого говорил о величии многих веков. Я считал себя единственным, кто предавался подобной эксцентричности, как вдруг столкнулся лицом к лицу с шевалье Нигра, в ту пору одним из великих поклонников Императрицы и всеобщим любимцем как при Дворе, так и в свете. Шевалье Нигра был личным секретарем графа Кавур и считался одной из звезд итальянской дипломатии. Он исповедовал величайшую преданность Евгении, точно знал, как польстить ей и тем самым выведать информацию о том, что происходило во французском кабинете. Более умный, чем прелестная госпожа де Кастильоне, которая думала, что одного ее взгляда достаточно, чтобы приковать Императора к своей колеснице, Нигра не пытался играть любовника, а скорее почитателя Императрицы, которому, как он говаривал, воздвиг алтарь, откуда, как он надеялся, она время от времени изволила бы улыбнуться ему. Он обладал всей тонкостью итальянца и прочел, а что еще лучше, основательно переварил и усвоил философию, выраженную Макиавелли в его трудах. Он был пылким патриотом, и когда принял назначение в Париж, то сделал это с твердым намерением употребить все свои старания на то, чтобы добиться завершения и признания итальянского единства.

Нигра был чрезвычайно приятным человеком с достаточной примесью цинизма, делавшей его милым без агрессивности. Он редко говорил правду и никогда не выражал того, что думал; но обладал талантом убеждать людей в своей полной искренности. Будучи проницательным наблюдателем, он оценил хрупкость императорского режима лучше любого из своих коллег и только выжидал момента, когда карточный домик рухнет. Вечером, о котором я говорю, он курил большую сигару и медленно прогуливался по цветнику, раскинувшемуся перед личными покоями дворца, наслаждаясь ароматом роз и время от времени поднимая глаза к единственному ряду окон, где еще горел свет среди мрака, окутывавшего старинное здание.

Увидев меня, он указал пальцем наверх на эти окна, произнеся при этом:

«Она не спит; она всегда ложится последней».d

«Интересно, что она делает так поздно», — ответил я.

«Думает о своих платьях или о последней проповеди, которую прослушала, — заметил Нигра. — Как мало Императрица понимает свое положение».

«Она собирает свои розы, пока может», — ответил я.

«Да, — парировал итальянский дипломат, — и, пожалуй, поступает наилучшим образом при данных обстоятельствах; все это не может продолжаться долго».

«Вы не верите в долговечность Империи?» — спросил я его.

«Нет, — был ответ. — Я не верю в нее вовсе. Итальянский вопрос свергнет ее раньше, чем думают».

«Вы не допускаете возможности войны между Италией и Францией из-за целостности Святого Престола?» — поинтересовался я.

«Разумеется, нет, — сказал Нигра, — но я знаю одно: у Императора нет шансов удержать свою корону или передать ее сыну, если он не решится выполнить те обещания, которые дал — возможно, в минуту беспечности и не думая о последствиях, но которые он все же дал. Это его колебание не только полностью разрушило его популярность в Италии, но и бросило итальянских политиков в объятия его врагов. Видите ли, мы не можем помешать естественному ходу событий; верховенство Папы отжило свое, и Бурбоны также свершили свою судьбу. Италия, если ей суждено возродиться, может сделать это только под властью итальянской династии. Бурбоны — не итальянцы; они французы с большой примесью австрийской крови, и их темперамент решительно враждебен темпераменту итальянского народа. Савойский же дом, с другой стороны, обладает всем, что обращается к уму и воображению моей страны; он с радостью приветствует Виктора Эммануила везде, где бы тот ни появился. Вы не должны забывать и о том, из виду упускаемом: итальянцы суеверны; они вовсе не религиозны и более или менее смотрят на Папу так же, как на мелких князей и герцогов, которые так долго правили ими. Светская власть имеет гораздо больший престиж за рубежом, чем у нас, и итальянцы будут испытывать гнев лишь по отношению к тем, кто попытается навязать ее им. Народ Италии инстинктивно чувствует, что Император боится идти против народных настроений во Франции и что в определенный момент он откажется помочь их амбициям, если обнаружит, что они сталкиваются с его собственными личными интересами. Вот в чем его ошибка, — продолжал Нигра, который возбудился, что случалось с ним редко; — вот в чем его ошибка. Если бы он поддержал наши национальные амбиции, он нашел бы нас на своей стороне, когда пробьет час его опасности, в то время как теперь мы будем просто наблюдать и делать то же, что он сделал в 1859 году, — искать собственной выгоды, не обращая внимания на опасность, в которой он может оказаться».

Я внимательно посмотрел на него.

«Значит, вы считаете, что этот час опасности быстро приближается?» — спросил я.

«Конечно, да, — был ответ; — его предостережение прозвучало давным-давно, после Садовой, и когда пули Хуареса поразили грудь Максимилиана в Керетаро. Только слепцы, ослепленные тщеславием, вроде тех, что находятся здесь у власти, не видят угрозы, которую представляют вооружения Пруссии для всей Европы».

«Вы не верите в боеготовность французской армии в случае войны?» — спросил я.

«А вы?» — парировал Нигра.

Я промолчал.

«Нет, я в нее не верю, — продолжал он медленно, — армия не способна к сильному сопротивлению перед лицом хорошо дисциплинированного врага. Как может армия быть таковой в стране, где политика превыше всего? Видите ли, во Франции нет настоящего патриотизма, есть лишь шовинизм, а это не совсем одно и то же. Француз не допустит мысли, что его кто-то может победить. Полноте, мы видели это при Сольферино, где наши войска отчаянно сражались, и им даже не сказал спасибо Император, чьи солдаты никогда не смогли бы выстоять в одиночку против удара австрийских полков. Когда мы подоспели и решили исход битвы, они уже отступали. Вы не должны забывать одну вещь: французский солдат падает духом при первой же неудаче, и исход следующей кампании совершенно точно решится в самые первые ее дни».

«Император тоже уже не тот, что прежде, — продолжал Нигра; — он болен, сломлен болезнью или тревогами, он потерял очень многое из своей былой гибкости и более чем когда-либо нерешителен в решениях, которые от него требуются. Императрица же, напротив, считает, что обладает политическими способностями, и в этом ее поощряют люди, видящие источник выгоды для себя в Регентстве, во главе которого ей предстояло бы председательствовать. Смерть Императора, которую десять лет назад сочли бы бедствием не только для Франции, но и для Европы, больше не страшит, потому что чувствуется: он пережил самого себя, его счастливая звезда покинула его. Убежденные бонапартисты думают, что Либеральная империя — это анахронизм; но Император, который всегда был в большей или меньшей степени заговорщиком, мечтает, напротив, утвердить свою династию на новых началах, в которых верх возьмут его сильные симпатии к либерализму. Как только его окружение осознает этот факт, которого они пока еще не подозревают, они изо всех сил постараются довести дело до кризиса и посредством внешней войны отвлечь мысли Наполеона от его нынешних намерений. И эта война...»

Он остановился и многозначительно посмотрел на меня.

«Эта война не застанет Италию союзницей Франции», — заметил я.

«Конечно нет, потому что в этом не будет никакой необходимости. Зачем нам терять людей или деньги, если от этого ничего нельзя выиграть? Нам нужна Рим, и Рим мы получим все равно, разрешит Наполеон или нет. Нельзя остановить эволюцию истории».

«Но она — что станет делать она?» — спросил я, указывая на окна, на которые мы смотрели несколько мгновений назад, когда, словно в ответ на мой вопрос, свет внезапно погас.

Нигра пожал плечами, как будто этот вопрос его вовсе не касался.

«Она никогда не смирится со своим падением, если таковое случится», — заметил я.

«О да, смирится, — был ответ. — Она даже не попытается бороться со своей судьбой, если она окажется неблагосклонной к ней», — заключил он философски.

Именно во время последнего пребывания императорского Двора в Фонтенбло состоялся этот примечательный разговор, и он так сильно впечатлил меня, что я записал его сразу же по возвращении в свою комнату. Мне предстояло не раз вспомнить о нем впоследствии, и много лет спустя, встретив графа Нигру, каким он тогда стал, в Санкт-Петербурге, куда он был назначен итальянским послом, я напомнил ему об этом и попросил рассказать, каково же было на самом деле поведение императрицы Евгении в то роковое 4 сентября, когда он и принц Меттерних убеждали ее бежать от революционеров.

«Она поступила именно так, как я говорил вам в ту ночь в Фонтенбло, — ответил Нигра; — она заявила, что не пойдет против воли страны, и раз та хочет, чтобы она уехала из Парижа, она это сделает. Заметьте, она ничего не знала о том, верно это или нет; никто ей не говорил, будто страна желает ее ухода, ей просто указали на то, что ее жизнь в опасности, и она сразу в это поверила. Меттерних в какой-то момент спросил ее, не захватит ли она с собой кое-какие вещи, но она ответила, что это необязательно, и покинула Тюильри, не взяв даже носового платка».

ГЛАВА IV
Политические деятели того времени

Я близко сошелся как с М. Руэром, так и с М. Эмилем Оливье. Последний внушил мне теплые чувства дружбы. Он был по сути своей честным человеком, и его ошибки были в большей степени виной других, чем его собственной. Ему так и не представилось возможности по-настоящему показать, из какого теста он сделан. Обладая лучшими в мире намерениями, он всегда был непонятен и подозрителен даже для тех людей, которые должны были иметь к нему доверие и верить в его чувство справедливости и беспристрастности.

Когда его призвали сформировать кабинет министров, он встретил противодействие со стороны Императрицы, которая не одобряла новое направление в политике, пришедшее на смену курсу, начатому при государственном перевороте. Она терпеть не могла мысль о малейшем уменьшении императорской власти и престижа. Она не верила в необходимость уступок общественному мнению и была глубоко возмущена тем, что ее идеи на этот счет не разделяет муж, находившийся под большим или меньшим влиянием своего нового премьер-министра. Евгения, будучи суеверной, заявляла друзьям: у нее возникало ощущение, когда она разговаривала с Эмилем Оливье, что он станет для нее роковым.

Дело в том, что судьба обернулась против нового премьер-министра. М. Оливье едва пришел к власти, как произошло событие, почти забытое ныне, но которому суждено было прозвучать первым погребальным звоном по Империи. Принц Пьер Бонапарт застрелил Виктора Нуара.

До того рокового дня очень немногие знали что-либо о принце Пьере. Он приходился дальним кузеном Императору, с которым его отношения никогда не были ни теплыми, ни даже дружескими. Он являлся паршивой овцой в семье, которая в то время не могла позволить себе неудачу, а его политические взгляды в сочетании с незаконной связью с лицом низшего класса, на которой он в конце концов собирался жениться, привели к его опале со стороны главы рода. Наполеон III игнорировал существование этого неудобного родственника, обитавшего в домике в Отее.

Принц Пьер обладал истинно корсиканским характером: был вспыльчив и подвержен сильным приступам гнева. Наряду с самыми радикальными политическими взглядами и сильными республиканскими симпатиями он исповедовал огромное поклонение памяти своего великого предка, первого Наполеона, и великое уважение к семейным традициям Бонапартов. И когда однажды в небольшой газете, издававшейся в Бастии, ему довелось наткнуться на грязнейшее нападок на семью, он пришел в ярость и ответил на него в той же газете столь же яростным выпадом, направленным против автора.

Дело на этом не закончилось, ибо вскоре парижская пресса приняла в нем участие, и этот случай был использован врагами императорского режима для выплескивания своих обид на него. Наконец, один из редакторов оппозиционной газеты La Revanche, М. Паскаль Груссе, которому позже суждено было обрести печальную известность во время эксцессов Коммуны, направил двух своих друзей к принцу Пьеру с требованием либо принести личные извинения, либо драться.

Что произошло во время этой встречи, никто никогда не узнает. Версии, изложенные принцем и М. Ульриком де Фонвилем, который вместе с Виктором Нуаром заходил в Отей по просьбе Паскаля Груссе, полностью расходятся в отношении того, что там происходило. Результатом же стало убийство Нуара кузеном Наполеона III.

Это событие, случившееся в момент, когда Империя подвергалась нападениям со всех сторон и уже шаталась, значительно увеличило трудности, переживаемые Императором. К сожалению, ни он, ни его ответственные советники не рассчитали его последствий. Вместо того чтобы последовать совету М. Руэра, считавшего, что принца Пьера следовало заточить в крепость, пока его преступление не забудется публикой, Наполеон III решил предать своего кузена суду специального трибунала, заседавшего в Туре. Суд оправдал обвиняемого, что лишь усилило всеобщее раздражение против правительства. М. Оливье упрекали в том, что он допустил пародию на правосудие ради защиты родственника монарха от заслуженного наказания, и бывшие друзья и сторонники обвиняли его в том, что он подпал под влияние Двора.

Это было хуже горькой полыни для этого искреннего политика, и последовавшая с обеих сторон горечь заставила главу кабинета потерять то хладнокровие, которое ему было необходимо более чем кому-либо в предстоявшей тяжелой задаче.

Что касается принца Пьера, виновника всей этой кутерьмы, то после оправдания он покинул Францию, обосновался в Брюсселе и после падения Империи женился на матери своих детей, проведя жизнь в сравнительной бедности до тех пор, пока женитьба его сына Ролана Бонапарта на младшей дочери знаменитого Блана из Монако не вернула финансовое благополучие этой ветви семьи. Он наслаждался им недолго, так как умер несколько месяцев спустя, и вслед за ним в могилу очень быстро отправилась его молодая невестка. Его вдова, прачка, появление которой в семье Наполеон III воспринял крайне болезненно, продолжала жить с сыном Роланом, посвятив себя ему и его маленькой дочке. Она так и не смогла усвоить хорошие манеры, но была добра сердцем вопреки своему простонародью и творила добро всеми доступными способами. Принц Ролан со своей стороны обладал тактом никогда не стыдиться скромного происхождения матери, всегда окружая ее величайшим уважением и относясь к ней с нежнейшей привязанностью. Она вела его дом как умела и, к несчастью для себя, умерла до бракосочетания своей внучки, принцессы Марии Бонапарт, с принцем Георгом Греческим — события, которое, если бы она дожила до него, стало бы высшим счастьем ее жизни.

Это отступление увело меня далеко от М. Эмиля Оливье. Мне довелось повидать его на следующий день после оправдания принца Пьера Бонапарта, и я с удивлением обнаружил, что он сильно раздражен на М. Руэра, которого обвинял в попытке повлиять на Императора в направлении, противоположном решениям, принятым монархом совместно с самим Оливье. Казалось, он хотел найти кого-то, на ком мог бы выместить злость за собственные ошибки. Фраза, оброненная им в тот день, которой я в ту минуту не придал значения, позже поразилась мне как выражение желания вернуть утраченную популярность:

«Il nous faut maintenant à tout prix regagner notre popularité» («Теперь нам нужно любой ценой вернуть нашу популярность»).

Именно после этих смутных дней был поднят важный вопрос о плебисците. Ему яростно противостояли М. Тьер и его последователи, а также несколько личных друзей Императора, страшившихся того, к чему это может для него привести. Даже когда его результат подтвердил доверие страны к Империи и Императору, они не преисполнились большей уверенности в будущем. Я помню, как на обеде в доме маршала Канробера, на котором я присутствовал, М. Руэр, бывший в числе гостей, с грустью заметил, что в результатах плебисцита нет ничего особенно гордого, поскольку Париж своим голосованием доказал явную враждебность к Правительству. «Et c’est Paris qui fait les révolutions et renverse les gouvernements» («И именно Париж делает революции и свергает правительства»), — заключил он со вздохом.

Не будучи с ним в близких отношениях, я чрезвычайно любил М. Руэра. Во-первых, он был поистине другом Императора, а во-вторых, при всем том и при всем прочем, он оставался государственным деятелем. Нельзя отрицать, что он был честолюбив и любил власть ради самой власти. Его меньше заботило благополучие Франции, чем благополучие династии Бонапартов, но он четко осознавал все политические потребности моменты и видел дальше тех, к кому прислушивались внимательнее, чем к нему. Он, возможно, не слишком любил Императрицу, но оставался верен ей и из уважения к занимаемому ею месту и короне, которую она носила, всегда старался поддерживать ее престиж. Он истинно и искренне любил Наполеона III и неизменно давал ему бескорыстные советы. Как все сильные люди, он имел врагов, и как все искренние лица, обвинялся в двуличии и интригах теми, кто не понимал, что говорить правду — порой лучший способ остаться неуслышанным.

Его обвиняли в накоплениях баснословных богатств во время пребывания у власти. Могу засвидетельствовать, что это далеко не так и что когда «Второй Император», как его иногда называли, скончался, он был сравнительно бедным человеком.

В светском отношении М. Руэр был очарователен, а его беседа доставляла огромное удовольствие. Он обладал тем, что французы называют «le mot pour rire», а также поразительным искусством отражать обращенные к нему вопросы и отвечать, ничего не отвечая. Он обладал достоинством и постоянно доказывал это на посту председателя Сената, где проявлял редчайшие качества такта и мастерства.

Говоря о такте, перехожу к нескольким словам о персонаже, который к собственному несчастью, как и несчастью других, не знал значения этого слова. Я думаю о принце Наполеоне, принце Плон-Плон, как называли его пруссаки.

Этот двоюродный брат Императора, безусловно, являлся примечательной личностью и несомненно умнейшим человеком. Но очевидно также, что при его рождении присутствовала злая фея и волшебной палочкой своей омрачила все те великие качества, которыми одарила его природа. Его натура была по сути беспокойной, неспособной к довольству даже тогда, когда он обладал тем, чего хотел. Будь он Императором, он жил бы в оппозиции к самому себе, faute de mieux. Честолюбия у него имелось вдоволь; желаний и страстей — еще больше, но ему не хватало уравновешенного ума и того важнейшего из всех качеств, как покорность перед свершившимися фактами и вещами, которые человеческая воля изменить не может. Его интеллект был острым, ярким и ясным; он был способен на решимость и обладал инициативой в характере. Он одарен был редким красноречием и, владея легким пером, писал страницы, подписать которые сочли бы за честь великие писатели. Он блистал и в разговоре, и ко всем этим талантам добавлял качества, которые, соединись с престижем его имени и положения, могли бы призвать его к великим судьбам, умей он только ими воспользоваться. Его существование было по сути тем, что метко описывается французским выражением «une vie manquée», и он являлся собственным злейшим врагом. Вечно находясь в оппозиции к кузену, он преуспел в том, что восстановил против себя не только советников Короны, но также Императора и особенно Императрицу. Евгения, в которую он был страстно влюблен, когда она еще оставалась мадемуазель де Монтихо, являлась объектом его особой враждебности позднее, и он никогда не упускал случая проявить ее, забывая даже о том, что она женщина, а он должен был вести себя с ней как джентльмен. Из выживших в то время никто не забыл скандала, устроенного им в Компене, когда он отказался провозгласить здравицу в честь Императрицы в день святой Евгении, хотя Император просил его об этом. В тот раз, как и в множество других, он совершенно упустил из виду ту вежливость, которую суверен и женщина имеют право ожидать даже от худших своих врагов.

Принц Наполеон всю жизнь находился в оппозиции к кому-то или чему-то, и по иронии судьбы перед смертью ему довелось испытать горечь от того, что собственный сын выступил против него и его принципов. Разочарование преследовало его по пятам, обман словно следовал за ним, в чем он отчасти был повинен сам, а отчасти являлся жертвой обстоятельств. Его скорее стоит пожалеть, чем что-либо еще. Жизнь его, казалось, проходила в том, что от его губ отнимали чашу, которую злая фея продолжала подносить ему, дабы искусить содержимым.

Многие из недостатков принца Наполеона происходили из духа бравады, вроде той, что отличала старых итальянских кондотьеров. Он находил извращенное удовольствие в том, чтобы казаться тем, кем на самом деле не являлся, и бросать вызов общественному мнению — как в случае с его знаменитыми страстными обедами в Страстную пятницу, когда он просил лучших друзей помочь ему съесть ветчину и ростбиф в день, когда самые веселые парижане и помыслить не могли о том, чтобы притронуться к чему-либо, кроме рыбы. Его неортодоксальность была более напускной, чем искренней, чаще ее принимали потому, что его забавляло шокировать людей.

Его жена, добродетельная принцесса Клотильда Савойская, была святой в жизни и привычках. У нее не было абсолютно никаких точек соприкосновения с ним, и она всегда давала ему чувствовать, что лишь долг удерживает ее рядом с ним. Она обладала великими, благородными и даже грандиозными качествами, но ее нрав не был ни любезным, ни сочувственным, и принцу Наполеону следовало иметь жену, которую он мог бы любить, а не ту, которую мог только уважать.

Когда он умер в одиночестве в Риме, в двух шагах от дворца, где его знатная родственница мадам Мать завершила свое печальное существование, и в виду часовни, где покоятся бренные останки принцессы Боргезе, урожденной Полины Бонапарт, он находился в близких дружеских отношениях с дамой, хорошо известной в парижском свете, маркизой де ——, чей салон по сей день служит местом сбора определенного круга людей, среди которых можно заметить занимающих высокое социальное положение, о чем я скажу еще несколько слов позже. Эта дама была страстно привязана к принцу Наполеону, ради которого многим пожертвовала. Она была красивой женщиной, одаренной великолепным голосом, восхищавшей многих и любимой не последними. Ее преданность принцу была восхитительна, но ее присутствие у его одра лишало его последние часы достоинства.

Его вдова, принцесса Клотильда, удалилась в замок Монкальери, где она тоже скончалась несколько лет назад, увидев своего старшего сына, принца Виктора, женатым на принцессе Клементине Бельгийской. Ее младший сын, принц Луи Наполеон, прослужив несколько лет в рядах русской армии, живет теперь в сравнительном уединении в замке Пранжен в Швейцарии, унаследовав состояние своей тетки, принцессы Матильды. Что же до дочери принцессы Клотильды, принцессы Летиции Бонапарт, то она вышла замуж при довольно своеобразных обстоятельствах за своего дядю, герцога Аостского, брата короля Италии Умберто. Употребляя слова «своеобразные обстоятельства», я намекаю на народное поверье, будто герцог вовсе не собирался жениться на своей племяннице. Принцесса Летиция, однако, унаследовала пылкий темперамент своего отца, принца Наполеона. Герцог умер вскоре после свадьбы. В настоящее время овдовевшая герцогиня Аостская проводит часть времени в Турине, а часть в Париже, где имеет квартиру в отеле де Кастильоне на улице Риволи, и развлекается изо всех сил, пользуясь всеобщим расположением.

После плебисцита всеобщее ощущение сводилось к тому, что некоторые изменения в кабинете М. Эмиля Оливье стали неизбежными, тем более что его главные члены, М. Бюффе и М. Дару, не вполне соглашались с М. Оливье, находясь под большим или меньшим влиянием Тьера, являвшегося решительным противником плебисцита. Портфель министра иностранных дел, ставший вакантным из-за отставки графа Наполеона Дару, был предложен герцу де Грамону, который согласился.

Дюк де Грамон среди всех людей, примкнувших к Империи, был тем, чье присоединение вызвало наибольшую радость в Тюильри. Он был фаворитом герцогини Ангулемской, дочери Людовика XVI и Марии Антуанетты, и внушил столь глубокую привязанность этой суровой принцессе, что она оставила ему крупное состояние, приносившее доход около миллиона франков. Все его семейные традиции были связаны с традициями Бурбонского дома, и можно было подумать, что ничто не заставит его отступить от верности графу де Шамбору. Когда же он предал прежних господ и записался в последователи наполеоновской династии, в Фросдорфе испытали великое ликование по поводу этого нежданного и неожиданного перехода и великую горечь. Императрица Евгения осыпала лучшими и самыми милыми улыбками потомка знаменитой Коризанды, и вскоре герцог оказался желанным гостем на всех празднествах, происходивших в Фонтенбло, Компене или Тюильри.

Его сделали послом в Вена, неизвестно зачем, предположительно не по какой иной причине, кроме необходимости хоть как-то пристроить его и осыпать голову почестями и достоинствами. В Австрии его не полюбили, и государственные деятели, с которыми ему довелось сойтись, не составили высокого мнения о его дипломатических талантах. Он чувствовал, что его тайком презирают, и, будучи по натуре честолюбивым, желал сделать что-то весьма поразительное, дабы другие оценили его в той же степени, в какой он ценил себя сам.

Он с радостью принял портфель министра иностранных дел и в первый раз, когда предстал перед Евгенией после назначения, сказал ей довольно театрально: «Les intérêts de la France ont été remis en de bonnes mains par l’Empereur, Madame, soyez en sûre» («Интересы Франции вверенны Императором в хорошие руки, будьте в этом уверены, мадам»).

Я плохо знал герцога де Грамона и по этой причине воздерживаюсь от того, чтобы судить его. Его обвиняли в том, что он был самым виновным среди множества виновных лиц, на которых можно возложить ответственность за неудачную франко-германскую войну. Доктор Эванс в весьма интересных мемуарах, опубликованных после его смерти, рассказывает, что во время назначения герцога на пост министра иностранных дел один знакомый ему иностранный государственный деятель произнес следующие зловещие слова: «Поверьте мне, это назначение предвещает франко-германскую войну».

Было бы несправедливо заходить так далеко, но я скажу, что герцог был подвержен мании величия больше, чем кто-либо из его коллег. Кроме того, он остро страдал от национальной гордыни, которая была абсолютно убеждена в том, что ничто не может противостоять мужеству французской армии. Ему и в голову не приходило, что это мужество окажется бесполезным перед лицом безупречной дисциплины противника, с которым ей предстояло столкнуться.

Должна сказать, когда я оглядываюсь на этот период, предшествовавший войне, общее беспокойство царило в умах людей с момента формирования министерства во главе с Эмилем Оливье. Никто не доверял ему, даже среди личных друзей его главы, и, как сказала тогда весьма умная женщина, виконтесса де Жанзе, ныне принцесса де Люсиж: «Его враги не доверяют ему, а его сторонники не любят его». Эти слова были жестокими, но очень верными.

Последние двенадцать лет существования Империи унесли с политической и, поистине, с земной сцены трех людей, которые когда-то играли значительную роль в мире и чьи имена помнят по сей день: Монталамбера, Берье и Ламартина. Я никогда не видела Ламартина, но имела честь хорошо знать Монталамбера и часто бывала принята у Берье, чья великая фигура производила на меня огромное впечатление. Испытывать к нему что-либо иное, кроме глубочайшего, искреннейшего уважения, было невозможно. Он являл собой удивительный пример верности принципам, убеждениям, которые не могут изменить превратности жизни и которые не способны ослабить даже ошибки тех, кто их представляет. Он умер таким, каким жил, легитимистом, верившим в божественное право королей и полным решимости отстаивать свои идеалы до конца. На протяжении всей своей карьеры он сохранял широту взглядов на людей и события, а также снисходительность к несовершенствам тех, с кем сталкивался. Хотя он не допускал никаких компромиссов со своей совестью, он прекрасно понимал, что другие люди устроены иначе и что он должен делать на это скидку. Несмотря на сильное высокомерие, в старости он не был мстительным, каким бы он ни был в молодости, и та удивительная безмятежность, которой были пропитаны все его суждения и мнения, очень часто напоминала мне прекрасный закат прекрасного дня.

Монталамбер, сломленный болезнью больше, чем старостью, тем не менее сохранил часть того блестящего и едкого остроумия, которым он славился и которое так сильно забавляло меня, когда я впервые увидела его в начале шестидесятых годов. Он принадлежал к той школе французских католиков, которые никогда не могли стряхнуть с себя влияние Ламенне и для которых экспрессивность таких людей, как Веюй, была просто невыносима. Вопрос о папской непогрешимости, вынесенный Пием IX на Ватиканский собор прямо перед его смертью, был последней великой заботой Монталамбера, который не мог примириться с тем, что в его глазах было гибельной мерой. Его религия отличалась широтой взглядов, и в свои последние годы он смотрел на вещи с меньшим партийным энтузиазмом и большей ясностью суждения. Я верю, что в глубине души он иногда сожалел о том, что бурно порвал с Ламенне, с которым работал в знаменитой газете L’Avenir. Однако он никогда в этом не признавался; он всегда говорил, что учитывать и принимать во внимание следует намерения, и что людей нужно судить по их намерениям больше, чем по их поступкам. Шарль де Монталамбер в своем роде был фигурой столь же великой, как и Берье, которого он пережил всего на несколько месяцев.

Что касается Ламартина, то его смерть возвратила в общественное сознание все события, предшествовавшие провозглашению Второй империи, и тот период, когда он стоял во главе Республики, триумфа которой ему не суждено было увидеть. Жестокие материальные потери довели его почти до нищеты, и единственным средством к существованию для него была пенсия, которую, к сведению многих, он получал из личного кошелька Императора, проявившего деликатность и назначившего ее так, что бедный поэт никогда не знал, кому он обязан этим даром.

Это напоминает мне одно из самых милых замечаний, когда-либо сделанных Наполеоном III в своей жизни. Когда его спросили, почему он так настаивал на том, чтобы Ламартрин никогда не узнал, кто был его тайным благодетелем, Император ответил, что «Франция так много должна м. де Ламартину, что было бы великим позором заставлять его чувствовать, будто он должен испытывать благодарность ее Суверену».

Конец 1869 года прошел под темной тучей, которую не смогли рассеять даже триумфы Императрицы в Египте и в Константинополе. Наполеон III был встревожен не только политической ситуацией, но и состоянием своего здоровья. Несмотря на отсутствие супруги, он, как обычно, пригласил гостей в Компьень, и там многие, помимо меня, заметили, что он выглядит больным и уставшим, а в его глазах таится тревожное выражение, которого раньше никогда не наблюдалось. Он выказывал по отношению к своему сыну даже большую привязанность, чем обычно, и иногда было слышно, как он вздыхает, глядя на него. Тем не менее никто не подозревал, что что-то в корне неладно, и ни один мужчина или женщина из тех, кто собрался в Замке, не думали, что это их последняя встреча в качестве гостей Суверена, столь любезно и приветливо их принявшего. Среди всех тех, кто проводил часы в развлечениях в Зале Стражи или в длинной галерее, где подавали обеды, никто не осознавал, что чья-то рука уже пишет на стене те же роковые слова, которые появились во время последнего пира вавилонского монарха.

ГЛАВА V
Перед бурей

Когда до меня дошли известия о кандидатуре принца Леопольда Гогенцоллерна на испанский трон вместе с письмом от моего посла с призывом вернуться в Париж, я гостила в маленькой деревушке на побережье Нормандии. Хотя я немедленно отправилась в столицу, я с трудом заставляла себя поверить в возможность войны между Францией и Пруссией. Это казалось мне совершенно невозможным, особенно в свете беседы, которую я вела с Императором сразу после того, как стали известны результаты плебисцита мая 1870 года. Я рискнула принести Суверену поздравления по поводу одержанного им нового триумфа. Наполеон III казался весьма довольным, и хотя для него было крайне нетипично проявлять эмоции, в тот раз он не пытался скрыть своих чувств, зайдя так далеко, что сказал мне, будто результаты плебисцита, по его мнению, «не только укрепили династию, но и развеяли легенду, представляющую его желающим иностранной войны ради приумножения своего престижа». «Никто не сможет утверждать это в настоящее время, — добавил Император, — поскольку, после того как Франция столь определенно подтвердила свою верность Империи, для меня было бы безумием рисковать потерей популярности из-за войны, которая, даже будучи победоносной, неизменно приведет к материальному обнищанию страны».

Наполеон III, казалось, не заметил, что м. Руэр сразу же обратил внимание на то, что голосование в Париже было явно враждебно по отношению к нему и что при существующем положении дел именно Париж свергал династии и правительства.

Но та мудрость, которая рождается из внимательного наблюдения за мировыми событиями, а также за внешними и порой незначительными обстоятельствами, ведущими к их развитию, казалось, отсутствовала в мыслях главных политиков, которые в тот конкретный момент ее истории держали в своих руках судьбы Франции. Ни Император, ни его ответственные советники не видели дальше сиюминутной победы, и все они радовались новому триумфу, одержанному ими для самих себя, а также для партии, которую они представляли.

Через несколько дней после плебисцита мне довелось нанести визит светской знаменитости, графине де Кастильоне, о которой столько всего было написано и сказано. Природа щедро одарила ее во многих отношениях, но ей не было суждено сохранять свою прелесть дольше, чем розе — ее свежесть. В то время, о котором я говорю, ей едва исполнилось тридцать лет, и она уже была тенью прежней себя. Не думаю, что мне доводилось встречать женщину, которая увядала бы так быстро; я часто размышляла об этом и пришла к выводу, что ее красота была столь ослепительной, что заслоняла все присущие ей несовершенства, подобно тому как неаполитанское или сицилийское солнце заставляет нас замечать лишь сияние мест, освещаемых его лучами. С первого взгляда ее прелесть буквально захватывала дух, как захватила и мой при первой нашей встрече в 1868 году, когда она уже шла под уклон. Поэтому я могу представить, какой она была в то время, когда впервые поразила Париж цветом своего лица и необычайной красотой, покорив чувства, если не сердце, Императора.

Мадам де Кастильоне, не будучи ни столь умной женщиной, какой ее изображали некоторые, ни столь глупой, какой ее описывали другие, обладала интеллектом, безусловно выше среднего, но совершенно испорченным, по словам ее суровых критиков, непомерным тщеславием, которое повергало ее к ногам собственной красоты и заставляло все в ее жизни подчиняться ей. Она твердо верила, что ей достаточно лишь показаться, чтобы победить, и в определенном смысле это было сургучно верно, пока многочисленные жертвы ее чар не узнавали ее хорошо. Она была отправлена во Францию своим кузеном, великим Кавуром, с миссией повлиять на Наполеона III в пользу дела итальянской независимости. В определенном смысле ей это удалось, хотя значительную долю ее успеха можно отнести за счет личных симпатий Императора, а также опрометчивых обещаний, которыми он так щедро осыпал различные тайные общества и ассоциации, с которыми был связан в юности. Но он был мастером искусства лести, и ему льстило позволять молодой и прекрасной женщине думать, что именно она и только она помогла Италии обрести свободу. После этого мадам де Кастильоне стала относиться к себе серьезно, уверовав, что она — политическая героиня.

Позже, однако, тучи затянули горизонт ее успехов; сенсация, вызванная прекрасной итальянкой, очень скоро рассеялась, и хотя о ней много судачили в обществе, хотя художники по-прежнему восторгались ею, а старики пожирали глазами, в то время как юноши вздыхали у ее ног, хотя женщины зеленели от зависти при виде ее вхождения в комнату, несомненно одно: ее успех не был ни долгим, ни прочным. Словно сон, промелькнула она в этом блистательном, легкомысленном обществе Второй империи и словно сон растворилась во тьме ночи, настигшей его.

Любопытной особенностью карьеры мадам де Кастильоне был способ, которым она то появлялась, то исчезала, затмения, которым подвергалась ее личность, и скандальная известность, время от времени вокруг нее поднимавшаяся. Был день, когда ее попросили вовсе покинуть Францию, но она очень скоро вернулась туда, еще более надменная, еще более высокомерная, как никогда пылкая в стремлении возобновить политическую роль. Однако она не любила Наполеона III, которого, пожалуй, не простила за то легкомыслие, с которым он, в конце концов, отнесся к ней. Хотя она никогда в этом не призналась бы, в глубине души она знала, что он взял ее так же, как взял бы любую другую хорошенькую женщину, достаточно слабовольную, чтобы быть ослепленной. Мадам де Кастильоне находилась тогда в расцвете своей юности и красоты, и ей это можно простить. Принципов у нее было немного, религии и морали — еще меньше, иначе она бы не забыла — и не раз — о великом имени, которое носила, или о высоком социальном положении, которым обладала, принимая, например, банкноты от лорда Хартфорда и многих других.

Любопытной чертой характера этой знаменитой женщины была гордость тем, что другие обычно скрывали от глаз мира. На этот счет можно рассказать характерный анекдот. Однажды, когда один из немногих оставшихся у нее друзей беседовал с ней о том периоде Империи, когда она была ее ярчайшей звездой, мадам де Кастильоне неожиданно воскликнула: «Я позабочусь о том, чтобы даже после моей смерти мир знал, какой великой я была, пока она длилась»; и с цинизмом, на который была способна лишь она одна, она позвонила в колокольчик и, повернувшись к появившейся на этот зов горничной, сказала: «Луиза, покажи господину компьенскую ночную сорочку». И когда ей принесли изысканный наряд из батиста и кружев, она добавила: «Я оставлю распоряжение похоронить меня в нем».

Возвращаясь к тому, о чем я говорила в начале этой главы, я навестила мадам де Кастильоне сразу после плебисцита, и разговор естественным образом зашел об этом событии. Графиня очень серьезно выслушала все замечания, которыми обменивались два-три человека, присутствовавшие в комнате, и наконец сильно удивила нас словами: «Вы все заблуждаетесь; плебисцит не укрепит династию. До сих пор ни Италия, ни Пруссия не верили, что она сможет продержаться долго во Франции, где твердо считали, будто никакой политический режим не способен просуществовать больше нескольких лет. Результаты плебисцита доказали ошибочность этого убеждения; в результате обе эти нации приложат все усилия, чтобы втянуть Императора в войну. Общеизвестно, что Франция не готова. Подобное событие естественным образом отбросит ее назад в состояние революции и на какое-то время сотрет с европейской карты».

На это необычное замечание никто ничего не ответил, но когда мы вышли вместе с Альфонсом Ротшильдом, который был одним из тех, кто слышал ее слова, он повернулся ко мне и произнес с проницательностью финансиста, соединенной с дипломатической сметкой и его опытом светской жизни: «Как эта женщина ненавидит Императора».

И теперь, спеша обратно в Париж в тот июльский день 1870 года, я вспоминала и слова барона, и тот враждебный тон, с которым графиня де Кастильоне говорила тогда, и нечто вроде предчувствия внезапно охватило меня — предчувствие неведомо чего, но угрозы, которую я скорее чувствовала, чем видела, нависшей над этим блестящим обществом Второй империи, которое я успела так сильно и искренне полюбить.

Я прибыла в Париж поздно вечером 16 июля, через сутки после объявления войны, и была поражена необычным видом людей, заполнявших бульвары. К моему великому удивлению, они распевали запрещенную «Марсельезу» и в целом выглядели возбужденными. Кафе были полны, и время от времени кто-нибудь вставал и громко кричал: «В Берлин!», после чего толпа подхватывала этот клич и в свою очередь скандировала: «В Берлин! В Берлин!». Весь Париж, казалось, сошел с ума, но уже вопреки тому, что утверждают обратное, раздавались замечания, враждебные по отношению к Императору и правительству, которые, как говорили, недостаточно быстро попытались отомстить за нанесенное Франции оскорбление, зато сделали все возможное, чтобы предотвратить начало войны, которая, как заметил кто-то в моем присутствии тем же вечером, «была необходима для достоинства и величия страны». Пытаться взывать к разуму при таком безумии было бессмысленно. Я остановила кеб, привезший меня с вокзала, и, выйдя неподалеку от одного из кафе на бульварах, села под предлогом выпить что-нибудь, а на самом деле — понаблюдать за происходящим. Все окна и балконы были полны людей, смотревших на улицу внизу, наблюдавших за движением толпы и слушавших ее воинственные крики. А позже, когда в театрах закончились представления, бульвары, казалось, заполнились еще больше, чем прежде. Появились женщины в национальных цветах, и над шумом, криками и движением этого огромного скопления человеческих существ вновь разнеслось великое восклицание, единый мощный крик: «В Берлин! В Берлин!».

Когда я наконец добралась до нашего Посольства, то обнаружила там царящую растерянность: не из-за войны, хотя все сходились на том, что ничего более глупого, чем обстоятельства, к ней приведшие, еще не бывало, а из-за слабости, проявленной правительством, которое определенно должно было обуздать этот всплеск общественного мнения и предотвратить манифестации, способные в любой момент обернуться против него самого. Выражалось также удивление беспорядочным поведением войск, отправлявшихся к границе, как это сделали уже один или два полка тем утром. Никто не решался делать предсказаний относительно того, что приготовило будущее, однако питались серьезные опасения относительно конечной судьбы Императора и его династии.

Это последнее чувство было очень всеобщим, и я обнаружила, что оно преобладает среди всех иностранцев, находившихся тогда в Париже. Через два или три дня после моего возвращения в столицу я навестила старую знакомую, мадам Жюль Лакруа, необыкновенную старуху, русскую по рождению, сестра которой была вдовой романиста Бальзака и которая обосновалась во Франции сразу после замужества с м. Лакруа, братом знаменитого писателя, известного под псевдонимом «Библиофил Жакоб». Мадам Лакруа председательствовала в одном из самых приятных салонов того времени; в его стенах всегда можно было встретить выдающихся и интересных людей. Она была большой подругой Морни, и хотя ее семья принадлежала к легитимистам — она любила хвастаться своими связями с Бурбонами через королеву Марию Лещинскую, свою многократно двоюродную тетку, — все ее симпатии были на стороне династии Бонапартов. Ей принадлежала вилла в Сен-Жермене, где она проводила лето, и там она находилась в момент начала войны. Я отправилась пообедать с ней, чтобы попытаться узнать что-нибудь о событиях, приведших к нынешнему кризису.

Мадам Лакруа встретила меня с восторгом и говорила почти исключительно о войне и ее последствиях. К моему великому удивлению, однако, я нашла ее далеко не столь восторженной, как ожидала; напротив, она была сдержанной и встревоженной. Она рассказала мне, что ее близкий друг генерал Кастельно, один из адъютантов Императора, которому позже суждено было разделить его плен, оценивал ситуацию без излишнего оптимизма и дал ей понять, что питает некоторые опасения относительно способности армии выйти победительницей из борьбы, в которую она вступала.

«Император больнее, чем принято считать, — добавила мадам Лакруа, — и если ему изменяти силы, кто сможет встать во главе армии? Воистину, было бы куда лучше, если бы он вовсе не пытался командовать ею, ибо его присутствие в Париже будет нужнее, чем на границе. Если здесь разразится революция, кому противостоять ей? Императрица слишком непопулярна из-за своих клерикальных наклонностей, чтобы внушать доверие нации, потерявшей всякое уважение к священникам и их покровителям».

Затем были рассказаны несколько эпизодов, касавшихся дебатов, происходивших в Сен-Клу в те знаменательные дни перед тем, как был решен торжественный вопрос о войне или мире. Похоже, когда в Париж пришли первые телеграммы из Берлина, возвещавшие о кандидатуре принца Леопольда Гогенцоллерна на испанский трон, герцог де Грамон немедленно переслал их Императору, несмотря на средину ночи, и в последовавшей долгой беседе со своим Сувереном настаивал на том, какое оскорбление представляет подобная кандидатура для Франции. Почему это было оскорблением, пожалуй, и сам герцог не смог бы толком объяснить.

Напротив, Императрица, которую впоследствии ставили в вину стремление сделать все возможное, чтобы заставить Наполеона объявить войну Пруссии, была далека от того, чтобы подталкивать его к этому, если верить тому, что я услышала в тот день у мадам Лакруа. Похоже, когда выяснилось, что противостоять народному крику о мести за эту дерзость Пруссии — как изволили называть кандидатуру Гогенцоллерна шовинисты, взявшие верх в тот момент — невозможно, Императрица была крайне расстроена и сказала генералу Кастельно, видевшему ее выходящей из своей комнаты с заплаканными глазами и в сильнейшем волнении, что чувствует глубокую тревогу и страх перед ответственностью, которая падет на нее, когда она останется в Париже одна в качестве Регента. Генерал тогда посоветовал ей не позволять Принцу Императорскому сопровождать отца к границе, на что она воскликнула: «О! Я не могу держать его здесь, ему будет гораздо безопаснее в армии, чем со мной!». Странное замечание для матери.

В целом, судя по тому, что мне довелось услышать, в этот переломный момент своей жизни Евгения совершенно потеряла голову и с самого начала позволила внешним обстоятельствам и впечатлениям затмить свое ясное суждение. Мне говорили, что она была чрезвычайно суеверна и твердо верила, что то, что она однажды охарактеризовала в беседе с близким другом как «упрямство» Императора, не пожелавшего обрушить всю тяжесть своей власти на короля Виктора Эммануила, чтобы заставить того отказаться от тайных амбиций присоединить к своей короне территорию Святого Престола, окажется фатальным как для него самого, так и для династии Бонапартов. Она была ревностной, набожной католичкой и вдобавок к сомнениям в будущем страшилась гнева Божьего.

Меня не было при том, когда Император покидал Сен-Клу и в последний раз смотрел на свой дом, где прошло столько счастливых лет, но мне сказывали, что не было ничего печальнее этого отъезда, столь непохожего на тот другой случай, лет десять назад, когда под ура-окрики парижского населения он отправился к итальянской границе для участия в борьбе, конец которой был столь славным. И тем не менее нынешняя война была куда более популярной, чем война 1859 года. Ее не просто желали, ее почти навязали Суверену нация, которая никогда бы не простила ему, если бы он не пошел навстречу ее желаниям. И все же, когда Наполеон прощался со своей женой, министрами и членами своего двора в тот памятный день 28 июля, хотя у немногих глаза были сухими при прощании, страна, которой он правил восемнадцать лет, не объединилась в пожелании ему счастливого пути. Накануне величайшей катастрофы современности атмосфера дурных предчувствий уже давала о себе знать в печали этого раннего отъезда.

Когда Суверен уехал, наступил период томительного ожидания. Париж все больше дичал, становился все более буйным. Один из близких друзей Императрицы навестил ее однажды в Сен-Клу, прежде чем она покинула эту резиденцию, чтобы вернуться в столицу, и счел своим долгом обратить ее внимание на этот факт и выразить ей свои опасения по поводу того, что возбуждение может иметь серьезные последствия в случае любой неудачи армии. Она живо ответила: «О, не только в случае неудачи, но и в случае победы нации нужен лишь предлог, чтобы избавиться от нас».

Эти слова примечательны, и, насколько мне известно, никто до того не высказывал подобных настроений; они обнажают со стороны Регента состояние уныния, которое объясняет, пожалуй, ее полный крах, когда долгожданный кризис наконец разразился; возможно, именно эта вера привела к безразличию, с которым она подчинилась судьбе, воспринятой как предрешенная и против которой она признала абсолютную бессмысленность бунта.

Она вела лихорадочную жизнь, оставлявшую ей мало времени для размышлений над своим трудным положением или построения планов относительно собственного будущего. Попытавшись проникнуться тем энтузиазмом, с которым, как ей говорили, было встречено по всей Франции объявление войны против Пруссии, теперь она осознавала, сколь мало для него было оснований. Еще до того, как до нее дошли первые вести о начальных бедствиях этой прискорбной кампании, она приготовила себя к худшему и верила в худшее, хотя, когда это худшее наступило, оно превзошло все то, чего она так страшилась или воображала.

Прежде чем решиться покинуть Сен-Клу, она отправилась на прогулку по парку с одной из своих фрейлин. Вечером того последнего дня она предалась терзавшим ее душу предчувствиям. Солнце заходило после великолепного дня, и императорская резиденция никогда не казалась столь прекрасной и мирной — мир этот так контрастировал с волнениями в стране, что Императрица не преминула отметить это. Ее спутница попыталась утешить ее словами надежды и ободрения: «Нет, — ответила Евгения, — у меня не осталось надежды, и если бы я еще могла чего-то желать, так это остановить ход времени; получить еще несколько часов, чтобы взглянуть на Сен-Клу и его сады; но посмотрите, — добавила она, указав рукой на медленно исчезающее за горизонтом солнце, — посмотрите, так же закатывается и наше благополучие, и кто знает, что случится в ночи, опускающейся на нас!»

И закрыв лицо руками, та, что все еще оставалась Императрицей французов, горько зарыдала.

ГЛАВА VI
Катастрофа

Когда разразилась война, я только что получила долгосрочный отпуск, который собиралась провести в России, и сразу по возвращении в Париж принялась готовиться к отъезду. Ситуация, однако, стала настолько интересной, что я изо дня в день откладывала свой отпуск, особенно после того, как первые неудачи доказали любому беспристрастному наблюдателю, что дни династии Бонапартов сочтены.

Однако никто не предполагал, что кампания так быстро решит висевшие на волоске судьбоносные вопросы. Правительство изо всех сил старалось не допустить утечки новостей и скрыть от Парижа, как и от страны в целом, масштабы первых неудач, с которыми столкнулась французская армия. Это было большой ошибкой во многих отношениях, поскольку позволяло распространяться дичайшим слухам, что было бы невозможно, если бы правда была обнародована сразу. Прояви Регент хоть немного откровенности и решимости, ей, возможно, еще удалось бы сплотить вокруг себя значительную часть людей, желавших поддержания общественного порядка. Чтобы обеспечить это, лучшим ее шагом было бы публично обратиться ко всему нации; указать, что отказ палат предоставить необходимые военные кредиты, о которых правительство просило годом ранее, способствовал постигшему Францию бедствию; а затем заявить, что она намерена сделать все возможное для заключения почетного мира. Прежде всего ей следовало вовсе не созывать палаты, тем более что конституционно у нее не было на это реального права. Сам Император указал на это позже в меморандуме, написанном им для одного из своих близких друзей, графа де Ла Шапеля, справедливо отметив, что тем самым был создан повод для вспышки революции. Но импульсивная Императрица думала лишь о том, что возвращение Наполеона, поверженного и разбитого, в свою столицу подвергнет его оскорблениям и поставит под угрозу династию; поэтому она убеждала его держаться в стороне.

Эмиль Оливье, рассуждавший иначе, умолял ее настоять на возвращении Наполеона в Париж, но Евгения, вместо того чтобы прислушаться к его совету, изо всех сил старалась помешать этому, ошибочно полагая, что с другим кабинетом у нее больше шансов справиться с трудностями ситуации. Руководствуясь какими-то странными соображениями, она вмешалась в план Мак-Магона отвести свою армию назад к Парижу для защиты столицы и отдала ему категорический приказ соединиться с армией маршала Базена. Еще страннее то, что Мак-Магон, который, будучи ответственным за свои войска, не должен был позволять политике вмешиваться в свой план кампании, подчинился ее просьбе и маршировал навстречу своей гибели в направлении Седана.

Эта первоначальная ошибка Регента стала главной причиной революции, последовавшей за капитуляцией французской армии перед пруссаками. Я не хочу сказать, что эту революцию можно было предотвратить в долгосрочной перспективе, но ее определенно можно было отсрочить и предпринять какие-то попытки спасти династию. К сожалению, Императрица считала, что ведет себя очень умно, делая вид, будто не думает об этой династии, и выказывая равнодушие к ее судьбе. Она позволила романтической стороне своего характера взять верх даже в этой высшей катастрофе своей жизни и отказалась отдать необходимые приказы, которые, возможно, предотвратили бы крах не только в том, что касалось имперского режима, но и для страны. Она отказалась защищать Тюильри; она отказалась защищать дело порядка, которое представляла; она отказалась защищать свой трон и трон своего сына; она отказалась действовать энергично, чтобы подавить восстание, о котором уже давало знать под ее окнами; она отказалась выйти к толпе, вторгавшейся во дворец, и в конце концов бежала.

Говорили, будто ее предали те, на чью преданность она имела право рассчитывать. Нельзя оспаривать трусливое поведение генерала Трошю, но несчастье Евгении заключалось в том, что ей так и не удалось внушить кому-либо чувство иное, чем восхищение ее красотой.

Удивительно, когда вспоминаешь все случившееся в то время, осознавать, как каждый и все вместе потеряли голову. 4 сентября в Париже все еще существовало правительство, имелась армия, ответственное министерство, которое могло к ней обратиться, и все же никто не считал возможным сопротивляться требованиям толпы — и какой толпы! Пожалуй, я могу утверждать, что члены правительства, сменившего прежнюю администрацию страны, сами были удивлены тем, как легко пала Империя. В доказательство могу упомянуть замечание, сделанное мне много лет спустя Гамбеттой во время нашей беседы на эту тему: «Покидая Отель-де-Виль после провозглашения нового правительства, я не знал, не встречу ли полицию, ожидающую моего ареста, когда прибуду домой», — таковы были его слова.

Если бы Императрица лично отправилась в Законодательный корпус и отдала приказ разогнать собиравшуюся вторгнуться туда толпу и арестовать Трошю, вполне вероятно, что парижане, устыженные ее личным мужеством, приветствовали бы ее криками: «Да здравствует Императрица!». Несомненно, никто не причинил бы ей вреда, но Евгения потеряла самообладание, обнаружив себя столь совершенно покинутой, и бежала из Тюильри, в суматохе того момента забыв обо всем.

Смутные новости о седанской катастрофе дошли до Парижа вечером 2 сентября — слухи, не имевшие официального подтверждения, которое могло бы их объяснить, но тем не менее циркулировавшие повсюду. Позже Императрицу упрекали за то, что она не отреагировала на них немедленно, сплотив вокруг себя тех немногих сторонников, что еще оставались у Империи. Но она не была виновна в этом видимом бездействии, поскольку лишь на следующий день получила от Императора телеграмму, подтверждающую ужасную новость.

Дипломатический корпус узнал об этом раньше, и эти известия были прокомментированы так, как того заслуживали. Поздно во второй половине дня 3 сентября я вышла из дома и направилась к Тюильри. Дворец казался совершенно мирным. Обычные часовые, охранявшие его, находились на своих постах, а толпа на площади Согласия не была ни многочисленной, ни враждебной — во всяком случае, ничто не указывало на восстание.

Среди зевак, стоявших перед дворцом, я слышала реплики и комментарии по поводу вчерашней катастрофы, но меня поразило то, что эти высказывания не были враждебны по отношению к Империи; напротив, постоянно выражалось сожаление, и многие сочувствовали Императору и особенно Принцу Императорскому. Погостив некоторое время, я направилась в Серкль де ла Рю Руаль, где, встретившись со знакомыми, сказала им, что удивлена такой тишиной в столице и что, по моему мнению, Императрице следовало бы воспользоваться этим сочувственным отношением публики и попытаться начать переговоры о мире. Каждый доброжелатель Франции чувствовал, что мир необходим во избежание худших бедствий. Я была крайне удивлена, когда человек, которого я обычно считала хорошо осведомленным, ответил, что на следующий день, весьма вероятно, будет обнародовано предложение о низложении Императора. Он добавил поразительную новость — несомненно абсурдную — будто это делается по тайному наущению Регента, которая верила, будто единственный шанс Принца Императорского взойти на престол заключается в устранении отца с политической сцены.

Я не могла заставить себя поверить в столь несправедливую утку. Что бы ни говорили с тех пор обратного, Наполеон всегда пользовался популярностью у значительной части народа; парижские рабочие особенно любили его и были благодарны за заботу, с которой он пекся об их благосостоянии. Верно, кое-кто кричал, что он несет ответственность за постигшие страну военные бедствия, но они принадлежали к той категории бунтующих элементов, которые используют любую возможность для нападок на любое правительство. Не следует забывать, что, несмотря на «Лантерн» и прочие революционные органы подобного рода, влияние прессы еще не достигло той мощи, которой она обладает теперь; после восемнадцати лет имперского правления страна была дисциплинирована и приучена к повиновению, и весьма вероятно, что если бы Император лично мог обратиться к ней, она бы горячо откликнулась. Если бы Регент смогла добиться освобождения своего мужа и тем самым заручиться его помощью в заключении мира с Пруссией, такой финал кампании в тот конкретный момент был бы возможен — это определенно было не время говорить о суверенитете народа и подчинении воле страны.

Вечер прошел спокойно. Около одиннадцати часов я прогуливалась по бульварам; ночь была прекрасной, а улицы — оживленными, как обычно. Я не заметила особой растерянности в толпе, казалось лишь, что все стали сдержаннее, чем в последнее время. И когда утром 4-го я выходила из дома, на улицах определенно не было никаких признаков революции или атмосферы надвигающейся катастрофы.

Я жила на Авеню де l’Императрис, ныне Авеню ду Буа де Булонь, и, дойдя до Елисейских Полей, обнаружила, что все вокруг так же тихо, как обычно. Перед Промышленным дворцом били фонтаны, дети резвились на аллеях, и ничто не указывало на то, что происходит что-то необычное. Я отправилась завтракать в Серкль, и лишь после выхода оттуда на площади Согласия меня окликнул друг и сообщил, что Законодательный корпус захвачен толпой. Будучи по природе любопытной, я направилась к Бурбонскому дворцу и действительно обнаружила там собравшуюся огромную толпу; но даже тогда в ее поведении не было ничего враждебного, скорее оно было благодушным. Впрочем, некоторые заводилы во весь голос кричали: «Низложение! Низложение!». Никто, казалось, не оказывал сопротивления, и поведение депутатов, когда мне удалось пробраться в ложу, зарезервированную для дипломатического корпуса, чтобы посмотреть на происходящее внутри палаты, выражало скорее удивление, чем что-либо еще. Среди гула голосов можно было расслышать глубокий баритон м. Жюля Ферри, призывавшего присутствующих отправиться в Отель-де-Виль и провозгласить Республику, но, за исключением Жюля Фавра и м. де Кератри, никто, казалось, не разделял его мнения. Я убеждена, что если бы в тот момент Регент заняла Бурбонский дворец воинской силой, революция никогда бы не увенчалась успехом, и по сей день я не понимаю, как случилось, что ни у одного члена правительства не хватило присутствия духа взять на себя ответственность за подобную меру, которая могла бы изменить всю историю Франции. Совершенно точно, что даже когда трое лидеров революционного движения отправились в Отель-де-Виль, они не пользовались симпатией многих своих коллег — напротив, последние лишь хотели поддержки находившегося у власти правительства, чтобы избавиться от них. Никто не возражал бы против ареста этих трех человек, найдись хоть один человек, достаточно сильный для того, чтобы претворить такую меру в жизнь.

Факт в том, что большинство членов Законодательного корпуса казались совершенно ошеломленными происходящим; они вовсе не понимали, что творится. Я убеждена, что они покинули зал заседаний, так и не осознав, что делают это в последний раз. Однако сразу после их ухода толпа вторглась во дворец; но те сцены беспорядка, о которых утверждают, будто они имели место, никогда не происходили. Я некоторое время оставалась незамеченной на своем посту и не увидела тех эксцессов, о которых некоторые говорят как о свершившихся. Разумеется, раздавались крики, какой-то парень лет восемьнадцать уселся в кресло Председателя и изо всех сил звонил в колокольчик, но это делалось скорее из ребяческого озорства, чем ради чего-то еще. Я повторяю, что малейшее появление воинской силы немедленно восстановило бы порядок, и это делает последующие события еще более непростительными.

Проведя около часа за наблюдением сцен, сопровождавших конец деятельности законодательного органа, который при Наполеоне III правил Францией в течение восемнадцати лет, я покинула Бурбонский дворец и направилась к Тюильри. Там толпа была более враждебной, особенно Национальная гвардия. Мужчины перевернули ружья стволами вниз, и некоторые громко орали, что никогда не станут стрелять в «нацию». Время от времени раздавался крик: «Низложение! Низложение!» и доносились звуки «Марсельезы», но следует отметить, что никаких криков «Да здравствует Республика!» замечено не было — по крайней мере, я их не слышала. Другой странной особенностью этой мирной революции было то, что мятежники составляли небольшие банды, каждую из которых сопровождала значительная толпа зевак, вероятно, рассеявшихся бы при виде первой же роты солдат. Полиция таинственным образом испарилась, и весь облик толпы был до крайности добродушным; она состояла из такого же количества женщин, детей и собак, как и инсургентов, и казалась нацеленной скорее на развлечение, чем на что-либо иное. Даже когда ворота Тюильри были наконец взломаны и толпа оказалась в большом дворе, она не попыталась проникнуть внутрь дворца; люди просто прогуливались по саду и внутреннему двору, ведомему от Каруселя к частным садам. Останься Императрица, она бы даже не заметила вторжения, и лучшим доказательством моих слов служит тот факт, что прибывшие несколько часов спустя в Тюильри члены нового правительства обнаружили все в обычном состоянии; ничто не было потревожено, и даже бумаги, забытые Императрицей на письменном столе, остались нетронутыми, служащие были на месте, но лишь позаботились снять ливреи с той готовностью, которую люди их круга всегда проявляют, обращаясь против прежних господ, как только является несчастье в любом обличье и форме.

Я была одной из тех, кто побывал в Тюильри вечером того памятного 4 сентября, увидевшего падение династии Наполеона III. Никто в тот момент не знал, что сталось с Императрицей, куда она бежала, и в некоторых кругах ходили слухи, будто она пыталась присоединиться к Императору, а в других — что направилась к Мецу с намерением искать убежища в армии Базена и учредить там резиденцию правительства.

Когда я посетила Дворец, то обнаружила, что никто там не верил в ее окончательный уход; более того — и это деталь, которая, как мне кажется, никогда нигде не фиксировалась, — я нашла одну из ее горничных, готовивших ей постель самым обычным образом! Было очевидно, что бегство было поспешным. В личных покоях были разбросаны письма, никогда не предназначавшиеся для постоpоних глаз; золотой медальон с портретом прекрасной женщины, герцогини д’Альба; другой — с изображением младенца в длинных одеждах, первая фотография Принца Императорского; один маленький золотой крестик; начатая записка, неизвестно кому теперь адресованная, но первые слова которой звучали так: «В том страшном положении, в котором я нахожусь, я не…». На этом запись обрывалась; очевидно, та, что начала ее, была прервана вестником какого-то дурного известия, и так она и лежала, забытая среди трагедии, положившей конец стольким вещам и стольким надеждам.

Революция 4 сентября примечательна прежде всего тем незначительным впечатлением, которое она произвела в самом Париже. Жизнь шла своим чередом, и, за исключением нескольких выражений удивления, казалось, никто толком не осознавал ее важности. Столица начала готовиться к осаде скорее с весельем, чем с чем-либо еще. По правде говоря, никто не верил в ее возможность, и я помню, как однажды, навещая подругу, жившую на набережной Малакэ, она указала на мягко катящую свои воды под ее окнами Сену, одновременно произнеся: «Думаете ли вы, что пруссаки явятся к моим окнам так же, как норманны некогда вошли в Париж?» («Croyez-vous que les Prussiens arriveront devant mes fenêtres comme les Normands jadis sont entrés à Paris?»)

Я воспроизвожу это замечание лишь для того, чтобы показать, сколь мало те, кто находился в столице, осознавали настоящее или будущее в этот конкретный момент.

Другая вещь, поразившая меня, заключалась в том, что жизнь вне стен протекала почти обычно, несмотря на дурные новости, продолжавшие поступать потоком. Театры были полны, и люди, казалось, старались извлечь максимум из подходящих к концу поздних летних дней. Возбуждения было мало, а преобладающим чувством было любопытство. Кое-кто уезжал, но не в больших количествах, и лишь к концу сентября люди начали серьезно смотреть на ситуацию. К тому времени я уже покинула Париж. Я уехала 15 сентября в надежде вернуться в январе, тогда еще не подозревая, что война затянется так, как затянулась. Я, как и многие здравомыслящие люди, все еще надеялась, что новое правительство поймет необходимость положить конец безнадежной борьбе, пока не стало слишком поздно.

Все мои предположения оказались неверными, однако, и лишь в конце февраля мне довелось вновь оказаться на своем старом посту, к каковому времени несчастный Император, томящийся в плену, казался забытым, а Республика превратилась в свершившийся факт.

ГЛАВА VII Письма из Парижа во время осады

Париж был уже осажден, когда мне удалось покинуть его с помощью дипломатического паспорта, и именно в Вене я прочла в газетах новость о бесполезной встрече, состоявшейся между принцем, в то время еще графом Бисмарком, и м. Жюлем Фавром в Феррьере. Я так и не поняла, как германский канцлер, у которого в то время не было ни малейшего намерения заключать мир, согласился принять представителя правительства, которого он не признавал. Позже мне говорили, что он дал согласие на приезд Фавра в немецкую штаб-квартиру по просьбе короля Пруссии.

Результаты этой безнадежной попытки хорошо известны. Жюль Фабр говорил так, как может говорить только адвокат. Но он апеллировал к сентиментальным соображениям там, где следовало принимать во внимание лишь суровые факты. Вернувшись в Париж, он был убежден, что, поскольку правительство Национальной обороны было недостаточно сильно и не пользовалось достаточным авторитетом, чтобы заставить страну принять позорный мир, оставалось лишь пустить дело на самотек.

Многие из моих друзей и коллег предпочли остаться в столице и дожидаться там окончания войны, и должна признаться, что позже я жалела, будто мне не представилась такая же возможность. Этот период был чрезвычайно интересным, и я всегда чувствовала, что для понимания генезиса событий, произошедших впоследствии, необходимо было пережить те месяцы тревоги, когда великая столица была брошена на произвол судьбы под прицелом прусских орудий.

Тем не менее я не осталась полностью без новостей и по возможности регулярно получала письма из осажденного Парижа, отправленные на воздушном шаре или с почтовыми голубями. Я сохранила их все и теперь приведу из них выдержки, которые дают представление о настроениях парижан во время выпавших на их долю испытаний.

25 сентября 1870 года.

«Мой дорогой друг! — Вы, наверное, удивляетесь, что с нами происходит, и я не хочу упускать нынешнюю возможность переслать вам известия о нас. Мы теперь вполне смирились с перспективой осады, и единственный вопрос, который волнует общественное мнение, — как долго она продлится. Распространяются самые противоречивые слухи, и некоторые из них даже приписывают Жюлю Фавру намерение попытаться восстановить Империю, убедившись предварительно, что он останется ее премьер-министром. Конечно, это чистой воды вздор, и я упоминаю об этом лишь для того, чтобы показать вам, до какой степени общественное воображение способно себя тешить. Что, однако, не является вздором, так это трудности, с которыми сталкивается правительство при любых попытках мирных переговоров. Оно начинает осознавать ту великую ошибку, которая была совершена, когда небольшое меньшинство столь неожиданно свергло Империю. Если бы она осталась стоять, вся тяжесть катастрофического мира, который, хочет того Франция или нет, придется заключить, пала бы на ее плечи; в то время как в настоящий момент именно Национальная оборона примет на себя всю бурю гнева из-за расчленения нашей Франции. Это может прозвучать похоронным звоном по Республике, и те, кто стоят во главе ее, слишком хорошо это понимают. Я думаю, что злополучная фраза Жюля Фавра о том, что он никогда не отдаст "un pouce de notre territoire, ni une pierre de nos forteresses", была скорее расчетливым заявлением, чем результатом энтузиазма, слишком сильного, чтобы думать о последствиях, к которым могли привести его опрометчивые слова. Он хотел отсрочить тот мрачный момент, когда от него потребуется сделать то, что сделала бы Империя, свергнуть которую он помог, если бы она осталась у власти; и, чувствуя неизбежность этого, он пытался скрыть знание этого горького факта от публики. Люди начинают осознавать совершенную ошибку, повторяю я, но, к сожалению, не видят, что нужно сделать для ее исправления. Настроения в городе сильно отличаются от тех, что царили 4-го числа этого месяца. Парижане начинают понимать всю серьезность ситуации, но о капитуляции не идет и речи, а среди низших классов преобладает уверенность в том, что победа вернется к Франции, в то время как в высших кругах признают, что дело безвозвратно проиграно и мир должен быть заключен, иначе в рядах Национальной гвардии и многочисленного ополчения могут произойти серьезные беспорядки».

«Правительство ничего не делает, и когда я сказал это, я сказал все. Говорят, что они ничего не могут поделать и что за попыткой остановить продвижение прусской армии они должны обращаться к Турской делегации. Пока Гамбетта был здесь, в министерских кабинетах царила некоторая активность; теперь, когда он уехал, царит абсолютная стагнация. Все эти министры, внезапно призванные исполнять обязанности, к которым они были совершенно не готовы, кажутся растерянными, а Жюль Фабр смотрит на политическую ситуацию тем же взглядом, каким смотрел бы на какое-нибудь крупное уголовное или гражданское дело — с точки зрения адвоката, а не государственного деятеля. Говорят, он действительно плакал во время беседы с Бисмарком. Возникает вопрос, были ли эти слезы искренним выражением горя или просто риторическим приемом. Насколько больше достоинства было в поведении генерала Вимпффена и его коллег, когда они обсуждали с германским министром и германским генеральным штабом условия капитуляции Седана! Никто не любит Жюля Фавра, которого даже его сторонники считают демагогом талантливым, но не более того. И уж конечно, Франция в настоящее время не нуждается в демагогах».

«В серьезности ситуации есть и комичные нотки. Люди говорят о том, что никогда не сдадутся, что умрут за свою родину, и при этом бегают и скупают окорока, масло и как можно больше провизии на случай осады. Овощи стали дефицитом, мясо скоро превратится в роскошь, хлеб уже воспринимается так же, как раньше пирожные, а легкомысленные женщины волнуются при мысли о тех многочисленных лишениях, которые, как они ожижают, им придется перенести. Тем не менее сравнительно немногие покинули столицу, где, в конце концов, пожалуй, безопаснее, чем в провинциях. Новости иногда просачиваются извне, по большей части фальшивые; например, на днях рассказывали, что принц Императорский добрался до Меца и отдал себя под защиту маршала Базена. Все сторонники Империи поверили в это, но серьезные люди не придавали этому слуху никакой веры. Легитимисты полны надежды, что из нынешних осложнений может возникнуть монархическая реставрация; радикалы же уверены, что рано или поздно правительство попадет в их руки. Главный вопрос, волнующий общественное мнение, заключается в том, кто в конце концов будет иметь право заключить мир с Пруссией. Никто, начиная с членов нынешней администрации (поскольку правительством это назвать трудно), не верит, что король Пруссии согласится вести переговоры с ними. Поэтому созыв Национального собрания необходим, но будет ли это Собрание выражением воли нации, если выборы придется проводить под дулами вражеских орудий? Одним словом, мы живем в состоянии неопределенности, какого Франция еще никогда не испытывала, никто не знает, что таит в себе завтрашний день, и хотя есть правительство Национальной обороны, защищать страну некому».

Я воспроизвела это письмо полностью, потому что оно, как мне кажется, очень хорошо объясняет состояние умов в осажденном Париже. Позже мне предстояло получить еще одно послание от того же корреспондента, написанное сразу после восстания 18 октября. Оно еще более тревожно, чем первое.

«На днях, — пишет он 4 ноября, — мы впервые отведали той революции, которой нам не избежать. Она началась с небольшой стычки (échauffourée) Национальной гвардии и закончилась вторжением толпы в Отель-де-Виль. Толпа была отброшена, но надолго ли? Вот в чем вопрос, и население предместий возбуждено до такой степени, что при первой же возможности оно почти наверняка снова перейдет в наступление, и на этот раз с большими шансами на успех. Не забывайте, что, в конце концов, у нас нет в Париже регулярной армии, достойной этого имени, что оружие было раздано не только Национальной гвардии, но и значительной части населения; что, следовательно, именно последняя, а не псевдоправительство, реально обладает властью навязать свою волю столице. Много говорят о патриотизме, но поверьте мне, патриотизма тут очень мало; все политики, которые пытались убедить себя в том, что обладают качествами настоящих государственных деятелей, думают только о своем будущем и о возможности собственного величия, которое вырастет на руинах их отечества. Они только и делают, что говорят; я хотел бы, чтобы они работали — это было бы толковее».

«Должен рассказать вам кое-что, что вас удивит. Ходили слухи, что германское правительство начало какие-то переговоры с Императрицей в Англии. Она по-прежнему остается регентом номинально, если не фактически, и ее вмешательство, особенно если бы оно было подкреплено демонстрацией Мецской армии в ее пользу, могло бы побудить короля Пруссии заключить почетный мир — или по крайней мере такой, который был бы назван почетным любым здравомыслящим человеком. Ну так вот, поверите ли вы мне, что один бонапартист, вполне осведомленный (au courant) о происходящем и к тому же знающий характер Императрицы, сказал мне: по его мнению, она всегда будет колебаться предпринять шаги, которые впоследствии могут быть истолкованы как продиктованные желанием спасти династию? Она упорствует в занятой ею с самого начала позиции ставить ставку на Францию превыше всего и казаться равнодушной к интересам своей семьи. Она не хочет видеть, что в период такого кризиса интересы династии неотделимы от интересов страны, и что если посредством вмешательства Мецской армии в ее пользу она может заключить мир на более выгодных условиях, чем те, которые Пруссия навязала бы республиканскому правительству, ее прямой долг — сделать все от нее зависящее для достижения этого результата, какими бы упреками ее ни засыпали в будущем. У Империи все еще много сторонников во Франции, особенно среди рабочего класса; они почти наверняка сплотились бы вокруг регента, если бы им должным образом объяснили, что она спасла Мецскую армию от участи, постигшей армию при Седане, и за эту услугу ей простили бы многое. Конечно, то, о чем я вам здесь рассказываю, основано на слухах, и вы, вероятнее всего, знаете об этом больше, чем мы здесь, отделенные от внешнего мира; но повторяю, ходили упорные слухи, будто к Евгении обращалась Пруссия, которая, кажется, еще больше жаждет мира, чем мы, и что ей намекали: будут предоставлены все возможности обратиться к Франции, чтобы помочь ей выбраться из того ужасного положения, в котором обе они сейчас оказались. В определенном кругу некогда питались сильные надежды, что эти слухи окажутся правдой, поэтому новость о капитуляции Меца, которую пруссаки постарались до нас донести, прозвучала как удар грома для бонапартистов, открыто заявлявших, что она была вызвана отказом Императрицы по ошибочным династическим соображениям взять на себя ответственность за мир, условия которого, поскольку они неизбежно включали уступку территории, вызвали бы негодование по всей Франции.

Все то, о чем я вам рассказываю, является, конечно, результатом моих личных наблюдений, но они могут вас заинтересовать, учитывая ваши имперские симпатии.

И теперь вы спросите меня, что я делаю лично в нашем бедном осажденном Париже. Ну что ж, мне довелось оказаться недалеко от Отель-де-Виль в тот памятный день 18 октября, и меня очень заинтересовала разношерстная толпа, собравшаяся перед ним. Больше всего меня поразил большой контингент женщин, которые пытались либо помочь своим мужьям или друзьям, либо подзадорить их. Я не думал, что парижанки столь революционны и что среди них насчитывается такое количество старых кагг, способных посоперничать по внешности с ведьмами из "Макбета". Боюсь, если мы увидим настоящую революцию — чего упаси Бог, хотя я склонен думать, что ее приход неизбежен, — женщины покажут себя в десять раз более свирепыми, чем мужчины, и что времена трикотез (tricoteuses), диктовавших свою волю Конвенту в 1793 году, отнюдь еще не прошли.

Остатки светского общества, оставшиеся в столице, мужественно решили не предаваться чревоугодию и веселью, а перенести все тягости осады с хорошим настроением и покорностью судьбе. Люди по-прежнему навещают друг друга, и светская жизнь на самом деле не изменилась, хотя меню обедов, на которые вас приглашают, совсем не роскошные. Например, вчера моя старая подруга графиня Стефани Ташер де ла Пажери пригласила меня на ланч вместе с двумя другими людьми, и вот что нам предложили: суп potage Liebig с макаронами, жареная конина, свежая фасоль и шоколадный крем без сливок, но приготовленный на консервированном молоке. С самыми благожелательными чувствами в мире было бы невозможно сказать, что это было вкусно или что кому-то это понравилось.

Клубы тоже работают как прежде, хотя в них можно увидеть необычное зрелище: члены клубов одеты в форму, часто приходят на ланч прямо с передовой и оставляют ружье на попечение швейцара вместо трости, пока наспех и кое-как перекусывают. Театры играют точно так же, как всегда; в фойе "Комеди Франсез" организован лазарет, и мадемуазель Сара Бернар столь же очаровательна под белым чепчиком и передником сестры милосердия, как и в своих самых пышных сценических нарядах. Короче говоря, comédie humaine превратилась в comédie parisienne, несмотря на трагедию Парижа и Франции».

Это письмо, написанное американцем, который решил остаться в Париже во время осады, довольно хорошо дает представление о духе, царившем среди бонапартистов, и о том, который воодушевлял grand monde, по крайней мере ту его часть, которая не бежала за границу. В дополнение к этой картине я должна привести другое письмо — от пожилой дамы, чье имя я уже упоминала на этих страницах, мадам Лакруа, которая вернулась из Сен-Жермена после 4 сентября и, несмотря на преклонный возраст, осталась в Париже, где ее салон был местом сбора ее многочисленных друзей и оставался столь же оживленным, как и прежде.

«Наша ситуация все та же, столь же плачевная и столь же печальная. Кажется, вокруг нас ничего не меняется, кроме того факта, что провизия становится все дефицитнее, масло невозможно достать ни за какие деньги, а на лучших столах вместо говядины и баранины появляются собаки, крысы и кошки. Газ тоже остался в прошлом, и приходится соблюдать строжайшую экономию в отношении масла и керосина. У меня в гостиной горит теперь только одна лампа, которую мы носим с собой, когда переходим в столовую. Население начинает испытывать крайнее раздражение от этого тягостного бездействия, которое давит на него; отсутствие любых достоверных новостей также бьет по сердцам и умам. 29 ноября нас разбудил пушечный грохот, и стало известно, что правительство наконец решило предпринять попытку атаковать неприятеля в стремлении соединиться с Луарской армией, которая, как казалось, была совсем близко от нас; по крайней мере, так нам изволило рассказать наше правительство. Трюш опубликовал очередную прокламацию, обращенную к населению, столь же лишенную здравого смысла, как и все предыдущие. Около трех дней мы оставались абсолютно без новостей, хотя ходили слухи, что пруссаки были разбиты Дюкрю, но наконец просочилось известие, что планы Трюша провалились и предпринятая парижским гарнизоном вылазка не увенчалась успехом.

5 декабря нас потрясло известие о поражении армии Шанзи под Орлеаном, и должна вам признаться, что теперь самые оптимистичные надежды рухнули, и осталось лишь одно чувство — желание увидеть конец этого кошмара, в котором мы живем».

Это письмо было написано как раз перед концом того печального 1870 года, который начался столь блестяще с приема в Тюильри, стоявших теперь пустыми и заброшенными их прежними хозяевами. В первой половине января произошел любопытный инцидент, который, как я полагаю, не был широко известен среди публики, но все же, учитывая события, произошедшие позже, представляет определенный интерес. Я расскажу о нем словами того друга, который сообщил мне о нем, — американца, чье письмо я уже приводила:

«Я собираюсь рассказать вам то, что покажется вам, пожалуй, сценкой из комической оперы, но, как меня уверяли, действительно имело место на днях. Один из друзей орлеанских принцев попросил генерала Трюша о встрече и попытался заручиться его поддержкой в предложении просить герцога Омальского принять — хотя бы на переходный период — пост президента Национальной обороны. Трюш, после того как вдался в привычную риторику, которую он так любит, наконец патетически ответил, что он присягнул на верность Республике и как солдат не может нарушить свою присягу; на это его посетитель возразил, что эта присяга, вероятно, была принесена на чем-то более уважаемом им, чем та, которую он дал Императрице Евгении, когда заверял ее, что она может полагаться на его честь солдата, католика и бретонца. Трюш помолчал несколько минут, а затем произнес: "J’ai fait passer la patrie avant tout lorsque……" ("Я поставил родину превыше всего, когда……") "Когда речь шла о том, чтобы вам самому встать во главе ее правительства", — перебил другой.

Я не могу, конечно, ручаться за достоверность этого анекдота, но мне его рассказала особа, которая обычно хорошо осведомлена. Но что я действительно знаю, так это то, что очень немногие люди были или презираемы до такой степени, как генерал Трюш, о котором никто не может сказать доброго слова, и все надеются, что его коллеги заставят его либо подписать капитуляцию Парижа, которая не может быть отложена намного дольше, особенно теперь, когда начались бомбардировки [это письмо было написано 25 января], либо вовсе сложить с себя полномочия. Его депеша от 20-го числа лишь подтвердила мнение, которое существовало о его военных способностях, и поистине не было ничего более плачевного, чем вид возвращавшихся в город после боев 19-го и 20-го числа войск — усталых, голодных, изможденных и озлобленных против своих командиров. Это озлобление снова вывело из предместий тех агитаторов, которые с 4 сентября держали Париж в состоянии брожения, и 22 января ночью они вторглись в тюрьму Мазас и освободили нескольких содержавшихся там политических заключенных, среди прочих Флуранса. Они также предприняли попытку занять мэрию 20-го округа. Напротив Отель-де-Виль произошло сражение, и правительство полностью дискредитировано; даже среди прежних самых яростных сторонников продолжения войны любой ценой преобладает мнение, что мир, независимо от условий, был бы лучше нынешнего положения дел, которое благоприятствует лишь поджигателям беспорядков, коих у нас и без того слишком много».

Как известно, капитуляция Парижа состоялась 28 января, и я немедленно приготовилась к возвращению. После лишенного серьезных инцидентов, но долгого и утомительного путешествия я прибыла в Версаль 31-го числа того же месяца, потратив на дорогу четыре дня. Я выехала из Берлина, где ожидала первой возможности вернуться к своему посту в Париже. В Версале я застала м. Тьера, который уже вовсю вел переговоры об условиях мира, который Императрица-регент, возьми она на себя ответственность за его заключение, несомненно смогла бы подписать на более благоприятных условиях, чем те, перед которыми Франции пришлось смириться. Возможно, если не вероятно, имперские орлы не стали бы свидетелями вступления германских войск в Париж — унижения, которого старый король Вильгельм не счел нужным пощадить Республику, испытывать к которой малейшее уважение было невозможно.

Прежде чем закрыть эту главу, я должна упомянуть одно письмо среди множества тех, что доходили до меня в Версале в те дни от находившихся в Париже друзей и содержали детали этого венчающего эпизода ко многим печальным и позорным событиям, которые навсегда сделают войну 1870 года незабываемой.

4 марта 1871 года.

«Мы все с тревогой ждали того 1st of March (1 марта), когда германские войска должны были войти в столицу. На этот счет у многих были серьезные опасения: они заявляли, что взбудораженные парижане весьма вероятно предадутся враждебным демонстрациям против пруссаков, что неизбежно имело бы ужасные последствия. 27 февраля я зашел в банк Ротшильда на улице Лафит, надеясь услышать там хоть какие-то новости — там обычно были осведомлены лучше, чем где бы то ни было. Один из главных служащих, которого я хорошо знал, со слезами на глазах сказал мне, что никакие старания Жюля Фавра не помогли и что германская армия оккупирует Париж 1-го числа, но что в качестве последней уступки эта оккупация будет ограничена определенной зоной и не распространится на весь город. Были приняты масштабные меры, и лавочники на улицах, по которым должны были пройти вражеские войска, объявили, что закроют свои двери и ставки "pour ne pas assister à cette honte" [чтобы не быть свидетелями этого позора], как сказал мне сам один из них; также молчаливо подразумевалось, что в частных домах опустят жалюзи. Любопытно было посмотреть, как все пройдет, и будучи убежден, что, несмотря на опасения в определенных кругах, никаких беспорядков не произойдет — французы всегда трусят перед лицом реальной силы, — я встал очень рано и, радуясь великолепной погоде, которая внезапно установилась после мрачных и пасмурных дней, словно приветствуя триумф Пруссии, спустился по Елисейским Полям и застал появление первых германских отрядов. Зрелище было внушительным и наводило на философские размышления. Царила строжайшая дисциплина, и эта дисциплина, казалось, производила огромное впечатление на многочисленные толпы, выстроившиеся вдоль улиц, чтобы посмотреть на необычное зрелище. Несколько женщин плакали с некоторой аффектацией, но были и девушки, которые улыбались и приветствовали взглядами, полными кокетства, прусских офицеров, ехавших во главе своих полков. Около четырех часов все было кончено, и солдаты расположились по казармам и бивакам, отведенным им на ночлег. На следующий день зрелище было еще более странным. Население Парижа, вопреки тому, что вам могли говорить обратное, браталось с неприятелем, и можно было видеть обычных camelots, которые появляются на улицах Парижа всякий раз, когда есть что посмотреть новенького, предлагающих прусским солдатам сигареты, спички и газеты, в то время как девушки робко протягивали им цветы — не успев, впрочем, как следует оглядеться, не наблюдает ли кто за ними. Когда 3 марта немецкие войска отступили, я услышал характерное замечание женщины, которая с жадными глазами следила за их уходом: "Après tout, ce sont de beaux soldats que ceux-là!" [В конце концов, это прекрасные солдаты!] — воскликнула она».

«Кажется, торжественный момент произошел во время смотра, проведенного новым Императором на ипподроме Лоншан перед выступлением войск для входа в Париж. Мне говорили, что зрелище было внушительным и должно было пробудить множество воспоминаний в сердце его главного героя. Каковы же были его мысли в момент, когда история, так сказать, целого века внезапно повторилась у него на глазах! Судьба заставила его стать свидетелем нынешнего триумфа после унижений Йены и той первой оккупации французской столицы союзными войсками в 1815 году, когда другой Наполеон видел, как от него отворачивалась удача! Кажется, после окончания смотра Император долго и тоскливо смотрел на длинную цепь войск, шествовавших в своем триумфальном шествии, и, прежде чем сойти с коня, повернулся к кронпринцу с простым замечанием: "Я надеюсь, что вы сегодня тоже поблагодарили Бога!"»

ГЛАВА VIII Коммуна

Как уже упоминалось, я вернулась в Версаль в последние дни января и, за исключением короткой поездки в Париж, куда я отправилась, чтобы навестить свои домашние вещи, брошенные на произвол судьбы во время осады, и навестить оставшихся в столице в те тревожные месяцы друзей, оставалась там до отъезда в Бордо, где Национальное собрание заседало с целью ратификации условий мира, который в конечном итоге должен был быть подписан во Франкфурте.

В Бордо, к моему великому удивлению, я обнаружила, что единственной темой народных разговоров было объявление о свержении династии Бонапартов. Казалось, это было главной целью прошедших выборов и это было гораздо важнее налаживания взаимопонимания с Германией. Амбиции различных партий, разделявших общественное мнение во Франции, пробудились заново из-за непредвиденных шансов, которые они внезапно увидели перед собой. Орлеанисты, легитимисты и республиканцы — все рвались вперед с проектами, чтобы занять место режима, столь недавно пришедшего к трагическому концу. Я помню, как однажды вечером после обеда я сидела с друзьями в одном из самых элегантных ресторанов Бордо и мы слушали дискуссию за соседним столиком, во время которой перечислялись шансы различных партий, посланных страной представлять ее в Национальном собрании. Что поразило меня в этом разговоре, так это то, что сама Франция даже не упоминалась; казалось, катастрофы, сопровождавшие войну, стерли ее с лица земли и оставили лишь политические партии и политические убеждения, лидеры которых хотели извлечь личную выгоду из всеобщей беды. Другая вещь, которую я также заметила и которая казалась мне странной уже тогда, а сегодня кажется еще более странной, заключается в том, что очень немногие верили в способность Республики удержаться. Напротив, они были убеждены, что Франция стоит на пороге монархической реставрации. Орлеанские принцы имели значительное число сторонников, и ими восхищались в определенных кругах, где при каждом удобном случае превозносилось мужество проявивших себя добровольцами в республиканских армиях герцога Шартрского и принца Жуанвильского; в то время как легитимисты продолжали надеяться, что граф де Шамбор воспользуется моментом и присоединится к трехцветному флагу, тем самым расчистив себе путь к трону предков. Республиканцы казались все еще удивленными и ошеломленными неожиданными событиями, вознесшими их к власти, и не верили, что их партия сможет удержаться во главе страны. Я считаю, что если бы орлеанские принцы были достаточно великодушны и отказались от миллионов, конфискованных при Наполеоне III и которые они поспешили востребовать от государства, они смогли бы легко спровоцировать манифестацию в свою пользу, которая со временем привела бы к реставрации их династии. Правительство было полностью дискредитировано, несмотря на огромное влияние Леона Гамбетты, в котором все видели человека будущего, и общее мнение было таково, что оно окажется недостаточно сильным, чтобы заставить страну принять тяжелые условия мира, которые Германия была полна решимости навязать. К сожалению, среди всех представителей нации, собравшихся в Бордо, не нашлось человека, достаточно дерзкого и смелого, чтобы предложить возвращение кого-либо из претендентов. С другой стороны, у Бонапартов все еще оставалось значительное число сторонников, которые делали все возможное, чтобы парализовать любые попытки заменить другую династию. Они надеялись, что, несмотря на Седан, Франция вспомнит о тех восемнадцати годах процветания, через которые она только что прошла, и призовет ребенка, столь популярного под именем "маленького принца" (le petit Prince), пока катастрофа не изгнала его вместе с родителями на британские берега.

Единственным человеком, который правильно оценил все хитросплетения сложившейся ситуации и очень ловко разыграл свои карты, сделав себя незаменимым, был м. Тьер. Он льстил всем, обещал все, что от него требовали, давал любые залоги, о которых его просили, и в конце концов добился своего единогласного избрания в Бордо Национальным собранием главой исполнительной власти — произносить термин "президент Французской республики" еще не осмеливались.

Новый глава правительства очень скоро стал хозяином положения, и его влияние в кратчайшие сроки стало непререкаемым во всем. Он быстро завершил мирные переговоры с Германией, и 26 февраля в Версале были подписаны прелиминарии мира.

М. Тьер вернулся в Париж, полный решимости заняться залечиванием многочисленных ран и язв, оставленных истекшими месяцами. К несчастью, он столкнулся с ситуацией, гораздо более опасной, чем он ожидал, по причине недальновидности Жюля Фавра, у которого не хватило мужества противостоять безумным требованиям толпы и который, подчиняясь приказам, полученным от лидеров ультрарадикальной партии, во время мирных переговоров с принцем Бисмарком настаивал на том, чтобы парижскому населению было позволено сохранить свое оружие, а Национальная гвардия не была разоружена. В любопытной книге под названием "Журнал офицера для поручений" (Journal d’un Officier d’Ordonnance), адъютант генерала Трюша граф д’Эриссон рассказывает, что Бисмарк ответил на эти требования пророческими словами: "Я готов удовлетворить вашу просьбу, но поверьте мне, вы поступаете глупо".

Глупость или нет, но Национальная гвардия осталась при своем оружии, и первой мыслью м. Тьера по прибытии в Париж было отобрать его. Но это оказалось не так-то просто; Национальная гвардия в массе своей состояла из возбудимых людей, мечтавших лишь о суверенитете толпы. Когда пришел час сложить оружие, гвардия отказалась сделать это, и бунтарские настроения, зревшие со времен революции 4 сентября, наконец вылились в ярость, кульминацией которой стало зверское убийство двух генералов — Клемана Тома и Лекомта, отправленных правительством разорузить Национальную гвардию.

Много было написано о дне, положившем начало Коммуне; я ограничусь лишь несколькими сугубо личными замечаниями, которые, возможно, помогут читателю яснее понять состояние умов парижского населения в тот конкретный момент.

Восстание 18 марта застало власти врасплох: они его ни не предвидели, ни не попытались подавить, что было бы проще, чем принято считать, однако, к сожалению, все казалось настолько ошеломленным внезапностью, что элементарные меры предосторожности были проигнорированы, и то, что поначалу было лишь бунтом, вскоре превратилось в революцию по небрежности тех самых людей, которые в этот критический момент должны были быть свободны от всякой беспечности.

Это не историческая книга, поэтому я не собираюсь описывать детали бегства м. Тьера в Версаль, как только он услышал о бунте на Монмартре и об убийстве Клемана Тома и Лекомта, но я расскажу о том, чему сама имела возможность стать свидетелем в тот памятный день 18 марта, ознаменовавший начало Коммуны.

Я вышла из дома утром того дня, совершенно не подозревая, что в воздухе витает что-то вроде революции или даже мятежа. Как назло, мне нужно было поехать на Монмартр навестить старого слугу, который служил в армии и был тяжело ранен в той вылазке, которую Дюкрю предпринял непосредственно перед капитуляцией Парижа. Этот человек жил недалеко от улицы Роз, которой суждено было стать столь памятной. Когда я достигла упомянутой улицы, я обнаружила, что она заполонена крайне угрожающей и разъяренной толпой, которая скандировала: "Да здравствует Коммуна! Да здравствует социальная революция!" (Vive la Commune! Vive la révolution sociale!) Поняв, что дело принимает опасный оборот, я поспешно повернула назад, надеясь ускользнуть от внимания толпы, но один национальный гвардеец остановил меня и спросил, что я ищу и зачем сюда пришла. Он не стал слушать мои объяснения и вдруг бросил: "Toi tu me fais l’effet d’être un Prussien, montres donc tes papiers" ("Ты производишь на меня впечатление пруссака, предъяви-ка свои документы"). Когда я сказала, что при мне их нет, он взял меня за руку и произнес: "Toi, mon garçon, tu iras t’expliquer au poste, allons, marche en avant, ou sinon……" ("Ну что, парень, пойдешь объясняться на гауптвахту, шагом марш, а не то……") Он показал мне свое ружье. Видя, что дело принимает серьезный оборот, я сказала своему мучителю, что, если он хочет удостовериться в моей личности, ему лучше отвести меня к мэру 12-го округа м. Клемансо, который знает меня лично и может поручиться, что я не прусская шпионка, за которую он меня принимает. Мужчина пристально посмотрел на меня, а затем изрек: "Clemenceau, Clemenceau, mais avec celui là on ne sait jamais ce qu’il va faire, ce n’est pas un pur" ("Клемансо, Клемансо, с этим парнем никогда не знаешь, что он отчебучит, он не чист на руку"). Я никогда не забывала это замечание, которое, пожалуй, лучше всего объясняет странное поведение м. Клемансо в тот день и проявленную им робость. Я слишком хорошо знаю, что его горько обвиняли в том, что он стал свидетелем казни двух несчастных генералов, не пытаясь их спасти. Во имя справедливости я должна сказать, во-первых, что он прибыл на место происшествия, когда казни уже завершились, а во-вторых, что его усилия, вероятно, оказались бы совершенно бесполезными, так как в то время лидеры мятежного движения сами относились к нему с подозрением.

Я не знаю, чем бы закончилось мое приключение, если бы случайно один из собравшихся на месте национальных гвардейцев не узнал во мне иностранного дипломата. Раньше он был дворецким в российском посольстве и, конечно же, видел меня там. Именно его вмешательству я обязана своей свободой, которую без него, пожалуй, было бы трудно получить. Кроме того, он дал мне эскорт, которому приказал безопасно препроводить меня домой — чего они, к моему великому удовольствию, не сделали: они бросили меня на улице Лафайет, где, вероятно, сочли небезопасным для себя появляться из-за своей порванной, грязной одежды и заряженных ружей, которые они несли. Я пробралась на бульвары и сразу встретила нескольких друзей, которым выразила свои опасения по поводу того, что вспыхнувшее революционное движение окажется гораздо более серьезным, чем аналогичные выступления 31 октября и 22 января. Мы все еще беседовали, к нам присоединился генерал д’Абзак, один из адъютантов маршала Мак-Магона, о котором у меня еще будет повод рассказать подробнее. Он сообщил нам, что м. Тьер либо уже уехал, либо уезжает в Версаль, куда предполагалось перенести резиденцию правительства.

Никто не понимал, почему было принято такое решение, и особенно почему оно было принято в такой спешке. Позже меня заверили лица, имевшие возможность располагать точной информацией, что одной из причин поспешности м. Тьера была его уверенность в том, что ему легче удастся разоружить население Парижа, если он сможет оправдать эту меру страхом перед началом революции, если не прибегнуть к ней немедленно.

Тем не менее революция разразилась, и на сей раз правительство оказалось совершенно неспособным ее подавить. Армии не было, и, что хуже всего, не было лидеров. Войска, взятые в плен при Седане и Меце, только что возвращались, и следовало опасаться, что, справедливо озлобленные против своих бывших генералов и командиров, они не пожелают слушать их или следовать за ними, особенно если им прикажут воевать против соотечественников, и к тому же почти в присутствии неприятеля, еще не покинувшего Версаль или его окрестности.

Я покинула Париж в конце марта, фактически став одной из последних представительниц дипломатического корпуса, кто уехал. Я отправилась в Версаль, как и все остальные, и случайно присутствовала на первом смотре, проведенном Мак-Магоном войск, только что вернувшихся из германского плена. Этого смотра опасались, поскольку было неясно, как солдаты встретят несчастного вождя, военным ошибкам которого они были обязаны своими несчастьями. Тем не менее церемония прошла сравнительно хорошо, хотя войска хранили абсолютное молчание и не приветствовали своего бывшего командующего ни с энтузиазмом, ни с неодобрением. Впоследствии мне довелось спросить у одного офицера, как получилось, что этот смотр обошелся без малейших проявлений чего бы то ни было. Он ответил мне, что солдаты не хотели давать волю своим чувствам перед лицом врага и что было весьма разумно провести эту первую встречу между ними и Мак-Магоном в обстоятельствах, исключавших возможность каких-либо попыток дать ему понять о тех гневных чувствах, которые питались к нему войсками, приведшими их к поражению и позорной капитуляции.

За два месяца, проведенных мною в Версале до окончания Коммуны, у меня было много возможностей побеседовать с ведущими французскими политиками, собравшимися там, относительно будущих перспектив страны. Они сходились на том, что Республика не сможет продержаться долго и монархическая реставрация неизбежна. Некоторые даже доходили до убеждения, что у Империи все еще много сторонников и что, если сам Наполеон III согласится уступить свои права и претензии сыну, Бонапарты все же смогут снова взойти на трон. Они сохранили свою популярность среди рабочего класса, который несомненно извлек большую пользу из заботы об их благополучии, проявляемой Императором с самого его вступления на пост главы государства. Что бы ни говорили сейчас, идея превращения Республики в постоянный режим тогда не нравилась массам нации, которые чувствовали большее единение с Сувереном, какими бы ни были личные качества этого Суверена. Единственным человеком, кто ясно видел будущее, был м. Тьер, который в одной из бесед с близким другом до такой степени забылся, что произнес: "На сей раз у Республики впереди долгие годы жизни". Он не добавил, что думает так потому, что сам стоит во главе ее.

Не думаю, что какой-либо кошмар может быть страшнее последних четырех дней, предшествовавших вступлению версальских войск в Париж. Я лишь вкратце упомяну об убийстве архиепископа монсеньора Дарбоя вместе с другими жертвами и о той отчаянной обороне, которую оказали на высотах Пер-Лашез армии м. Тьера оставшиеся коммунары, бежавшие туда в поисках спасения, поскольку внутренний Париж больше не давал им убежища. Все это — достояние истории, но для иностранца, видевшего столицу во всем ее блеске в последние годы Империи, казалось, что последствия разразившегося катаклизма никогда не будут стерты, а веселый город никогда не обретет вновь тот вид мира и процветания, которым он наслаждался до ужасов Коммуны. Было что-то невыразимо зловещее в виде руин, встретивших версальские войска, когда они наконец заняли город. Зрелище разрушенных Тюильри и сожженных улиц, свидетельствовавших о пережитых ими ужасах, казалось почти слишком ужасным, чтобы быть правдой.

Но даже в те дни террора не могло не поражать равнодушие французского народа ко всему, что не касалось его лично. Как только порядок был более или менее восстановлен, жизнь возобновилась по-прежнему, и единственные жалобы, которые доводилось слышать, касались индивидуальных несчастий и потерь, а не несчастий нации, уничтоженного престижа и перенесенных унижений. Имея однажды возможность обсудить с лавочником из моего квартала печальные и ужасные события, произошедшие в городе, я спросила его, повлияла ли смена правительства на торговлю и промышленность, и была очень удивлена, услышав в ответ, что нет, поскольку немцы потратили столько денег, что никакой разницы заметить было нельзя. Когда я выразила удивление тем, что Франция приняла их деньги с тем чувством удовлетворения, которое он, казалось, испытывал, он просто заметил: "C’est bien égal à qui nous vendons nos pommes de terre; l’important c’est de les vendre, et nous en avons vendu bien plus pendant l’année qui vient de s’écouler que nous ne l’avions jamais fait auparavant" ("Нам совершенно все равно, кому продавать картофель; главное — продать его, а за истекший год мы продали его гораздо больше, чем когда-либо прежде").

Фактически удовлетворение от прибылей, извлеченных частными лицами из немецкой оккупации, полностью взяло верх над скорбью нации по поводу постигших ее несчастий.

Это мое утверждение, вероятно, будут подвергать сомнению повсеместно, но я буду отстаивать его вопреки любым опровержениям. Патриотизм у французов — по большей части вопрос слов; он редко выходит за рамки фраз, полных энтузиазма, но лишенных реального смысла. Страна эта по сути эгоистична, и именно поэтому она, возможно, не только пережила свои бедствия, но и вышла из них гораздо более процветающей — лишь в материальном смысле слова, — чем до того, как немцы наводнили прекрасную землю Франции.

Одним из самых болезненных зрелищ в дни, непосредственно последовавшие за оккупацией Парижа версальскими войсками, была свирепость, с которой членов Коммуны преследовали и казнили. Разыгрывались жуткие сцены, в которых личная месть играла, пожалуй, даже большую роль, чем государственные соображения. Карательная работа была ужасной в худшем смысле этого слова, и сопровождавшая ее бессмысленная жестокость навсегда останется мрачной страницей в карьере м. Тьера и членов его правительства. Спорно, было ли это неизбежным или даже необходимым — проявлять такую совершенно безжалостную жестокость. Единственное объяснение такой свирепой тирании заключается в том, что облеченные властью люди испугались и решили, что ради сокрытия своего страха от публики лучше всего проявить предельную суровость, которая по крайней мере имела то преимущество, что внушала ужас сердцам тех, кто иначе мог бы почувствовать искушение последовать примеру Росселя, Рауля Риго и других.

Когда все закончилось и порядок был восстановлен, М. Тьер, все еще проживавший в Версале, приехал в Париж на несколько часов — просто чтобы своими глазами увидеть ущерб, который был нанесен его дому на улице Сен-Жорж, и ненадолго заглянуть в Елисейский дворец, который он с такой готовностью покинул 18 марта, едва услышав об инцидентах, произошедших на Монмартре. Причиной этого поспешного появления во дворце было, по его словам, желание проверить, не были ли захвачены членами Коммуны важные бумаги, которые он запер в сейфе в своем кабинете. По счастливой случайности никто их не обнаружил, и первый президент Третьей республики смог вернуть свое имущество.

Один из его друзей, которому он упомянул об этом случае, спросил его, что за бумаги так тревожили его в течение всех двух месяцев, пока длилась Коммуна. М. Тьер улыбнулся и просто ответил: «Они не представляли особой важности, но именно поэтому я боялся, что Коммуна завладеет ими. Я всем говорил, что они крайне компрометируют некоторых людей, находящихся у власти в данный момент, и претендентов на корону нашей страны. Представьте себе, как бы я скомпрометировал себя, если бы выяснилось, что это всего лишь счета лавочников!»

ГЛАВА IX
М. Тьер

У меня было много возможностей встретиться с М. Тьером в последние годы Империи. Я знала его еще до того, как приехала в Париж в официальном качестве, часто видела его в гостях у общих друзей, и мы очень хорошо узнали друг друга. Он был одним из самых умных, милых маленьких людей в мире, и даже среди множества интересных людей, которыми изобиловала тогда Франция, он ярко выделялся как один из самых приятных. У него было много врагов, что неудивительно, если принять во внимание живость, которую он всегда проявлял в своих симпатиях и антипатиях, а также едкость или, скорее, язвительность его языка. Но друзья и враги в один голос превозносили его интеллект и особенно его остроумие. Я не говорю о его моральном облике, который обсуждался по-всякому и отчасти оправдывал направленные против него нападки. Легитимисты не могли простить ему участия в аресте герцогини Беррийской, а также позиции министерства, членом которого он состоял, по отношению к этой несчастной принцессе, чьи слабости были столь беспощадно выставлены напоказ публике до окончания ее заключения в крепости Блай. Орлеанисты тоже не любили его, несмотря на обещание, данное им их партии; но Луи-Филипп лично благоволил к нему, возможно, потому, что их вкусы были очень похожи, а суровость и строгость Гизо, его великого оппонента, никогда не находили отклика в сердце короля, который несколько трепетал перед этой внушительной фигурой в современной французской политической жизни. Простодушие Тьера, его непринужденные манеры больше соответствовали простоте, которая в то время отличал круг семьи Орлеанов. Как однажды очень остроумно заметил Монталамбер: «Тьер — это буржуазный министр буржуазной династии».

И это замечание содержало в себе большую долю истины, хотя весьма сомнительно, чтобы блестящий католический лидер оценил по достоинству те благородные качества, которые М. Тьер скрывал за порой легкомысленной манерой обращения с серьезными темами.

Как писатель он был одним из величайших деятелей своей эпохи, и его труд о Консульстве и Первой империи навсегда останется в ряду классических произведений. Мало кто понимал так хорошо, как он, гигантскую фигуру первого Наполеона, и, конечно же, его знание истории, то удивительное умение помнить ее уроки и применять их там, где это было необходимо, составляли уникальное явление даже во Франции, где в то время было в избытке умных писателей и великих мыслителей, среди которых он был одним из первых.

Некоторые недруги М. Тьера уверяли меня, что ему было бы лучше ограничиться историческими изысканиями и что с его стороны было ошибкой бросаться в водоворот политической карьеры. Лично я не разделяю этого мнения, потому что сама натура Тьера восставала бы против жизни, проведенной лишь в размышлениях, без состязательности деяний. Он был по сути великим патриотом — гораздо большим, чем предполагала широкая публика, и если у него были личные амбиции, в чем нельзя отказать, то следует также признать, что в великие моменты кризисов, которые переживала его страна при его жизни, он никогда не колеблется отдавать ей на службу все свои силы, весь свой опыт и все знания в области государственных дел, а также свое влияние дома и за рубежом, не щадя ни времени, ни труда, ни энергии в стремлении помочь ей.

В течение всего царствования Луи-Филиппа М. Тьер был заметной фигурой в парижском обществе, и, как ни странно, этому «petit bourgeois» удалось проникнуть в самые эксклюзивные круги Сен-Жерменского предместья и добиться расположения его лидеров, как мужчин, так и женщин. Он в полной мере воплощал тип представителя средних классов, несмотря на высокие посты, которые он занимал, и никогда не мог избавиться от привычки повязывать салфетку вокруг шеи во время еды в семейном кругу, равно как не выходил из дома без зонтика, остававшегося отличительным знаком той эпохи, которая до сих пор известна как «эпоха Луи-Филиппа», когда буржуазия царила безраздельно и когда суверен всеми способами пытался завоевать симпатии толпы, опускаясь до ее уровня.

М. Тьер не любил толпу. Он обладал автократическим характером и властным нравом, не признавая никакого суверенитета, кроме собственного. Но тем не менее он оставался дитя своего поколения и своего класса. Он возвысился, но не путем приспособления к обстоятельствам или к окружающим его условиям существования. Он был оригинален в мыслях, интеллекте и манерах и не менялся; он всегда казался своим друзьям человеком счастливого нрава, смягченного обходительностью и оттененного фамильярностью — качество, ставшее его отличительной чертой с самых первых дней вступления в общественную жизнь.

Тьер по сути своей был «un homme d'opposition», как однажды заметил один из его врагов, но он был государственным деятелем такого типа, каких в наши дни уже не встретишь: деятельным, хлопотливым маленьким человечком, всегда выискивающим ошибки своих противников и ужасным в той беспощадности, с которой он их подмечал — и, что еще хуже, заставлял замечать других. В его сердце было мало жалости к человеческим заблуждениям, но у него хватало мудрости не показывать того презрения, с которым он к ним относился. Он прошел хорошую школу, посещал салон Талейрана и изучал политику путем общения с политиками, входившими в число передовых людей Европы. Он любил рассказывать забавный маленький анекдот из своего раннего периода, когда его представили принцу Меттерниху во время одной из его поездок в Веру, куда он отправился для изучения определенных эпизодов истории Наполеона и исследования документов, хранящихся в Императорском архиве Хофбурга. Государственный деятель, интригам которого великий император отчасти был обязан своим падением, принял Тьера в своем кабинете и, судя по всему, принял очень холодно. Но маленький французик, вовсе не показывая, что заметил это, сразу же заговорил с австрийским канцлером так, будто знал его много лет, и без колебаний стал расспрашивать его о тех предметах, в которых хотел разобраться, — чего Меттерних, больше всего любивший слушать собственный голос, терпеть не мог. Удивленный сначала, а затем слегка раздосадованный, князь посоветовал Тьеру обратиться с вопросами к директору архивов по поводу различных интересующих его моментов, на что историк Консульства и Империи довольно резко ответил, что этот персонаж не может рассказать ему ничего стоящего и что он никогда не берет уроки истории у тех, кто ее только читал. Меттерних, все более изумленный, спросил его, что он имеет в виду. «О, ничего особенного, — был ответ: — seulement je crois que personne ne pourrait mieux me renseigner sur Napoleon que vous qui êtes parvenu à le tromper si complètement et si souvent («Я просто полагаю, что никто не сможет дать мне больше информации о Наполеоне, чем вы, кому удалось так полно и так часто обманывать его»)». Рассказывая этот анекдот, Тьер неизменно добавлял, что «Меттерних не нашел ничего другого в ответ, кроме улыбки с замечанием: «Вы хорошо знаете свою историю, молодой человек» («Vous connaissez bien votre histoire, jeune homme»)".

Дерзости, как видно из вышесказанного, будущему президенту Французской республики было не занимать, и эта дерзость никогда не покидала его в последующие годы. Говорили, что его тщеславие было безгранично, и нельзя отрицать некоторой доли истины в этом обвинении; но за этим тщеславием скрывалось глубинное осознание человеком собственной моральной и интеллектуальной ценности, а также той огромной пропасти, которая лежала между ним и остальными людьми его поколения. Он пытался навязывать свои идеи другим; он был деспотичен в своих решениях, суждениях и мнениях, но он не был лишен беспристрастности и прекрасно осознавал собственные недостатки. Он любил Францию искренней любовью, которая видела сквозь ее изъяны, и в его чувствах не было никакого шовинизма. Он хотел бы видеть свою родину процветающей и могущественной, но никогда не бросался в крайности, к которым так часто склонны французы. Будучи ответственным министром Июльской монархии, он служил ей верой и правдой в меру своих способностей, и хотя его часто обвиняли в оппортунизме, он никогда не соглашался занять пост при Бонапартах, хотя — и это довольно любовно — всегда придерживался мнения, что их династия была самой популярной среди всех претендовавших на управление Францией.

Когда вместе с другими членами Законодательного собрания он был арестован президентом в день государственного переворота 2 декабря, он, как утверждают, произнес следующее типичное замечание: «Le Président nous fait enfermer, c'est son droit; espérons pour lui, qu'il saura en profiter, et ne donnera pas dans le travers de vouloir gouverner constitutionnellement. Il ne peut pas avoir de Constitution pour les Bonaparte, tout au plus peuvent ils prétendre à ce que leur règne soit celui où on parle de Constitution comme les malades parlent des mêts que leurs médecins leur interdisent de manger («Президент приказывает запереть нас, это его право; будем надеяться для его же блага, что он сумеет этим воспользоваться и не впадет в заблуждение, желая править конституционно. У Бонапартов не может быть никакой Конституции. Самое большее, на что они могут претендовать, — это чтобы во время их правления о Конституции говорили так, как больные говорят о блюдах, которые врачи запрещают им есть»)».

В течение восемнадцати лет существования Империи Тьер неизменно отказывался занимать какие-либо посты, хотя позже признавался, что пару раз чувствовал сильное искушение сделать это. Но он понимал, что режим долго не продержится, и берег себя для того момента, когда он будет свергнут, будучи убежден в глубине души, что этот день станет и днем его собственного личного триумфа, и что, нравится это стране или нет, она будет вынуждена обратиться к нему за советом и помощью.

Когда после первых поражений, ознаменовавших войну 1870 года, императрица Евгения почувствовала склонность обратиться к нему за помощью и зондировала почву через одного из своих друзей, находившихся с ним в близких отношениях, М. Тьер ответил, что делать что-либо для него уже слишком поздно или еще слишком рано, и что при сложившихся обстоятельствах лучше всего позволить событиям идти своим чередом. «Но династия, — сказал его визави; — неужели вы позволите династии так просто пасть?»

«Если бы династия была мудра, я бы несомненно сделал все возможное, чтобы поддержать ее, — последовал неожиданный ответ; — но династия не будет мудрой; у нее никогда не хватит здравого смысла решиться заключить мир именно сейчас и заставить соблюдать условия этого мира, пусть даже с помощью мер насилия против тех, кто несомненно станет им противиться. Если бы я думал, что регентша достаточно сильна и тверда, чтобы арестовать половину членов Законодательного корпуса и отправить вторую половину по домам размышлять о мудрости бесполезной оппозиции, если бы она решила на какое-то время править без палат, тогда я бы немедленно принял предложение; но у нее никогда не хватит мужества взять на себя такую ответственность перед страной, и поэтому я ничего не могу для нее сделать. В жизни наций бывают моменты, когда для их блага необходимо, чтобы те, кто ими правит, не испытывали ни малейших колебаний в прибегании к насилию, и Франция сейчас подошла именно к такому моменту. Безумно жаль, что регентша или император не понимают этого. При таких обстоятельствах моя помощь была бы им бесполезна и могла бы скомпрометировать мои собственные будущие перспективы».

Этот разговор дает отличное представление о характере М. Тьера. Он также отчасти объясняет ту безжалостность, которую он проявил при подавлении Коммуны несколько месяцев спустя.

К слову о последнем, за несколько недель до своей смерти я имела возможность поговорить с ним об этом в Сен-Жермене, куда он отправился провести лето и где готовился к борьбе на предстоящих выборах, которые, как он втайне надеялся, окажутся фатальными для правительства маршала Мак-Магона, которого он все еще рассчитывал сменить на посту главы государства. Тьер был в разговорчивом настроении в тот день и с большим воодушевлением рассказывал о том времени, когда он проявил такую энергию (как говорили его друзья) — такую жестокость (как утверждали его враги), борясь с буйными и беспорядочными элементами, едва не уничтожившими Францию. По этому случаю он произнес памятные слова: «Я знаю, что меня сурово критиковали за приказы, отданные Галиффету, — не проявлять никакой пощады к инсургентам, но, откровенно говоря, что еще я мог сделать? Мы только что пережили неудачную войну; враг стоял у наших ворот, нам нужно было выполнять тяжелейший договор и, главное, очистить нашу территорию от интервента, который наверняка никогда бы ее не покинул, если бы посчитал, что этот бунт берет верх. Нам предстояло заново организовывать всю страну, и притом в самых плачевных условиях, какие только существовали в истории наций. Мы были без армии, без какого-либо регулярного правительства и должны были противостоять многочисленным амбициям тех, кто надеялся извлечь собственную выгоду из всеобщего разорения. Первым делом нужно было вселить страх в сердца тех, кто уже думал, что сможет вывести свою партию во главе дел и тем самым добавить масла в огонь всеобщей путаницы. Не забывайте, что для того, чтобы заставить пруссов признать, что мы достаточно сильны, чтобы управлять Францией и управлять ею хорошо, нам нужно было не только заявить о себе, но и выбить из голов всех наших противников — а их были легионы — мысль о том, что за нашей спиной недостаточно мощи».

«Вы говорите, что Коммуну можно было легко усмирить в тот памятный и роковой 18 марта. Возможно, это и так, потому что тогда ее еще даже не существовало, и мы столкнулись с простым мятежом, а не с революцией. Но было ли это разумно? Не думаю. Если бы мы не действовали так, будто столкнулись с реальной и серьезной опасностью, если бы я не поспешил удалиться в Версаль, как это сделал, мятеж 18 марта повторился бы несколько месяцев спустя, и подобное продолжалось бы непрерывно. Правительство оказалось бы совершенно бесполезно ослаблено, а престиж Франции упал бы еще ниже, чем прежде. Революция — это инцидент, пусть печальный и кровавый, но все же инцидент; тогда как непрекращающиеся мятежи означают деморализацию нации».

«Я знал, что Франция деморализована в том смысле, который я вкладываю в это слово, но почему весь мир должен был прийти к такому же выводу? Разумеется, нет. Поэтому мы должны были показать миру, что мы являемся сильным правительством, что — что еще важнее — мы являемся правительством (в чем многие все еще сомневались) и что в этом качестве мы полны решимости поддерживать порядок, поддерживать его самым решительным образом, даже рискуя пролить больше крови, чем нам хотелось бы в другое время. Конечно, я не мог предвидеть крайностей, к которым прибегнет Коммуна, ни убийства заложников, ни разрушения половины Парижа пожаром, но скажу вам откровенно: я предпочел это последствиям, которые последовали бы для будущего Франции при том неустойчивом положении дел, какое возникло бы, если бы правительство, во главе которого я стоял, не имело возможности проявить свою энергию и решимость заставить себя уважать. Разумеется, когда Бисмарк увидел, что мы способны справиться с ситуацией, что мы не нуждаемся в его помощи или чьей-либо еще, он оставил всякую мысль чинить препятствия в исполнении различных пунктов мирного договора. Армия же, только что вернувшаяся из плена в Германии, нуждалась в чем-то, что отвлекло бы ее от многочисленных тревожных и бунтарских мыслей, предаваться которым у нее было время в течение долгих месяцев заключения в немецких крепостях. Коммуна подвернулась как нельзя кстати, позволив направить ее мысли в другое русло».

«Подводя итог главному, я не думаю, что большая снисходительность к мятежникам помогла бы нам вернуть то положение, на которое мы имели право даже как побежденная нация. По этим причинам я не сожалею о том, что предписал суровость войскам, вошедшим в Париж. Эта суровость привела к тому, что из моральных руин, оставленных Империей, и материальных руин, ставших результатом мимолетной победы Коммуны, поднялось правительство, заслужившее уважение Европы и уважение Германии, которая, видя, на что оно способно, отказалась от всяких мыслей чинить ему препятствия. Нет, когда я вспоминаю все то, что произошло в то время, я не могу сказать, что сожалею о чем-то сделанном мной или сделанном под мою ответственность. Я могу это оплакивать, но не могу об этом жалеть. В политике нельзя быть сентиментальным».

Я записала этот разговор в свой дневник, когда вернулась домой, и каждый раз, когда мне случается перечитывать его, я вспоминаю с каким воодушевлением Тьер излагал мне свои мысли по этому важному вопросу — мысли, которые, как я полагаю, никогда ранее не обнародовались для широкой публики.

Удивительно, как при всей своей проницательности и поразительном понимании политики Тьер не предвидел обстоятельств, приведших к его собственному падению. В этом замечательном уме были лакуны, проистекавшие из его чрезмерного тщеславия. Например, отправившись в то путешествие по Европе с целью умолять о помощи во время франко-германской войны, он ни на секунду не предполагал, что потерпит неудачу или что его мольбы будут отвергнуты. Равнодушие, с которым за пределами границ страны взирали на судьбу его родины, стало страшным ударом для старика, который с горечью произнес — точнее, повторил — знаменитые слова: «Il n'y a plus d'Europe», когда его последняя надежда, вера в Александра II Российского, также оказалась призрачной. Но с присущим ему искусством он сумел замаскировать свое поражение под предлогом того, что ни Италия, Австрия, ни Россия не желают иметь ничего общего с имперским режимом, и поскольку они не были уверены, что его следует окончательно отнести к прошлому истории, они сочли за лучшее и мудрейшее сохранить нейтралитет и не вмешиваться в ход событий. Из этого обстоятельства Тьер извлек достаточно капитала, чтобы обеспечить себе избрание главой правительства, и, обосновавшись в Версале в этом качестве, он был уверен, что останется на своем посту до самой смерти.

У него не было настоящих противников, достойных этого имени. С утонченным мастерством он преуспел в том, чтобы полностью дискредитировать орлеанских принцев своей готовностью помочь им вернуть конфискованные миллионы, и он знал, что отныне они сами себя сделали невозможными. Оставался еще граф де Шамбор, но в его случае в распоряжении Тьера имелись источники информации, не оставлявшие ему сомнений относительно позиции, которую тот в конечном счете займет, если ему предложат корону его предков. Единственными противниками, которых он опасался, оставались поэтому Бонапарты; и эта опасность, казалось, на данный момент миновала в связи со смертью Наполеона III и крайней молодостью его сына.

Было ли это следствием последнего обстоятельства или просто ослаблением его бдительности, факт остается фактом: Тьер так и не заметил бури, сгущавшейся вдалеке и угрожавшей ему. И когда случайное стечение обстоятельств привело к его падению совершенно неожиданным образом, он был изумлен этим событием больше всех остальных.

Тем не менее он перенес это с завидным спокойствием и с гораздо большей философией, чем от него можно было ожидать. Я видела его через несколько дней после случившегося и была поражена его равнодушием. Мне кажется, в целом он был рад, что его падение произошло по нейтральной причине и что возражениям подверглась скорее его личность, нежели манера управления правительством. Он надеялся, что будущее отомстит за него, и, несмотря на столь преклонный возраст, строил планы на тот день, когда Франция призовет его обратно во главе дел. Он знал, что, что бы ни говорили его враги, он заслужил и снискал благодарность своей страны, вписав славную страницу в ее анналы. И, если говорить правду, он был даже рад снова оказаться в рядах оппозиции и тем самым получить возможность пережить заново те прошлые дни, когда одно его слово могло сокрушить правительство. Он посвятил всю свою энергию борьбе, которую твердо намеревался начать против президента Мак-Магона, которого никогда не любил — даже когда приблизил к себе — и которому никогда не прощал того, что тот занял его место. Тьер всегда придерживался мнения, что интеллектуальные способности маршала весьма невелики и что, кроме честности намерений, он не обладает ни одним из качеств, требуемых от главы государства. Для него было страшным ударом обнаружить, что его место занял человек, который уничтожит часть его труда и множество его планов. Поэтому он направил всю свою энергию на подготовку поражения маршала после осуществленного последним государственного переворота 16 мая.

Судьба, однако, распорядилась иначе и свела М. Тьера в могилу после нескольких часов болезни в Сен-Жермене, где, как я уже рассказывала, он провел последнее лето своей жизни. Несмотря на преклонный возраст, он скончался в полном рассудке, а его интеллект был столь же ясен и чист, как и прежде. Эмоции, вызванные его смертью, были огромны. Старик, в конце концов, оказался популярнее, чем предполагалось, и нация прекрасно осознавала, что, хороня его, она предает земле и великого патриота, который оставался верен ей в час ее величайшего бедствия. Я шла в его траурном шествии, и пока мы продвигались к далёкому Пер-Лашез, я услышала следующее замечание, которое оставило глубокий след в моей душе, тем более что оно было произведено простым рабочим, от которого я уж точно не ожидала подобного: «Il avait des défauts, le petit homme, mais après tout c'est grâce à lui que Belfort est resté français! («Были у него недостатки, у старичка, но в конце концов благодаря ему Бельфор остался французским!»)».

Я думаю, Тьер счел бы эти слова, услышь он их, лучшим признанием из всех, что когда-либо были высказаны в адрес его долгого служения нации.

ГЛАВА X
Граф де Шамбор и его партия

Я имела честь быть представленной графу де Шамбору в Вене задолго до того, как падение Империи вновь выдвинуло его в качестве претендента на трон Франции; я даже была приглашена во Фросдорф пару раз. Эти визиты неизменно оставляли во мне печальное, если не более мудрое чувство. Они походили скорее на паломничество к историческому памятнику, чем на визит к живому человеку. Все казалось мертвым в этом маленьком, скромном доме — его едва ли можно было назвать замком, — в котором последний прямой потом Людовика XIV завершал свое бессобытийное существование. Сами стены рассказывали о чем-то ушедшем и канувшем в Лету, а обитатели этой живой могилы скользили словно тени великих традиций, воплощением коих они являлись. Все было исполнено достоинства, торжественности и тишины. Комнаты были небольшими, но полными великих вещей и реликвий: от большого конного портрета Генриха IV до величественного изображения Луи XVI и улыбающегося портрета несчастной Марии-Антуанетты. Лакеи в синей ливрее Французского дома встречали вас у дверей и провожали в скромный кабинет, где за столом, заваленным книгами и бумагами, граф де Шамбор поджидал посетителей.

Это был очаровательный мужчина с величественными манерами и большой статью, однако отмеченный печатью многочисленных разочарований своей жизни и состарившийся раньше времени. Он постоянно расспрашивал всех о Франции, Париже и обо всем происходившем там, проявляя живейший интерес к своей стране, но совершенно не понимая ее и не осознавая, что Франция после Революции — это уже не та Франция, которой правил старый монарх из династии Бурбонов. Он обладал твердыми принципами, искренними убеждениями и был в полном смысле этого слова «chevalier sans peur et sans reproche», но не питаил никаких иллюзий относительно возможностей сыграть хоть какую-то роль в политической жизни своей страны. Будь у него дети, он, вероятно, попытался бы примирить традиции своей семьи с требованиями современной Франции, но перед лицом того факта, что на нем пресекалась старшая ветвь Дома Бурбонов, у него должно было возникнуть ощущение — хотя он никогда не признавался в этом публично, — что ему нет нужды поступаться какой-либо частью наследства своих предков ради блага орлеанской династии, отправившей его двоюродного деда на эшафот и пытавшейся обесчестить его собственную мать. Он был слишком джентльменом, чтобы не принять с вежливостью предложения кузенов, когда те решили нанести ему визит уважения во Фросдорфе; но он не мог и не хотел изображать по отношению к ним сердечность, которой на самом деле не чувствовал.

Граф де Шамбор по сути своей был un homme d'autrefois; он никогда не уклонялся от того, что считал своим долгом, но и никогда не создавал видимости, будто любит то, чего не любит, или уважает то, что не заслуживает уважения. Он обладал величественными манерами, отдававшими надменностью, и не оставлял никаких сомнений в том, что думает или во что верит. Жизнь была для него одной длинной чередой разочарований, которые он принял с истинно христианским духом, лишенным малейшего намека на бунт, и он поднял свое бремя, благородно донеся его до конца. Он умер, завернувшись в складки старого знамени, от которого отказался отречься даже тогда, когда корона стала бы наградой за это отречение.

Во Фросдорфе он вел жизнь сельского джентльмена; в нем не было ни малейшего намека на претендента на престол. Как-то раз он сказал визитеру, который совершенно бестактно заметил это: «Я не претендент и не должен принимать такой вид. Я — главное лицо для тех, кто видит во мне своего Короля».

И все же в этом тихом австрийском поместье, куда удалилась к концу своего земного пути герцогиня Ангулемская и которое она завещала своему племяннику, было много поистине королевского. Большая гостиная, где собирались по вечерам после обеда, неуловимо напоминала дворец, хотя хозяин изо всех сил старался создать у гостей непринужденную обстановку; но графиня де Шамбор, сидевшая в своем большом кресле у круглого стола с разложенным на нем рукоделием или склонившаяся над стежками гобелена, выглядела настоящей суверенкой — несмотря на вязаный шарф, который она часто повязывала вокруг головы, или предельную простоту своего черного шелкового платья, сшитого под самый горловой вырез и отделанного простым белым полотняным воротничком. Атмосфера комнаты также была проникнута тишиной и торжественностью, сразу заставлявшими почувствовать и осознать, что вы находитесь не в жилище обычного смертного. Эти вечера были чем угодно, только не забавными, хотя граф делал все возможное, чтобы поддерживать разговор; но почему-то было невозможно придать ему легкомысленный оттенок или изгнать впечатление, что каждый в комнате чего-то ждет. Чего именно — конечно, оставалось неизвестным; но ждали, ждали так же, как сын убитого герцога Беррийского ждал с самого рождения зова своей страны, который так и не раздался, — по крайней мере, не так, как ему хотелось бы на него откликнуться.

Много говорилось о попытке монархической реставрации, предпринятой во время президентства маршала Мак-Магона, и сопутствовавшие ей обстоятельства комментировались вовсе не в пользу графа де Шамбора. Я находилась в Версале в то время, когда это произошло, и, судя по дошедшим до меня сведениям, я не думаю, чтобы истинные причины, повлиявшие на Генриха V, как звали его сторонники, когда-либо были известны во всей полноте. Говорили о флаге и о нежелании претендента принять трехцветное знамя, но до сего дня так и не было раскрыто, что компромисс был предложен одним умным французским политиком, к которому обратились за консультацией. Обладая редким даром наблюдения, этот политик прекрасно ориентировался в настроениях различных партий, представленных в Национальном собрании, и потому имел возможность дать дельный совет тем, кто прибег к его опыту.

Его компромисс заключался в том, чтобы национальный флаг оставался трехцветным, в то время как король сохранил бы в качестве своего личного эмблематического знака белый галстук предков, который один лишь проносился бы перед ним на всех государственных церемониях, не носящих чисто военный характер. Как ни странно, граф де Шамбор сначала высказал готовность согласиться на это, прекрасно понимая вопреки предрассудкам своего раннего воспитания, что ему придется пойти на некоторые уступки времени, прежде чем он сможет надеяться на признание со стороны Франции в качестве ее законного короля. Но прежде чем дать окончательное согласие на этот компромисс, он пожелал узнать мнение своего кузена, графа Парижского, и выяснить у него, одобрит ли тот в должное время это соглашение и сохранит ли его пункты, когда в свой черед унаследует его. Граф Парижский отказался брать на себя ответственность за утвердительный ответ и уклонился, заявив, что следует проконсультироваться с его дядей, герцогом Омальским. Тот, однако, объявил, что не может давать советы племяннику, но что, по его мнению, орлеанскому принцу было бы трудно забыть, что судьба его династии связана с судьбой трехцветного знамени, и что отречься от него даже отчасти означает отречься от славных принципов Июльской монархии. Этот ответ, став известным графу де Шамбору, положил конец его последним колебаниям. Подгоняемый сильными династическими чувствами, владевшими им, он, возможно, и решился бы пожертвовать некоторой частью своих принципов ради блага своего рода — но только если бы эта жертва принесла хоть какую-то пользу. Видя, что это будет истолковано лишь как желание водрузить на голову корону, которая ему чужда и которую в глубине души он не считал себя способным ни носить, ни защищать, он оставил всякую мысль добиваться ее путем компромисса, при котором в лучшем случае потонула бы часть его собственного личного достоинства; и после недолгого пребывания во Франции он вернулся в любимый Фросдорф, чтобы умереть там несколько лет спустя последним из бурграфов своего поколения.

Мне довелось повидаться с ним во время его недолгого пребывания в Версале под инкогнито, которое было раскрыто лишь очень немногими. Мы прогулялись вместе по парку и вдоль аллей того сада Трианон, где молодая и легкомысленная королева, столь жестоко убитая кровавой революцией, которую она не предвидела и не понимала, гуляла некогда вместе с прекрасной Ламбаль и целой свитой весёлых придворных. Все выглядело печальным, пустынным и заброшенным; все говорило об умершем прошлом и ушедшей славе. Внезапно граф де Шамбор остановился во время прогулки и, повернувшись ко мне, произнес памятные слова, которые я никогда не забуду: «Какая жалость, что это место не было полностью уничтожено в 1793 году!»

Я удивленно посмотрела на него.

— Вы удивлены, услышав от меня такое, — продолжил он, — но позвольте мне объяснить вам мои мысли, и вы поймете меня лучше. Монархия, как и многое другое, есть предрассудок — по крайней мере, для масс, у которых нет ни традиций, ни принципов. Она представляет или во всяком случае должна представлять для них нечто прочное, мощное, стоящее всецело выше их, за их пределами; что-то священное, к чему не смеет прикасаться или разрушать никакая сила, кроме Божьей. Как только это чувство по отношению к ней исчезает, половина ее престижа улетучивается тоже. Толпа уважает лишь то, что не может ни покалечить, ни убить. Стоит ей увидеть, что к монархии, как и ко всему остальному, можно прикоснуться кощунственной рукой, что она находится во власти первого встречного мальчишки или прохожего на улице, — как толпа не только теряет всякий страх, но и утрачивает почтение. Она радуется тому, что преодолела чувство благоговения, некогда внушавшееся ей этой высшей силой, которая ею правила; она наслаждается тем, что сокрушает ее, и бережно хранит память о дне, когда разбила ее в прах. Но ничто так не напоминает о совершенных деяниях — будь то дурных или хороших, — как места, где эти деяния совершались.

«Французский народ, глядя на Версаль и свободно прогуливаясь по комнатам, где прежде царили короли, всегда может думать, говорить и вспоминать — с тем низменным чувством гордости, какое испытывает боксер, повергший противника на землю, — о временах, когда они уничтожили правившую ими власть и пиршествовали в залах своих прежних господ. Это воспоминание крайне пагубно и способно лишь взращивать бунтарские настроения в сердцах тех, кто его лелеет. Будь Версаль разрушен, революция, конечно, не была бы забыта, но нация не имела бы постоянно перед глазами монумента падшему величию своих королей. Факты забываются или теряют свое значение гораздо быстрее, чем принято думать; но места и точки на карте сохраняют свое красноречие, и, к сожалению, сохраняют навсегда».

Он остановился и оглянулся на стены массивного старинного здания, чьи многочисленные окна пылали в лучах заходящего солнца. И снова вздохнул: «Да, я действительно сожалею, что это место не было сожжено и разрушено; тогда оно не стало бы свидетелем триумфа победоносного прусского орла, и после этого какой же истинный французский король захотел бы жить в нем — даже если бы впредь на Франции когда-нибудь снова воцарился король!»

Он вздохнул еще раз, и мы медленно двинулись обратно к городу. Проходя мимо крепостных ворот, он снова остановился: «Sic transit gloria mundi», — процитировал он. — Моя слава, как и слава моих предков, миновала; пожалуй, так оно и к лучшему, раз мне не суждено было увидеть продолжения моего рода!»

Многое рассказывали об интервью, которое граф де Шамбор имел с маршалом Мак-Магоном, когда он спросил его, склонен ли тот поддержать монархическую реставрацию. Говорили, будто старый вояка, без колебаний принявший преемственность от Наполеона III, которому он был обязан своим титулом и достоинством, обнаружил, что совесть не позволяет ему «предать» (как он выразился) республиканское правительство, во главе которого его призвало парламентское большинство, сделавшее это лишь в надежде, что он поможет ему восстановить прежних королей.

В этом упреке есть доля истины, поскольку Мак-Магон действительно не показывал себя прежде и не показал в дальнейшем столь уж склонным избегать оскорбления общественного мнения в лице Законодательного собрания, которое должно было олицетворять голос страны. Но в том non possumus, которым он ответил на реставрацию графа де Шамбора,

Photo: Pierre Petit, Paris.

АДОЛЬФ ТЬЕР

Photo: Walery, Paris.

МАРШАЛ МАК-МАГОН

Photo: Pierre Petit, Paris.

КОМТ ДЕ ШАМБОР

Photo: Carjal, Paris.

ЛЕОН ГАМБЕТТА

кроме стремления оставаться во главе государства, крылось кое-что еще. Существовало молчаливое обещание, данное им орлеанской династии поддержать ее притязания, а также ощущение, что он не пользуется достаточной популярностью в армии, чтобы насильственно сменить форму правления и вернуть династию, изгнанную из страны по ее собственной вине. Мак-Магон не был умен или дальновиден, но он прекрасно знал, что о нем думают войска, а также то, что катастрофа при Седане в тот момент еще не была забыта настолько, чтобы он мог рисковать наказанием за нее под другим предлогом, который предоставило бы его содействие попытке монархической реставрации.

Граф де Шамбор вернулся во Фросдорф более печальным, хотя и не более мудрым человеком. Ему не везло с советниками: лидеры легитимистской партии не понимали ни настроений Франции, ни той силы, которой они несомненно обладали в тот конкретный момент. Вместо того чтобы изо всех сил стараться достичь примирения между различными мнениями, разделявшими страну, они, напротив, пытались их ожесточить и помешали собственному триумфу той дерзостью, с которой повсюду провозглашали, что пробил их час. Франция в то время походила на человека, оправляющегося от тяжелой болезни, все тело которого болит и который требует обращения с максимальной нежностью. Легитимисты проигнорировали это состояние и громогласно хвастались, что настало время, когда все прошлые обиды будут отмщены и им позволят править в соответствии с их собственными предрассудками, вернув к власти со всеми старыми традициями, против которых здоровые элементы в стране подняли восстание восемьдесят пять лет назад. Они хотели начать с чистого листа и смыть память о всем том, что произошло с тех пор, как Людовик XVI был казнен на эшафоте. Это чувство могло быть естественным; высказывать его было донельзя глупо.

Многие удивлялись отсутствию инициативы у Генриха V, как называли его сторонники. Я, хорошо знавшая его, не видела в этом ничего удивительного. Как я уже намекала, он вполне соглашался на то, чтобы его вознесли на трон, но у него не было никакого желания занимать его и тем более ступать на него, будучи связанным обещаниями и обязательствами, которые нарушили бы его свободу действий — вещь, к которой он всегда относился с чрезвычайной ревностью. В нем присутствовал весь авторитет королей-предшественников, и он подчинялся бы советам придворных не больше, чем пожертвовал бы своими принципами ради возвращения утраченного наследства. Он превыше всего желал сохранить свое libre arbitre, и этим объясняется видимая апатия, с которой он наблюдал за крушением надежд скорее своих последователей, чем собственных.

Два года спустя я навестила графа де Шамбора во Фросдорфе во время отсутствия графини, в присутствии которой всегда было более или менее трудно обсуждать политические вопросы, и мы поговорили о тех днях. К тому времени всякая надежда на монархическую реставрацию угасла, и республика стала более или менее свершившимся фактом. Он казался воспринимающим это как закономерное следствие всех ошибок, совершенных различными правившими во Франции режимами, и, если говорить правду, я думаю, он предпочитал победу республики над всякой возможностью ее замещения династией Бонапартов или Орлеанов, которую он признавал, но не мог принять в качестве преемницы собственных прав. Будучи грандом, каким он являлся, он не мог примириться с этой страстью к «popularité de bas aloi», как он определял ее, которая всегда отличала младшую ветвь дома Бурбонов со времен Филиппа Эгалите. Он отказывался исповедовать теорию, будто не имеет значения, с кем пожимаешь руку, лишь бы потом вымыть свою собственную. Напротив, он придерживался мнения, что от определенных контактов невозможно избавиться, сколько бы мыла и воды ни использовалось для их стирания. Отчасти именно по этой причине он не сожалел о том, что обстоятельства помешали монархической реставрации, на которую надеялось столько людей, и он дал мне понять, что он об этом думает, заявив среди прочего следующее: «Монархия, однажды опустившаяся на улицу, — это больше не монархия в том понимании, какое в нее вкладывали в прежние дни, когда принцип «droit Divin» был главным среди тех, уважать и почитать кои нас учили. Мы, Бурбоны старой закваски, не можем склоняться перед популярностью толпы и пытаться заставить ее принять нашу собственную. Мы можем трудиться для народа, действовать в унисон с нацией во всех серьезных вопросах, где затрагивается ее благополучие; мы не можем принимать ее суверенное право диктовать нам свои законы. Я знаю, что мои идеи вышли из моды, «que je suis démodé», но кому я делаю больно, цепляясь за свои старые традиции, за древние славные дела моего дома, которые также были делами Франции, — о чем нельзя забывать? Будь у меня дети, я, возможно, поступил бы иначе; а может, и нет; и, наверное, Бог поступил правильно, отказав мне в них, поскольку они стали бы источником множества конфликтов в моем уме. Как есть, я умру в одиночестве, и со мной умрут Бурбоны Людовика XIV — те самые, которые ничему не научились и ничего не забыли, как утверждают наши враги».

Он произнес последние слова с улыбкой и шутливо, и я невольно тоже улыбнулась, хотя прекрасно знала ту скрытую грусть, что пряталась под его показным весельем. Он все еще был красивым мужчиной в то время, хоть и чересчур полным, и его хромота, хотя и не мешавшая достоинству его манера, все же умаляла то, что в противном случае было бы внушительной фигурой. Но глаза излучали удивительно доброе выражение, а благородный, умный лоб выдавал великую натуру и прекрасную душу. Нельзя было пройти мимо него на улице и не поразиться его внешности, не заметить его, настолько он был законченным «grand seigneur» даже в самых незначительных жестах. Каждый, кто знал его, любил его, уважал его, преклонялся перед чистотой его жизни и тем серьезным, простым манером, с которым он выполнял все свои обязанности, даже самые ничтожные. Он принадлежал к числу тех характеров, которые встречаются редко и которые примиряют с человечеством.

После того разговора я больше никогда не видела его живым и лишь единожды взглянула на него снова, когда он лежал на смертном одре, поспешив в Фросдорф на его похороны. На лице запечатлелось выражение великого спокойствия, и оно несло на себе лишь немногие следы страданий, перенесенных им во время последней болезни. На белой простыне, покрывавшей его до самого подбородка, были разбросаны пучки роз, а поверх ног был драпирован белый флаг, который его предки пронесли через победы; флаг, за которым он наблюдал всю свою жизнь и который должен был быть похоронен вместе с ним в маленькой часовне Горица близ Адриатического моря, вдали от той Франции, которую он так сильно любил, от тех сводов Сен-Дени, откуда его род был исключен навсегда.

ГЛАВА XI
Орлеанские принцы

Необходимо признать, что орлеанские принцы в то время, о котором я говорю, имели гораздо больше сторонников, чем граф де Шамбор.

В то время как последний держался в стороне от света в своей высокомерной позе, его кузены искали популярности всеми доступными им способами и везде, где надеялись ее найти. На их стороне были, во-первых, их число, красота их женщин, их неоспоримая храбрость, их неутомимая энергия и заигрывание с толпой. Против них были их чрезмерное корыстолюбие и то рвение, с которым они поспешили, как только двери их родины снова открылись перед ними, заявить права на свои конфискованные миллионы, не задумываясь ни на секунду ни о печальном состоянии, в котором находилась их страна, ни о колоссальных жертвах, которые она добровольно приносила ради выплаты огромной военной контрибуции, наложенной Германией в соответствии с Франкфуртским договором. В предъявлении этого требования их поощрял Адольф Тьер, который, будучи проницательным политиком, желал сделать их непопулярными в качестве претендентов и свести к минимуму влияние, которое они в противном случае могли бы приобрести. Дело в том, что этот поспешный шаг, который остался бы незамеченным, если бы они предприняли его позже, заставил их потерять значительные позиции среди людей, которые иначе уважали бы их, поскольку идея Республики еще не стала привычной для общественного сознания и поскольку орлеанская династия была по своей сути демократической и буржуазной, чьи инстинкты не шли вразрез с инстинктами правящих и интеллектуальных классов Франции после войны, изгнавшей Бонапартов из страны. Царствование Луи Филиппа не оставило дурных воспоминаний; многие даже сожалели о нем. Король, как и его семья, умел обращаться к толпе, и Франция достигла такой эпохи в своей истории, когда толпа занимала первое место и с ней приходилось считаться. Сыновья короля посещали государственные колледжи, общались с другими молодыми людьми своего возраста и тем самым удовлетворяли снобистские наклонности, которые, возможно, развиты у французов сильнее, чем у любой другой нации, несмотря на все их крики о равенстве и отмене всех привилегий, которыми в прежние времена пользовались высшие классы.

Герцог д’Омаль даже снискал себе популярность — низкого сорта популярность, от которой ему так и не удалось избавиться на протяжении всей своей жизни; но тем не менее он был популярен по-своему. Я расскажу о нем позже, так как он заслуживает отдельной главы, а Шантийи тоже достоин описания, выходящего за рамки нескольких слов. Его всегда считали умным человеком в семье, и он пользовался наибольшим уважением среди своих многочисленных племянников и племянниц, отчасти благодаря своему огромному состоянию — наследству принцессы де Конде, завещанному ему последним представителем этого имени и рода. Он стал хозяином старого очага Конде, прославленного коннетаблем де Монморанси и храбрым воином, известным современникам под именем месье ле Пранс, а в истории — под именем Великого Конде. В натуре герцога д’Омаля было много рыцарственности, пожалуй, даже больше, чем в характере его братьев, чьи манеры и образ действий были менее княжескими.

Главу этого исторического семейства, графа де Пари, можно описать в очень немногих словах: он был по сути честным человеком, но лишенным инициативы; робким в выражении своих взглядов; отличным солдатом, что он доказал во время американской войны, в которой участвовал как доброволец, но посредственным офицером — созданным для повиновения, но не воспитанным для командования; слабым характером, но твердым в своих убеждениях; прекрасным отцом, преданным мужем, исполнительным сыном; идеальным королем, если бы он когда-нибудь стал им, до тех пор, пока его страна процветала, но неспособным правителем, окажись она втрудности; человеком, всегда старающимся исполнять свои обязанности, но безусловно не тем, кто вызывал любовь к этим обязанностям за пределами своего ближайшего семейного круга. Он не обладал никакими качествами претендента на престол, за исключением домашних добродетелей, которых от него никто не требовал и в которых не нуждались даже его лучшие друзья. Хотя он был главой своего дома, он никогда не мог отделаться от избыточной уступчивости советам своих дядей и редко набирался достаточно мужества, чтобы говорить или действовать независимо от них.

Единственный раз, когда он позволил себе предаться политике, пришелся на период знаменитой буланжистской смуты, когда он сделал довольно наивное замечание о том, что его побудили принять участие в этой интриге, поскольку к ней тяготели такой великий христианин, как граф де Мун, и такая великая дама, как герцогиня д’Юзес. Эта попытка восстановить трон Луи Филиппа с помощью авантюриста с белым пером на шляпе, как известно, закончилась высмеиванием, которое значительно пошатнуло личное положение графа де Пари, и без того ставшее непрочным из-за многочисленных ошибок его самого и его сторонников. У графа был по преимуществу рассудочный склад ума, но он всегда был полон абстрактных идей; он никогда не умел поставить дело на практическую почву. У него было мало иллюзий, но имелся ложный кругозор, а также неверная точка зрения. Вместо того чтобы принять одну из двух линий поведения, которые были бы одинаково достойными — подчинение графу де Шамбор или храдкая приверженность принципам своих предков и той династии Июля, «июльской монархии», как ее все еще называли во Франции, — он избрал средний путь: признание личности, но не прав своего кузена. Это заставило его склониться перед всеобщим избирательным правом, провозгласившим Республику в королевстве, законным наследником которого он в любом случае являлся бы. Он думал, что своим отношением абсолютного подчинения воле нации он внушит ей желание призвать его во главе государства. Рассуждение сколь ложное, столь и неизбежно ведущее к тому, что он совершал множество эксцентричных и недостойных шагов и в конце концов подвергся новому изгнанию, в котором пребывал до самой смерти.

Единственный раз, когда граф де Пари открыто решился на шаг, который можно было бы истолковать как проявление его претензий на французский трон, имел место по случаю свадьбы его старшей дочери, королевы Португалии Амелии, когда он дал в своей парижской резиденции, отеле Галльера, прием, на котором было продемонстрировано все великолепие, сопутствовавшее королевской власти в прежние дни. Это было столь же несвоевременно, сколь и бесполезно, и послужило предлогом для его изгнания из страны — изгнания, которого уже давно требовали республиканские лидеры, не желавшие, чтобы нация привыкала к постоянному присутствию потомков своих бывших королей. Он не пытался сопротивляться, хотя говорят, что некоторые из его сторонников умоляли его позволить им устроить манифестацию в его пользу; он отбыл к британским берегам с покорностью, которая была бы восхитительна для частного лица, но граничила с трусостью для представителя божественного права королей — того права, которое Генрих IV умел навязывать даже таким великим лордам, как члены того мощного лотарингского дома, который тоже одно время претендовал на принадлежавший ему трон, завоеванный им на кончике шпаги.

Филипп VII обладал более миролюбивым нравом, чем его прославленный предок. Он распрощался со своим прекрасным замком Э и обосновался в Стоу-хаусе, старой резиденции герцогов Бекингемских, где и закончил свою жизнь после жестоких страданий, перенесенных с терпением, которое составляло отличительную черту его честного, прямого и решительно буржуазного характера. Вместе с графом де Шамбор исчезли и принцип, и человек; когда в свой черед скончался граф де Пари, умер добрый и добродетельный человек, но не более того. Он представлял в мире самого себя, столь достойного, но не ту королевскую власть, для которой он родился.

О его сыне мало что можно сказать. Наделенный более авантюрным духом, чем его отец, герцог Орлеанский начал свою карьеру с того, что рискнул подвергнуться тюремному заключению во Франции, когда появился там, чтобы записаться в ряды ее армии. Он никогда не делал ни малейшей попытки заполучить корону, которая его даже не искушает. Он вел жизнь праздного обеспеченного человека, путешествовал, играл в науку, когда ему это нравилось, оставаясь в неведении относительно великих целей жизни; человека, которого даже не стоит жалеть, потому что несчастье никогда не касалось его; человека, который никогда не знал, чего требовали от него общество, его страна и великое имя, которое он носит; который смеялся над тем, что его предки всегда уважали; который называет себя наследником всех Бурбонов, оставивших свой след в истории, но который очень огорчился бы, если бы ему когда-нибудь пришлось пойти по их стопам; Республика вполне может позволить себе не замечать его, поскольку он первый же и придет в замешательство от ее падения.

У герцога Орлеанского не было детей от брака с австрийской эрцгерцогиней, с которой он расстался вскоре после их соединения. Его единственный брат, герцог де Монпансье, до сих пор не женат, и в настоящее время внуки герцога Шартрского составляют надежду сторонников орлеанской династии.

Герцог Шартрский был единственной яркой фигурой среди потомков короля Луи Филиппа. В нем было нечто отчаянное, что привлекало воображение людей. Когда разразилась франко-германская война, он сразу же предложил свои услуги сначала имперскому, а затем республиканскому правительству, и когда оба они ответили отказом, ему удалось вступить в волонтерский полк под вымышленным именем Роберта Ле Форта, причем лишь графиня де Валлон и еще один-два друга знали о его истинном имени.

По окончании кампании он оставался на действительной службе до тех пор, пока изгнание, постигшее его брата, не отразилось и на его судьбе, вынудив его удалиться от дел в частную жизнь. Он был всеобщим любимцем в парижском обществе; мужчины ценили его остроумие, а женщины — его рыцарскую преданность им. Не будет нескромностью сказать, что его любовные романы с принцессой де Саган одно время были у всех на устах. Он неизменно оставался желанным гостем за обеденным столом и заметной фигурой на охоте, и ему удалось лучше, чем кому-либо из его дядей и кузенов, снискать симпатии даже республиканцев, которые втайне опасались его популярности в армии и в его собственном полку.

Он был прирожденным солдатом, обладавшим всей неустрашимостью бойца, который никогда не уклоняется от поля боя. Люди любили и уважали его, потому что при всех неизменных достоинствах своего старшего брата, графа де Пари, он был лишен какой-либо апатии последнего. Возможно, не будь он младшим сыном, он приложил бы усилия, чтобы вернуть трон для своего рода. Но воспитанный в принципах абсолютного повиновения главе своего дома, он никогда не критиковал того, что делали старшие, и хотя я знала его близко и хорошо, единственный раз, когда мне довелось слышать его рассуждения о политике, был один полдень в его небольшом загородном доме Сен-Фермен на опушке Шантийийского леса, когда разговор зашел о суде над маршалом Базеном, который вел герцог д’Омаль. Герцог Шартрский оказался в разговорчивом настроении и высказал мнение, что, по его соображениям, для его дяди было ошибкой взять на себя задачу судить несчастного главнокомандующего мецской армией. Он сказал, что члену дома Бурбонов не следовало соглашаться выступать перед публикой в роли этакого мстителя за несправедливости, в которых политика играла столь значительную роль. И он добавил эти знаменательные слова: «Мы, Орлеаны, даже в большей степени, чем члены других королевских домов, должны избегать выставления себя арбитрами чужой судьбы. Довольно и того, что мы вынуждены нести сквозь историю клеймо, прилипшее к нам со времен суда над Людовиком XVI».

Я посмотрела на него с некоторым удивлением.

«Да, — сказал он, — я понимаю, что вы имеете в виду и что вы удивлены, слыша от меня такие речи, но вы не должны думать, будто я часто не размышлял над тем роковым поступком моего предка, когда он помог неблагодарной нации убить своего законного короля. Видите ли, я принадлежу к другому поколению, нежели то, что видело все эти ужасы, и не могу вспоминать о них без глубокого сожаления и стыда. Я могу понять многое — жестокость, амбиции, неблагодарность, даже злобу, — но я не могу признать преступлений против природы, а голос герцога Орлеанского принадлежал именно к такого рода преступлениям. Рядом с ним так называемая — ибо я не могу смотреть на нее в таком свете, раз она была результатом свободного выбора великой нации — так называемая узурпация моего деда была мелочью. Она оскорбляла лишь принцип и согрешила против него, но не оскорбляла естественных чувств, которые всегда должны быть священны для каждого человека, какое бы положение он ни занимал в жизни. И когда я размышляю о суде над маршалом Базеном, я не могу не думать, что моему дяде было бы лучше держаться в стороне и предоставить другим задачу требовать от этой жертвы его честолюбия или обстоятельств — чего именно, не мне судить — отчета в его действиях и объяснения его поступков».

Герцог Шартрский был женат на своей кузине, дочери принца де Жуанвиля и бразильской принцессы. Его жена была весьма незаурядной женщиной, которая благодаря своему такту и уму снижала всеобщую симпатия к себе. У них было несколько детей, и их старшая дочь, принцесса Мария, бывшая замужней за принцем из датского королевского дома, одно время играла довольно важную роль в европейской политике благодаря влиянию, которое она оказывала на умы императора России Александра III. Она умерла молодой, и герцог пережил ее ненамного. Герцогиня Шартрская, овдовевшая и перешагнувшая порог зрелости, проводит теперь время в своем маленьком доме в Сен-Фермене, продав особняк на улице Жан-Гужон, где она жила с мужем и который в свое время был местом сбора определенной части парижского общества. Единственные члены орлеанской семьи, которых можно встретить в салонах французской аристократии, — это герцог и герцогиня де Вандом, живущие в Нейи и часто выходящие в свет. Графиня де Пари иногда приезжает в столицу, но никогда не задерживается там дольше чем на несколько дней, проводя остальное время либо в своем дворце Вильяманрике в Испании, либо в замке Рандан близ Виши, где ее жизнь целиком отдана делам благочестия и добрым делам. Все ее дочери замужем. Трагедия надломила жизнь ее старшей дочери, королевы Португалии Амелии, однако сама графиня по природе своей невозмутима и обладает некоторым оттенком фатализма, управлявшего графом де Пари и никогда не оспаривающего веления Провидения, которое она научилась благословлять, посылает ли оно людям благо или зло.

Будущее орлеанской семьи, казавшееся столь значительным по возвращении во Францию после падения Империи, оказалось совершенно ничтожным в том, что касалось судеб самой Франции. У Орлеанов не хватило ни мужества, ни энергии, а главное — бескорыстия, чтобы попытаться вернуть себе утраченное положение. Им вечно не хватало инициативы, тем более решимости бросить вызов общественному мнению и посыпать голову пеплом перед графом де Шамбор. Одни лишь эти шаги могли вернуть их на ту высоту, с которой они упали. Но потомки Луи Филиппа никогда не могли решиться ни на какое постановление, будь то серьезное или легкомысленное. Они неизменно исповедовали ошибочное мнение, будто волю нации следует уважать, как бы и каким бы образом она ни выражалась. Франция была для них господином, перед указами которого у них никогда на секунду не возникало искушения взбунтоваться. Они настолько приняли эти указы, что теперь никто и не помышляет смотреть на них как на претендентов на что-либо — будь то трон или просто стремление к тому, чтобы их слово учитывалось в моменты, когда на кону стоят жизненно важные интересы их страны. Они всегда рассуждают — или, вернее, позволяют своим последователям рассуждать — о своих обязанностях, о верности принципам, возвеличившим их предков, но в действительности у них нет ни малейшего желания выдвигать свои персоны ради обеспечения своему роду чего-либо помимо миллионов, которыми они уже обладают. Граф де Пари был мечтателем; герцог де Немур — святым; герцог Шартрский — солдатом, никогда не заглядывающим за пределы поприща солдатской деятельности; герцог Орлеанский — светским человеком; герцог д’Омаль — ученым, погруженным в свои книги и художественные вкусы. Среди них всех не нашлось человека, и невозможно было отыскать короля.

ГЛАВА XII
Герцог д’Омаль и Шантийи

Герцог д’Омаль был, безусловно, тем представителем орлеанской семьи, который приобрел больше всего друзей и имел наибольшее число почитателей. Объясняется ли это его личными достоинствами или теми миллионами, которые он унаследовал от последнего принца де Конде, судить не мне. У него было чем одарить других; вполне естественно, что эти другие превозносили его в надежде, что он выделит им чуть больше, чем намеревался. Он ухаживал за популярностью, шел на жертвы гордостью, принципами, а порой и личными привязанностями ради ее достижения; и преуспел в известном смысле, по крайней мере с точки зрения тех, кто мерит похвалу и порицание социальным положением человека, которому их адресует. Он был скорее учен, нежели умен, скорее провоторен, чем блестящ; его остроумие уступало его интеллекту, но в нем обитала хитрость, своеобразная способность тотчас извлекать личную выгоду из запутанного положения. Он ставил собственное благополучие превыше всего остального и на деле заботился лишь о своем комфорте да о том, чтобы его оставили в покое вести беспечную, праздную жизнь среди книг, картин, цветов, рукописей — всего великолепия старого очага Конде. Последний он сберег с заботой и исключительным художественным знанием, сумев вернуть ему часть былого величия.

Он был безупречным хозяином, пусть, пожалуй, и немного скучным; и первый визит в Шантийи доставлял больше удовольствия, чем второй, по той причине, что он неизбежно требовал совершить вместе с его хозяином то, что именуется «обходом владений» («le tour du propriétaire»): восхищаться тем, чем восхищался он, смотреть только на то, что он показывал сам, и не иметь возможности свободно бродить по аллеям парка или по просторным залам, наполненным прелестными вещами и воспоминаниями о прошлом. Хотелось бы часами созерцать чудеса искусства, собранные под этой крышей, разглядывать шпагу Великого Конде или перебирать массу интересных документов, исторических и прочих, хранившихся в строгом порядке в больших шкафах длинной библиотеки, окна которой выходили на луга, где, вероятно, гуляла прелестная мадам де Лонгвиль в компании кого-нибудь из своих многочисленных поклонников.

Это уединенное место требовало тишины, а не случайных реплик, эхом разносившихся по коридорам среди пестрой толпы, обычно собиравшейся на воскресные завтраки, которые герцог любил давать. Эти завтраки являлись заметной особенностью быта хозяина этого дворца, и на них можно было встретить самую причудливую смесь людей: академиков, коллег герцога, военных, иностранцев, ученых, дипломатов, литераторов и светских людей, дам высшего света и актрис. Он не делал различий и никогда не заботился о том, сведет ли он вместе людей, согласных друг с другом, или нет. Между его гостями не существовало никакой связи; они забывали обо всех тех, кто был их компаньонами в Шантийи после того, как тот день подходил к концу; они никогда не болтали друг с другом, и, возможно, сам хозяин не желал, чтобы они это делали. Ему нравилось концентрировать внимание тех, кто вкусил его гостеприимства, вокруг собственной персоны; он почувствовал бы себя оскорбленным, заметив, что они беседуют между собой, а не слушают исключительно его самого. Он уделял массу внимания тем, в ком угадывал почитателей своих дел или трудов, и прикладывал немало усилий, чтобы показать людям из низов, что ценит их выше тех, кто равен ему по роду, если не по рангу. Например, я помню день, когда за обедом у него сидели герцогиня де Ноай и мадам Кювилье-Флери, вдова его старого наставника: последнюю он посадил по правую руку от себя, а герцогиню — по левую. Этот факт мгновенно был замечен несколькими академиками из числа тех, кого я назвала бы низшими чинами Академии, и тут же последовало замечание о том, каков же добрый, благородный и внимательный нрав у Анри Орлеанского, герцога д’Омаля, который так проигнорировал высокое положение одной из знатнейших среди благородных герцогинь Франции ради проявления благодарности к вдове человека, которому он был обязан своим нравственным воспитанием. Этот поступок герцога был как раз из тех вещей, которые он так любил совершать ради возбуждения восхищения. Он охотно забывал исключительные традиции своего рода всякий раз, когда полагал, что это обеспечит ему симпатии толпы — той самой толпы, которую его семья всегда ублажала, которой она была отчасти обязана своей славой и успехами и которая презирала ее за ту легкость, с которой она преклонялась перед ней, лизая самую пыль. Среди всех оппортунистичных Орлеанов герцог д’Омаль был впереди всех.

После смерти жены и детей все его привязанности сосредоточились на великолепном Шантийи, перестройка которого целиком поглотила его со дня возвращения во Францию после революции, свергнувшей династию Бонапартов. Вопреки всему, что говорилось, у него не было политических амбиций. Он знал, что не имеет прав на французскую корону и не может претендовать на нее, не отрекаясь от всех принципов, которых у него не было, но которые он якобы представлял. Когда у него зондировали почву относительно того, согласится ли он принять пост Президента Республики, он дал согласие, поскольку ему сказали, что он должен это сделать, однако он не сожалел о том, что в ходе событий предпочтение отдали кандидатуре маршала Мак-Магона, а не его собственной. Он вернулся в свое загородное поместье, к своим розам, картинам, произведениям искусства, лошадям и собакам и возобновил легкую, счастливую, беспечную жизнь гранд-сеньора былых времен, поглощенный своими книгами и занятиями, способный собирать друзей вокруг себя, когда ему вздумается, и принимать гостей в своем величественном домене. Любитель поохотиться на оленя в своих обширных лесах, он не гнушался приезжать в Париж всякий раз, когда жаждал развлечений, несовместимых с величием Шантийи, — чтобы поцеловать руку Леонид Леблан или насладиться часовой беседой с прекрасной графиней де Кастильоне, красота которой тогда уже шла на убыль. Он был приятным собеседником, несколько сухим в своих речах, но всегда готовым пустить в ход свои многочисленные воспоминания и обширную эрудицию ради усиления удовольствия тех, с кем беседовал. Он умел приятно рассказывать анекдоты и излагать исторические факты в грандиозной манере XVIII века, не оскорбляя республиканских инстинктов слушателей.

Его внешний вид совершенно соответствовал облику гранд-сеньора прежних лет, вне зависимости от того, был ли он облачен в мундир или вечерний костюм с красной лентой Почетного легиона на груди, или же его встречали прогуливающимся по парку в вельветовых брюках и потрепанных гетрах. Его тонкиe, изящные черты лица с белым хохолком на подбородке, длинные, мягкие, шелковистые усы и глаза со странным взглядом напоминали полотно Веласкеса или Ван Дейка. Фигура была слегка согбенной, но жилистой и гибкой, сохранившей немало эластичности юношеских лет.

Он говорил быстро, порой резко, но всегда с чрезвычайной учтивостью, и даже выражая несогласие, делал это в максимально сдержанных тонах и с величайшей заботой о том, чтобы не задеть чувства тех, с кем полемизировал. У него были притягательные манеры, но отнюдь не царственные. В нем не было ничего королевского, но не было и ничего не дентльменского в полном смысле этого слова. И порой, когда человек видел его прислонившимся к пьедесталу статуи коннетабля де Монморанси, воздвигнутой им перед своим дворцом в Шантийи, или с любовью и благоговением держащим в руках шпагу, которую Великий Конде носил при Рокруа, на одно краткое, ускользающее мгновение создавалось впечатление, будто он — всего лишь страж тех исторических реликвий, чьим хозяином являлся.

У герцога д’Омаля никогда не хватало инициативы бороться за привилегии, с которыми он родился. В 1848 году он командовал важной армией в Алжире, с помощью которой мог бы с выгодой сражаться против мятежного правительства. Ему либо не хватило мужества, либо он не счел нужным рисковать собственным положением как фактора во Франции будущего. Он сложил с себя командование с большей готовностью, чем достоинством, и, приняв за решение своей страны мятеж меньшинства, удалился в Англию и, изредка проживая в своих сицилийских владениях близ Палермо, стал в уединении и молчании ожидать зари нового дня, который позволил бы ему вернуться в так сильно любимую им Францию и в столь горячо любимый Шантийи.

Когда этот миг наконец настал, его первой заботой стало приложение усилий во избежание возможности нового изгнания. Ради этого он широко распахнул двери для всех политических деятелей и всех литературных знаменитостей того времени. Его гостеприимство не ведало границ; он с изысканным искусством льстил средним классам, внезапно превратившимся в ведущую силу во Франции. Он старался изо всех сил заставить других забыть о том, что он является членом древнего дома Бурбонов, с судьбами которого на протяжении веков были неразрывно связаны судьбы их страны. Он неустанно стремился предстать перед теми, кого приветствовал под своей крышей, частным джентльменом, владельцем исторического места и членом той Академии, принадлежностью к которой он так гордился, причем членство в ней было ему дороже всех славных дел его рода. Он демократизировался, если такое выражение можно простить. Он спустился с трона, у ступеней которого родился, в толпу, с которой любил смешиваться, совершенно забывая, что эта толпа в любую минуту способна скатиться в сточную канаву, куда она увлечет и его самого, хочет он того или нет.

Однако в карьере герцога д’Омаля настал день, когда он почувствовал себя вынужденным заявить о себе, когда в нем на мгновение заговорила кровь Генриха IV. Это произошло тогда, когда он написал президенту Жюлю Греви то знаменитое письмо, результатом которого стала высылка к племяннику за пределы Франции. Это послание было набросано после того, как правительство отправило графа де Пари в изгнание, откуда ему уже было не суждено вернуться, а сам он лишился звания и командования. Шок оказался страшным для него, и он горько сожалел о приступе негодования, заставившем его заговорить тогда, когда следовало промолчать. Как он сам выразился много лет спустя: «J’ai laissé parler mon cœur, tandis que j’aurais dû écouter ma raison» («Я прислушался к своему сердцу, в то время как должен был слышать лишь свой разум»).ы

Он удалился в Брюссель, который находился ближе к Англии, чем королевский очаг, украшенный им с такой любовью в надежде завещать его своему роду как живое напоминание о славе их предков. Увидев себя оторванным от Шантийи, особенно когда ему стало очевидно, что он пребудет в изгнании до самой смерти, он принял решение, которое лучше всего доказывает, что в его сердце и уме семья занимала лишь скромное место.

Он составил завещание, по которому оставлял Шантийи, его коллекции, сокровища, библиотеку, исторические документы, парк и леса Французской академии. И он предал гласности свое намерение в надежде, что в качестве награды за столь великолепный дар Франция снова пустит его в свои пределы и, возвратив в родной дом, поблагодарит за преподнесенный ему подарок.

Этот акт эгоистичной щедрости оценивался по-разному. В то время как многие восхищались им, немногие старики и старухи, рожденные и воспитанные в представлениях эпохи, когда традиции, любовь к своему роду и стремление помочь ему удержать высокое положение и наследство стояли на первом месте, горько упрекали его в том, что он преступил традиции, которые должны были быть для него священны.

Этот приступ «христианской щедрости», как остроумно выразился кто-то, заставивший его не только простить нанесенную ему обиду, но даже вознаградить королевским даром несправедливость страны, обошедшейся с ним столь безжалостно, не только оттолкнул его от семьи, которая, храня молчание, думала многое, но и лишил его симпатий многих прежних сторонников орлеанской династии. Отчуждение очага Конде в пользу республиканского правительства заставило всех осознать, что каковы бы ни были достоинства герцога д’Омаля, они затмевались его беспредельным эгоизмом.

Франция также ощущала унизительность этого дара и не спешила награждать его дарителя так, как он рассчитывал. Она оставляла его на несколько месяцев в Брюсселе, наедине со стыдом его недостойного поступка, пока наконец талантливый адвокат мэтр Клери не добился от президента Карно отмены декрета, изгнавшего герцога из Франции. После этого он спешно вернулся в любимый Шантийи, где возобновил прежнее существование с той лишь разницей, что, принимая за своим столом членов Академии, бывало, говорил им: «Maintenant vous êtes ici chez vous, messieurs» («Теперь вы здесь как у себя дома»). Рассказывали, что в ту пору некий член ученого собрания воспользовался случаем, чтобы умолять герцога переставить определенную картину, которая, по его мнению, висела не на том месте, где следовало. Глаза Анри Орлеанского сверкнули гневом от подобной дерзости, и, гордо выпрямившись, он произнес: «Vous vous oubliez, monsieur» («Вы забываетесь, сударь»), на что не смутившийся дерзкий гость заметил: «Mais, puisque vous venez de dire que nous sommes chez nous, monseigneur» («Но ведь вы только что сказали, что мы у себя дома, монсеньор»).

Мэтр Клери, которому принц был обязан возвращением из изгнания, не был знаком с ним лично и никогда не входил в число тех, кого тот приглашал на свои приемы. Следовательно, его поступок, когда он взялся ходатайствовать за дело герцога д’Омаля перед Президентом Республики, был абсолютно бескорыстным. Тем не менее он ожидал слова благодарности за свое вмешательство в это дело. Это слово долго не появлялось, быть может, чересчур долго по мнению некоторых людей. Когда знаменитый адвокат наконец получил приглашение на завтрак в Шантийи, он заметил, что оно подоспело как горчица после обеда — «comme de la moutarde après dîner».

Последние годы жизни герцога д’Омаля были омрачены неприятными семейными историями и инцидентами, в которых его племянники — если верить сплетням — выглядели в довольно неприглядном свете. Вне себя от гнева из-за этих слухов, он все дальше отстранялся от родных, их отношения становились все более холодными, и те масштабные семейные приемы, которые он любил собирать вокруг себя в прежние времена, больше не проводились. Он держался в узком кругу друзей и в обществе мадам де Кленшан, бывшей фрейлины герцогини д’Омаль, на которой он женился тайно и которую — и это весьма характерно для него — после своей смерти оставил в бедственном положении, выделив лишь скудную подачку из своих миллионов. Мадам де Кленшан неизменно оставалась любезной. Она появлялась на завтраках в Шантийи, и посетители заставали ее сидящей у камина в гостиной с гобеленами, где герцог обычно принимал гостей. Она никоим образом не выставляла себя напоказ и никогда не пыталась даже вести себя как хозяйка дома. Должно быть, она действительно любила герцога, иначе она никогда не смирилась бы с пренебрежением, которым он ее осыпал, и не приняла бы то фальшивое положение, в котором он ее оставил, а ее преданность ему не ослабевала вплоть до его кончины, после которой она удалилась в небольшой дом на краю Шантийийского леса, где в пору написания этих строк живет в строгом уединении и сравнительной бедности.

Мне доводилось встречать большинство знаменитостей современной Франции за обедами у герцога д’Омаля. Он отличался широтой взглядов на тех, кого приглашал, и требовал лишь одного: чтобы они были любезны и внимательно слушали его, не пытаясь перебивать. Среди его больших друзей был Жюль Леметр, академик — забавный, умный коротышка, начисто лишенный манер, который суетился так агрессивно, если бы это не выглядело столь комично. Он был полон остроумия, но порой отпускал бестактности, ценность которых, казалось, не доходила до его в остальном критического ума. Например, в один прекрасный день, пока герцог демонстрировал гостям прелестную коллекцию миниатюр с изображением королевской семьи Франции конца XVIII века, он прервал его вопросом: «А где, сударь, вы храните письма М. Кювилье-Флери?» Покойный герцог де Ла Тремуй стоял рядом со мной; мы переглянулись и улыбнулись. Очевидно, член Французской академии конца XIX века был неспособен испытывать ни малейшего интереса к чему-либо, кроме Кювилье-Флери — буржуазного наставника буржуазного ученика, каковым герцог д’Омаль проявил себя в глазах определенной части людей, которых он сделал своими друзьями.

Живописец Бонна также являлся частым гостем в Шантийи, а его портрет герцога — одна из лучших картин, вышедших из-под его кисти. Принц изображен в генеральском мундире — возможно, том самом, что он носил в день, когда с жестокостью, которую предпочли бы в нем не видеть, он приговорил маршала Базена к позорной смерти.

Рассказывают, будто герцог д’Омаль утверждал, что хотел бы умереть в Шантийи, и даже оставил распоряжения относительно того, как должны пройти его похороны. В них он выразил желание в течение дня или двух лежать на публичном прощании в часовне, рядом с сердцем принцев де Конде, погребенными там и почитаемыми Революцией 1789 года. Этому желанию не суждено было исполниться. Он испустил последний вздох на Сицилии, в своем замке близ Палермо, и его бренные останки были доставлены прямо в фамильный склеп в Дрё. Шантийи стоит опустелым и покинутым ныне, за исключением тех дней, когда его наводняют туристы, бродящие по комнатам, которые звенели женским тихим смехом и выслушали столько знаменательных и интересных разговоров. Никто, даже среди старых слуг, оставленных присматривать за местом, никогда не говорит о герцоге д’Омале, а упоминаются лишь прежние владыки замка, те прославленные и несчастные принцы де Конде, чьи души до сих пор наполняют старые стены, навек увековеченные их славой. В так называемой Глерее битв по-прежнему висит шпага героя Рокруа, потускневшая от времени, ноныне ни одна благоговейная рука ее не поднимает; лишь тяжелые пальцы сонной горничной смахивают с нее пыль время от времени. Картины, портреты, произведения искусства находятся на тех же местах, которые занимали, когда просвещенный хозяин расставил их с нежной заботой. В длинной столовой стол, за которым сиживало столько знаменитостей и высокородных особ, стоит на прежнем месте, окруженный стульями; в гостиной два кресла, которыми пользовались герцог и мадам де Кленшан, стоят там же; а в библиотеке оставлена открытой чернильница с лежащим рядом пером. Все кажется слегка потускневшим, слегка опустелым, слегка заброшенным, все имеет вид одного из тех древних храмов, откуда, по словам русского поэта, «бежали идолы».

ГЛАВА XIII
Президентство маршала Мак-Магона

Когда коалиция различных партий, составлявших Правых в Национальном собрании, свергла М. Тьера, повсюду ощущалось, хотя вслух, пожалуй, никто не осмеливался произнести это, что данное событие является лишь первым шагом к восстановлению монархии, каковой могла стать исключительно монархия орлеанской семьи. По сути, палата почти целиком состояла из орлеанистов. Немногие бонапартисты были слишком робки, чтобы открыто заявлять о себе как о таковых после катастроф, сопровождавших падение Империи, однако они были твердо намерены сделать все от них зависящее, чтобы вернуть принца Императорского во Францию в качестве Императора. В Собрании насчитывалось лишь немного крайних радикалов. Гамбетта был, пожалуй, наиболее продвинутым членом в этом направлении наряду с Жюлем Ферри и Жюлем Фавром, причем их радикализм в наши дни сочли бы консерватизмом. Фактически Левая, или то, что именовалось Левой, больше напоминала оппозицию в том виде, как она понимается в Англии, нежели революционную партию, которая позднее попыталась вырвать правление страной в свои руки. Франция все еще находилась под влиянием пережитого ею восемнадцатилетнего имперского режима, и уважение к власти еще не умерло. Выборы, проведенные на глазах у неприятеля, привели в Собрание крупное монархическое большинство. Это большинство прекрасно понимало, что до тех пор, пока М. Тьер остается во главе Республики, о реставрации — будь то графа де Шамбор, графа де Пари или принца Императорского — не может быть и речи. Коротышка защищал бы собственную персону, защищая Республику. Его манера подавления Коммуны, во всяком случае, показала, что он не остановится перед применением силы и вполне способен отправить в тюрьму лидеров любого движения, направленного на уничтожение правительства, над которым он председательствовал.

Но когда Тьер был устранен, поле для роялистов оказалось свободным, и для прокладывания пути к реставрации они предложили президентство Республики герцогу д’Омалю в надежде, что тот сочтет возможным сложить с себя полномочия в пользу племянника и окажется достаточно силен, чтобы триумфально вернуть его в Елисейский дворец.

Герцог д’Омаль согласился. Оправдал ли он надежды, возлагавшиеся на него, — другой вопрос. Мое мнение таково, что он показал бы себя еще более уважительным по отношению к Республике, призвавший его во главе, чем Тьер или маршал Мак-Магон. Но нам не нужно пускаться в предположения, поскольку его избрание не состоялось из-за отказа бонапартистов голосовать за него, напуганных мыслью, что он может испытать искушение совершить еще один государственный переворот и во всяком случае исключит их из числа своих советников. Как только герцога д’Омаля отставили в сторону, оставалось лишь два человека, чьи имена могли сплотить вокруг себя различные партии, составлявшие Собрание: маршал Канробер и маршал Мак-Магон.

Выбор пал на последнего отчасти потому, что некоторые верили, будто он более благосклонен к идее орлеанской реставрации, чем его прославленный коллега, а отчасти из-за надежд на то, что он позволит другим править от его имени. Они забывали, что, будучи приучен к повиновению в военных делах, он станет настаивать на том, чтобы к нему прислушивались в политических вопросах, и что сама его честность не позволит ему связать себя с интригами в управлении страной, благополучие которой он считал своим долгом продвигать превыше всех прочих соображений.

Маршал Мак-Магон был по сути джентльменом. Не будучи чрезмерно одарен интеллектом, не обладая, пожалуй, сильным характером, он тем не менее обладал тонким чувством правильного и неправильного, отвращением ко всему, что приближалось к интриге, глубоким уважением к своему долгу, от выполнения которого никогда не уклонялся, сколь бы болезненным оно ни казалось. Он являлся храбрым солдатом, честным человеком, но он не был политиком, и всякий раз, когда пытался заинтересоваться политикой, терпел полнейшую неудачи в своих попытках — отчасти из-за нехватки опыта, отчасти из-за недостатка знаний и особенно потому, что никогда не умел найти среди окружавших его людей большинство сторонников.

Он так и не понял, почему его избрали Президентом Республики, и всегда воображал, будто обязан этим своим личным достоинствам. Эта иллюзия тщательно поддерживалась его окружением и министрами, желавшими убедить его принять их собственные взгляды. С их стороны это было огромной ошибкой, поскольку, будь маршал менее уверен в непогрешимости собственных суждений, он, возможно, не рискнул бы пойти на государственный переворот 16 мая, которыйверг Францию в объятия крайне республиканских и радикальных партий, правящих ею до сих пор.

Первые министры Мак-Магона были чистокровными орлеанистами и делали все возможное, чтобы вернуть орлеанскую династию на трон, особенно после публикации знаменитого письма графа де Шамбор, навсегда запечатавшего его судьбу как претендента. Все они также являлись джентльменами по рождению и воспитанию, людьми образованными и опытными. Двое из них — герцог де Бройль и герцог Деказ — оставили свой след в истории Франции и заслуживают ее благодарности за оказанные ей услуги. Но все они были утопистами в том смысле, что верили в торжество исповедуемых ими взглядов. Они никогда не допускали возможности появления новых людей на переднем плане, столь быстрого развития новых идей, с которыми придется считаться любому правительству, к какому бы оттенку оно ни принадлежало. Более всего они не смогли предвидеть триумф радикальных и революционных элементов. Они считали их не имеющими серьезного значения, возможно потому, что никогда не утруждали себя их тщательным изучением и потому не оценивали их силу.

Говорят, что герцог д’Омаль, когда его зондировали на предмет того, примет ли он президентство Республики и на каких условиях, ответил: «Je veux bien être une transaction; une transition jamais» («Я согласен быть компромиссом; переходом — никогда»). Маршалу Мак-Магону предстояло образовать переходный мост от правления джентльмена к правлению политика, какими по существу являлись все сменившие его президенты. Он принес с собой в Елисейский дворец традиции, которые до сих пор уважаются, и обычаи, ставшие мертвой буквой со времен его падения. Его пребывание у власти сопровождалось большим достоинством и долей помпезности, отдававшей настоящей придворной жизнью, какой он ее знал и которую умел достойно представлять. Он не предавался мелочной экономии, недостойной его высокого положения, держал двери открытыми для последователей и друзей, щедро и безгранично гостеприимствуя в отношении всех, кто приходил засвидетельствовать ему почтение в качестве Первого Магистрата Французской Республики. Его жена, герцогиня де Маджента, также была поистине великой дамой как по рождению, так и по воспитанию, и она помогала ему изо всех сил — принимая гостей от его имени с королевским изяществом в сочетании с любезностью истинной дамы высшего света. Ла Марешаль, как ее фамильярно называли друзья, была незаурядной женщиной по-своему, и весьма прискорбно, что на протяжении всего времени пребывания мужа у власти она отказывалась интересоваться общественными делами, от которых держалась как можно дальше; она отличалась необычайной щедростью, и бедняки Парижа помнят ее по сей день.

Когда маршалу пришлось удалиться от дел, выяснилось, что он не только потратил все содержание, получаемое от государства, но и значительную часть собственного состояния, так что после сложения с себя высоких полномочий он оказался беднее, чем в начале своего пути. Герцогиня де Маджента овдовела, обладая весьма скромными средствами, и была вынуждена вести простую жизнь, лишенную привычных удобств. Она была очень скромной женщиной, и рассказывали, что по утрам ее часто можно было встретить в конке — с корзиной на руке, занимающейся покупками в компании повара или горничной. Франция не проявила благодарности за услуги, которые, несмотря на множество политических ошибок, маршал Мак-Магон несомненно ей оказал, и не озаботилась судьбой его вдовы или детей. Герцогиня получала лишь пенсию, полагавшуюся по военному чину ее покойного мужа, и если бы ее сын, нынешний герцог де Маджента, не женился на дочери герцога де Шартра, принцессе Маргарите Орлеанской, ему едва ли хватило бы средств жить в соответствии с требованиями своего ранга капитана французской армии. Подобный пример редок и не должен быть забыт, особенно в наши дни, когда первой заботой людей во власти является стремление скопить как можно больше денег на тот случай, когда придется оставить свой пост.

Все то время, пока маршал Мак-Магон оставался в Елисейском дворце, при нем в качестве личного секретаря состоял виконт Эммануэль д’Аркур — один из самых приятных, дружелюбных и умных людей в парижском обществе. Он был, пожалуй, единственным настоящим государственным деятелем среди многочисленных политиков, окружавших Президента, и если бы к нему прислушивались, монархическая реставрация, столь желанная в ту пору для всех здравых элементов политической жизни Франции, вполне могла бы состояться. К сожалению, большинство не считало его человеком серьезным, а те немногие, кто так не считал, слишком боялись его, чтобы не делать все от них зависящее для противодействия его влиянию на герцога де Маджента. Рассказывают, что однажды вечером, когда Президент был раздражен постоянными намеками, которые он получал по поводу месье д’Аркура, он резко спросил его: «Pourquoi, est-ce que vous tenez à rester auprès de moi, et que vous ne cherchez pas à faire partie d’une combinaison ministérielle?» («Почему вы так стремитесь остаться при мне и не пытаетесь войти в состав кабинета министров?») Виконт просто ответил: «Parce que j’ai de l’affection pour vous, Monsieur le Maréchal, et que je ne tiens pas à vous abandonner aux mains de ceux qui n’en ont pas» («Потому что я питаю к вам привязанность, господин маршал, и не хочу бросать вас в руках тех, у кого ее нет»).

Мак-Магон сильно покраснел, но с того дня больше никогда не пытался задеть чувства человека, в котором признал искреннего друга.

Республиканская партия всегда обвиняла месье д’Аркура в том, что он вдохновил знаменитое письмо, с которым маршал обратился к Жюлю Симону и которое привело к тому, что вошло в историю как «кризис 16 мая». Этот упрек был отчасти справедливым, а отчасти нет. Совершенно верно, что виконт побуждал Президента отправить в отставку кабинет, чьи взгляды он считал чересчур левыми, главным образом потому, что не разделял идей Жюля Симона, главы этого кабинета, несмотря на высокий интеллект и искренний патриотизм последнего. Но, с другой стороны, нельзя не сказать — и этого нельзя повторять слишком громко, — что Эммануэль д’Аркур всегда говорил Президенту: тот не может решиться на столь серьезный и ответственный шаг без принятия всех возможных мер предосторожности для обеспечения его успеха. Прежде всего он советовал оказать значительное давление на предстоящие выборы, неизбежно следующие за таким шагом, и арестовать нескольких лидеров, чье влияние могло заставить их выступить против правительства. Он был сторонником жестких мер и разделял то презрение к законности, которое всегда исповедовали все смелые государственные деятели. Маршал же, напротив, никогда не помыслил бы бросить вызов закону и отказывался принимать любые меры, которые рекомендовали ему не только его секретарь, но и министры — за исключением герцога де Брогли, чьи строгие протестантские принципы, унаследованные от матери, мешали ему прибегать к каким-либо насильственным действиям. Я слышала, что накануне этих выборов, оказавших столь огромное влияние на будущие судьбы Франции, виконт д’Аркур обсуждал их с М. де Фортулем, бывшим министром внутренних дел, и оба они оплакивали упорство Президента Республики, который никак не хотел понять, что, раз уж он встал на путь сопротивления воле палат, представленной уволенными им министрами, он обязан идти до конца и навязать свою волю нации. Фортуль знал, что был призван на этот трудный пост доверием, которое герцог де Маджента питавшему к его честности, но он отлично понимал, что не пользуется симпатиями последнего, а потому спросил виконта д’Аркура, нет ли какого-то способа убедить главу государства в том, что проявить трусость и не довести до конца предпринятую авантюру было бы недостойно. Он получил от него следующий характерный ответ: «Нет! Его невозможно убедить, потому что он человек, который, находясь в положении отдавать приказы, так и не разучился подчиняться».

Фортуль все понял и не стал больше пытаться поколебать убеждения Президента, а приготовился проиграть партию, которую при небольшой доле энергии можно было бы так легко выиграть.

Эммануэль д’Аркур лучше всех понимал честный, слабый и в чем-то загадочный характер маршала Мак-Магона. Помимо него, вряд ли кто-либо, за исключением маркиза д’Абзака, состоявшего при его персоне долгие годы, мог догадаться, что происходило в этом узком, но благонамеренном уме. Маркиз д’Абзак был некогда заметной фигурой в парижском обществе, и я думаю, что никто из знавших его не забыл того очаровательного, милого человека, каким он всегда оставался — истинного джентльмена и верного друга для всех, кто относился к нему соответствующим образом. Он был душой небольшого двора Елисейского дворца, где организовывал все балы и приемы, придавшие ему столько блеска во время пребывания у власти герцога де Маджента, когда все самое славное во Франции, включая самых убежденных роялистов, считало за честь засвидетельствовать свое почтение главе государства и его милой супруге. Он пользовался полным доверием Президента, который, пожалуй, был более склонен оказывать его такому военному, как генерал д’Абзак, нежели штатскому, с которым его солдатская душа имела мало общего и чьи тонкости рассуждений казались слишком сложными для его простого ума. Маркиз был женат на русской, урожденной мадемуазель Лазаревой, чья мать была курляндской принцессой, состоявшей в родстве со знаменитой герцогиней Саган. Его жена владела огромными иметьями в Силезии, и хотя он не жил с ней, но часто навещал ее и неизменно появлялся при германском дворе, где был поистине persona grata со времен сопровождения маршала Мак-Магона, когда тот был отправлен в Берлин в качестве посла Наполеона III для представления этого государя на коронации Вильгельма I королем Пруссии.

Его визиты к германскому двору очень часто позволяли прояснить недоразумения между французским правительством и прусским министерством иностранных дел — недоразумения, которые нередко провоцировались состоянием антагонизма между принцем Бисмарком и французским послом, виконтом де Гонто-Бироном, о котором у меня еще будет повод сказать особо. Германский канцлер любил маркиза д’Абзака и часто посвящал его в свои тайны, прекрасно зная его такт и осмотрительность. Я слышала от человека, весьма au courant с происходившим в Вильгельмштрассе, что Бисмарк как-то высказался в беседе с адъютантом Президента Французской Республики по поводу монархических интриг, происходивших в Париже. Он говорил со смесью презрения и сожаления о прискорбном способе их ведения и о тех ничтожных шансах на успех, которые они имели. Д’Абзак ответил, что ему, разумеется, не пристало высказывать мнение по предмету, который совершенно не входит в круг его обязанностей, однако он всегда полагал, что Пруссия решительно настроена против восстановления монархии во Франции. Князь немедленно возразил: «Вы глубоко заблуждаетесь, мы не имеем ничего против этого; наши возражения касаются людей, которые неизбежно придут к власти и выдвинутся вместе с ней. Если бы мы могли увидеть в Париже короля без тех, кто в данный момент жаждет его провозгласить, мы бы, напротив, чувствовали себя гораздо более успокоенными относительно ближайшего будущего как Франции, так и Германии. Ни граф Парижский, ни Императорский Принц не стали бы и не смогли бы рисковать своим положением, объявляя нам войну, платой за которую могла бы стать потеря вновь обретенного трона. Но мы смертельно боимся всех советников и консультантов, которые будут рваться доказать перед страной, пославшей их представлять ее интересы, что они были правы, изменив форму правления, поскольку тот, кого они помогли призвать к жизни, готов отвоевать для нации как утраченные провинции, так и былой престиж».

Позднее, вспоминая об этом замечательном разговоре с одним из своих близких друзей, маркиз д’Абзак был вынужден признать, что германский канцлер оказался прав в своей оценке ситуации, которую понимал лучше многих французов.

Я уже упоминала об упрямстве, составлявшем одну из черт характера Мак-Магона. Те, кто побуждал его столь излишне резко заявлять о себе в связи с Жюлем Симоном, затронули именно эту струнку, внушив ему, будто его долг — остановить растущую волну радикализма и попытаться спасти Республику от тех, кто вел ее по пути, способному оттолкнуть от нее симпатии Европы в то время, когда Франция отчаянно нуждалась в этой поддержке. Он воображал, что, отправляя в отставку свой кабинет, он совершает великое дело для своей страны, но, оставаясь верным рабом своих убеждений — а именно того, что нация должна быть свободна в выражении своих мнений и желаний относительно угодной ей формы правления, — он не довел до конца то, что начал столь успешно, и отказался позволить сформированному им кабинету вести борьбу до победного конца. Поступи он иначе, он мог бы обеспечить, прибегнув к некоторому моральному нажиму, торжество шага, предпринятого им скорее насильственно, чем мудро. Результат общеизвестен, и хотя смерть М. Тьера, случившаяся как раз накануне выборов, устранила одного из его величайших и могущественнейших противников, партия радикалов одержала полную победу. Одной из величайших ошибок, когда-либо совершенных маршалом Мак-Магоном в жизни, был отказ уйти в отставку, когда стали известны результаты выборов. Он пожертвовал своими министрами, позволил тем, кто принял на себя всю тяжесть борьбы, быть изгнанными с политического поля и едва ли не из самой политической жизни, которая для некоторых из них осталась наглухо закрытой после того испытания; сам же он, вместо того чтобы последовать за ними в отставку, по-прежнему остался главой государства и продолжал занимать Елисейский дворец, теряя уважение тех, кто до того момента по крайней мере считал его почтенным нолем. Он принял новых министров, приведенных к власти его собственной глупостью, он все еще дискутировал с ними и продолжал пытаться продвигать собственные мнения и желания, не замечая всех насмешек, которые непрерывно сыпались на него. Единственный раз, когда его кабинет всерьез попытался заручиться его поддержкой в вопросе международной политики — целесообразности сделать некоторые шаги навстречу России ввиду возможного в будущем rapprochement, — он яростно воспротивился этой идее, ссылаясь на воспоминания о Крымской войне, которую, как кто-то остроумно заметил, «он прошел, но не пережил». После этого никто больше даже не пытался вводить его в курс правительственных дел, и после выборов в Сенат, завершившихся победой большинства с теми же взглядами, что уже преобладали в Палате депутатов, сам маршал увидел, что ему не остается ничего иного, кроме как уйти в отставку; и, лишенный престижа, который сопутствовал бы его имени, поступи он так сразу после осуждения нацией событий 16 мая, он удалился в частную жизнь, а также в безвестность, что куда хуже.

По странному совпадению он скончался как раз тогда, когда русскому союзу, против которого он так возражал, суждено было почти полностью осуществиться. Кроме того, за его гробом шла делегация русских матросов во главе с адмиралом Авелланом, прибывшая в Париж из Тулона во время памятного визита в этот город русской эскадры, направленной с ответным визитом на посещение Кронштадта французским флотом несколькими месяцами ранее. Это была одна из тех причуд судьбы, что так часто случаются в жизни: на его похоронах также была представлена нация, против которой он сражался на полях Крыма и у Севастополя и солдат которой он никак не ожидал увидеть стреляющими последними залпами над его могилой вместе с теми, кем он командовал. Старый вояка, который, несмотря на все свои заблуждения и ошибки, все же олицетворял собой нечто от былой славы своей страны и был одним из уцелевших представителей эпохи и режима, подаривших миру иллюзию сильной и могущественной Франции, был проводим в последний путь искренним сожалением всех тех, кто любил человека, в то время как не доверял и осуждал государственного деятеля, а возможно, даже презирал его политические способности. Но его личная честность вышла незапятнанной из испытаний его общественной карьеры, его честь никогда не подвергалась сомнению, а мужество — ни малейшему подозрению. Он вполне заслужил те почести, которые были оказаны ему при кончине, и ту дань уважения, которую Франция отдала ему на его похоронах.

ГЛАВА XIV. Два великих министра

Я упоминала герцога де Брогли и герцога Деказа. Они были последними двумя министрами старой школы, которыми могла похвастаться Третья французская республика. После них пришли по большей части люди, сделавшие себя сами, которые, возможно, были умнее их, но не обладали традициями старой Франции и принесли с собой не только смену политики, но и перемену в политических нравах и обычаях. После двух великих министров, о которых я собираюсь рассказать, Республика стала демократической, далеко уйдя от аристократической страны, какой она была в период их правления.

Герцог де Брогли был сыном замечательных родителей. Его отец, старый герцог Виктор, был писателем, мыслителем, политиком и оратором незаурядного таланта; человеком, который к тому же посреди царившей во времена первой реставрации Бурбонов коррупции сумел сохранить руки чистыми от любых подозрений. Он проявил великую независимость своего благородного, прямого характера, когда почти в одиночестве среди своих коллег по Палате пэров отказался голосовать за осуждение маршала Нея.

Супругой старого герцога была прекрасная герцогиня де Брогли, Альбертина де Сталь, дочь знаменитой мадам де Сталь и внучка Неккера. Мадам де Брогли была одной из тех фигур, которые оставляют след в потомстве и чье влияние переживает их самих на долгое время. Сочетая в себе немалую красоту, она обладала благородной душой, великим умом и строгими протестантскими принципами, сообщившими оттенок суровости всему, что она говорила, делала или писала.

Ее сын Альбер унаследовал многое из этой кальвинистской строгости, порой придававшей ему суровый вид и жесткие манеры. Он был из тех людей, которые никогда не идут на компромиссы и не прибегают к дипломатии какого бы то ни было рода ради достижения задуманного. Он отличался необыقновенной начитанностью, обладал обширной эрудицией и уютнее чувствовал себя за письменным столом, нежели в гостиной. По выражению одного из его друзей, он никогда не был легкомысленным и лишь изредка проявлял себя любезным. Это отсутствие человеческих страстей порой делало его несправедливым к тем, кто испытывал их влияние или позволял увлечь себя ими. Невозможно было вообразить время, когда герцог де Брогли был молодым, или момент, когда он не был поглощен своими обязанностями или занятиями. Он являл собой ходячую энциклопедию и постоянно совершенствовал собственный ум, уделяя внимание тем или иным серьезным темам. Когда его избрали членом Академии, никто не удивился этому; обратное показалось бы удивительным, поскольку он казался рожденным академиком и чужеродным элементом везде, кроме рядов этого избранного сообщества, известного как Институт Франции.

Герцог де Брогли обладал высокими моральными качествами. У него были сильные предрассудки и полное отсутствие снисходительности к другим — возможно, потому, что он никогда не проявлял ее к самому себе; в некоторых вещах он был ограничен, но великодушен во всем, что не касалось вопросов принципов. Он происходил из орлеанистской семьи и никогда не изменял верности младшей ветви французского королевского дома, и когда он принял должность при маршале Мак-Магоне, то, несомненно, сделал это с мыслью, что со временем сможет вернуть Филиппа VII в Париж в качестве короля.

Несмотря на свою кажущуюся холодность и суровость, он питал сильные политические страсти — единственные, которые знала его душа. Эти страсти порой заставляли его терять из виду препятствия на своем пути, а природная горделивость гранд-сеньора заставляла его презирать противников, с которыми ему следовало либо попытаться примириться, либо считаться гораздо осторожнее, чем он это делал. Он не располагал к себе, и мало кто любил его, но последний факт его не слишком волновал. Единственное, о чем он заботился, — это чтобы его уважали, ценили и почитали как враги, так и друзья. Ни один человек не относился к данному слову с большим уважением, чем герцог де Брогли, и он скорее умер бы, чем нарушил раз данное обещание, сколь бы опрометчивым оно ни было. Он, безусловно, не был политиком современной школы, и как для него самого, так и для его страны было бы лучше, если бы он ограничил себя историческими штудиями, создавшими ему столь громкое имя в современной французской литературе серьезного толка.

Об излюбленной черте герцога де Брогли рассказывают забавный анекдот. Находясь в гостях у одного из своих друзей в провинции, он однажды взял в руки роман, забытый на столе. С тем вниманием, с каким он всегда относился ко всему, за что брался, он прочитал его от корки до корки — это была «История Сибиллы» Октава Фейе, — после чего серьезно осведомился у хозяина, жив ли еще кто-нибудь из ее героев. Когда тот, крайне удивленный, поинтересовался, что он имеет в виду, выяснилось, что герцог счел книгу описанием реально происходивших событий и даже не предполагал, что повествование является вымыслом. «Зачем тратить время на описание того, чего никогда не существовало? — заметил он. — Жизнь слишком коротка для этого!» И когда Фейе был избран в Академию, герцог ни за что не согласился отдать за него свой голос, заявив, что из-за него потерял несколько часов, которые мог бы употребить на чтение чего-нибудь более полезного, чем простая беллетристика. Ибо он не мог простить того факта, что книга увлекла его вопреки его отвращению к подобного рода литературе.

Можно представить себе, что человек с такой силой характера едва ли был способен понять слабость маршала Мак-Магона, и неудивительно, что два серьезных обсуждения за те несколько месяцев, что прошли между рождением и падением этого кабинета, всегда вошли в анналы парламентской Франции как «кабинет 16 мая». Герцог де Брогли предпочел бы провести выборы под знаменем орлеанизма, к которому он был так сильно привязан и ради пользы которого, как он воображал, маршал решился на свой государственный переворот, когда отправил в отставку Жюля Симона. Когда он понял, что герцог де Маджента просто поддался приступу дурного настроения, постигшее его разочарование было огромным, однако он не посчитал правильным покинуть пост, принятый им по недоразумению, и они с коллегами оставили свои должности лишь тогда, когда результаты выборов сделали слишком очевидным окончание их времени.

Герцог де Брогли больше никогда не возвращался к политической жизни после той попытки. Остаток жизни он провел в уединении, поглощенный учеными занятиями и находя в книгах наслаждение, которого ничто другое дать ему не могло. В свете его встречали нечасто, но иногда он появлялся на приемах, даваемых его сыном, принцем Амедеем де Брогли, в его великолепном замке Шомон-сюр-Луар, некогда бывшем резиденцией Екатерины Медичи.

Принц Амедей женился на наследнице, мадемуазель Сай, дочери крупного сахарозаводчика, принесшей ему в приданое около двадцати миллионов франков. Во время их бракосочетания в аристократической Франции еще не привыкли к подобным союзам между представителями громких фамилий и дочерями простого народа, и однажды вечером на приеме в честь молодой невесты граф Гораций де Шуазель, известный своим язвительным языком, приблизился к ней и, указав на пятно на ее платье от упавшего мороженого, произнес: «Vous avez une tâche de sucre sur votre robe, Princesse» («У вас сахарное пятно на платье, принцесса»). Мадам де Брогли обернулась и тут же парировала: «Je préfère une tâche de sucre à une tâche de sang» («Я предпочитаю сахарное пятно пятну крови»), намекая тем самым на убийство матери графа де Шуазеля, герцогини де Праслен, ее мужем.

Принцесса де Брогли — милая женщина, несмотря на свой острый язычок, и, безусловно, одна из самых приятных в современном парижском обществе.

Герцог Деказа представлял собой полную противоположность герцогу де Брогли. Столь же умный, хотя, возможно, и не столь ученый, как последний, он был к тому же превосходным светским человеком в полном смысле этого выражения. Он заводил друзей везде, где бы ни появлялся, даже в рядах своих противников. За те семь лет, что он возглавлял министерство иностранных дел в нескольких кабинетах, ему удалось завоевать для Франции уважение Европы и внедрить мысль о том, что, хотя правительства в этой стране могут меняться, ее внешняя политика не сойдет с избранного курса. Он был откровенен, лоялен, образован, мягок и являлся отличным, хотя и не блестящим политиком. Оказавшись у власти в очень трудный момент, сразу после того, как бедствия франко-германской войны полностью уничтожили престиж его родины, он сумел поднять ее в глазах иностранных правительств и внушить им высокое представление о ее моральных ресурсах и достоинстве.

Приход Республики был, разумеется, встречен со всеми чувствами опасения и недоверия, и старые монархисты, которые уже изрядно поколебались, прежде чем признать Бонапартов своими ровней, не могли не смотреть с подозрением на политических авантюристов, пришедших им на смену. Герцогу Деказа удалось снискать правительствам М. Тьера и маршала Мак-Магона уважение всех тех, с кем им приходилось контактировать; он также продолжил традицию изысканных манер, которыми отличались герцог де Морни, граф Валевский, маркиз де Мустье и все те родовитые джентльмены, которым почти на протяжении четверти века доверялось право говорить от имени Франции за рубежом. Он возобновил старые связи и преуспел в завязывании новых дружеских отношений, которые сослужат ему и его стране большую службу в будущем.

Имя герцога Деказа навсегда останется связанным с так называемой германской агрессией 1875 года, когда, как до сих пор принято считать в некоторых кругах, прусское правительство желало объявить войну Франции — войну, предотвращенную лишь вмешательством императора России Александра II, к которому за помощью обратился французский министр иностранных дел. Эту историю рассказывали тысячу раз, но о чем умалчивают, так это о том, что при всем своем уме, такте и политическом опыте герцог Деказа пал жертвой интриг французского посла в Берлине виконта де Гонто-Бирона.

М. де Гонто был одним из тех аристократов старой школы, которые ничего не забыли и ничему не научились. Он обладал умом, тактом, знанием света, но был зациклен на себе и питал величайшее уважение к собственным способностям и высокое мнение о них.

У него было несколько родственников при берлинском дворе из числа высшей аристократии, которые, к несчастью для него, принадлежали к числу врагов и противников принца Бисмарка. Он прислушивался к ним, призывал их доносить до слуха императора Вильгельма и особенно императрицы Августы многое из того, что ему следовало бы приберечь при себе или же сообщать напрямую германскому канцлеру; он упорно проводил собственную линию политики, надеясь вставлять палки в колеса великого министра, державшего в своих руках судьбы Германии, и позволял вовлекать себя в сплетни, зиждившиеся исключительно на домыслах и склонности пожилых дам к злословию.

Результаты такого поведения обнаружились слишком скоро. Бисмарк не был человеком, позволяющим относиться к себе как к пустяку, и очень скоро начал в свою очередь кампанию против виконта де Гонто, давая ему понять придирками по любому возможному поводу, что тому было бы благоразумно уйти с поля боя, по крайней мере в Берлине. М. де Гонто дорожил своим постом посла. Более того, его тщеславие было столь необычайным, что он с легкостью убеждал себя: оставаясь на своем посту, он оказывает величайшую услугу родине, поскольку никто другой на его месте не смог бы столь успешно использовать имеющиеся в его распоряжении ресурсы для постижения тайн берлинского двора и прусского министерства иностранных дел.

Именно м. де Гонто раздул военную тревогу, которая существовала лишь в его воображении и проистекала из придаваемого им самому себе значения. Бисмарк ответил в своих мемуарах на инсинуации, направленные против него в то время, и доказал, что ни он сам, ни фон Мольтке с его штабом никогда не помышляли о нападении на Франция в 1875 году. Я не думаю, чтобы кто-либо из серьезных политиков теперь верил в хоть малейшее основание тревоги, поднятой французским послом. Но в ту пору всеобщей была вера в то, что европейский мир находился в опасности в течение нескольких дней, пока император России не высказал своего веского слова и, так сказать, не запретил своему императорскому дяде осуществить намерения, которых тот никогда не имел ни единой секунды.

Любому, кто знал принца Бисмарка, излишне указывать, как эти маневры виконта де Гонто раздражали его. Он оценивал их по заслугам: как стремление Гонто выставить себя важной персоной и придать себе видимость спасителя Франции. В беседе, состоявшейся у него много лет спустя с графом Муравьевым — в то время советником посольства в Берлине, а впоследствии министром иностранных дел России, — германский канцлер упомянул о происходивших тогда инцидентах и выразил удивление тем, что столь проницательный политик, как герцог Деказа, мог поддаться на чепуху — les bêtises, как он выразился, — которую м. де Гонто непрестанно ему писал. Граф Муравьев, находившийся в Париже в тот самый момент, мог бы возразить, если бы захотел, что герцог был не столь виновен, как казалось, поскольку его окружала группа приверженцев орлеанской семьи, которые все притворялись au courant происходящего в Берлине благодаря жившим там кузенам и делали все возможное, чтобы подкрепить все услышанное им от виконта де Гонто относительно планов принца Бисмарка и его вероломных намерений в отношении Франции.

В тот период орлеанизм процветал и даже преуспел в оказании влияния на министра иностранных дел, которому трудно было не верить всему, что нашептывали ему со всех сторон и в чем он не подозревал единого источника. Несомненно одно: он попался в ловушку, и когда обратился к Александру II, то пребывал в твердой уверенности, что вот-вот начнется новое вторжение в его страну. Он нашел союзника в лице старого князя Горчакова, чье тщеславие с готовностью ухватилось за предоставленную возможность предстать перед миром в качестве спасителя Франции. Газеты пришли в движение. The Times через своего парижского корреспондента, знаменитого Бловица, забила тревогу, и вскоре укоренился факт: лишь благодаря вмешательству России Франция была вырвана из когтей Германии. Эта легенда жива среди некоторых людей и поныне; главным ее результатом стало то, что мы навлекли на себя враждебность принца Бисмарка, который на Берлинском конгрессе мог бы повести себя иначе в отношении России, если бы не этот нездоровый инцидент.

Прежде чем покончить с этой темой, я должна рассказать следующий анекдот. Когда германское министерство иностранных дел стало настаивать, чтобы м. де Гонто опроверг в депешах своему правительству те тревожные вести, которые он ему сообщал, он отправился к даме, доводившейся ему родственницей и занимавшей видное положение при берлинском дворе, дабы спросить у нее совета, как ему поступить. Был созван военный совет — если позволительно употребить такое выражение, — в котором приняли участие старый герцог Саган и его супруга, умная и милая герцогиня, и они со всей серьезностью обсудили, следует ли исполнять пожелания принца Бисмарка и телеграфировать его опровержение в париж. После долгих прений в конце концов было решено, что м. де Гонто напишет об этом позже, но будет разумнее выждать несколько дней, прежде чем сообщать новость французской общественности, а следовательно, пока телеграфировать ничего не нужно. Они не могли позволить легенде о том, что виконт де Гонто спас Францию от уничтожения, умереть столь быстро.

Герцогу Деказа было бы трудно отличить правду от лжи в подобной массе интриг. Ему делает честь то, что, несмотря на получаемые провокации, он сумел сохранить спокойствие, хладнокровие и достоинство и серьезно старался действовать в интересах своей родины. Он работал медленно, и это, пожалуй, было его бедой, поскольку человек, поставленный им во главе личной канцелярии, — маркиз де Бовуар, приходившийся ему зятем (он был женат на сестре герцогини Деказа), — был до крайности беспечен и часто позволял подчиненным выполнять работу, которую тот должен был держать исключительно под собственным контролем. Все эти обстоятельства порождали известную путаницу, но тем не менее, несмотря на эти изъяны, администрация герцога Деказа придала министерству иностранных дел огромное достоинство и значительно подняла престиж Франции за рубежом. Он, быть может, не был гением, но оставался великим министром благодаря своей честности, лояльности, джентльменским качествам, которые отличали его и удерживали вдали от любой грязной интриги, где могла бы погибнуть его репутация. Когда кабинет под председательством герцога де Брогли вынужден был уйти в отставку, герцог Деказа последовал за ним, хотя и маршал Мак-Магон, и лидеры республиканской партии, приведенные выборами к власти, просили его сохранить свой пост. Он чувствовал, что у него нет ничего общего с людьми, которым отныне предстояло править его страной, и упорствовал в своем решении оставить общественную жизнь. Он пережил падение своей партии недолго, и после его кончины никто никогда не осмелился произнести хоть слово против него или подвергнуть сомнению его глубокий патриотизм и преданность стране, которую он так горячо любил и столь верно служил.

ГЛАВА XV. Парижане и парижское общество при президенте маршале Мак-Магоне

После падения Империи парижское общество претерпело огромные изменения. Некоторые из его наиболее блестящих элементов исчезли вовсе, в то время как Сент-Жерменское предместье, о котором так долго ничего не было слышно, внезапно вышло на первый план — отчасти благодаря связям с марешаль Мак-Магон, которая по рождению была де Кастри и почиталась своей в этом предместье, а отчасти из-за царившей в кругах уверенности в неизбежности монархической реставрации, к которой все готовились. Правда, первые два года после заключения мира с Германией выдались скудными в отношении публичных развлечений, но постепенно светская жизнь Парижа возобновилась, хотя и на несколько ином уровне, нежели при Империи. Пока та существовала, семьи, принадлежавшие к высшей аристократии, некогда правившей Францией, держались в стороне от светского движения, отличавшегося такой роскошью и весельем, когда им председательствовала прекрасная императрица Евгения. Они жили преимущественно в провинции, в фамильных замках, где экономили да выращивали капусту с картошкой. Обычай жениться на наследницах из буржуазных или финансовых кругов еще не вошел в обиход, а воинская служба, не будучи обязательной, как ныне, не перемешивала молодых людей всех классов, разрушая тем самым преграды социальных различий. Дворянство превратилось в замкнутый круг, куда не допускались посторонние, и когда герцог де Муши женился на принцессе Анне Мюрат, кузине Наполеона III, он шокировал не только аристократические круги в целом, но и собственную семью де Ноай, весьма косо смотревшую на прекрасную невесту вопреки принесенному ею крупному приданому.

После падения Империи Сент-Жерменское предместье начало выходить из уединения, жить чуть больше в Париже и чуть меньше в деревенских замках. Оно участвовало в тех увеселениях, которые имели место, и даже показывалось на приемах в Елисейском дворце — сначала робко, пока ими руководили м. и мадам Тьер, а затем смелее после их смены маршалом Мак-Магоном и его супругой. Затем различные члены орлеанской семьи открыли свои двери для избранных гостей, а салоны Ротшильдов превратились в нейтральное место встреч, где со временем люди с разными политическими взглядами видели друг друга и общались, по крайней мере в сфере светских отношений. Спорт, дотоле абсолютно незнакомый высшим классам, вошел в моду и сделал для разрушения барьеров, разделявших жившие дотоле в уединенном величии различные светские кружки и котерии, больше чего бы то ни было. Посольства также способствовали сближению представителей различных слоев модного французского общества, поскольку верховенство Парижа в некотором роде стало менее абсолютным, нежели при Наполеоне III. Тот факт, что республиканское правительство взывало к патриотизму некоторых членов старой отечественной знати, дабы помочь ему в задаче восстановления престижа Франции за рубежом — например, отправив герцога де Бисачья в Лондон в качестве посла, а виконта де Гонто-Бирона в Берлин в том же качестве, — также многое сделал для привлечения сторонников и приобретения большей симпатии, нежели Империя снискала себе на старте. Люди чувствовали, что нынешнее положение вещей лишь преходяще и что существование этой Республики, которой никто не ожидал и не предвидел еще за несколько дней до того, как она стала свершившимся фактом, должно очень быстро подойти к концу, особенно при маршале, который, как твердо верили, употребит все свое влияние ради возвращения династии Бурбонов на трон Франции.

Легитимисты также располагали значительными финансовыми средствами, которые сумели накопить за все годы своего добровольного затворничества. Это давало им явное преимущество перед бонапартистами, чья казна, во многом зависевшая от щедрости Императора, оказалась в весьма плачевном состоянии после утраты этого источника. Дамы, председательствовавшие в салонах, задававших тон парижскому обществу и чьи двери были широко распахнуты для всех желающих — такие светские лидеры, как графиня Валевская, принцесса Паулина Меттерних, маркиза де Шасселу-Лоба и графиня Ташер де ла Пажери, — либо покинули Париж, либо удалились от света, либо лишились средств принимать гостей с прежним великолепием. Из хозяек былых времен осталось лишь очень немногие, такие как графиня Эдмон де Пурталес, баронессы Альфонс и Гюстав де Ротшильд и принцесса де Саган, и именно в их домах состоялись первые приемы после ужасов войны и Коммуны. Под их патронажем Париж обнаружил, что все еще способен радоваться жизни, хотя безумная погоня за увеселениями, предшествовавшая им, уже канула в Лету. А затем несколько салонов, прежде герметично закрытых, внезапно начали череду приемов, на которых граф и графиня Парижские часто появлялись, особенно после того, как их старшая дочь, принцесса Амелия Орлеанская, будущая королева Португалии, начала выходить в свет. Среди них можно упомянуть салоны герцогини Галльеры и герцогини де Ларошфуко-Бисачья — после возвращения последней из Лондона и ухода герцога от общественной деятельности.

Герцогиня де Бисачья, урожденная принцесса Мария де Линь, была весьма важной персоной в парижском обществе, на которое она имела реальное влияние благодаря огромному состоянию мужа, красивому особняку на улице Варенн и роскоши, помпезности и величию, демонстрировавшимся на ее многочисленных приемах. Фактором, также способствовавшим ее популярности, были союзы, объединявшие Ларошфуко со старейшей знатью Франции и самыми могущественными представителями парижской котерии «du Faubourg St. Germain». Старшая дочь герцога от первого брака, мадемуазель де Полиньяк, была герцогиней де Люин — вдовой герцога де Люина, храброго павшего в сражении при Пате в 1870 году, в то время как его вторая и третья дочери со временем стали принцессой де Линь и герцогиней д’Аркур; его старший сын должен был жениться на единственной дочери герцога де Латремуй, одной из богатейших наследниц Франции.

Лично герцог де Ларошфуко-Бисачья был напыщенным субъектом с манерами придворного джентльмена, каковых он, несомненно, и придерживался, обладая как раз достаточным остроумием, чтобы держаться наравне с окружавшими его людьми. Он был превосходного мнения о собственных способностях, чувствовал себя рожденным для великих дел и предназначенным для еще больших. У него был деспотичный темперамент, и манера приветствовать тех, кто заходил к нему или кого он встречал в чужих домах, была решительно надменной. Он полагал себя стоящим над человечеством в такой же мере, в какой его светское положение и состояние превосходили положение и состояние большинства людей. Одним словом, он всюду носил с собой свою герцогскую корону и даже во сне помнил, что должен заботиться о ней — или, скорее, что она должна заботиться о нем. Он не допускал, чтобы кто-нибудь мог забыть о должном к нему уважении, и когда в преклонном возрасте он взял вторые жены молодую и живую Марию де Линь, он ни на секунду не мог подумать, что не представляет для нее во всех отношениях идеального мужа или что ее фантазия могла бы привести ее к выбору более молодого, красивого и веселого спутника жизни.

Герцогиня, впрочем, очень скоро преуспела в поисках развлечений в иных направлениях, нежели постоянное общество напыщенного и торжественного мужа. Она принадлежала к тем существам, которым всегда удается урвать от жизни лучшие блага. Будучи уверена в своем положении и придя к выводу, что тщеславие герцога никогда не позволит ему подумать, будто жена может искать за его пределами счастья, на которое имеет право каждая женщина, она сумела устроить свое существование так, чтобы многочисленные розы помогали ей выносить его шипы. Было время, когда почти каждый выдающийся мужчина в парижском обществе оказывался в числе поклонников герцогини де Бисачья, а заодно и ее друзей. Она всегда была приятной, неизменно доброй, добродушной, готовой сделать счастливыми других. Красивая в юности, она очень быстро располнела, но это не мешало ей разъезжать повсюду и посещать любые приемы, где считалось модным быть замеченной. Она любила наряды, но всегда выглядела неаккуратно — возможно, из-за своей полноты. Тиару она обычно водружала на голову так, что через пять минут после закрепления та сдвигалась набекрень и висела на один бок, но хотя это придавало всей ее особе оригинальный вид, смешной она не казалась, в отличие от другой женщины на ее месте. Герцогиня не могла выглядеть нелепо, что бы она ни носила и что бы ни делала. Она была истинной великой дамой, даже когда не отличалась светскостью, что случалось нередко, ибо ее манеры были подчеркнуто бесцеремонными и несли в себе налет богемности, редко встречающийся в кругах, где она обычно вращалась. Я употребляю слово «обычно» намеренно, поскольку бывали времена, когда герцогиня не возражала против посещения с тем или иным из многочисленных друзей мест и людей более или менее неконвенциональных. Но так или иначе, что бы она ни делала или ни говорила, никто, казалось, не обращал на это внимания, и она до конца оставалась любимицей общества, над которым царила почти сорок лет и по которому скучают по сей день.

Мадам де Бисачья страстно любила принимать гостей и давала в своем особняке на улице Варенн пышные приемы, которые считались достопримечательностями на горизонте модного Парижа. Приемы эти отличались чрезвычайной торжественностью; иными они быть и не могли в присутствии герцога. В течение септерната маршала Мак-Магона они были частыми, неизменно и всегда удостаиваемыми присутствием пары особ королевской крови. У герцогини была величавая манера принимать гостей, и когда она стояла на вершине своей прекрасной старинной лестницы, то с головы до ног казалась одной из тех великих дам XVIII века, каких мы видим на полотнах Латура или Ларжильера — королевой без короны, но с придворными и в окружении царственного великолепия.

Ходили слухи, что на этих празднествах, происходивших в особняке Бисачья, замышлялись многие темные заговоры против Республики. Граф Парижский имел обыкновение принимать в отдаленной комнате кое-кого из своих приверженцев, пока его дочь танцевала в бальной зале, а графиня давала аудиенции дамам, жаждавшим быть представленными ей, с тем достоинством, которое она переняла во дворце Мадрида, где появилась на свет. Именно под эгидой герцога лидеры легитимистской партии убедили главу Орлеанского дома в том, что ради возвращения трона, потерянного его дедом, необходимо совершить примирение между ним и графом де Шамбором; там же был задуман заговор с целью убедить маршала Мак-Магона содействовать реставрации, которая не только желалась, но в определенном смысле уже почиталась решенным делом среди большинства гостей приемов в особняке Бисачья.

Все это теперь ушло в прошлое. Добродушная герцогиня Мари скончалась много лет назад, а напыщенный маленький герцог последовал за ней в могилу; их старший сын также исчез с этой земной сцены, в то время как его вдова, Шарлотта де ла Тремуй, живет уединенно и вращается совсем в другом кругу, нежели тот, что некогда посещал салоны мадам де Бисачча. Особняк на улице Варенн принадлежит второму сыну герцогини, который унаследовал от дяди титул герцога де Дудувиль и женился на внучке г-на Блана, прославившегося в Монако, — женщине с большим апломбом, чем очарованием, которая знает цену миллионам, принесенным ею мужу в качестве приданого, и которая никогда не сможет сыграть в парижском обществе ту роль, которую так успешно исполняла ее свекровь.

Я уже говорила, что старшая дочь герцога де Бисачча была замужем за герцогом де Люине. Она овдовела в двадцать лет и больше не выходила замуж, предпочитая сохранить свое громкое имя и титул, понимая, что это не помешает ей жить так, как ей больше нравится. Она была очаровательным созданием, эта герцогиня де Люине, одаренная большими талантами и обладающая пленительными манерами, совершенно ей свойственными. Люди, знавшие ее близко, утверждали, что у нее был скверный характер, но широкая публика об этом не знала, и совершенно точно, что ее искренне любили почти все, кто с ней общался. Большую часть года она жила в своем замке Дампьер, оставленном ей герцогом в пожизненное пользование, и принимала гостей с великим великолепием в этом историческом поместье, прославленном памятью всех знаменитых людей, которым оно принадлежало ранее или которые гостевали под его крышей. Злопыхатели утверждали, что в годы несовершеннолетия своих детей она умуснилась растратить значительную часть их отцовского состояния, находившегося под ее личным управлением, и несомненно, что ее сын, нынешний герцог, несмотря на солидное приданое, принесенное его женой — дочерью герцогини д’Юзэс, прославившейся в истории с Буланже, — был вынужден соблюдать строжайшую экономию, чтобы вернуть дому де Люине хотя бы часть его былого блеска. Но при жизни герцогини Иоланды никто не смел и намекать на то, как небрежно она относилась к интересам своих детей; она правила ими деспотично и никогда не позволяла им ставить под сомнение то, что она решала сделать. На ее счет ходли темные слухи, но мы можем считать их клеветой и помнить ее как одну из самых приятных женщин среди тех, что царили в парижском обществе в описываемый мной период.

Род Ларошфуко был чрезвычайно многочисленным, разделявшимся на бесчисленное множество ветвей, и из-за сходства имен возникало немало путаницы, пока не удавалось установить личность каждого, особенно для тех, кто не слишком искушен в лабиринтах Альманаха Гота.

Граф де Ларошфуко был забавным персонажем, и вряд ли можно было встретить что-либо более комичное, чем его преклонение перед собственным родом. Весь его мир заключался в величии происхождения Ларошфуко, и единственным смыслом его существования, равно как и единственным предметом его размышлений, было желание убедить окружающих смотреть на это так же, как он сам. По его мнению, на первом месте стоял Бог, а сразу за Ним — Ларошфуко, и я не вполне уверена, не считал ли он в глубине души, что даже на небесах им должно быть даровано первенство на пире Вечности перед святыми скромного происхождения.

Рассказывают, что однажды, когда он находился в Англии, кто-то упомянул старинную поговорку, относившуюся к одному из самых благородных семейств Великобритании, в которой говорилось «о всей крови всех Говардов», граф Эмери скромно улыбнулся. «Да, — ответил он, — Говары — великие люди, но я знал и более великих» («Je connais mieux qu’eux»).

Можно себе представить, как посмеивались над этой слабостью столь любезного человека, ибо он поистине был любезен, но тем не менее ему удалось создать для себя уникальное положение в парижском обществе. Он так много и постоянно говорил о своем праве занимать почетное место за каждым обеденным столом, почтить который своим присутствием его приглашали, что в конце концов добился своего, — и никто и не помыслил бы отказать ему в этом. Даже когда он оказывался в одной комнате с герцогом, чье верховенство он изволил признавать и допускать, окружающие неизменно старались выделить ему самое лучшее из оставшихся мест.

Граф Эмери был женат на очаровательной женщине, мадемуазель де Майи-Нель, чей особняк на улице Университета долгие годы считался одним из самых гостеприимных среди множества гостеприимных домов Парижа. Она крайне разборчиво подходила к выбору приглашаемых гостей, но стоило кому-либо переступить ее порог, как она уже никогда не отлучала этих людей от дома и не выказывала к ним ни малейшей холодности, даже если находила их не вполне близкими по духу или приятными. Она была несколько суха и определенно скучна, и те приемы, которые она регулярно устраивала в весенний сезон, отличались всем чем угодно, но только не живостью — отчасти потому, что гости чувствовали: им полагается думать исключительно о величии Ларошфуко и о той чести, которой они удостоились, ступив под кров члена столь прославленного семейства; отчасти же потому, что любое проявление, хотя бы отдаленно напоминающее веселье или радость, казалось неуместным в этих просторных залах, обставленных в стиле XVII века, где на всех стенах висели мрачные портреты умерших и ушедших предков хозяев. Тем не менее, получить приглашение на любое общественное мероприятие от мадам Эмери означало мгновенно обрести вес в парижском обществе, оказавшись наравне с «высшими десятью тысячами», составлявшими ее самый замкнутый круг. По этой причине каждый новоприбывший или иностранец, стремившийся сделать карьеру в свете, считал своим долгом не пропускать ни единого приема в особняке на улице Университета.

Мадам Эмери де Ларошфуко скончалась год или два назад, и гостеприимные двери ее дома с тех пор остаются закрытыми. Ее единственный сын, граф Габриэль, женат на мадемуазель де Ришелье, сестре нынешнего герцога этого имени и дочери овдовевшей герцогини, которая позднее вышла замуж за князя Монако. Княгиня Монако — еврейка по происхождению, дочь банкира Гейне, и графу Эмери пришлось проглотить горькую пилюлю, когда ему потребовалось дать согласие на этот брак единственного сына с девушкой, которая, сколь бы очаровательной она ни была, все же не могла похвастаться тридцатью двумя дворянскими гербами, почитавшимися им в подобных случаях непременным условием. Впрочем, он смирился с этим с большим достоинством, чем мог бы, если бы ему не помогли несколько миллионов и осознание того, что эти капиталы позволят его наследнику поддерживать подобающий его общественному положению образ жизни. Ныне граф Эмери — старый человек, которому далеко за шестьдесят, если не за семьдесят, и в свете он появляется редко, особенно после смерти жены. Его величайшая радость заключается в том, когда у него консультируются по вопросам этикета или просят рассадить гостей за обеденным столом. Его постоянное занятие — изучение Альманаха Гота и подобных изданий. Он счастлив настолько, насколько может быть счастлив человек, не знающий забот, и, вероятно, проживет еще немало лет, будучи настолько забывчивым ко всему, что не касается славы семейства Ларошфуко, что непременно забудет и умереть. Если же он когда-нибудь вспомнит об этом, Сент-Жерменское предместье лишится своего главного авторитета в вопросах светского этикета и старшинства.

ГЛАВА XVI
Несколько видных парижских хозяек салонов

Среди дам высшего света, начавших принимать гостей в своих родовых особняках во время президентства маршала Мак-Магона, можно упомянуть герцогиню де Роан, в ту пору еще принцессу де Леон; герцогиню де Галльера, о которой я уже говорила; а также множество хозяек менее значительного круга на светском небосклоне, которые с большим или меньшим энтузиазмом поспешили последовать их примеру. Графиня Мелани де Пурталес вновь открыла двери своего особняка на улице Тронше, равно как и баронесса Альфонс де Ротшильд — свой великолепный дворец на улице Сен-Флорантен, в то время как мадам Эдуар Андре очень скоро сумела — благодаря огромному состоянию мужа и собственному незаурядному художественному таланту — войти в самые избранные круги парижского общества и принимать всех его знаменитостей в своей роскошной резиденции на бульваре Осман.

Мало-помалу светская жизнь стала восстанавливаться, хотя и в совершенно иных масштабах, чем прежде, и, как ни странно, общество сделалось куда менее замкнутым, чем в те времена, когда существовала четкая линия разграничения между так называемым миром Тюильри и прочими котериями, коих было в избытке в столице.

Мадам де Галльера была одной из последних представительниц дам высшего света времен Луи-Филиппа, когда даже знатные дамы проникались определенным налетом буржуазных наклонностей, составлявших отличительную черту того мещанского двора, которым руководила королева Мария-Амелия, где не считалось нарушением этикета появляться перед монархами с зонтиком и где король не колеблясь чистил фрукт перочинным ножом. Мадам де Галльера была вежлива и любезна, во всем безупречна и глубоко убеждена в том исключительном значении, которое придавали ей ее многочисленные миллионы в мире, где она держалась скорее непринужденно, чем радостно. Она принадлежала к котерии, состоявшей из весьма разнородных элементов, среди которых чопорные дамы соседствовали с теми, кто лишь притворялся таковыми, неся на плечах тяжкий груз насыщенного прошлого. Такова была, например, герцогиня де Дино, которая в юности дружила с мадам де Галльера, хотя и была значительно старше последней.

В то время, о котором я говорю, эта потомковая генуэзских дожей и дочь древнего рода Бриньоле-Сале демонстрировала самую истовую преданность Орлеанскому дому и предоставила свой роскошный особняк графу Парижа, который жил в нем до тех пор, пока против него не был приведен в исполнение декрет об изгнании. Именно там он давал прием по случаю свадьбы своей дочери, принцессы Амелии, с наследником португальского престола. Этот прием принес ему в целом дурную удачу, ибо стал причиной ссоры между ним и его капризной хозяйкой, которая, вместо того чтобы завещать ему свое огромное состояние, как она изначально намеревалась, отписала значительную его часть императрице Фридрих Германской, с которой близко сошлась в пору, когда император боролся с ужасами своей последней болезни в Сан-Ремо. Свой парижский особняк она оставила австрийскому императору, и с тех пор в нем располагается его посольство.

Мадам де Галльера была весьма значительной фигурой в парижском обществе, но никто ее не любил, а многие ее опасались, поскольку при желании она умела быть ужасно грубой и обладала особой способностью полностью уничтожать тех, кто ей не нравился или против кого она затаила обиду. Ее отношения с единственным сыном были своеобразными, и по причинам, которые я не берусь обсуждать, он отказался принять малейшую долю ее огромного богатства и носить многочисленные принадлежавшие ей титулы, называя себя просто м-ром Феррари и предпочитая зарабатывать на жизнь собственным трудом, нежели пользоваться миллионами, на которые, как он чувствовал, у него не было морального права. Его твердые принципы восставали против компромиссов, которые никого другого ничуть бы не смутили.

Нынешняя герцогиня де Роан, в то время еще принцесса де Леон, была совсем не похожа на мадам де Галльера. Будучи урожденной мадемуазель де Вертейяк, она принесла князю де Леону при вступлении в брак громадное приданое, вернувшее дому де Роан часть его былого великолепия. На свои деньги она отстроила заново старинный замок Жосселен, превратив его в одну из достопримечательностей Бретани. Приемы, которые она давала в своем особняке на бульваре Инвалидов, отличались чрезвычайной пышностью и многолюдством; о некоторых устроенных там маскарадах говорят по сей день. Она была гостеприимной, доброй, по-своему умной, но несколько склонной к простоватости, возможно, из-за своей полноты и отчасти потому, что все ее манеры были слишком добродушными для того, чтобы считаться изысканными. Глядя на нее, можно было подумать о ком угодно, только не о герцогине де Роан, однако ее очень любили и любят до сих пор, поскольку она всегда проявляла себя щедрой, снисходительной к другим и абсолютно лишенной снобизма. Мадам де Роан претендует на звание литератора и написала несколько книг, популярности которых способствовали ее титул и положение в обществе. Сейчас она пожилая женщина, познавшая жизненные горести: она потеряла очаровательную дочь, графиню де Перигор, вырванную у нее в цветущем возрасте молодости и красоты. Тем не менее герцогиня сохранила приятную улыбку и неизменно радушное гостеприимство, оставаясь безусловно популярной фигурой в парижском обществе.

Годы, столь тяжко отразившиеся на герцогине де Леон, пощадили прелестную графиню Мелани де Пурталес, которая, несмотря на то что ныне является прабабушкой, остается столь же восхитительной пожилой женщиной, какой была блистательной юной особой. Улыбка, глаза, выражение лица сохранили прежнее очарование, а мягкий мелодичный голос — юношеский звон. Мадам де Пурталес нельзя назвать великой дамой в том смысле, который французы вкладывают в это выражение grande dame, не имеющее аналогов ни в каком другом языке; но она была quintessential (сугубо) femme charmante своего времени — приятной, простой, напрочь лишенной какой-либо аффектации, заботливой хозяйкой и верным другом для тех, к кому привязалась. Более того, она обладала отнюдь недюжинным умом, безупречным тактом и удивительным знанием света. У ее ног лежали все мужчины ее собственного поколения, и она продолжала собирать дань восхищения от тех, кто принадлежал к поколению младшему. Ее приемы отличались избранностью в том смысле, что на них встречались лишь светские светила, однако они не были замкнутыми — банкиры и финансовые магнаты соседствовали там с цветущими молодыми красавицами, а также литераторами, будь то именитые или просто модные в данный момент. Когда она уйдет из жизни, ее не забудут, и ее имя навсегда останется связанным с судьбой Второй империи и Третьей республики.

Я уже упоминала мадам Эдуар Андре; до замужества она была известна как мадемуазель Нелли Жакмар, художница необычайного таланта, чьи портреты г-на Тьера и г-на Дюфора входят в число наиболее примечательных произведений искусства конца XIX века во Франции. Она очаровала г-на Андре, сына банкира, обладавшего значительным состоянием и бывшего одним из самых модных денди в обществе Тюильри к концу правления Наполеона III. Господин Андре, уже пожилой и почти парализованный, влюбился в художницу в ту пору, когда она писала его портрет, и, обнаружив, что их вкусы во многом совпадают, женился на ней. Мадемуазель Жакмар проявила благодарность и стала прекрасной женой уставшему, изнуренному человеку, который нашел в ней то, о чем мечтал, — спутницу жизни и сиделку. Умирая, он оставил ей все свои богатства, а также удивительный особняк и многочисленные произведения искусства, хранившиеся в нем и значительно приумноженные ею.

Мадам Андре была забавной дамочкой, абсолютно простоватой на вид и в манерах, но вращавшейся в лучшем обществе, а ее званые вечера, начисто лишенные чопорности, были столь увлекательными, насколько это вообще возможно для больших приемов. Орлеанская семья всячески баловала ее, льстя ей в тайной надежде, что удастся побудить ее составить завещание в их пользу, но надежде этой не суждено было сбыться, ибо мадам Андре оставила все свое имущество Институту Франции с предписанием превратить ее дворец в музей. Поговаривают, будто она не без ехидства заметила, что поступает так по примеру герцога д’Омаля, а потому верит, что подобное распоряжение ее имуществом встретит одобрение многочисленных племянников и племянниц последнего.

В силу удивительного каприза своего весьма своеобразного характера мадам Андре после замужества наотрез забросила искусство, которому была обязана своей прежней известностью. Она решительно отказывалась снова брать в руки кисть или карандаш и даже гневалась, когда кто-нибудь намекал на ее выдающийся талант в этой области. Казалось, будто она стыдится Нелли Жакмар, и тем не менее именно Нелли Жакмар она была обязана победой, одержанной над г-ном Эдуардом Андре и его многочисленными миллионами.

Семья Ротшильдов, которая, возможно, была более влиятельной во время правления Луи-Филиппа, чем впоследствии, по крайней мере в том, что касалось политического веса и власти, обрела гораздо более высокое положение в обществе в период Второй империи, и оно еще более укрепилось после ее падения, когда на краткий миг они перенесли свою верность на графа Парижа и всю Орлеанскую семью. Барон Альфонс был поистине великим вельможей, перед которым трепетали даже короли и государства. Он женился на своей кузине, дочери лондонского Ротшильда, и грация, красота и ум его жены снискали им множество друзей в парижском обществе. Супруги вели роскошный образ жизни, и их балы, обеды и охотничьи празднества в прекрасном замке Ферриер славились демонстрируемой на них роскошью и тонким вкусом в выборе приглашенных гостей. Именно в Ферриере впервые вышла в свет принцесса Амелия, дочь графа Парижа, а позднее, особенно во время Всемирной выставки 1878 года, Ротшильды широко открывали свои двери для лучшего французского и иностранного общества. Смерть их старшей дочери Беттины, вышедшей замуж за своего кузина, барона Альберта Ротшильда из Вены, положила конец этим блистательным празднествам. Баронесса Альфонс с тех пор почти не выходила в свет и довольствовалась приемом узкого круга близких друзей у себя дома. Единственным другим крупным событием в особняке на улице Сен-Флорантен стал прием в честь бракосочетания Эдуара, единственного сына барона и баронессы Альфонс де Ротшильд, с прелестной мадемуазель Гальфен — событие, за которым очень скоро последовала смерть старого барона.

Его вдова пережила его ненадолго. К старости она стала весьма эксцентричной и страдала манией преследования, воображая себя бедной и вынужденной экономить. Мадам Эдмон де Пурталес была едва ли не единственным человеком, которого та желала видеть, и постоянно оставалась при ней, не покидая ее постели во время ее последней короткой болезни. Особняк на улице Сен-Флорантен по-прежнему стоит запертым, так как его нынешние владельцы не проявляют особого интереса к светской жизни, и весьма сомнительно, что он когда-либо еще станет свидетелем тех пышных приемов, которые снискали ему столь громкую славу в былые времена.

Другой особняк, перешедший в чужие руки и занимаемый ныне торговцем антиквариатом г-ном Зелигманом, — это особняк Саган на улице Сен-Доминик, где принцесса де Саган, урожденная дочь банкира Сейера, столь часто принимала гостей со времен, когда ее замужество ввело ее в самый замкнутый круг парижского общества. Мадам де Саган была высокой, стройной блондинкой с приятными манерами, которую очень любили многие мужчины, но сама она так и не смогла ужиться с собственным мужем. Он был старшим сыном герцога де Валенсе и внуком знаменитой герцогини де Дино. Он сорил деньгами направо и налево, и поскольку отец не мог или не хотел давать ему больше, ему пришлось искать спутницу жизни среди дочерей финансовых тузов. Жена совершенно его не волновала, хотя он и пытался вывезти ее в свет и помочь ей занять высокое положение. Принцесса извлекла максимум пользы из его советов, но очень скоро обнаружила, что для сохранения своего престижа в глазах света ей лучше оградить свое состояние от контроля мужа. Супруги расстались после бурных скандалов, которые долгое время составляли главную тему светских разговоров, и принцесса нашла немало желавших утешить ее в одиночестве. Время от времени возникали некрасивые скандалы, связанные либо с ее выходками, либо с поступками принца, которому зачастую приходилось прибегать к кошельку жены. Он заставлял ее дорого платить за свое молчание о вещах, которые, будь они преданы огласке, могли бы подорвать то светское положение, о котором она заботилась превыше всего остального.

Рассказывают, что однажды, когда наследник одного из европейских престолов объявил о своем намерении присутствовать на приеме, устроенном мадам де Саган, родственники объяснили ей, что приличия ради — особенно ввиду того, что жена принца также будет присутствовать, — было бы уместнее иметь хозяина дома, который выполнял бы роль хозяина и принимал высоких гостей вместе с ней. Тогда она начала переговоры с принцем де Саганом, который сперва потребовал солидный чек не менее чем с четырьмя нулями в качестве гарантии своего присутствия в доме жены. Получив его, он согласился показаться в своем бывшем жилище, окинуть взглядом все приготовления, сделанные по случаю торжества, встретить августейшую чету у подножия лестницы особняка на улице Сен-Доминик и исполнить роль хозяина с тем совершенством, с каким он всегда справлялся со своими светскими обязанностями. Когда последний гость удалился, он с придворным изяществом поцеловал жене руку, в свою очередь распрощался с ней каким-то шутливым замечанием, и после этого супруги долго не виделись.

Принц де Саган считался законодателем парижской моды. Именно он организовал ипподром в Отее и внес огромный вклад в популяризацию американцев в парижском обществе, где — за солидное вознаграждение, по крайней мере так ходили слухи, — вводил их в свой избрнный круг. Каждое слетевшее с его уст слово было законом, неизменным, подобно законам мидян и персов. Его часто можно было видеть в Опере в ложе Жокей-клуба с неизменным лорнетом на широкой черной ленте — моду на которую он завел первым. Он занимал две крошечные комнаты в клубе «Юнион», не обладая достаточными средствами и имея слишком много кредиторов, чтобы позволить себе роскошь личной квартиры, и именно там его настиг паралич, от которого он так и не оправился и который лишил его как речи, так и рассудка. В этот момент мадам де Саган проявила величайшую щедрость и редкую способность прощать прошлые обиды. Едва услышав о плачевном состоянии, в коем оказался ее муж, она приехала в клуб на экипаже и велела перевезти его в собственный дом, где ухаживала за ним с предельным самоотвержением; после этого большие приемы и садовые праздники, которые она регулярно устраивала по весне и которые составляли одну из примет парижского сезона, ушли в прошлое, и гостеприимные ворота особняка на улице Сен-Доминик закрылись навсегда.

Принцесса де Саган, ставшая тем временем — в результате смерти свекра — герцогиней де Талейран, не была вознаграждена за свое самопожертвование. Она скончалась совершенно внезапно, раньше герцога, который остался один, немощный, на милость двух своих сыновей и наемной прислуги. Старик влачил существование еще лет десять и в конце концов умер в нищете и одиночестве, искупив свою некогда блистательную жизнь куда более жестоко и горько, чем он того, пожалуй, заслуживал.

Один из его сыновей, нынешний герцог де Талейран, о котором я еще упомяну, женат на американской наследнице мисс Анна Гоулд, чей развод с графом де Кастелланом наделал столько шуму несколько лет назад, однако особняк на улице Сен-Доминик продан, и половина великолепного сада, в котором он стоял, уже застроена огромными домами, в то время как внутренние помещения дворца превращены в антикварную лавку. Всякого рода безделушки загромождают высокие комнаты, где некогда чинно ступали короли и королевы; они оскверняют знаменитую лестницу, наверху которой принцесса де Саган, облаченная в костюм персидской императрицы, усыпанную бесценными драгоценностями, и с маленьким негритенок, державшем над ее головой зонтик, принимала гостей на одном из самых знаменитых своих балов-маскарадов.

Был в Париже один салон, который отнюдь не отличался таким блеском, как салоны графини де Пурталес, принцессы де Саган и герцогини де Бисачча, но пользовался беспримерной, ни с чем не сравнимой популярностью. Я имею в виду салон герцогини де Майе, этой величественной пожилой дамы с очаровательными дочерьми, которая без всякой аффектации помпезности и без малейшего намека на чопорность почти каждый вечер встречала многочисленных друзей приветливой улыбкой и добрыми словами. Мадам де Майе принадлежала к числу тех женщин, которых встретишь нечасто: в ней сочеталось достоинство дамы высшего света со снисходительностью и непринужденностью — если можно употребить такое слово — совершенной светской дамы. Она была умна и ценила ум в других; умела хорошо говорить и слушать еще лучше; знала, как выставить в выгодном свете все достоинства и качества своих друзей, и всегда находила причины извинить их недостатки или несовершенства. Она была осмотрительна и никогда не пользовалась многочисленными откровенными признаниями, что беспрестанно изливались в ее уши; у нее всегда наготове был добрый совет для тех, кто в нем нуждался, и ей нравилось видеть вокруг себя счастливых людей, наблюдать, как молодежь веселится. И хотя она была чрезмерно строга ко всему, что касалось приличий, она была столь вежлива, что в ее присутствии никому и в голову не приходило нарушать установленные обществом в этом отношении правила. Мадам де Майе любила политику и чрезвычайно наслаждалась беседой с литераторами. Почти все знаменитости, которыми мог гордиться Париж, были завсегдатаями ее салона. Она принимала их, сидя у камина в своем простом черном платье, в кружевном чепце поверх седых волос и с неизменным вязанием в руках. Она мгновенно располагала их к себе и находила самые подходящие слова. Ее дом дарил умиротворение в нашу эпоху беспокойства, и хотя в старой герцогине не было ни тени надменности, будучи последней представительницей древнего рода маркизов д’Осмонд, при одном взгляде на нее сразу чувствовалось: перед вами истинная дама высшего света.

Ныне этот гостеприимный салон также ушел в прошлое. Герцогиня де Майе скончалась около десяти лет назад, и все ее дети обзавелись собственными домами. Ее дочери — мадам де Надаяк, маркиза де Гане и мадам де Флери, — хоть и являются выдающимися и любезными женщинами, возможно, в силу своей относительной молодости еще не приобрели того неподражаемого очарования, легкости манер и благородства осанки, которые принадлежали исключительно их очаровательной матери.

Герцогиня де Майе составляла исключение среди пожилых дам аристократического Парижа. В ней не было той чопорности, которая отличала, например, старую принцессу де Линь, герцогиню де Мирепуа и некоторых других, чьи имена я уже забыла. Едва ли можно было изобрести что-либо более торжественное, чем приемы принцессы де Линь. Она была полькой по рождению, принадлежала к старому роду Любомирских, представитель коего, князь Юзеф Любомирский, в свое время был известным парижским богемцем. Отыскать во всем мире нечто более устрашающее в образе вдовы-доуагери было практически невозможно. Нельзя было даже помыслить о том, чтобы сесть на стул в ее августейшем присутствии, и гости обычно смиренно опускались на один из многочисленных пуфиков, украшавших ее гостиную и напоминавших церковь без алтаря. К тому же она отличалась дурным нравом, бывала жестокой, когда ей этого хотелось, — а хотелось ей этого часто, — и судимости ее были строги, а решения неумолимы. Все ее многочисленные внуки боялись ее, и когда она постановила, что глава дома де Линь должен жениться на ее собственной внучке, мадемуазель де Ларошфуко Бисачча, ни тот, ни другая — к их собственному будущему несчастью — не осмелились сказать слово против, ибо едва ли существовал брак более неравный. К моменту, когда все закончилось разводом, принцесса Хедвига де Линь уже давно была в могиле.

В Париже существовали и другие дома, которые, быть может, были менее избранными, но определенно более занимательными и приятными, чем те высокие круги, о которых я только что упомянула. Существовали поистине богемные салоны, которые также оказывали значительное влияние на речи и поступки общества. Я уже упоминала старую мадам Лакруа, чей дом славился чисто литературными приемами и у гостеприимного очага которой собирались все выдающиеся иностранцы, прибывавшие в Париж. Был также салон мадам Обернон де Нервиль, где обычно встречались академики; салон мадам де Люине; и, наконец, что немаловажно, салон мадам Жюльетты Адам, обладавшей поистине королевской властью в определенном кругу и безусловно преуспевшей в том, чтобы ее считали политической силой, особенно после того, как Гамбетта начал искать ее советов в делах государственного управления. Но этот последний дом, равно как и его любезная и умная хозяйка, заслуживают большего, чем мимолетное упоминание; чтобы оценить их по достоинству, им требуется посвятить отдельную главу.

ГЛАВА XVII
Мадам Жюльетта Адам

Едва ли когда-либо удастся написать историю Третьей республики, не упомянув мадам Жюльетту Адам — красивую, умную и обаятельную женщину, чье влияние в конце XIX века — не только на некоторых из важнейших деятелей Франции, но и на многих иностранных нотаблей — было столь значительно. Ее усилия и влияние сыграли огромную роль в развитии событий, приведших в конечном итоге к консолидации Французской республики, которая, побыв предметом ее страстного поклонения, в конце концов обрела в ее лице врага. Некоторые люди рождаются под счастливой звездой: им все улыбается, и за что бы они ни взялись, все удается. Таким существом была прелестная Жюльетта ля Мессен, которая, робкая и еще не осознающая собственной привлекательности, появилась на горизонте парижского общества на одном из вечеров, устроенных графиней д’Агу. Графиня была известна в литературном мире как «Даниэль Стерн», являлась матерью Козимы Вагнер и мадам Эмиль Оливье, а также героиней самого долговечного романа в жизни композитора Листа. Мадам д’Агу, о которой я мало что могу сказать, поскольку никогда с ней не встречалась, в конце 1850-х годов была весьма заметной фигурой в парижском обществе, хотя собственный круг отвернулся от нее после скандала с ее связью с Листом. И хотя лишь немногие женщины стремились бывать в ее доме, большинство выдающихся мужчин — будь то в политике или в литературе — почитали за честь получить приглашение в ее особняк. Она председательствовала в салоне, задававшем тон во многих вещах, и сумела объединить вокруг себя множество знаменитостей, которые, возможно, без нее никогда бы не познакомились.

Жюльетта ля Мессен, пребывавшая тогда в полном расцвете своей белокурой красоты, только что написала книгу по философии и критике под названием «Антипрудоновские идеи», ставшую ответом на нападки Прудона на Жорж Санд и саму мадам д’Агу. Она отправила экземпляр своей книги Даниэль Стерн, которая была крайне поражена ее мужественным, ясным слогом и, решив, что это труд мужчины, взявшего женское имя ради конспирации, ответила автору письмом, выражая удивление тем, что он воспользовался женским псевдонимом, в то время как женщины обычно пытаются выдавать себя в писательстве за мужчин. Увидев мадемуазель ля Мессен, она сразу же была очарована ее своеобразным и удивительным обаянием. Между двумя женщинами завязалась дружба, которая продлилась до самого конца жизни графини д’Агу: у них было очень много общего, обе они отличались пылкостью, стремлением к благородным поступкам и желанием трудиться на благо человечества. Кроме того, именно на одном из приемов Даниэль Стерн Жюльетта ля Мессен впервые встретила Эдмона Адама, за которого впоследствии вышла замуж и под чьей фамилией обрела известность.

Одним из результатов их брака стало создание нового салона в Париже, очень быстро превратившегося в центр политической активности. Это происходило в то время, когда республиканская партия, разгромленная государственным переворотом Наполеона III, с помощью которого он окончательно навязал себя и свою династию Франции — стране, скорее удивленной, чем испуганной, — вновь начинала поднимать голову. Тьер, считавший в тот момент уместным примкнуть к рядам врагов Империи, постоянно упрекал Эдмона Адама за нерешительность ввергнуться в борьбу и призывал его изо всех сил работать на свержение Бонапартов, добавляя — чего он на самом деле не разделял, но считал выгодным для себя делать вид, будто исповедует, — будто во Франции невозможна никакая иная форма правления, кроме Республики. Тогда Адам произнес те памятные слова, которые его жена повторяет в своих мемуарах: «Я вполне готов трудиться во благо Республики, делать это больше и лучше, чем прежде, но что могут сделать для нее такие воздержанцы, как мы?» Супруги организовали свой салон как место встреч, где приверженцы республиканских идей могли собираться и обмениваться мнениями и взглядами. Вечера, устраиваемые Тьером в его особняке на улице Сен-Жорж, посещались главным образом старшим поколением партии, тогда как молодежь собиралась у Лорана Пиша; и тех, и других можно было встретить в доме мадам Адам, которая благодаря всему очарованию своего прекрасного лица и элегантности изящных манер была восхитительной хозяйкой. Первыми людьми, собиравшимися вокруг нее, были по большей части литераторы вроде Анри Мартена, Легуве, издателя Этцеля, Гастона Пари, Биксио, Гарнье-Пажеса, Туссенеля, Неффцера, Тексье, Шаллемель-Лакура, Жюля Ферри, Пеллетана — все они были людьми, вполне достойными ее высокой оценки. Одни из них уже преданы забвению, другие же никогда не будут забыты теми, кто следует за ними по жизненному пути. Но очень скоро она постаралась привлечь к себе все молодые силы республиканской партии, сосредоточив особое внимание на Гамбетте. Поначалу она не была с ним знакома, но Адам, встретивший его за обедом у Лорана Пиша, говорил о нем с энтузиазмом, удивившим ее тем больше, что сам муж обычно не предавался столь экспансивным чувствам. В связи с этим она с юмором рассказывает, как обратилась к Этцелю с просьбой привести на один из ее обедов молодого адвоката, который уже сделал себе имя и чья репутация в адвокатском сообществе стремительно росла, особенно после того, как он защищал Делеклюза против правительства. Этцель в ужасе завопил при этом предложении, заявив, что она просто не ведает, кого собирается допустить к своему гостеприимному столу. Гамбетта, уверял он ее, — вульгарный, заурядный тип, слепой на один глаз, грязный и непричесанный, с черными ногтями, разгуливающий в отвратительном костюме, который вдобавок к его неотесанному виду никогда не сидел как положено и не был толком застегнут. Мадам Адам тем не менее настаивала. Ее женский инстинкт подсказывал: если означенный муж действительно обладает приписываемым ему гением, ему будет нетрудно, оказавшись однажды в домах цивилизованных людей, усвоить их манеры и облагородить собственные. С другой стороны, если он окажется неспособен заметить изъяны своего первоначального воспитания, значит, он вовсе не тот ценный человек, каким она его воображала, и в таком случае его будет легко оставить после первой же попытки вытащить из той среды, с которой он доселе общался. Но ей хотелось составить собственное мнение, она упорствовала в разговоре с Этцелем и в конце концов уговорила его передать приглашение Гамбетте.

Молодой адвокат поначалу был весьма удивлен. Он знал Эдмона Адама, смутно слышал, что у того есть жена, но никогда не утруждал себя размышлениями о ней, а потому крайне изумился, обнаружив, что оказался в поле ее внимания. И все же он решил пойти, сказав при этом одному из друзей по кафе «Прокоп», где обычно проводил послеобеденные часы: «Я приму приглашение; любопытно посмотреть, что из себя представляет буржуазка Адама».

На встречу с республиканским оратором было приглашено многочисленное и изысканное общество. Лоран Пиш, Эжен Пеллетан, Шаллемель-Лакур, Жюль Ферри, разумеется, Этцель и, наконец, маркиз Жюль де Ластери — близкий друг Тьера и страстный орлеанист, являвшийся к тому же одним из самых элегантных мужчин Парижа. Последний настойчиво умолял включить его в число приглашенных на этот обед, поскольку чрезвычайно интересовался Гамбеттой. Прибыв немного раньше остальных гостей, он сказал мадам Адам, что в точности перескажет все подробности ужина Тьеру, который, как он знал, жаждал услышать его мнение о «молодом чудовище», как тот его называл.

Гамбетта воображал, что направляется в один из тех домов, где абсолютное отсутствие жизненных условностей возведено в ранг нормы, а следовательно, от него не потребуется даже, условно говоря, вымыть руки перед тем, как явиться к гостеприимному столу, куда его позвали. Он явился в одном из тех неописуемых облачений, которые не являются ни вечерним, ни утренним костюмом — в жилете, застегнутом под самое горло, и фланелевой рубашке. Все общество он застал в традиционных вечерних туалетах, а хозяйку — в роскошном бархатном платье, из выреза которого выглядывали плечи редкой белоснежности. Он попытался извиниться, произнеся нечто невнятное: «Если бы я только догадался…» — «Вы бы, вероятно, отклонили мое приглашение, — возразила хозяйка. — Некрасиво с вашей стороны так говорить».

Все чувствовали себя более или менее неловко. Ластери, всегда отличавшийся снисходительностью к человеческим странностям, не преминул шепнуть на ухо Адаму: «Если бы он хотя бы надел блузу простого рабочего, я мог бы ему это простить, но этот наряд!» — и он отчаянно всплеснул руками.

Ни у одной женщины на свете не было большего такта, чем у мадам Адам. Заметив смущение Гамбетты и брезгливые взгляды, с какими его разглядывали остальные гости, она подошла к маркизу де Ластери и тихо сказала ему, что ради исправления положения намерена лишить его почетного места, принадлежавшего ему по праву, и предложить руку Гамбетте. «Вы абсолютно правы, — ответил маркиз. — Поступи вы иначе, слуги могли бы забыть предложить ему суп. К тому же это позволит нам увидеть, способен ли он постигать великие вещи и их смысл».

Жюльетта Ламбер — если называть ее литературным псевдонимом — к изумлению мужа подошла к Гамбетте и взяла его под руку, чтобы пройти в столовую. Когда они расселись за столом, лидер радикалов наклонился к ее уху и самым смиренным тоном произнес, что никогда не забудет урок, преподанный ему столь деликатным образом. Он понимал значение великих вещей и с честью вышел из крайне затруднительного положения.

Однако постоянным гостем в доме мадам Адам Гамбетта стал гораздо позже. Прошли годы с момента их первой встречи, и бедная Жюльетта Ламбер перенесла тяжелые испытания, оставившие неизгладимый отпечаток на ее страстной и пылкой натуре. Война со всеми ее ужасами, Коммуна со всеми ее кошмарами потрясли ее светлое душевное равновесие, и в этой щедрой душе воцарилось одно чувство, вытеснившее почти все остальные, — глубокая любовь к несчастной, униженной родине; страстное желание вновь увидеть ее на том гордом пьедестале, откуда ее низвергли судьба и людские ошибки. Позже, когда дорогого ее сердцу мужа вырвали из жизни и рядом с ней не осталось никого, кроме дочери и ее детей, кого она могла бы любить во всем огромном мире, она всецело предалась этой единственной идее и амбиции — отомстить за унижения 1870 года, вернуть той Франции, которой посвятила все свои силы, утраченные провинции и отомстить победителю, разрушившему столько ее самых светлых мечт.

Она всегда была противницей династии Бонапартов; несмотря на прекрасные отношения с несколькими членами Орлеанского дома, она не могла примириться с их восшествием на трон, оставленный вакантным Наполеоном III. Она всегда боготворила свободу — как наций, так и отдельных людей, — и воображала, что та идеальная Республика, о которой она грезила, может воплотиться в жизнь и вернуть Франции ее былую славу и престиж.

Эта единственная идея доминировала во всех ее поступках и вдохновляла все ее сочинения. Она задействовала все ресурсы своего удивительного интеллекта, всю энергию выдающегося ума, все знания и жизненный опыт ради ее осуществления. Она вновь распахнула двери своего салона, остававшегося закрытым после кончины Эдмона Адама, и хотя в глубине души оставалась безутешной вдовой, заставляла себя являть окружающим облик женщины, незнакомой с сердечной болью. Каждый приближавшийся к ней, даже те, кто не разделял ее взглядов ни в политике, ни в вопросах морали и интеллекта, подпадали под влияние ее обаяния, покоренные ее энтузиазмом и искренними, пламенными речами. С первого взгляда становилось очевидно, что она искренна, правдива — верный друг, на которого всегда можно положиться, и противник, который всегда будет сражаться честно. Более того, ее ясный ум обладал способностью заглядывать в будущее с необычайной проницательностью, и она редко ошибалась в суждениях о людях и событиях. Именно она впервые подсказала друзьям мысль о возможности союза с Россией, способного укрепить французский престиж. Именно она начала работу в этом направлении в пору, когда даже мудрые политики в обеих странах лишь улыбались при упоминании подобной возможности.

Говорили, что она была непримиримым врагом Германии. В определенном смысле это соответствовало действительности, но в ее чувствах не было предвзятой ненависти. Она ненавидела немцев потому, что видела, как они попирают ногами ее несчастную страну, потому, что была обязана им одними из самых горьких часов своей жизни. И все же она не испытывала отвращения к немецкой культуре и умела признавать великие качества германской расы — качества, которые, пожалуй, давали ей еще больше оснований презирать ее. Превыше всего она ставила справедливость. В ее характере было слишком много истинного величия, чтобы когда-либо поддаться мелким или ничтожным чувствам, даже если речь шла о враге.

Когда я жила в Париже, я видела ее ежедневно. Она находилась тогда в самом расцвете своей красоты и славы, и политические деятели всех мастей толпились на ее приемах, преклоняясь перед ее великолепным изяществом и гордой осанккой. Ее считали истинной королевой Третьей республики, и ни одна важная политическая мера не предпринималась никем из членов тогдашнего правительства без предварительных консультаций с ней по поводу ее своевременности. Никто никогда не жалел о том, что обратился к ней за советом или доверился проницательности ее суждений; никто не мог бы сказать также, что она выдала малейшую долю тех государственных секретов, которые ей доверили.

Я не верю, что на свете жил человек более скрытный, и именно этой огромной и столь редкой черте она была обязана тем влиянием, которого сумела добиться у всех без исключения, кто входил с ней в соприкосновение. Мне тем легче говорить об этом, что в нескольких различных случаях у меня была возможность лично убедиться в ее сдержанности. Пожалуй, среди ее многочисленных достоинств именно последнее, как я полагаю, ее друзья — и среди них Гамбетта — ценили в ней больше всего. Великий оратор никогда не забывал тот первый обед, на который она его пригласила, и позже, когда падение Империи сблизило их еще сильнее, он начал — поначалу сдержанно, а в конце концов с неуемным порывом — советоваться с ней и доверять ей все свои мечты о славе. Она не только привязалась к нему, но и прониклась к нему глубокой, сильной, искренней привязанностью — из тех, что женщина способна испытать лишь тогда, когда она достигла зрелого возраста, познала бури сердца и, что радостнее всего, узнала каково это — быть всем и в то же время ничем в жизни другого мужчины. Можно смело утверждать, что именно она сделала Гамбетту тем, кем он стал в последние годы своей жизни, что именно ей он был обязан мощным развитием своих бойцовских качеств, а также тем великим достоинством, которое он проявил в стольких важных вопросах — достоинством, в достижение которого в те давние времена, когда он впервые появился в фланелевой рубашке на первом обеде в свою честь, устроенном Жюльетт Ламбер, никто не верил. Гамбетта, умевший также очень быстро распознавать хорошие и дурные стороны людей, с которыми его сводила судьба, со временем прониклся к ней таким благоговением, какого, как он и вообразить не мог, он способен был когда-либо испытать к какой-либо женщине на белом свете. Он не только восхищался ее умом, но и признавал то колоссальное превосходство, которое ее образование, помимо всего прочего, давало ей над ним, и вскоре стал обращаться к нему за разрешением всех своих сомнений и за советами обо всем, что надлежало сделать ради успешного достижения того возвышенного положения, к которому он стремился с самого первого дня своего прибытия в Париж — бедного студента, у которого едва хватало денег в кармане, чтобы ежедневно обедать.

Но как ни странно, думая об исключительных внешних данных и обаянии мадам Адам, он никогда ни на секунду не позволял себе оказывать ей какие-либо банальные знаки внимания; она же, пожалуй, не была столь уж чужда более сильному чувству влечения к нему.

По правде говоря, Гамбетта ставил ее столь высоко в своих мыслях, что ему и в голову не приходило обнаружить, будто под маской советчицы и наставницы, к которой он обращался за утешением и поддержкой почти в каждое мгновение своей жизни, может скрываться прекрасная, красивая женщина с женским сердцем и женскими чувствами. Он не осознавал, что, связывая себя с его мечтами и его амбициями, она тем самым — возможно, даже сама того не ведая — связывала с ними свое собственное будущее и собственное существование. Быть может, это недоразумение, порожденное обстоятельствами, а не их собственной волей, и повлияло на их отношения ближе к концу жизни Гамбетты, но, к чести мадам Адам надо сказать, она никогда не позволяла неведению ее чар, которому предавался ее друг, влиять на ее дружбу с ним, и с такой силой характера, на какую способны лишь очень немногие женщины, она принесла себя в жертву его будущему, думая лишь о его успехах. Она пыталась убедить себя в том факте, который давным-давно внушала окружающим, а именно: что она живет исключительно ради своего ребенка и своей страны, что она прежде всего великая патриотка, «une grande française», и ничто иное.

Она все еще верила в Республику в ту пору своей жизни, когда я впервые встретила ее. Она все еще надеялась, что та принесет ее любимой Франции мир и процветание, которых она так страстно для нее желала. Позже, однако, ей суждено было испытать в этой надежде одни из величайших разочарований за всю свою жизнь. Для женщины с высокими идеалами и великой нравственной целью, каковой она и являлась, не было ничего тяжелее, чем медленное осознание того, что она лелеяла ложный идеал, убеждение в том, что она поклонялась не тому алтарю. И все же это суровое испытание не миновало ее, уже столько настрадавшуюся. Мало-помалу пелена спала с ее глаз, и она обнаружила, что личные амбиции, личная алчность и личные интриги процветают точно так же и столь же успешно, а возможно, даже сильнее под сенью республики, нежели при монархии. Она увидела, что человечество остается неизменным, в то время как вещи претерпевают множество превращений, что дурные страсти никогда не умирают, а добрые и добродетельные люди неизменно оказываются жертвами тех, кто уступает им по своим моральным качествам.

Я помню один вечер, когда мне довелось остаться наедине с Гамбеттой примерно в то время, когда он стал премьер-министром; мы обсуждали с ним мадам Адам. Он говорил о ней не просто с чувством благоговения, но и с восхищением, выраженным тем более примечательным образом, что в нем не было обычного энтузиазма, который он обычно проявлял, говоря о близких его сердцу вещах или людях. Он сказал мне, что если бы не она, он наверняка никогда не достиг бы того политического олимпа, на котором очутился. Мы были старыми друзьями, и я могла позволить себе затрагивать с ним деликатные темы; поэтому я рискнула спросить его, производила ли когда-нибудь на него впечатление красота Жюльетт Ламбер. Он ответил без малейшего колебания, что никогда об этом не задумывался, настолько интеллектуально превосходящей его она казалась ему и на такой недосягаемый пьедестал он ее вознес, что ему и в голову ни разу не приходило, будто она может с него сойти. Тогда я прямо спросила его, почему мысль о великих делах, которые он мог бы совершить вместе с ней, сделай он ее спутницей своей жизни, никогда не приходила ему в голову. Гамбетта пристально посмотрел на меня, а затем после нескольких мгновений молчания тихо произнес: «Я никогда не осмелился бы позволить своим мыслям остановиться на этой идее; я слишком хорошо себя знаю и не имел бы мужества сделать ее несчастной. Поверьте мне, эта женщина ни от чего не страдала бы сильнее, чем от крушения своих иллюзий, а во мне она видит мужчину, которого создала сама, а не того, кто я есть на самом деле».

Я часто вспоминала эти слова великого республиканского лидера, особенно когда в более поздние годы, спустя долгое время после того, как он обрел вечный покой, я снова увидела мадам Адам по возвращении в Париж после долгого отсутствия. В ней произошла великая перемена. Она стала свидетелем того крушения своих иллюзий, о котором упоминал ее друг, и страдала от него именно так, как он предсказывал. Она видела, что ее любимая Франция не в состоянии выбраться из сети интриг и бедствий, в которую Францию запутал человек, ставший правителем в силу стечения обстоятельств, и она осознала, что ее концепция Республики, такой, какой она ее вымечтала, была несбыточной; что нация поднимается к величию и славе не путем изменения формы своего правления. Ей пришлось созерцать — будучи бессильной это предотвратить — разрушение всех планов, которые она вынашивала вместе с теми людьми, что были ее друзьями и среди которых столь многие превратились в ее противников по мере того, как росла и расширялась пропасть разделявших их мнений. Она испытала то острое горе, столь болезненное для горячего женского сердца, каким обладало ее, — горе от осознания того, что у нее больше нет былой власти над теми, кто некогда разделял те же высокие идеалы, которые в том прекрасном мире, созданном ее воображением, она ставила превыше всего.

Смерть также лишила ее многого из того, на что она опиралась как во Франции, так и за ее пределами; она перенесла те огненные испытания, выходя из которых благородные души становятся величественнее, благороднее, доблестнее и прекраснее прежнего, но под тяжестью которых низменные натуры погибают. После всех этих нравственных терзаний и внутренних битв она обрела еще больше мужества, снисходительности, милосердия и веры в Бесконечность, а также в Вечность, которой, быть может, не уделяла много внимания в дни своей юности, когда весь мир лежал у ее ног, а монархи склонялись перед ее неповторимым изяществом. К этим утешениям обратилась ее уставшая, изнуренная душа, когда все остальное ей изменило. Перемена, произошедшая в облике Жюльетт Ламбер, — это одно из тех явлений, которые при встрече с ними навсегда остаются предметом глубочайшего восхищения со стороны тех, кто наблюдал за совершавшимся преображением и проследовал за всеми его фазами.

Политика, бывшая некогда все поглощающим предметом в жизни мадам Адам, теперь отошла на второй план, и ее все больше занимают чисто интеллектуальные материи. Ее привязанность к любимой Франции, хотя она и по сей день остается единственной всепоглощающей страстью ее жизни, больше не выражается в прежнем безумном желании увидеть Францию отмщенной ее врагам. Ее патриотизм приобрел масштабы, придающие ему большую серьезность, большую стойкость, и благодаря этому он производит на окружающих более сильное впечатление и обладает авторитетом, которого страсть, выражаемая бурно, никогда достичь не может. Она заставила чужеземцев уважать ее патриотизм и воспринимать ее в том более строгом, трезвом свете, который один лишь достоин великой патриотки, каковой она всегда являлась, — женщины, которая как в успехе, так и в бедствии никогда не отчаивалась ни в ресурсах своей страны, ни в ее способности восстать, более сильной и могущественной, чем прежде, из бедствий и руин, и, что хуже любого другого зла, из интриг бессовестных людей, желающих использовать ее ради удовлетворения собственной алчности или личной выгоды.

При всей этой разнице Жюльетт Ламбер в старости осталась такой же, какой была в молодости, — благородной, очаровательной женщиной, доброй и ласковой, обладательницей самого теплого сердца и самого великодушного нрава. Она живет главным образом в деревне, в милом старом доме, в былые времена, когда над Францией царствовал король, бывшем монастырем. Аббатство Валь-де-Жиф, как оно называется, — это одно из тех прелестных жилищ, где все говорит о мире и покое, а также о возвышенной душе и серьезном складе ума его владелицы. Там, среди своих книг и роз, собак и птиц, она живет в тишине, проводя дни в размышлениях о прошлом и написании своих удивительных мемуаров. Туда к ней приезжают друзья — так часто, как она им это позволяет; туда нередко бежала за утешением одна из ее самых любимых подруг, несчастная королева Португалии Амелия, ибо пылкую республиканку и дочь Бурбонов связывает теснейшая близость. Там мадам Адам забывает о своих разочарованиях и думает лишь о том добром, что оставила ей жизнь.

В последний раз, когда я видела ее в ее прекрасном доме в Жифе, мы говорили о старых временах и обо всех тех надеждах на великие свершения, которых мы обе ждали от франко-русского союза. Она откровенно призналась мне, что он не оправдал тех больших надежд, которые она на него возлагала, и с некоторым горечем заметила, что «вещи, к которым мы так сильно стремимся, никогда не оборачиваются именно так, как мы ожидали, когда они воплощаются в жизнь. Но впрочем, — добавила она с оттенком лукавства, — как же редко вообще мы видим осуществление того, чего желаем?»

И на этом я прощаюсь с ней после знакомства, длящегося уже более четверти века; передо мной все та же любящая, восхитительная, умная и добрая женщина, какой она была всегда — с ее безмятежной улыбкой и серьезными, вдумчивыми глазами, которые извечно смотрели на человечество через окна своей души, а не через очки зависти, ненависти или каких-либо иных дурных чувств, которым предается большинство смертных. Она всегда была исключением среди женщин и останется им для всех тех, кто впоследствии — даже когда и она исчезнет с этой земной сцены — будет читать о ней и размышлять о том, каким благородным и прекрасным созданием она неизменно себя проявляла.

ГЛАВА XVIII
Несколько литераторов

За те долгие годы, что я провела в Париже, мне неоднократно выпадала возможность встречаться с большинством выдающихся литераторов, которыми изобиловала Франция в конце прошлого столетия. С тех пор их число значительно уменьшилось, и в самом деле, весьма сомнительно, чтобы такие великие мыслители, как Тэн, Ренан, Гизо или Тьер, когда-либо были заменены кем-либо.

Я близко знала Ренана и хотела бы описать его так, как он того заслуживает. Слушая, как некоторые говорят об авторе «Истории происхождения христианства» («Origines du Christianisme»), можно было подумать, что он был яростным ненавистником не только религии, но и всего, что с ней соприкасалось. На самом деле Ренан был глубоко религиозным человеком. Мало кто столь полно постигал красоты нравственности, проповедованной Христом, и мало кто питал большее благоговение к священной индивидуальности Спасителя человечества. Он старался подражать Ему во всех поступках своей жизни, быть, подобно Ему, добрым, снисходительным и сострадательным к бедам мира сего. От своего пребывания в семинарии Сен-Сюльпис он сохранил выправку и манеры католического священника, и как ни старался он, эта атмосфера неотступно следовала за ним.

Но у него было качество, отсутствующее у многих клириков, — ясное понимание религиозных вопросов и способность отметать суеверия, сохраняя при этом все то непреходяще поэтичное, что присуще учениям различных разделяющих мир церквей. Он всегда искал истину и не успокаивался до тех пор, пока не полагал, что нашел ее, однако он никогда не выдавал собственные идеи за абсолютные и не пытался навязывать их другим. Его ум носил по преимуществу беспристрастный и толерантный характер. Поистине, его мысли были столь непрестанно устремлены к тем сферам, где, как следует надеяться, обитает вечная истина, что он не считал для себя стоящим труда принимать напускную нетерпимость — коей, как я полагаю, он никогда не смог бы ощутить при любых обстоятельствах и перед лицом любого провокационного выпада. Я никогда не встречала человека более равнодушного к критике, направленной против его личности или его трудов, и я помню, как однажды, когда до его сведения довели крайне едкую статью о его книге «Жизнь Иисуса» («La Vie de Jésus»), он лишь улыбнулся и спокойно сказал: «Почему вы думаете, что я должен сердиться на это? Разве каждый не имеет права на собственное мнение?»

Эта книга, столь поразительная в своей простоте, была для него дороже всех остальных написанных им трудов, отчасти потому, что он создал ее в соавторстве со своей сестрой Анриетт Ренан, оказавшей столь исключительное влияние на его жизнь и бывшей столь же незаурядной личностью, как и он сам. Во время совместного путешествия по Святой земле они задумали книгу, которую хотели написать. В своих «Воспоминаниях о детстве и юности» («Souvenirs d’Enfance et de Jeunesse») Ренан признает, что наибольшее влияние на его разум оказала именно сестра, и он шел по пути, проложенному ее стопами, до тех пор, пока сам не узрел великий Свет, к которому они оба так страстно стремились. Говоря о нем, было бы справедливо применить слова, которые он обратил к своей сестре, написав, что «хотя благородные жизни не нуждаются в том, чтобы их помнил кто-либо, кроме Бога, тем не менее следует стараться запечатлеть их образ в сознании грядущих поколений».

Я думаю об этих словах, вспоминая сейчас все наши беседы и то терпение, с которым он объяснял мне все те разнообразные вопросы, которые я просила его раскрыть. Он был олицетворением терпения; он никогда не считал в тягость причинить себе неудобство, если мог принести пользу другим. Его беседы всегда были поучительными, увлекательными и стоили того, чтобы их слушали, даже когда они уклонялись в сторону легкомысленных тем, к которым он часто любил прикасаться. Не следует думать, будто Ренан был суровым философом, чуждым приятного, веселого или забавного в жизни. Он умел радоваться веселью как ребенок и с детской искренностью.

Его труды, пожалуй, обсуждались больше, чем работы большинства писателей его времени, и хотя они оставили глубокий след в умах серьезных людей, никто из прочитавших их не сможет сказать, что их влияние было чем-либо иным, кроме как благотворным. Созданный им для нас образ Христа столь чист, благороден и глубок в своей религиозности, что даже те, кто возражает против способа его подачи, не могут не поддаться обаянию образа, вызванного к жизни его пером.

Как бы странно это ни звучало, сам Ренан был удивлен больше всех, обнаружив, что написал произведение, вызваное к жизни столькими критическими отзывами. Он был настолько всецело поглощен своим предметом, что никогда не помышлял ни о чем, кроме образа Спасителя — таким, каким он предстал перед ним в местах, видевших Его земные труды и смерть. Он вовсе не собирался публиковать полемическую книгу, и перед лицом вызванной ею бури он скорее изумился, чем огорчился. Гневливость была чужда его природе, а сожаление было невозможно для такой души, которая совершала лишь то, что считала и твердо верила правильным.

Вопреки мнениям, которые некоторые высказывают о нем, Ренан никогда не предавался атеистическим взглядам и решительно осуждал и отвергал тех, кто их разделял. Его вера в Высшее Существо была столь же твердой, сколь и искренней, и он лишь сокрушался о том, что его убеждения не позволили ему остаться сыном Католической церкви, стать священником в которой он надеялся в юности. Ее учения оставили неизгладимый след в его душе и направили ее к тем глубоким изысканиям, в которые он погрузился с головой.

Ренан был женат на женщине, вполне его стоившей и ставшей для него чудесной спутницей жизни. Она умела сглаживать все шероховатости на его пути и оказалась превосходно подготовленной к своей трудной роли жены одного из величайших мыслителей современности. Она была искусной хозяйкой. Вечерним приемам, собиравшим их друзей в их небольшом доме на улице де л’Обсерватюр, она придавала печать своей очаровательной индивидуальности и руководила беседами с огромным тактом и достоинством. Их дочь, вышедшая замуж за профессора Сорбонны греческого происхождения м-ра Психари, продолжила традиции, завещанные ей родителями, и до недавнего времени содержала литературный салон, пользовавшийся большой известностью в Париже. Не знаю, существует ли он поныне.

Ренан был чрезвычайно некрасив; об этом повторяли слишком часто, чтобы кто-то мог не знать данного факта. Но найти лицо более привлекательное, чем его, непросто. Было столько доброты в его улыбке, в выражении его глаз и столько ума в этой крупной голове с благородным лбом, что невозможно было не поразиться этому и не восхититься гораздо сильнее, чем если бы перед нами действительно предстало правильное лицо. Художник Бонна написал его портрет, который, на мой взгляд, является лучшим из всех, когда-либо выходивших из-под его кисти. На нем Ренан изображен таким, каким он был на самом деле; стоит лишь взглянуть на него, как оригинал предстает перед нами — теми, кто хорошо его знал, — сидящим в своем глубоком кресле, с чуть склоненной на грудь головой и выразительным лицом, которое озарялось светом всякий раз, когда он встречал друга или слышал о каком-нибудь благородном поступке, подобном тем, какие он сам с радостью бы совершил. Невозможно было знать его и не восхищаться самим человеком — пожалуй, даже в большей степени, чем великим мыслителем или великим писателем, ибо в конце концов интеллект или гениальность встретить легче, чем истинную добродетель или истинную доброту, а Ренан был добр по самой своей сути.

От Ренана недалеко и до Тэна, и мне почему-то кажется, что имя последнего — единственное, которое заслуживает быть произнесенным сразу же после имени моего старого друга и учителя. Я также хорошо знала Тэна, часто встречалась с ним и всегда поражалась его широкому уму, напрочь лишенному предрассудков и в то же время столь безапелляционному в суждениях, формулировать которые он, как он считал, имел право. Я должна подчеркнуть слова: «которые он считал, имел право», ибо эти суждения затрагивают как интеллект, так и моральный облик Ипполита Тэна. Он был историком прежде всего остального, пожалуй, даже раньше, чем критиком, хотя и числится среди величайших представителей французской литературы; однако его склонности влекли его превыше всего к изучению прошлого и причин, приведших к великим трансформациям, свидетелем которых стал мир с момента зарождения общества в том понимании, в каком мы знаем его сегодня; и пытаясь постичь эти причины, он постепенно пришел к убеждениям, от которых уже никогда не отказывался, раз сочтя их обоснованными. Ничто не могло заставить его изменить хотя бы одну строку в трудах, которые он после долгих раздумий решал опубликовать, и даже его многолетняя дружба с принцессой Матильдой не повлияла на то, в каком ключе он описал Наполеона — ровно в том же, в каком он сам постиг эту колоссальную фигуру. Ходят слухи, что после прочтения исследования, первоначально опубликованного им в журнале «Ревю де Дё Монд» («Revue des Deux Mondes»), она прислала ему свою визитную карточку с буквами «p.p.c.», намек, который он понял, и, как всем известно, их многолетние отношения подошли к концу.

Тэн проводил большую часть года в Ментонской савойской стороне, на берегах озера Анси, и именно во время визита к нему туда из Экс-ле-Bена, где я проходила курс лечения, у меня состоялась с ним самая долгая и, пожалуй, самая интересная беседа за все время нашего общения. Мы обсуждали множество тем, и среди прочих — его грандиозный труд «Истоки современной Франции» («Origines de la France Contemporaine»). Он рассказывал мне, как начинал его с намерением остановиться после первых двух томов, посвященных Старому порядку («Ancien Régime»), и как постепенно эта тема захватила его настолько, что он пришел к выводу о необходимости продолжить ее и довести до точки, которую он почитал единственно верной для надлежащего понимания грандиозной и страшной драмы Революции. Он ненавидел анархию, считал своим долгом выставить ее на всеобщее обозрение во всем ее зловещем ужасе и старался написать историю этой трагедии с той же беспристрастностью, с какой он подошел бы к ее описанию в любой другой стране, а не в собственной. Как он сказал мне в тот день: «C’est un pauvre patriotisme que celui qui s’imagine que l’on doit excusing les crimes de son pays, simplement par ce qu’on en est un citoyen» («Жалкое это проявление патриотизма — воображать, будто должно извинять преступления своей страны лишь на том основании, что ты родился ее гражданином»). И в скобках на английском: («It is a poor kind of patriotism which imagines that it must excuse the crimes of its own country, simply because one is born a citizen»).

При таком складе ума неудивительно, что Тэн, хотя им и восхищались многие, был по-настоящему любим лишь немногими. Он не мог быть снисходительным к иллюзиям или фальшивым кумирам толпы и отвергал все то, что он на своем выразительном языке называл «les exagérations d’ignorants qui se croient instruits» («преувеличения невежд, возомнивших себя образованными»). Он был философом по-своему, хотя это была сугубо личная философия, основанная скорее на его собственном опыте, нежели на учениях предшественников на пути жизни и познания. Проводя большую часть времени вдали от Парижа, он, по выражению Бальзака, являл собой одного из тех великих умов, «которых уединение оградило от всякой житейской низости». Оставшись лицом к лицу с величием Природы, он перенял часть ее бесстрастия перед лицом людских страданий и в своих оценках событий зачастую забывал о слезах, скорби и крови, из которых они проросли.

Ренан был мягким и добрым моралистом, Тэн — неумолимым мыслителем, Дюма-сын представлял собой тип скептического светского философа, спешащего следовать совету Фигаро о том, что лучше смеяться над некоторыми вещами из страха быть вынужденным оплакивать их. Трудно описать что-либо более искрометное, чем его беседа, и никогда не встречалось ничего более забавного, чем парадоксы, которые он обожал развивать. Но при всем при том в этом очаровательном, восхитительном человеке ощущалась и сильная склонность к морализаторству, к тому, чтобы позиционировать себя в качестве моралиста. И впрямь, он вполне мог бы стать моралистом на деле, если бы его блуждающий, острый ум позволял ему размышлять о нравственных проблемах иначе, как не связывая их со своими «bons mots» («крылатыми фрачками»). Именно они составляют главную прелесть его пьес и придают некоторым из них тот горьковатый привкус, который, несмотря на все остроумие диалогов, ощущается во всей их конструкции.

В его исполненной печальной правды комедии «Визит к новобрачной» («La Visite de Noces») анализ, который он проводит там великого явления, привлекшего столь пристальное внимание общественности, особенно во Франции, — явления внебрачной любви, — несомненно полон изощренных умозаключений. Но хотя это поражает ум, оно не находит отклика в сердцах зрителей, ибо социальное зло не исправить остроумными фразами. Впрочем, этот последний факт ничуть не нарушал душевного спокойствия Александра Дюма. Он не позиционировал себя апостолом и прекрасно знал, что принципы с легкостью рушатся перед лицом разбушевавшихся страстей. У него не было иллюзий насчет излечения человеческих недугов, но ему доставляло удовольствие высмеивать их, смеяться над ними, говорить о них, и он, пожалуй, сделал больше, чем любой другой писатель его поколения, для того чтобы приучить общество к самому факту существования множества вещей, о которых до того, как он сделал их популярными, никогда не упоминалось — по крайней мере, в дамском обществе.

Александр Дюма был женат на русской — весьма умной и в молодости очень привлекательной женщине, которая, однако, к концу жизни приобрела неряшливые привычки. Те, кто заглядывал к ней без предупреждения, заставали ее с волосами, завернутыми в папильотки, с редко умытым лицом и в неопрятном халате — одежде, к которой она питала наибольшую слабость. Я помню одно утро в Дьеппе, где у талантливого драматурга была вилла: я застала ее сидящей в саду с видом на море, в каком-то белом, далеко не свежем пеньюаре и босиком, без чулок. Когда было объявлено о ланче, Дюма повернулся к жене и спросил, не приведет ли она себя в хоть какой-то порядок, на что она с равнодушием ответила: «Да я и так в полном порядке». Видеть, как ее муж пожимает плечами, само по себе было зрелищем.

В браке м-ра и м-м Дюма родились две дочери. Старшая вышла замуж за банкира Мориса Липпмана, с которым она

Фото: Г. Мануэль, Париж.

МАДАМ ЖЮЛЬЕТТ АДАМ

Фото: Пьер Пети, Париж.

АЛЕКС. ДЮМАС (отец)

Фото: Г. Мануэль, Париж.

АНАТОЛЬ ФРАНС

Фото: Гершель, Париж.

ОКТАВ МИРБО

не сошлась характерами, и вскоре последовал развод. Колетт Дюма была милой, взбалмошной особой, наделенной своеобразным очарованием и абсолютно лишенной того, что принято называть моральным чувством. Она никогда не была крещена и никогда не воспитывалась, а просто росла как придется, главным образом в кабинете отца, где постоянно слышала изложение тех теорий, по лекалам которых она впоследствии пыталась кроить собственную жизнь. В ней не было злонамеренности, но, увы, ее поступками никогда не руководили никакие принципы, и более прелестного маленького зверька сыскать было невозможно. Бедная девушка позже обнаружила, что жизнь — вовсе не та комедия, какой ее приучали считать, и перед своей смертью несколько лет назад она, должно быть, часто сожалела о ложном воспитании, которое получила, и горько каялась во взглядах на существование, представдавшееся ее юным глазам в свете сплошного наслаждения.

Ее сестра Жанин обладала совсем другим характером — столь же степенным, сколь Колетт была порывистой, со здравым смыслом вместо страстной жажды невозможного. Она вышла замуж за офицера, принадлежавшего к старой аристократии, и прекрасно сумела приспособиться к новой жизни в провинциальном городке, где поселилась и где, как у всех счастливых людей, у нее не было никакой истории.

В то время, когда я пишу это описание, во французских литературных кругах много судачили о гонкурах. Я посещала приемы в их доме, но так и не смогла разделить тот восторг, который некоторые из их произведений вызывали у широкой публики. Оба они были умами одаренными, Жюль — в большей степени из двух, но хотя они и проявили себя как великие труженики, можно вполне поставить под сомнение пользу, принесенную их трудами развитию интеллектуальных способностей современников. Весьма сомнительно, что их книги переживут их на сколько-нибудь значительный срок. Одно несомненно: именно они положили начало школе самолюбования, ныне столь безраздельно царящей во французской современной литературе.

Совсем иным типом был граф де Фаллу, член Академии и литератор незаурядного таланта. Граф был одинаково известен как своей политической, так и литературной деятельностью, представляя в Палате депутатов, а впоследствии и в Сенате легитимистскую партию, одним из лидеров которой он являлся и где его мнение имело огромный вес. М-р де Фаллу был ультрамонтаном чистейшей воды, неизменно искавшим вдохновения в Риме и не видевшим ничего благого вне Папы и иезуитов. Он пользовался большой любовью в определенной котерии Сент-Жерменского предместья и, хотя был большим другом монсеньора Дюпанлу, знаменитого епископа Орлеанского, постоянно с ним ссорился, находя его чересчур либеральным и склонным к компромиссам, в то время как его собственная суровая, упрямая натурв не принимала никаких компромиссов. Он был чрезвычайно начитан, но человеком нелицеприятным и уж точно не вызывающим симпатии. Он являлся литератором из той породы грансеньоров, блестящими образцами коих выступали герцог де Бройль и герцог д’Одиффре-Паскье.

Хотя я еще буду говорить о м-ре Золя позже, когда речь зачнется о деле Дрейфюса, столь неразрывно связанном с его именем, я должна сказать о нем несколько слов и здесь. В восьмидесятые годы — к которым я и обращаюсь — он уже создал себе громкое имя как основоположник новой натуралистической школы. Направил ли он свои стопы в эту сторону потому, что искренне верил, будто художественная литература в том виде, в каком она понималась до его прихода, основана на ложных принципах, сказать не могу. Возможно, он просто хотел заработать побольше денег, предложив публике нечто доселе невиданное и неизбежно привлекающее внимание своей неожиданностью, если уж не чем-то другим. Но в чем я могу заверить на основании личного знакомства с этим человеком, так это в том, что тщеславия у него было с избытком — он предпочтет быть освистанным, нежели оставленным без внимания. Того, что он обладал немалым талантом, никто отрицать не станет, но не подлежит сомнению и то, что он мог бы употребить его на иное поприще. Одним из последствий его стиля стало то, что он вскружил головы горе-авторам, которые, не обладая необходимыми способностями для написания хорошей книги, вообразили, будто, подражая Золя и марая бумагу сомнительными сюжетами, они точно так же взлетят к славе и, что еще лучше, завоюют состояние. При этом они совершенно забывали, что столь мощный талант, каким обладал Золя, мог позволить себе вольности, на которые людям с куда меньшими возможностями пускаться настоятельно не рекомендовалось.

М-р Золя женился на весьма незаурядной и утонченной женщине, наделенной редчайшими душевными и умственными качествами. Она проявляла исключительное достоинство и редчайшую терпимость по отношению к своему мужу, чью память старается защитить от любых возможных нападок по сей день. Когда он скончался, она приняла к сердцу двоих детей, отцом которых он являлся, воспитала их и вывела в люди с полным отречением от собственных чувств. Поистине, поведение мадам Золя в жизни, даже в самые трудные времена, не может не вызывать восхищения. По своим моральным качествам она несомненно стояла много выше своего мужа, и все, кому выпала привилегия встретиться с ней и узнать ее поближе, любят и уважают ее.

Перечисляя литераторов, встреченных мною в Париже, я обнаруживаю, что забыла упомянуть Альфонса Доде с его львиным челом и черными прядями. И тем не менее я знала его лучше, чем Золя, часто бывала у него в гостях и являлась большой поклонницей его любезной и умной супруги, которая впоследствии также сделала себе имя в литературном мире. Доде был человеком крайне капризным и обладал соответствующим нравом, однако его способности не подлежали сомнению, и некоторые его книги, судя по всему, переживут творения Золя. Когда Доде случалось пребывать в полном здравии, чего, к сожалению, в последние годы его жизни бывало нечасто, он оказывался преприятнейшим компаньоном, остроумным собеседником, владевшим французским духом «le mot pour rire» («шутки ради»). Я помню, как однажды днем он рассмешил нас до слез, рассказав, как получил анонимное письмо, в котором его просили — в случае если он «высок, белокур, с голубыми глазами и носит розовый галстук» — явиться на свидание в сад Тюильри. Автор любезно добавлял, что если он не соответствует этим внешним условиям и не согласен облачиться в розовый галстук, ему лучше не тратить время на приход, поскольку дама, возжелавшая с ним познакомиться, твердо намерена сделать это лишь в том случае, если он воплотит ее многолетний идеал. Казалось, этот идеал в значительной степени завязан именно на розовый галстук.

Альфонс Доде оставил после себя двух сыновей и дочь. Леон Доде, его старший мальчик, также писал психологические сочинения, однако в них не ощущается и следа отцовского остроумия. Он также прославился своими политическими чудачествами и разводом с внучкой Виктора Гюго, который из-за сопутствовавших ему довольно странных обстоятельств наделал немало шуму. Он является ревностным католиком, но, согласившись — из уважения к чувствам семьи Гюго — заключить брак исключительно в мэрии, без церковного обряда, он имел дурной вкус публично заявить при повторной женитьбе, будто его первый брак не был законным, что, разумеется, подверглось суровой критике даже со стороны его лучших друзей. Его брат, Люсьен Доде, — мягкий молодой человек, питающий литературные амбиции; его главное занятие сводится к прислуживанию императрице Евгении, которую он попытался описать в небольшом томике, вряд ли ставшем приятным чтивом для императрицы, ибо никто, наделенный здравым смыслом, не любит, когда из него делают воплощение совершенства и гениальности в одном флаконе или подвергают при жизни столь экстравагантным восхвалениям. Младший брат Альфонса Доде, Эрнест Доде, также литератор, посвятивший себя главным образом исторической тематике. Все его книги стоят прочтения, хоть и слегка скучноваты, а сам он пользуется большой любовью в салонах Сент-Жерменского предместья, куда ему открыли двери его монархические убеждения.

Жалею, что в моем распоряжении нет больше места, чтобы упомянуть не мимоходом Жюля Клярети, покойного директора «Комеди Франсез» и автора стольких очаровательных романов, которые в большинстве своем можно давать в руки каждому. Многим он не нравился, но те, кто знал его близко, всегда испытывали к нему огромную симпатию. Он владел французским языком как никто другой, пожалуй, — в легкой, приятной, живописной манере, сразу доносившей до читателя мысли автора и его взгляд на вещи. Годы напролет вплоть до своей кончины в 1914 году он вел для газеты «Тан» («Temps») прелестную еженедельную хронику под названием «Жизнь в Париже» («La vie à Paris»), к которой непременно будут обращаться впоследствии все желающие изучить социальную историю Парижа той эпохи.

ГЛАВА XIX
16 мая и падение маршала Мак-Магона

Когда после падения м-ра Тьера герцог де Маджента был избран вторым президентом Третьей республики, все прекрасно понимали — как я уже упоминала, — что он станет лишь представителем переходного правительства и что, приняв негласные условия своего назначения, он всей тяжестью своего авторитета содействует возвращению Франции под знамена старой Монархии.

Но маршал Мак-Магон, вступив в должность главы государства, не выказал ни малейшего стремления следовать этому плану. Мало того, что он разочаровал голосовавшую за него партию, полагавшую, будто он окажется инструментом в ее руках, — он проявил явные симпатии к левому крылу той самой Ассамблеи, которая свергла предыдущего президента скорее из пийки, чем по какой-либо иной причине. Он назначил министров, чьи взгляды прямо противоречили тем, кои, как предполагалось, разделял он сам, и когда наконец в ноябре 1873 года граф де Шамбор тайком прибыл в Версаль — как я уже рассказывала, — попросив маршала о конфиденциальной встрече для обсуждения политической ситуации, последний ответил отказом, лицемерно заявив, что, хотя он вполне готов пожертвовать жизнью ради Принца, он не может совершить то бесчестное деяние, о котором его просят.

Именно это слово «бесчестное» вывело из себя графа де Шамбора. Будучи воплощением чести, он не мог не оскорбиться предположением, будто у него могла возникнуть мысль просить у герцога де Мадженты о чем-то способном скомпрометировать его верность долгу как человека или солдата. Полагаю, это повлияло на последовавшее разочарование сильнее чего бы то ни было — именно оно заставило его ухватиться за предлог с белым флагом ради отречения от претензий на трон предков. Много лет спустя, беседуя о маршале Мак-Магоне во Фросдорфе, он говорил мне: «C’est un imbécile, et ce qui est pire, c’est un ambitieux, qui ne veut pas se l’avouer, et qui cherche à dissimuler ce sentiment sous le grand mot de son honneur» («Он глупец, а что еще хуже — честолюбец, который не желает в этом признаться и пытается прикрыть это чувство громкими словами о «своей чести»»).

Не думаю, чтобы кто-либо дал характеру маршала более резкую и точную оценку, чем последний потомок Бурбонов, высказавший это суждение.

Как только возможность монархической реставрации была отброшена, и особенно после того, как принц Императорский пал в Зулусидии, ввергнув бонапартистов в полное бессилие, стало казаться, будто республика суждена Франции в качестве единственно возможного правления.

Я находилась в Париже, когда наследник Наполеонов столь славно и трагически завершил свое короткое земное бытие, и не думаю, чтобы мне довелось услышать хоть от кого-то сомнение в том, что этот республиканский режим непременно устоит.

Вплоть до того момента существовали огромные надежды — даже среди прежних противников Империи, — что молодой принц окажется способен в силу одного из тех политических зигзагов, что столь часто случаются в судьбах наций, вновь ступить на трон, с которого был свергнут его отец. Предполагалось, что он обладает мужеством, умом, непреклонностью характера, твердыми принципами и пылкой любовью к родине. Уже одно это составляло определенные гарантии на будущее.

Орлеанисты прекрасно знали: до тех пор пока страна окончательно не забудет инцидент с требованием возврата их конфискованных миллионов в момент, когда нация изнывала под бременем беспрецедентной катастрофы 1870 года, у них нет никаких шансов быть призванными к власти. Граф де Шамбор сделал себя невозможным; республика была приемлема лишь для очень немногих; у принца Императорского сохранялась тем самым возможность, если не вероятность, вернуться во Францию в качестве ее Императора, и этого исхода желали даже те лица, которые до войны и принесенных ею перемен содрогнулись бы от ужаса при мысли, будто их считают сторонниками Бонапартов. Но когда вмешалась судьба и разыгравшаяся в Африке трагедия положила конец всем упованиям и расчетам, стало очевидно: страна должна смириться с республиканским правлением. И я убеждена, что помимо пламенных монархистов, бившихся скорее за принцип, чем за династию, так думал каждый здравомыслящий человек во Франции.

Вся ситуация строилась на том факте, что, по мнению одних, Республика должна носить по преимуществу консервативный характер, тогда как, по мнению других — число коих постепенно росло, — ее первейшей обязанностью было проявить себя отчетливо радикальной и приверженной отстаиванию славных принципов 1789 года, как они их квалифицировали.

Герцог де Маджента, оказавшийся в известном смысле призванным разрешить это противостояние двух течений, не слишком понимал, как поступить. Его собственные симпатии были явно консервативными, и он вовсе не являлся поклонником радикальной программы, едва ли разделяя даже умеренно-республиканскую. Тем не менее он воображал, будто обладает достаточным авторитетом для назначения министров умеренных взглядов. Среди них по-прежнему оставались люди выдающейся доблести, такие как м-р Бюффе и м-р Дюфор, не говоря уже о герцоге д’Одиффре-Паскье, прославившемся своей знаменитой речью против Наполеона III в первом Национальном собрании, или о герцоге де Бройле, к помощи которого маршалу еще предстояло прибегнуть позже. Имелись военные вроде генерала Шангарнье и генерала Шанзи, доблестно сражавшихся во главе Луарской армии, предпринявшей последнюю попытку освободить Францию от победоносных пруссаков; политики вроде м-ра Рибо, чья суровость и верность принципам никогда по сей день не подвергались сомнению. Находились даже в рядах левых такие фигуры, как Леон Сай, чье присутствие в министерстве само по себе служило гарантией против уступок требованиям крайних социалистов, либо Гамбетта, который, что бы ни говорили против него, был великим патриотом, неспособным поставить под угрозу существование собственной страны союзом с анархизмом. Любой человек, одаренный малейшим здравием ума и честностью в отношениях с коллегами — чего маршал Мак-Магон, к несчастью для себя, так и не продемонстрировал, — мог бы сплотить Республику, пустив в ход эти разнородные элементы. Однако он оказался не в состоянии сделать это и шел от промаха к промаху, от уступки к уступке, напоминая больше всего Людовика XVI, который тоже все принимал и ни с чем не мог примириться.

Когда голосование Палаты сделало Жюля Симона председателем Совета министров, маршал Мак-Магон легко мог обрести в его лице союзника и опору в своем стремлении утвердить Республику на тех основаниях, что укрепили бы позиции Франции в глазах Европы.

Жюль Симон был человеком высоких принципов, незапятнанной чести, мыслителем, писателем, философом с аскетичным образом жизни и твердыми убеждениями — тем, кто не был повинен в низости и не позволял себе ничего подлого. Он являлся убежденным республиканцем, искренним либералом, верным последователем всего благого и великого, что несла Революция 1789 года; он презирал крайности и эксцессы, в какие бы формы и в какие бы цвета они ни рядились.

Когда он стал премьер-министром, он искренне и добросовестно попытался, в соответствии со своим долгом, склонить Президента Республики к своей точке зрения. Он был убежден, что это примирит различные партии, расколовшие Палату депутатов и Сенат, и если бы он нашел ту поддержку, которую искал у главы государства, вполне вероятно, что весь ход событий во Франции принял бы иной оборот. Но этой поддержки он не получил, и после того, как 15 мая расстался с маршалом Мак-Магоном в наилучших отношениях и получил от него заверение, что тот сделает все возможное для сотрудничества с ним в том направлении, какое он хотел придать управлению страной, Жюль Симон был поражен, получив на следующее утро знаменитое письмо от Президента Республики, отказывающегося следовать его планам. Он ответил на это подачей в отставку.

К чести Жюля Симона следует сказать, что, когда в более поздние годы он обсуждал это событие, он всегда отказывался обвинять герцога де Маджента в двуличности, как поступили бы многие на его месте. Когда началась избирательная кампания, он, разумеется, принял в ней самое деятельное участие, но даже тогда его отношение к маршалу было безупречным, и он никогда не позволял себе сказать ни слова, которое можно было бы истолковать как личную неприязнь. Он был истинным философом и политиком, к которому никогда не приставало никаких подозрений. Во Франции такие люди редки, и данный им пример нельзя забывать.

Маршал призвал себе на помощь людей, принадлежавших к Крайне правым, таких как герцог де Брольи и м. де Фуртуль. Едва ли он мог поступить иначе, поскольку вряд ли даже умеренный республиканец пожелал бы рисковать непопулярностью, которая неизбежно последовала бы за всеми, кто принял участие в этой безумной затее. Они приняли посты в правительстве лишь потому, что воображали, будто роспуск палат позволит им получить на выборах большинство, которое вернет Орлеанов на трон и восстановит монархию.

Люди, хорошо знавшие герцога де Брольи, утверждают, что он поставил герцогу де Мадженту совершенно четкое условие и заявил, что войдет в министерство только в том случае, если ему будет предоставленая полная свобода действий в отношении будущего на случай, если страна поддержит его, направив его сторонников представлять ее в новой Палате.

Правда это или нет, у меня не было возможности выяснить, но долгое время спустя после смерти маршала Мак-Магона его вдова однажды обмолвилась словом, которое можно было бы счесть за молчаливое признание этого факта. Она беседовала с другом о событиях, сопровождавших государственный переворот 16-го мая и последовавших за ним, и в ответ на замечание этого друга о том, что, весьма вероятно, в случае успеха герцог де Маджента оставался бы Президентом Республики до самой своей смерти, она воскликнула: «О нет, мой дорогой, 16-е мая, даже увенчайся оно успехом, не удержало бы нас в Елисейском дворце».

Обладай Мак-Магон хоть каплей достоинства, он ушел бы в отставку после того, как страна высказалась против него, и то упорство, с яким он цеплялся за свое место после поражения, является одним из самых необычайных происшествий в истории современной Франции. Я часто задавалась вопросом — и не я одна, — чего он надеялся добиться, оставаясь в дискредитации и презрении на посту, который вряд ли мог быть усыпан розами. Долг тут был ни при чем. Возможно, его долгом было прислушиваться к Жюлю Симону, по крайней мере долгом конституционным; уж во всяком случае, ему было совсем не на руку после позорного провала своей попытки создать монархическую республику оставаться во главе республики радикальной.

Гамбетта, чей вердикт почти всегда был верен и справедлив, когда он утруждал себя серьезными высказываниями о людях и вещах, однажды дал характеристику маршалу, и, пожалуй, сделал это даже лучше, чем граф де Шамбор. Когда его спросили, какому мотиву он приписывает то, что тот остался на своем посту «несмотря ни на что» (envers et contre tous), он ответил просто: «Он остался, потому что не понял, что должен уйти» (Il est resté, parce qu’il n’a pas compris qu’il devait s’en aller).

Но когда прошли выборы в Сенат и направили в верхнюю палату то же большинство, которое уже существовало в нижней, даже столь тупой ум, как у маршала Мак-Магона, понял, что ему лучше предоставить другим задачу управления Республикой. Он удалился слишком поздно для собственного достоинства, и вместе с ним навсегда исчезли последние надежды на консервативную Республику. После некоторых обсуждений его преемником был избран м. Жюль Греви. Выдвигались и некоторые другие имена, среди них — м. де Фрейсине. Упоминался также м. Жюль Ферри, которому суждено было войти в историю как автору той знаменитой статьи 7, встретившей столь яростное сопротивление со стороны духовенства и всех партий в Палате, за исключением радикальной и крайне левой республиканской. Он, безусловно, был государственным деятелем широких взглядов. К тому же он был честен и искренен, а его личность пользовалась глубоким уважением; но он не желал превращаться в автомата, как это было желательно для президента конституционной Республики. С другой стороны, он был настолько глубоко антипатичен всем тем, кого умудрился задеть своей политической позицией, что очень быстро выбыл из списка. Что же касается м. де Фрейсине, человека умного, спокойного и решительного, то его противники опасались его выдающихся способностей, а возможно, и изощренности его рассуждений. У него было как раз столько друзей, чтобы хвалить и выдвигать его, но недостаточно, чтобы обеспечить ему избрание. После нескольких часов обсуждения общий выбор пал на м. Жюля Греви в качестве главы французского государства.

М. Греви был безансонским адвокатом, который ярко отличился более или менее бурными нападками на Империю. Он не был блестящим человеком, но обладал сильным здравым смыслом, был оратором немалой величины, чье красноречие, однако, отличалось холодом и сдержанностью, как и весь его характер. Он презирал попытки взывать к страстям толпы. Он пользовался репутацией честного человека в полном смысле этого слова, человека, который никогда бы не согласился ни на какую бестактность и представлял собой идеальный тип французского буржуа времен Луи-Филиппа, когда жажда роскоши и погоня за известностью еще не проникли в общественную жизнь.

Когда после войны в Бордо собралось первое Национальное собрание, он был единогласно избран его председателем и на этом ответственном посту проявил величайшее достоинство, исключительную беспристрастность и твердость в сочетании с крайним великодушием и вежливостью. Его задача была чрезвычайно сложна, и никто не делал ничего, чтобы ее облегчить, так что после инцидента личного характера, который он счел оскорбительным для себя, он подал в отставку. Она была с готовностью принята Правыми, которые опасались, что он станет препятствием для их планов и намерений, и которые, уже мечтая о падении м. Тьера, желали иметь президента по своему сердцу, какового они и нашли в лице м. Бюффе, непримиримого врага Греви.

Но когда маршал Мак-Магон наконец решился уйти в отставку, а различные кандидаты по тем или иным причинам отсеялись, имя м. Жюля Греви немедленно встретило всеобщее сочувствие, и он был избран всеобщим согласием. Он оказался хорошим главой демократического государства — исполненным достоинства, спокойным, одаренным тактом и движимым самым искренним стремлением править в соответствии с волей избравшего его большинства. Он принес с собой в Елисейский дворец манеры той буржуазии, к которой принадлежал, проявил враждебность ко всему, что отдавало показухой и роскошью, и продолжал вести ту же жизнь, какую вел в Безансоне, когда молодым адвокатом пробивал себе дорогу в мире. Мадам Греви также была отличной женщиной, хорошей матерью и образцовой женой, которая штопала носки мужа и никогда не пыталась вмешиваться в дела, ее не касавшиеся. При ее правлении празднества в Елисейском дворце были редкостью, зато благотворительность практиковалась в широких масштабах. М. Греви не показал себя той ничтожной пешкой, какой его изображали впоследствии, и несколько его министров, с которыми мне довелось обсуждать президента, говорили мне, что его советы всегда оказывались для них чрезвычайно ценными и что всякий раз, когда на первый план выходили серьезные вопросы, его крепкий здравый смысл и ясное суждение неизменно находили лучший способ положить конец возникшим трудностям. Он не был гением, но обладал государственным мышлением, и это не раз сослужило добрую службу Франции.

К несчастью, политически говоря, м. Греви пережил сам себя. Уйди он в отставку по истечении своего первого семилетнего срока, страна и семья вспоминали бы его с благодарностью. Но несколько неблагоприятных событий и скандалов принесли его президентству печальную известность.

Одним из них было дело «Юнион женераль» — первая и последняя попытка французской аристократии заняться финансами. С тех пор она стала умнее и больше не имела дел с банками, за исключением женитьбы на дочерях банкиров. Но под председательством м. Греви она надеялась наверстать поражение на политическом поприще грандиозным триумфом на финансовом фронте. В лице м. Бонту она рассчитывала найти человека, способного восстановить ее пошатнувшееся состояние, и почти все самые гордые имена Франции сотрудничали в предприятии, которое он затеял и которое, как он наивно надеялся, бросит вызов могуществу Ротшильдов и еврейских финансов в целом. Какое-то время все шло хорошо, и акции «Юнион женераль» росли не по дням, а по часам. Затем в один прекрасный день внезапно и сокрушительно наступил конец, м. Бонту оказался в тюрьме, а все многочисленные предприятия, инициатором которых он был, потерпели крах.

Позднее, так или иначе, в других руках это предприятие стало процветающим, и его кредиторы вернули около девяноста процентов своих денег. Но в момент катастрофы половина Франции оказалась ею разорена, и поскольку евреев, разумеется, обвинили в ее организации, я думаю, не сильно ошибусь, если скажу, что именно с того периода в стране начал бурно развиваться антисемитизм и стали популярны такие люди, как Дрюмон.

Крах «Юнион женераль» и Панамский скандал, слухи о котором начали просачиваться в общество, сами по себе могли бы бросить тень на президентство м. Греви, но драма, завершившая его, запятнала его позором, которого он сам не заслуживал и который, что бы ни говорили его враги, он переживал крайне остро.

Как всем известно, мадемуазель Греви, единственная дочь президента, вышла замуж за Даниэля Вильсона, сына очень богатого сахарозаводчика, который в веселые дни Империи принадлежал к той «золотой молодежи» (jeunesse dorée), о которой до сих пор помнит «Кафе де Пари» (Café Anglais). К тем счастливым дням он уже облысел и обеднел; но у него была сестра, мадам Пелуз, владелица прекрасного замка Шенонсо в долине Луары, которая имела на него значительное влияние и воображала, что, устроив его брак с дочерью Президента Республики, она поможет ему восстановить пошатнувшееся состояние. Даниэль Вильсон прислушался к ней и вскоре оказался обосновавшимся в Елисейском дворце.

Очутившись там, для человека его ума все остальное было делом техники, каковое качество признают за ним даже самые яростные противники. Он быстро приобрел безграничное влияние на умы своего тестя, и м. Греви, постаревший и, возможно, даже ленивый, был весьма рад найти в зяте человека, способного помочь ему и доводить до его сведения многое из того, что он иначе мог бы забыть, а также давать ему дельные советы, когда в них возникала необходимость. Очень скоро м. Вильсон превратился в политическую силу, что принесло ему множество друзей, еще больше льстецов и массу просьбам. Сначала он был осторожен, затем стал смелее, под конец совсем забыл, что находится во власти малейшей нескромности, и наконец, когда стало известно, что он принимал денежные вознаграждения в обмен на награждения орденом Почетного легиона, скандал приобрел такие масштабы, что бедного м. Греви, который вообще ничего об этом не знал, категорически попросили сложить с себя полномочия главы государства.

Для тех, кто читает об этом теперь, вся эта история может показаться только странной, особенно если они следили за ходом событий во Франции с тех пор, и они могут лишь удивляться тогдашней чуткости общественной чувствительности. Сегодня, когда во Франции практически все — от большого креста Почетного легиона до скромной табачной лавки (bureau de tabac) — можно приобрести за деньги, и совсем недавно слухи докатились до другого берега Ла-Манша, остается лишь пожалеть бедного м. Греви за то, что он родился слишком рано и не стал Президентом Республики лет на пятнадцать позже.

В скандале, сопровождавшем его падение, были совершенно забыты его реальные заслуги перед государством и его искренние попытки сдержать бурное развитие радикализма в стране. Во многом он проявлял слабость, в некоторых других — слепоту, но он всегда оставался честным, даже когда его зять творил сомнительные дела от его имени. И безусловно, во время инцидента с Шенэбелем именно благодаря его вмешательству и мудрости удалось избежать войны с Германией. В тот опасный момент он проявил и достоинство, и твердость, сумев с честью урегулировать трудности, которые без него могли привести к самым тяжелым последствиям. Франция, думая о нем или говоря о нем, никогда не должна этого забывать.

Когда он подал в отставку, вновь возник вопрос о том, кого призвать в его преемники, и имя Жюля Ферри было выдвинуто снова. Но Жюль Ферри почитался Парижским муниципальным советом за человека чересчур консервативного; совет направил в Национальное собрание делегатов с предупреждением, что в случае его избрания население рабочих окраин явится в Версаль, чтобы выразить свое вето. По правде говоря, энергии Ферри боялись, опасаясь, что он проявит себя скорее хозяином, чем президентом. М. де Фрейсине был исключен из рассмотрения, когда внезапно кандидатуру м. Карно выдвинул м. Клемансо, который уже начинал брать на себя руководство радикальной партией и заставлять уважать себя всех остальных.

В тот момент Сади Карно был министром финансов. Совсем недавно он стал объектом овации в Палате депутатов, когда отказался освободить м. Вильсона от уплаты определенных налогов, которые тот задолжал государству и от уплаты которых пытался уклониться благодаря своему родству с президентом Греви. Карно был олицетворением той касты, которую во всех старых мемуарах XVIII века называют «великой парижской буржуазией» (les grands bourgeois de Paris). Его прошлая карьера была безупречной; у него было, пожалуй, немного друзей, поскольку он вовсе не отличался уступчивостью, зато наблюдалось поразительное отсутствие врагов. Его внешность была суровой и торжественной, если не сказать скучной; он говорил немного, а его манеры всегда оставались холодными и отстраненными. Из него вышел отличный президент, и не приди он к столь трагическому концу, вполне вероятно, о нем после ухода с поста никто бы больше и не вспомнил.

Когда он был убит, радикальная партия уже обеспечила себе подавляющее большинство как в Палате, так и в Сенате, и всякие мысли о возможности существования республики, управляемой по консервативным принципам, давно канули в Лету. В течение нескольких коротких месяцев его преемник Казимир-Перьер пытался бороться с медленно поднимавшейся волной анархизма, но после него никто уже не пытался этого делать, и Республика полностью перешла в руки м. Клемансо и его друзей.

ГЛАВА XX. Леон Гамбетта

Не будучи близким другом Леона Гамбетты, я тем не менее виделась с ним очень часто, и между нами существовали те доверительные отношения, которые порой сближают людей с диаметрально противоположными взглядами. Впервые я встретила его еще до войны, когда он еще не достиг той славы, которая в конце концов стала его достоянием. Я больше восхищалась им, чем любила его, и, по правде говоря, он никогда полностью не разделял моих симпатий, но невозможно было часто видеть его и не поразиться его колоссальному уму и особенно той исключительной способности к усвоению информации, которая его отличала.

Я уже упоминала, что в начале своей политической карьеры он слабо представлял себе светские условности, однако, как только он осознал свою ошибку, он тотчас поставил перед собой цель изучить обычаи и манеры, принятые в высших кругах общества, и заняться углубленным изучением правил этикета. Он прекрасно понимал, что порой тривиальные детали влекут за собой грандиозные последствия и что человек, желающий вести за собой страну, не должен начинать с того, чтобы давать публике повод для насмешек над собой. Кроме того, в глубине характера этого необыкновенного человека таилась жажда роскоши, власти, богатства, всех земных благ, которых самих по себе было бы достаточно, чтобы заставить его изучить те утонченности, без которых они теряют всякий смысл. Гамбетта был эпикурейцем в полном смысле этого слова, и та показная небрежность во внешнем виде, которую он демонстрировал при входе в политику, проистекала скорее из желания привлечь к себе внимание, чем из чего-либо еще.

Он хотел навязать свою личность окружающим и, не зная, как это сделать, пытался добиться этого через демонстративное пренебрежение к тем внешним условностям, которые управляют поступками обычных людей.

Как только он оказался вовлечен в круг приличного общества, и особенно после того, как подпал под влияние мадам Эдмон Адам, или Жюльетты Адам, как я называла ее ранее, его взгляды на жизнь существенно изменились. Очень скоро его вкусы и привычки стали более изысканными, а в светском поведении он сравнялся с теми мужчинами и женщинами, чьи суждения и мнения он некогда изображал презрительными в те дни, когда был уличным оратором, посещавшим «Кафе Прокоп» и другие места встреч молодой радикальной партии, ставившей своей целью атаковать Империю при любой возможности.

Война отрезвила его, а кратковременное пребывание на ответственном посту члена пусть и неполноценного правительства значительно изменило его взгляды. Он сразу понял, что критиковать находящихся у власти людей много легче, чем выполнять их работу. Он был великим патриотом в том смысле, что ставил родину выше всего на свете и был готов пожертвовать всем дорогим ради ее благополучия; однако он не был шовинистом, хотя его столь часто обвиняли в разжигании шовинизма во Франции. Он обладал ясным пониманием любой политической ситуации, а также тех различных способов, какими ее можно было преподнести толпе, которая обычно видит лишь внешнюю сторону вопросов, никогда не вдаваясь в их детали.

Он хотел, чтобы его страна вернула себе прежнее могущество и славу, и понимал, что это будет трудно, если перед ее глазами постоянно держать мысль о пережитом унижении и бередить полученные раны. В определенном смысле он был прав, в другом — неправ, поскольку Франция, возможно, жила бы спокойнее и даже более процветающе в материальном смысле слова, если бы эта идея реванша (revanche) не насаждалась постоянно и если бы ее научили мириться с совершившимися фактами. Произнося это, я знаю, что многие из моих читателей поднимут крик, но, не будучи француженкой, я могу позволить себе высказать мнение: стране, к которой я всегда питала величайшую симпатию, пошло бы на пользу, если бы она стала больше думать о себе и меньше — о новой войне с Германией.

Гамбетта оказывал безграничное влияние на многих людей и одновременно был объектом ненависти для многих других, но ни один человек, повстречавшийся с ним, не мог пройти мимо него с равнодушием. Будь он менее ленив, он вполне мог бы стать премьер-министром задолго до того, как это произошло, и в связи с этим я должна рассказать историю, которая наверняка удивит не одного читателя. Гамбетта, хотя он и возглавлял свою партию и в какой-то момент был самым могущественным человеком во Франции, неизменно проявлял некоторую нерешительность, когда заходил вопрос о формировании им кабинета министров. Однажды я рискнула спросить его почему. Он ответил мне, что теперь, когда он осознал всю ответственность главы кабинета и изучил европейскую политику, он не считает себя готовым к этой задаче, а также полагает, что его присутствие в министерстве не принесет пользы Франции, поскольку его имя стало синонимом принципа войны с Германией, к которой его страна, как он прекрасно сознавал, была совершенно не готова. «Позже, — добавил он, — мой день еще придет, но я чувствую, что сейчас, обладая, возможно, куда большим умом, чем некоторые министры иностранных дел, направляющие судьбы других стран, я не имею их опыта в делах и их совершенного умения говорить красивые вещи, которые они не думают. Из-за этого я буду казаться ниже их, а Франция не должна быть представлена человеком, к которому применим этот упрек. Франция должна держать себя с достоинством и даже с избытком перед лицом Европы».

Я сделала жест удивления, который он заметил.

«Вы удивлены тем, что я вам говорю, — заметил он, — но неужели вы считаете меня столь скверным патриотом, чтобы ставить собственную выгоду или амбиции выше ее благополучия? Право же, это было бы прискорбно, и я не знаю ничего более низкого, чем принимать министерский портфель, зная, что это не во благо отечеству. Я отлично понимаю, что думают обо мне в Европе и особенно в Германии, и не желаю давать последней ни малейшего повода утверждать, будто ее спровоцировали или будто мы проводим агрессивную политику. Подобная политика недостойна великой нации, а мы — великая нация, несмотря на наши неудачи, и должны оставаться ею, хотя кое-кто хотел бы заставить нас сойти с этой высоты. Мы должны работать над укреплением наших позиций, стать достаточно мощными и сильными, чтобы нанести удар, когда придет день, не просто с шансом, а с уверенностью в успехе. Какой смысл тратить время на мелкие распри или мелочные упреки? Да, я думаю о реванше, я ни о чем другом не думаю, но мне было бы стыдно казаться алчущим его немедленно и любой ценой; превыше всего я не хотел бы рискнуть потерять его из-за такой ничтожной случайности, как мое вступление во главу правительства в то время, когда час для этого еще не пробил».

Я передаю этот разговор целиком, так как он демонстрирует истинный патриотизм, одушевлявший Гамбетту, а также его великую дальновидность и интуицию в политике вообще. Мало кто из государственных деятелей мог взглянуть на ситуацию с таким абсолютным самоотречением. Во Франции же, где жажда власти и официальных постов была столь велика, он представлял собой одинокое и благородное исключение. Думаю, что самым счастливым временем в жизни Гамбетты было то, когда он занимал пост председателя Палаты и жил в Бурбонском дворце. Там он чувствовал себя в своей стихии и на вершине не своих амбиций, но своих желаний — вещи совершенно разные. В старом оплоте герцога де Морни он не чувствовал себя уступающим этому ловкому советнику Наполеона III и с некоторым удовлетворением размышлял об обстоятельствах, которые привели его туда и усадили в кресло, занимаемое с таким авторитетом незаконным сыном королевы Гортензии. На новом посту он мог также дать волю роскошным вкусам, которые всегда лелеял и казался пренебрегающим ими лишь потому, что не верил в возможность когда-либо удовлетворить их.

Леон Гамбетта также чувствовал, что в качестве лидера народных представителей у него будет больше возможностей узнать истинные нужды этой нации и тем самым, когда придет день, он сможет работать на ее благо с большими шансами на успех, чем раньше. Его редкий такт сослужил ему хорошую службу, а знание людей, совершенно отличное от знания света, помогло ему избежать многих ошибок, жертвой которых неизбежно пал бы любой другой на его месте. Он оказался отличным председателем Палаты, точно так же как был восхитительным хозяином в Бурбонском дворце, где проявлял свои эпикурейские вкусы так, что навлекал на себя цензуру газет, пытавшихся высмеять бывшего социалистического лидера, чьей первой заботой стало нанять в качестве повара самого знаменитого шеф-повара Парижа.

Мадам Адам иногда улыбалась переменам, которые ее влияние — больше, чем что-либо еще — произвело в Гамбетте. Но когда он стал председателем Палаты, их близость ослабла, правда, на очень короткое время, но все же ослабла. Надо признаться, Гамбетта был весьма чувствителен к женскому обаянию и женским чарам. Как бы странно это ни казалось, если принять во внимание его чрезвычайную дурноту, тот факт, что у него был только один глаз и он страдал огромной полнотой, он тем не менее обладал огромным очарованием для женщин вообще и любил им пользоваться, проводя часть своего свободного времени в обществе прекрасных дам, поклонявшихся ему как божеству. Отчасти это стало причиной его смерти. Но об этом мы поговорим позже.

Когда наконец сложились обстоятельства, вынудившие Гамбетту принять задачу формирования кабинета, он взялся за нее с величайшим нежеланием, вопреки всему, что говорилось по этому поводу. Он не верил в возможность долго оставаться во главе дел и, как он сказал одному из своих друзей: «Зачем затевать такую хлопотную работу, когда заранее знаешь, что она ни к чему не приведет?» Тем не менее он с усердием принялся за работу, чтобы придать правительству то направление, которое он считал лучшим для интересов страны. Но состав палат не соответствовал его духу; он чувствовал свое полное превосходство над всеми теми людьми, от голосования которых зависела его судьба, и это делало его нетерпимым к тому контролю, который они претендовали осуществлять над ним. По правде говоря, он презирал их и невольно позволял этому чувству проявляться в том, как он с ними обращался, — обстоятельство, которое сыграло немалую роль в том, сколь недолго он пробыл у власти.

Его приход на пост премьер-министра вызвал огромный резонанс за рубежом; даже во Франции он стал сигналом к уходу из общественной жизни многих людей, чувствовавших, что не могут оставаться на государственной службе при столь радикальном правительстве, каким должно было стать возглавляемое им. Среди подавших в отставку был граф де Сен-Валье, занимавший в то время пост французского посла в Берлине.

Когда его отставка была принята, он тем не менее счел своим долгом зайти к премьер-министру по возвращении в Париж, чтобы выразить ему сожаление в связи с тем, что его убеждения не позволяют ему гармонично работать с ним. Гамбетта принял его с величайшей аффиабельностью и любезностью и сразу сказал: «Вы напрасно уходите, я не останусь долго на том месте, где нахожусь сейчас, и вы сослужили бы Франции куда большую службу, оставаясь на своем посту, нежели уйдя в отставку, которая, как вы увидите, окажется бесполезной. Je ne suis qu’un bouche-trou («Я всего лишь временная заплатка»), и вполне вероятно, что Президент Республики, поручая мне сформировать правительство, хотел доказать Франции всю невозможность существования радикального министерства. Самое печальное здесь то, что, будучи республиканцем, я не питаю радикальных симпатий. Уверяю вас, что это именно так, и вы нашли бы меня гораздо более склонным разделять ваши взгляды, нежели мнения тех людей, которые считаются моими последователями. Большая ошибка, которую мы постоянно совершаем во Франции, заключается в смешении мнений с тем, как должна управляться страна. У нас не должно быть ни консервативного, ни радикального, ни даже республиканского правительства; у нас должно быть правительство французское. Этого будет вполне достаточно. Мне жаль, что вы подали в отставку; поистине очень жаль».

Но Гамбетта не убедил м. де Сен-Валье, и тот настоял на уходе с дипломатической службы, о чем, как у меня есть основания полагать, он впоследствии пожалел.

Великой мечтой Гамбетты было установить modus vivendi и некое подобие взаимопонимания с Германией. Он прекрасно знал, как бесполезно в жизни возвращаться к тому, что уже совершено, и плакать над пролитым молоком. И он не хотел, чтобы Франция продолжала жить в состоянии постоянной тревоги (qui vive), в каком она находилась со времен бедствий, сопровождавших войну 1870 года. Он также понимал, что у него гораздо больше шансов взять в свои руки бразды правления и удержать их, если ему удастся покончить с этим страхом перед немецкой агрессией, который владел умами общественности. Он не был сторонником всеобщей воинской обязанности и не одобрял чрезмерных военных расходов, на которые шли из страха перед воображаемой опасностью. В том, что она была воображаемой, он был убежден, поскольку прекрасно знал, что Германия оказалась в том же положении, в каком некогда очутился Наполеон III: рискуя потерять все и ничего не выиграть от новой кампании. Но разделить это убеждение, принадлежавшее ему одному, он не мог заставить других, и по этой причине он попытался организовать встречу между собой и принцем фон Бисмарком.

Об этом эпизоде написано немало, и некоторые друзья Гамбетты изо всех сил старались заставить общественность забыть о нем. Я не понимаю, почему они считали, что это не делает ему чести. Равно как и почему Гамбетта не мог встретиться с германским канцлером, когда другие французские политические деятели делали это, не вызывая ни единого упрека в свой адрес. Любой здравомыслящий человек мог только с радостью приветствовать идею этой встречи. Два великих ума не могли не найти совместного решения многих трудностей, разделявших две нации, и было бы величайшей несправедливостью воображать, будто Леон Гамбетта не повел бы себя с достоинством, подобающим представителю великой державы.

Именно к графу Генкелю фон Доннерсмарку, мужу мадам де Паива, чья слава до сих пор жива в Париже, Гамбетта обратился с зондажем о возможности встречи между ним и Бисмарком, и граф сделал все возможное, чтобы устроить ее так, чтобы она не стала известна публике, по крайней мере до тех пор, пока она действительно не состоится. К сожалению, внешние обстоятельства помешали этому плану, и Гамбетта был вынужден отказаться от своего намерения, отчасти потому, что его близкий друг Ранк сказал ему: если он решится на подобный шаг, то полностью потеряет доверие радикальной партии. Было ли тому причиной это соображение или какое-то другое, факт остается фактом: в самый последний момент он испугался перед лицом враждебности своих избирателей брать на себя ответственность за шаг, который, как подсказывали ему ум и интуиция, отвечал интересам столь горячо любимой им Франции.

Много было написано и высказано предположений относительно смерти Гамбетты. Сегодня практически достоверно известно, что полученное им ранение не было ее непосредственной причиной, которую следует искать в другом и которую можно отчасти приписать его общему состоянию здоровья, значительно подорванному, а отчасти — применявшемуся к нему лечению. Но в этом вопросе нельзя забывать, что в те времена операции не были столь обычным делом, как стали впоследствии, и хирургического вмешательства обычно страшились, прибегая к нему лишь в крайнем случае.

Что же касается выстрела из пистолета, по поводу которого было высказано столько предположений, я думаю, несмотря на собственные опровержения Гамбетты, вряд ли может подлежать сомнению, что именно дама в приступе ярости нанесла ему рану, выведшую его из строя. Сейчас не секрет, что Гамбетта был на волосок от женатия на даме высокого социального положения, маркизе Арконати-Висконти, дочери сенатора Пейра и вдове миланского аристократа. Этот союз должен был увенчать его карьеру и открыть перед ним множество новых перспектив. Будучи мужем красивой, образованной светской женщины, он со временем мог бы претендовать на что угодно и, кто знает, стать пожизненным Президентом Республики, что было его тайнейшим желанием.

Но чтобы осуществить свое желание, он должен был сначала покончить с ситуацией, насчитывавшей не один год, оборвать двадцатилетнюю близость с благородной женщиной, которая была его другом в трудные и счастливые дни и дала ему бесчисленные доказательства своей преданности. Гамбетта прекрасно осознавал все трудности такого шага и долго не решался подступиться к этой теме, надеясь, что она сама что-нибудь услышит о его новых планах и начнет разговор на эту деликатную тему. Однако дама хранила молчание — возможно, потому, что не верила дошедшим до нее слухам, а отчасти из-за того, что не желала давать другу желанный им повод. Наконец Гамбетта попросил своего старого товарища Спуллера навестить ее и попытаться убедить проявить мужество и принести себя в жертву его благополучию. Он рассуждал как мужчина, да к тому же неблагодарный, а она отказалась принять предложенное ей решение, которое могло бы успокоить гордость кого-то более лишенного привязанности к своему многолетнему любовнику, каковой она отнюдь не была. Она с презрением выставила Спуллера и помчалась в Виль-д’Аврэ, где проживал Гамбетта, чтобы добиться свидания, которое не могло не стать бурным.

Именно во время этого свидания Гамбетта был ранен. И те, кого посвятили во все обстоятельства этой драмы женской ревности, знали, кто именно произвел роковой выстрел, пуля от которого застряла в правой руке французского государственного деятеля. Когда самого его допрашивали об этом несчастном случае, он неизменно утверждал, что ранил себя сам, пытаясь почистить револьвер, — обстоятельство тем более маловероятное, что у него редко водилось подобное оружие. Более того, некоторым из своих друзей, таким как Спуллер и Поль Бер, он замечал лишь, что получил по заслугам.

Возможно, именно это осознание делало его столь терпеливым во время болезни, а также столь нежелающим видеть кого бы то ни было, даже друзей, пока она продолжалась. Он лежал тихо, с закрытыми глазами, избегая любых разговоров, которые могли бы коснуться темы происшедшего с ним несчастного случая. А когда позже появились другие симптомы, он умолял окружающих повсюду говорить, что эти симптомы не имеют никакого отношения к его ранению.

Если в предсмертные минуты он находился в сознании, он, должно быть, глубоко сожалел о своей неблагодарности по отношению к женщине, которая любила его столь искренней привязанностью и была доведена до акта отчаяния, узнав, что ее собираются бросить ради той, которая определенно не испытывала к Гамбетте столь страстной любви. В конце концов, именно та милая женщина, что так долго владела его сердцем, ухаживала за его одром и закрыла ему глаза навсегда, в то время как гордая дама, ради которой он собирался принести ее в жертву, даже не появилась в Виль-д’Аврэ. Она продолжала жить прежней жизнью, словно никакая трагедия не пересекала ее путь, после того как смерть унесла с этой земной сцены великого политика, с которым ее чуть было не связали узы амбиций.

И теперь, когда прошли годы с момента этой драмы, со времени ухода с арены политической Франции великого патриота по имени Леон Гамбетта, судить о нем по-прежнему очень трудно. Он умер до того, как успел раскрыть весь масштаб своих способностей или показать настоящее вещество, из которого был соткан. Он слишком недолго находился на ответственном посту, чтобы мы могли утверждать, проявил ли он себя столь же искусным руководителем правительства, сколь мощным лидером людей. Вещи эти совершенно разные, и человек, способный справиться с одной, порой оказывается несостоятельным в другой. Чего, однако, у него нельзя отнять, так это его истинного, глубокого патриотизма, отличавшего его отсутствия всякой тщеславности, готовности пожертвовать всем ради алтаря отчизны и стремления служить ей в соответствии с тем, что он почитал ее интересами. Он был бесстрашен в своей преданности и работал на благо страны, не обращая ни малейшего внимания на упреки толпы.

Этот человек был колоссален по-своему, и в нем не было ничего мелкого. Его замыслы были так же грандиозны, как и его душа. Разумеется, он часто ошибался, как и любой смертный, но он всегда оставался искренним даже в своих заблуждениях и никогда не колеблясь признавал их, когда ему на них указывали.

Воспитанный в иных условиях и имей он возможность проявить свою ценность иначе, чем вставая на путь революции, граничившей с анархией, он вполне мог бы стать поистине великим человеком. У него были все инстинкты такового — и все несовершенства. Он был властным и мог проявлять огромную твердость, но всегда старался быть справедливым и избегал задевать других, даже своих противников, насколько это было для него возможно. Он неизменно оставался любезным — даже в проявлениях гнева — и по сути своей добрым, верным другом и благородным врагом. Ненавидимый теми, кто никогда не знал его и не встречался с ним лично, он умудрялся очаровывать всех, кто удостаивался этого; они всегда уходили от него, испытывая симпатию к человеку, даже когда осуждали политика. Он обладал небрежной манерой говорить о своих врагах, которая была великолепна по-своему, и хотя редко говорил о себе, ему было приятно осознавать, что его уважают, боятся или даже бранят.

Единственное, с чем он никогда не смог бы примириться, — это быть преданным забвению, и эта унизительная участь была ему избавлена. Быть может, для его памяти было лучше, что он ушел на пике своего таланта и до наступления зрелых лет — а быть может, это было жалко. Кто знает?

ГЛАВА XXI. Авантюра генерала Буланже

Один из самых любопытных эпизодов в истории Третьей республики, безусловно, представляла собой авантюра генерала Буланже со всеми сопутствующими обстоятельствами, многие из которых еще не увидели света. Она наглядно иллюстрирует склонность французов к тому, что на вульгарном бульварном жаргоне (argot) именуется «ле панаш» (le panache) — удалью.

«Храбрый генеральчик» (le Brave Général), если использовать имя из куплетов, распеваемых Паулюсом, был кем угодно, но только не выдающейся личностью. Сомневаюсь, чтобы он отличался поразительным умом. У него не было ни качеств, ни склонностей, составляющих портрет героя. Он никогда не понимал собственной силы и не осознавал того влияния, которым в определенный момент пользовался над массами; он был почти лишен честолюбия; он редко понимал, что от него требуется; и никто не был удивлен больше него самого, когда он вдруг обнаружил, что стал самым популярным человеком во всей Франции.

Как его взлет, так и падение наглядно доказывают, что безвозвратно прошли те времена, когда авантюристы благодаря очарованию, источаемому ими на толпу, могли становиться одновременно и повелителями, и вождями.

Для тех, кто находился в Париже в ту пору, более чем трудно объяснить внезапное произрастание этого весьма посредственного растения в саду французской политической жизни, в то время как те, кто никогда не жил во французской столице, совершенно не способны осознать обстоятельства, вынесшие его на поверхность. Дело в том, что буланжизм был порождением личных амбиций значительного числа людей, которые, как ни странно, не имели друг с другом ничего общего и не работали сообща ради достижения триумфа. Напротив, каждый отдельный участник направлял свои усилия на то, чтобы извлечь лично для себя всю выгоду из этого движения, и генерал Буланже не играл здесь никакой роли, хотя и казался центральной фигурой всей интриги, носившей его имя.

Рост популярности генерала Буланже произошел спустя некоторое время после избрания м. Сади Карно Президентом Республики. Карно являл собой идеальный тип старой парижской буржуазии — вечно хладнокровный и методичный, строгий в принципах, твердый в убеждениях, довольно узколобый во взглядах; фигура суровая, олицетворение честности, воплощенное самоуважение. На собственное состояние он смотрел лишь как на средство внушать дополнительное уважение, а всю жизнь оставался строгим блюстителем закона. Однако к этим безупречным качествам он не добавлял ничего, что находило бы отклик в сердцах соотечественников. Он не вызывал общественного энтузиазма и едва ли преуспел в завоевании народных симпатий. Он был слишком правилен, и, возможно, это чрезмерное следование своим обязанностям — будь то политическим, социальным или личным — вредило его популярности; нации, как и отдельные люди, не любят постоянного присутствия совершенства, находя его довольно скучным.

При подобных обстоятельствах неудивительно, что люди начали искать за пределами поста Президента Республики того героя, по которому тосковали со времен бедствий франко-германской войны, пробудивших в них жажду мести победителям. Кроме того, существовали определенные амбициозные политики, желавшие выйти на авансцену и чувствовавшие, что непреклонная решимость м. Карно править строго по конституционным принципам не оставляет места ни для них самих, ни для их планов.

Республика в ту отдаленную пору, о которой я пишу, еще не укоренилась столь прочно в сердцах народа, чтобы ее свержение нельзя было допустить в числе возможных вариантов. Стоит ли удивляться, что жаждавшие перемен оглядывались вокруг в поисках человека, достаточно сильного, чтобы возглавить подобную авантюру?

Буланже, помимо умения эффектно держаться на своем черном коне, имел немного достоинств, рекомендовавших его на роль потенциального разрушителя Республики. И тем не менее он оставался генералом — статус, всегда пользовавшийся огромным престижем в глазах определенной прослойки французского общества. Он был недостаточно проницателен, чтобы заметить, куда именно пытаются завести его так называемые друзья. В результате он позволил увлечь себя волне, которая в конце концов выбросила его на скалы Джерси, где его политическая карьера завершилась еще до того, как его жизнь внезапно оборвалась на маленьком кладбище Юксель близ Брюсселя.

Нельзя отрицать, что буланжизм режиссировался с одной стороны монархической партией, а с другой — предприимчивыми журналистами. Любое из этих обстоятельств само по себе в конце концов погубило бы дело, но поначалу оно являлось в виде движения, столь удачно отзывавшегося в симпатиях и чувствах всей нации, что казалось еще более грозным на расстоянии, нежели изнутри.

Все сговорилось превратить это в грандиозный заговор. Когда после падения министерства Гобле, в котором он занимал портфель военного министра, Буланже был вынужден удалиться от политической жизни и отправлен командовать армейским корпусом в Клермон-Ферран, он не смог смириться со своим изгнанием и то и дело возвращался

Фото: Гершель, Париж.

КАПИТАН ДРЕЙФЮС

Фото: Пети, Париж.

ГЕНЕРАЛ БУЛАНЖЕ

Фото: Гершель, Париж.

ЭМИЛЬ ЗОЛЯ

Фото: Гершель, Париж.

М. ДЕ ЛЕССЕПС

тайно и в маскарадном костюме приезжал в Париж, чтобы повидаться с мадам де Боннемен, которая ради него пожертвовала своим положением в самом избранном кругу парижского общества. Раза два люди встречали его в замаскированном виде и узнавали, несмотря на пару синих очков, под которыми он наивно надеялся остаться неузнанным. После этого те, кто надеялся найти в нем послушное орудие для осуществления своих личных амбиций, немедленно окружили его ореолом таинственности и романтики; и поэтому, чтобы заставить власть имущих лишить его командования, его обвинили в заговоре против безопасности Республики. Таким образом, вернув его к частной жизни, эти интриганы предоставили ему возможность претендовать на высшую должность Главы государства.

Некоторое время даже убежденные республиканцы смотрели на него с трепетом. Следующий шаг сделал неизвестный журналист, который внезапно выступил в роли апостола этого нового мессии и у которого возникла идея распространить по нескольким департаментам избирательные бюллетени с именем генерала Буланже.

Поэтому уже через несколько дней Франция с удивлением услышала, что множество избирателей выразили готовность отправить Буланже депутатом в Палату, о чем никто и не помыслил бы без авантюрного эксперимента м. Жоржа Тьебо. Именно м. Тьебо создал буланжизм. Он был не единственным фактором, способствовавшим развитию этого движения. Другой журналист, хорошо известный на бульварах м. Артур Мейер, владелец газеты «Голуа» (Gaulois), граф Диллон и личный секретарь графа де Пари маркиз де Бовуар — все они сыграли свою роль. Все трое были людьми далеко недюжинного ума, которые разглядели в этом человеке, привлекшем внимание Франции, возможности вернуть на престол их предков тех Орлеанских принцев, которые не смогли заручиться поддержкой маршала Мак-Магона в период его правления в Елисейском дворце.

По мнению закулисных наблюдателей, именно эти три человека стояли у истоков этой необычайной авантюры, которая так плачевно закончилась для ее главного героя. Кроме того, они вовлекли в предприятие еще три сильных элемента — Анри Рошфора, графа Альбера де Муна и герцогиню д’Юзес, в то время как под их влиянием борцами за это дело стали, хотя и в меньшей степени, такие люди, как Поль Дерулед и Жорж Лагер — адвокат великого таланта, о котором тем не менее сегодня забыли, — и Люсьен Миллевой, которому было поручено одно из важнейших заданий, когда-либо вверяемых своими сторонниками тем, кто играл именем Буланже.

Как ни странно, каждый из этих людей, вплоть до мадам Адам, которая почти помимо своей воли также оказалась втянута в многочисленные темные интриги, порожденные буланжизмом, работал ради иной цели. Герцогиня д’Юзес, когда ее попросили внести финансовый вклад в успех предприятия, руководствовалась тайным желанием стать эгерией нового героя, чья звезда восходила на небосводе жизни ее страны, и править этой страной под его именем. Альбер де Мун думал только о реставрации монархии. Маркиз де Бовуар видел себя настолько прочно утвердившимся в доверии графа де Пари, что последний сочтет себя за честь поддержать его всякий раз, когда в очередной раз произойдет одна из тех финансовых катастроф, которые были для него периодическим явлением. Анри Рошфор руководствовался своей вечной манией выступать против любого существующего правительства, манией, которой он был обязан своим успехом в качестве журналиста и политика и которой он предался бы с еще большим вирулентным упорством, чем прежде, если бы какая-то прихоть судьбы действительно вознесла на вершину Буланже и его вороного коня. Артур Мейер видел в этом предприятии возможность представить себя миру в качестве государственного деятеля, коим он искренне себя считал. Другие, такие как Дерулед, воображали, что Генерал завоюет концом своего меча те провинции, которые были вырваны у Франции; или Лагер, надеявшийся на солидное финансовое вознаграждение, и Миллевой, стремившийся стать премьер-министром при Президенте Республики по своему вкусу — все эти люди работали одними и теми же инструментами ради разных целей. Они были заинтересованы в поддерживаемом ими деле, но не верили в него иначе как в средство для достижения цели.

Стали ли бы они продолжать борьбу под тем же флагом, если бы это дело восторжествовало, — это другой вопрос. Очень вероятно, что нет; но пока длилась борьба, они бросались в нее со всеми способностями к добру или злу, которыми их наделила природа. И когда битва была проиграна, разочарование оказалось одинаково горьким для каждого из них.

Любая попытка проанализировать различные фазы, через которые пришлось пройти буланжизму, может привести лишь к удивлению тем, что он смог сохранять свою популярность столь относительно продолжительное время, а также тем, что он вызвал серьезные опасения, пронизывавшие ряды республиканских сторонников правительства. У партии не было никакого лидера, кроме нерешительного Генерала, которого она усыновила.

Мадам д’Юзес, обладавшая значительным состоянием благодаря своей матери, была женщиной, которая никогда не отличалась красотой. Она была умна, как и все члены семьи Мортемар, к которой принадлежала, амбициозна, довольно тиранична по характеру и вспыльчива, когда ей возражали или досаждали. Она овдовела в молодости и занимала видное положение в Сен-Жерменском предместье благодаря своему громкому имени и огромным богатствам. Одна из ее дочерей была замужем за герцогом де Бриссаком, вторая — за герцогиней де Люинь. Она состояла в родстве с самой чистокровной аристократией Франции, и если бы придворная субординация была в моде, она занимала бы первое место. Ей нечего было приобретать и все было потеряно при бросании в объятия «Храброго генерала», и причина, побудившая ее примкнуть к рядам буланжизма, должно быть, заключалась в том, что она вообразила: когда «Король» снова вступит в свои права, сыгранная ею в этой реставрации роль завоюет ей первостепенное место в его доверии, обеспечит ей исключительное положение среди рядов его советников. Кроме того, если говорить правду, как и многие женщины до нее, она была очарована личным обаянием Буланже, и в его присутствии ее сердце, пусть уже и старое, начинало биться чуть быстрее обычного. Ее желание спасти своего кумира от чар женщины, державшей его привязанным к своим юбкам, также могло иметь некоторое отношение к той легкости, с которой она открыла ему свой кошелек и двери своего дома.

Она стала не только его другом, но и конфиденткой его амбиций; его разочарований; его возрастающей горечи из-за ежедневных оскорблений и клеветы, которые сыпались на него со стороны некоторых его бывших друзей, обвинявших его в измене их партии; его сомнений относительно так называемых добродетелей республиканцев, а также самой Республики. Она утешала его, отвлекала его мысли от столь досадных вопросов и старалась почти незаметно склонить на сторону собственных политических идей. Наконец ей показалось, что это удалось; но у нее не хватило проницательности, чтобы оценить истинный характер Буланже, который никогда ничего не понимал в политике, кроме старой поговорки: «Убирайся отсюда, чтобы я мог занять твое место!» («Otes toi de là, que je m’y mette!»)

Граф Альбер де Мун был единственным по-настоящему сильным человеком, примкнувшим к рядам буланжистов — я имею в виду сильным в смысле принципов и убеждений. Он был сыном очаровательной Евгении де ла Ферроне, одной из самых восхитительных в галерее восхитительных женщин, украшающих столь широко читаемую книгу «Рассказ одной сестры» (Récit d’une Sœur) госпожи Огастес Крейвен. Провидение щедро оделило его всеми качествами — физическими, моральными и интеллектуальными, — которые помогают сделать человека привлекательным. Более того, он обладал талантом и замечательным красноречием и верил в монархию как в систему и традицию, хранить верность которой завещало ему все его прошлое, а также прошлое его рода. Он искренне надеялся, что через Буланже восторжествует дело, которому он посвятил свою жизнь, и не колеблясь предоставил Генералу престиж своего личного влияния на собственных сторонников.

Герцогиня д’Юзес и граф Альбер де Мун были самыми искренними участниками этой крайне неискренней авантюры. Она ничего не могла добавить к тому, чем они уже обладали, и могла, напротив, существенно поставить под угрозу их положение среди прежних друзей в случае неудачного исхода. Честь им и хвала. По меньшей мере, они не преследовали иных целей, кроме удовлетворения своих патриотических чувств. Возможно, они были наивны в своей преданности, но в ее составе не было ничего от низости, мелких чувств мести или мирского торжества.

Вряд ли то же самое можно сказать о других, кого я уже упоминала. Лагер принадлежал к тому типу кондотьеров, которые встречаются на страницах истории итальянских республик, готовых на все, кроме как повернуть назад с начатого предприятия, чьи руки всегда были открыты для приема, но не для отдачи, чьи амбиции были велики, но бескорыстие ограничено, кто смотрел на наслаждения текущего часа и на удовлетворение сиюминутных прихотей, но никогда — вперед; кто не мог предвидеть последствий своих поступков, потому что знал, что они падут на чужие головы, а не на их собственные. Лагер был блестящим человеком, но обладал характером, не внушающим доверия и готовности к самопожертвованию, — одним из тех орудий, которые незаменимы в любом заговоре. Его красноречие не имело себе равных, его остроумие было просто поразительным, а манера обращаться с иронией как с оружием — совершенно неописуемой; но хотя он был политиком, он не был политическим деятелем и тем более государственным мужем.

Дерулед был патриотом, если патриотизм синонимичен фанатизму. Он мог влиять на массы потоком своих слов. Способен ли он был вести их за собой — вопрос, остающийся без ответа по сей день, и можно извинить тех, кто питает сомнения относительно его способностей в этом отношении. Он сделал себе имя своими антигерманскими настроениями; он придал ему еще большую значимость своим отношением к заговору Буланже; но когда он поставил свою несомненную популярность на службу Генералу, он сделал это с намерением работать на благо Республики и стал бы его злейшим врагом, если бы обнаружил, что Буланже — лишь инструмент орлеанской партии.

Что касается Миллевоя, то тут дело обстояло иначе. Он был единственным среди всех этих попутчиков на одном корабле, кто обладал чем-то вроде политической проницательности и понимал, что, когда кто-то стремится свергнуть правительство какой-либо страны, необходимо заручиться сильными симпатиями за рубежом, чтобы впоследствии не встретить препятствий на своем пути. У него тоже были патриотические чувства, близкие к чувствам Деруледа, но он отличался большей проницательностью и именно он заблуждался, воображая, что сможет добыть для генерала Буланже поддержку не кого-нибудь, а самого Царя всея Руси.

Когда происходили события, о которых я собираюсь рассказать, франко-русское сближение еще не произошло. В 1888 году идея союза с Францией не была популярна в России, и особенно сильно ее Министерство иностранных дел тяготело к Германии. Тем не менее Миллевой решил лично убедиться, нельзя ли преодолеть определенное недоверие, существовавшее в российских официальных сферах в отношении Французской Республики. Он решил предложить взамен молчаливое согласие на пожизненное избрание генерала Буланже ее Президентом, оборонительный союз против Германии и Австрии, а также поддержку Франции в случае, если Россия пожелает урегулировать в свою пользу давно назревший вопрос о проливах и Босфоре.

В этом эпизоде заключается единственная попытка серьезности в буланжистском заговоре, и было бы жаль, если бы он остался в той темноте, которой до сих пор был окутан. Миллевой, чтобы осувоствить разработанный им план, обратился к мадам Адам (Жюльетте Ламбер) и попросил у нее совета. Жюльетта Ламбер, все еще мечтавшая об идеальной Республике, поставила на службу Миллевою весь свой гений и все свое сердце. Она дала ему рекомендательное письмо к своей подруге в Петербурге, женщине, хорошо известной в кругах при двором; и, чтобы обеспечить успех Миллевоя, который весьма тщательно скрывал от нее тот факт, что он хочет заручиться симпатиями России в пользу генерала Буланже — говоря ей скорее, что его цель заключается в том, чтобы предложить от имени республиканской партии союз против Германии, — она передала ему определенные политические документы, призванные помочь ему в его опасной авантюре.

Миллевой сначала отправил в Санкт-Петербург свою подругу, мисс Мод Гонн, прелестную ирландскую девушку, которая с тех пор широко прославилась благодаря своей защите фенианизма.

Мисс Мод Гонн благополучно прибыла в Россию, и благодаря ее усилиям и усилиям той русской дамы, о которой я уже упоминала, Миллевой был представлен м. Победоносцеву, бывшему тогда Обер-прокурором Святейшего Синода и личным другом Александра III, который пообещал, что сам передаст Государю документы, оставленные Миллевоем на его попечение.

Во время этой аудиенции, которую русский государственный деятель даровал французскому политику, последний сразу же затронул вопрос о генерале Буланже, но это не встретило никакого отклика. Царь был слишком проницательным человеком, чтобы позволить втянуть себя в авантюру, которая, помимо всего прочего, несла на себе оттенок комизма. Мечты Миллевоя были разрушены, но семена, посеянные его поездкой, должны были принести плоды совершенно неожиданным образом гораздо позже.

Мадам Адам пришла в ярость, когда услышала, что Миллевой вместо того, чтобы отстаивать дело Республики, попытался выдвинуть дело генерала Буланже. Она не только отвернулась от него, когда он вернулся с поникшей головой из своей поездки, но и примкнула к рядам противников псевдогероя, став одной из советниц м. Констана в кампании, которую последний вел со столь большим успехом против буланжизма и его главных лидеров.

М. Артур Мейер, о котором я уже вскользь упоминала, больше находится на своем месте среди журналистов, чем в рядах политических деятелей. Он представляет собой любопытную фигуру в калейдоскопической картине, которую представляет собой сегодняшнее парижское общество, и хотя за его плечами нет аристократических предков, он всегда является желанным и долгожданным гостем в избранных салонах города.

Поэтому едва ли приходится удивляться тому, что с такими элементами буланжистская партия была обречена на провал. Она родилась случайно из воображения человека, которому нечего было делать, кроме как пытаться поднять бурю в стакане воды. Ей не хватало лидера, и ей требовались солдаты, чтобы толкать ее вперед. К сожалению, она привлекла политиков, каждый из которых хотел использовать ее для продвижения собственного дела, и ею руководил влюбленный мужчина, который предпочитал ласки мадам де Боннемен перспективе оказаться за решеткой, а впоследствии был увлечен в Елисейский двор энтузиазмом опьяненной нации, которая поднялась бы как один человек, чтобы освободить его, если бы правительство попыталось его захватить.

М. Констан, один из самых способных премьер-министров, какие когда-либо были у Франции, оценил острую ситуацию с абсолютной точностью. Генерал Буланже в тюрьме представлял опасность для безопасности Республики; генерал Буланже в добровольном изгнании перестал быть предметом страха для кого бы то ни было. Во Франции, больше чем в любой другой стране, трусость фатальна. Она отвернулась от своего кумира вчерашнего дня, когда обнаружила, что у него не хватило мужества пойти хотя бы на один риск ради обеспечения своего будущего триумфа. Когда м. Констан тайным образом донес до сведения «Храброго генерала», что он должен быть арестован ночью, а также сумел заручиться содействием мадам де Боннемен в ее страхе потерять любовника, судьба буланжизма была предрешена. Лишенное своего вождя и его престижа — что было гораздо важнее, поскольку именно на этот престиж лидеры партии рассчитывали гораздо больше, чем на самого человека, — заброшенное дело, которое он воплощал, неизбежно должно было с грохотом рухнуть и похоронить все под своими обломками.

Что касается героини этой полуфарсовой и полудраматической авантюры, то она скончалась вскоре после ее развязки. Когда Буланже бежал из Франции по ее настоятельной просьбе, она уже была обречена, и, что хуже всего, она знала это. Она была достаточно эгоистична, чтобы пожелать сохранить для себя на те немногие дни, что остались ей на земле, любовь обожаемого ею мужчины, и, серьезно говоря, кто может ее в этом упрекнуть? Конечно, будь Буланже из того теста, из которого делаются заговорщики, он принес бы ее в жертву на алтаре своей будущей славы. Это был бы мужской эгоистичный поступок, и хотя его сторонники могут сожалеть, что он не проявил его, другим можно простить, если они видят искупительную черту во всех тех безумствах, которые навсегда останутся неотделимы от имени Буланже, в той слабости, которая заставила его потерять и уничтожить политическую партию, потому что он не мог вынести вида плачущей женщины. Несомненно, он искренне любил мадам де Боннемен; его самоубийство — тому доказательство.

ГЛАВА XXII
Панамский скандал

Одним из самых печальных среди множества печальных скандалов, запятнавших доброе имя Третьей республики, безусловно, стало злополучное предприятие, связанное с Панамским каналом. Оно породило столь презренные интриги, вывело на свет столь унизительные корыстолюбия, вызвало такую ожесточенную вражду, что остается лишь удивляться, как сама Республика не погибла в образовавшемся море грязи, которое вылилось как на нее саму, так и на ее ведущих деятелей.

Было бы трудно описать все хитросплетения этого памятного дела, но можно попытаться обрисовать его различные фазы в той мере, в какой они стали известны. Почти невозможно определить ту грань, где заканчивается правда и начинается вымысел в этой нераспутываемой путанице, возникшей из страха одних, алчности других и всеобщей коррупции везде. Это больнее ударило по людям еще и потому, что произошло в стране, где установление республиканского правительства было встречено с радостью теми, кто обвинял Империю в том, что она принесла с собой систему взяток (pots de vin, если использовать типичное французское выражение), о которой ярые радикалы, такие как Ранк, например, всегда отзывались с таким презрением.

Что бы ни произошло позже, панамское предприятие в своем начале было совершенно честным. Высокая честность Фердинанда де Лессепса сама по себе являлась бы идеальной гарантией намерений его организаторов, даже если бы они были никому не известными людьми, каковых на самом деле не было. Но трудности, которые представляло все это дело, так и не были должным образом оценены, а блестящий успех Суэцкого канала ослепил глаза тех, кто стремился подражать ему в иных условиях и без моральной помощи таких влиятельных лиц, как император Наполеон III и хедив Исмаил. Без этого даже гений Лессепса мог оказаться недостаточным перед лицом противодействия, которое Англия оказывала строительству канала.

Сам Лессепс постарел и благодаря атмосфере лести, которой был окружен, пришел к убеждению, что невозможного не будет, как только он к этому подключится. В то же время он наивно признавал, что не имеет ни малейшего представления ни о стране, ни о местных условиях, с которыми строители нового канала столкнутся в ходе практической работы.

Первой возникшей трудностью стала, конечно, нехватка денег. Вскоре выяснилось, что первоначально подписанные фонды окажутся совершенно недостаточными. Тогда у кого-то возникла злосчастная идея обратиться к правительству за разрешением на организацию общественной лотереи, доходы от которой предполагалось направить на строительство канала.

Именно выпуск этих так называемых панамских облигаций должен был завершиться катастрофой, абсолютно беспрецедентной в анналах французских финансов, которая поразила страну в самое сердце, поскольку ее главными жертвами стали представители беднейших слоев населения, очарованные магическим именем Фердинанда де Лессепса.

Однако лотерею оказалось не так-то легко организовать, и поначалу она встретила значительное сопротивление в политических кругах. Лотереи не пользовались благосклонностью; та из них, целью которой было продолжение предприятия, которое в конце концов не было французским и не давало никаких гарантий того, что останется в французских руках, не вызывала сочувствия; действительно, несколько ведущих политиков открыто заявляли, что сделают все от них зависящее, чтобы дискредитировать этот план. С другой стороны, нужны были деньги, и, что еще важнее, директорам новой компании не хватило мужества открыто заявить, что, поскольку результаты подписки не оправдали их ожиданий, лучшим выходом будет объявить добровольную ликвидацию.

Но, приняв такой курс, пришлось бы открыто признать поражение, и даже такой честный человек, как Шарль де Лессепс, отпрянул перед подобным шагом, прекрасно осознавая бурю ругани, которую он вызовет со всех сторон. Поэтому директора стали искать вокруг себя средства к спасению, и выпуск лотерейных облигаций показался лучшим решением.

С этого момента началась печальная история и был запущен опрометчивый процесс, который привел седины великого Фердинанда де Лессепса в могилу в скорби и позоре. Необходимо было получить разрешение правительства — мытьем или катанием, — и необходимость спасти дело, на которое было возложено столько надежд и которое уже стоило столько денег, убедила администраторов Панамской компании прислушаться к соблазнительным советам, исходившим от таких людей, как Корнелиус Герц или Артон, и прибегнуть к убеждению с помощью чеков, предлагаемых с необходимой осмотрительностью, чтобы склонить на свою сторону несколько строптивых совестливых людей, которые до тех пор отказывались убеждаться в необходимости выпуска панамских лотерейных облигаций.

Уже этот факт сам по себе был достаточно печален. К несчастью, он усугублялся политическими страстями, и все враги правительства, которые впоследствии первыми кричали о том, что этот скандал следовало предотвратить любой ценой, что заслуги перед родиной человека, известного повсюду под именем «Великого француза» (Grand Français), должны были гарантировать его от столь гнусных нападок, которые со всех сторон начали обрушиваться на его честь, в то время были самыми ярыми в своих криках против него и против той легкомысленности, с которой он позволил втянуть себя в авантюру, в конечном счете приведшую его на скамью подсудимых.

Дело в том, что скандал, связанный с панамским предприятием, никогда не достиг бы таких масштабов, если бы не страсти роялистской партии, которая полагала, что ситуация при правильной организации может сокрушить Республику и позволить им установить на ее месте монархию. Они хотели дискредитировать правительство, находившееся тогда у власти, дискредитировать обе законодательные палаты — короче говоря, дискредитировать Францию; но меньше всего они думали именно о Франции.

Я нахожу подтверждение этому утверждению в книге, изданной несколько лет назад Артуром Мейером, в которой он среди прочего упоминает панамское дело и рассказывает, как он заходил к Шарлю де Лессепсу в то время, когда правда только начинала просачиваться наружу, и говорил ему, что ради спасения собственной шкуры тот должен превратить частный скандал в публичную демонстрацию коррупции, царящей в французских политических кругах.

Шарль де Лессепс, к чести его будь сказано, оказался не способен опуститься до такого предложения, и его ответ заслуживает того, чтобы быть приведенным целиком, ибо он иллюстрирует его врожденную честность лучше, чем это сделали бы тысячи панегириков:

«Моя совесть запрещает мне отвечать вам», — сказал он Артуру Мейеру, когда тот умолял его назвать лиц, которым Панамская компания щедрой рукой раздавала чеки. — «Предположим даже, что я отрицаю это, — что директора или друзья Панамской компании в целях служения ее интересам прибегали к мерам, которые со своей стороны я всегда буду осуждать, неужели вы думаете, что я имею право клеймить людей, которые доверились моей верности и моей осмотрительности? Нет, я ничего не скажу; и более того, мне нечего сказать. Наша честность победоносно выйдет из всей этой кампании, которая была начата против нас и которую я оплакиваю гораздо больше ради отца, чем ради нас самих. И кроме того, я должен добавить — и я говорю с вами сейчас с абсолютной откровенностью, — я дорожу Республикой. Я не стану заходить так далеко и говорить, что мой республиканский идеал достиг своего пика в данный момент, но мое желание состоит в том, чтобы избавить Республику от позора погружения в тот поток грязи, который вы не колеблясь выливаете на нее. Вы принадлежите к партии, которая имеет особые взгляды на этот предмет; ваше личное дело — принимать ее методы или нет, но я вам определенно помогать не буду».

Мейеру пришлось довольствоваться этим гордым ответом, который тем более заслуживает восхищения, что в момент, когда он так великодушно отказывался покупать собственное спасение ценой разоблачения тех, кто доверился его чести, Шарль де Лессепс прекрасно знал: те самые люди, которых он пытался защитить, сами готовились сбросить его за борт ради спасения своей уже подорванной репутации. Тем не менее, когда редактор газеты «Голуа» (Gaulois) стал допытываться у него, правдой ли было то, что барон Жак Рейнах уполномочен был сглаживать робкие совести некоторых депутатов и политических деятелей, и не фигурирует ли его имя в книгах Панамской компании в качестве получателя огромных сумм денег, он был вынужден признать: относительно этого пункта, поскольку счета Панамской компании открыты для проверки ее акционерами, он не может скрывать тот факт, что имя барона фигурирует в ее книгах как получившего сумму в пять миллионов франков.

Это было немного, но для человека, наделенного журналистскими качествами Артура Мейера, этого оказалось достаточно. Он немедленно приступил к расследованию того, что барон Рейнах сделал с этими миллионами, которые были так щедро предоставлены в его распоряжение, и очень скоро обнаружил, что упомянутые пять миллионов были переведены в банкирский дом под названием «Тьерри», владельцем которого на правах компаньона с правом участия был тот самый Жак Рейнах.

Как только этот факт был установлен, все остальное стало детской забавой. Мейер очень быстро добыл необходимые доказательства того, что значительное число депутатов получило крупные взятки за голосование в пользу выпуска панамских лотерейных облигаций. Он также обнаружил кое-что еще, а именно то, что эта коррупция породила огромную систему шантажа, которая истощила все ресурсы Панамской компании. Она жестоко искупила свою первоначальную ошибку и была вынуждена дорого заплатить за нее в буквальном смысле этого слова. Множество авантюристов угрожало ей разоблачениями, разглашения которых она не могла рисковать допустить, и снежный ком, пущенный в ход, очень скоро превратился в лавину, которая увлекла за собой не только деньги несчастных акционеров, но и честь и репутацию директоров этого обреченного предприятия.

Мейер, посоветовавшись со своим верным соратником Корнели, прославившимся в газете «Фигаро» (Figaro), ни на секунду не сомневался в том, что ему нужно делать. Он твердо верил, что, подняв грандиозный скандал, доказательства которого столь неожиданным образом оказались в пределах его досягаемости, он вызовет падение Республики и тем самым проложит путь к реставрации монархии. События показали, что он глубоко заблуждался, потому что панамский скандал не погубил Республику, он лишь сверг нескольких политиков и несколько кабинетов, а позор от него пал, пожалуй, больше на тех, кто предавал его гласности, чем на тех несчастных существ, которые несли за него ответственность, не осознавая бездны, в которую их забросит собственное легкомыслие.

Человеком, который запустил этот процесс, был депутат от ультраправых, м. Жюль Делаэ, член парламента от департамента Мен и Луара. Он не колеблясь предал позору многих своих коллег, чьи руки он, возможно, пожимал за несколько часов до того, как предать их бесчестью. Он бросил в качестве вызова Франции, а также всей Европе имена 104 депутатов, чья совесть не устояла перед очарованием всемогущего чека.

Мне доводилось встрещаться с м. Делаэ, и справедливости ради я должна сказать, что он всегда утверждал: он никогда не думал, что его речь возымеет те ужасные последствия, которые за ней последовали. Он ни в коей мере не ожидал, что этот список из 104 депутатов составляет лишь малую долю людей, которые под тем или иным предлогом получали деньги из казны Панамской компании. Он никогда не допускал и даже не считал возможным, что директора этой компании настолько потеряют голову, что будут прислушиваться к каждой угрозе, подчиняться любому вымогательству и выплачивать — платить без разбора и колебаний — огромные суммы за молчание, которые выкачивались из них в половине случаев людьми, вовсе не способными причинить им хоть малейший вред.

Дело в том, что в основе всего этого бедствия лежал страх, а неожиданному развитию событий способствовали политические интриги. Немногие должностные лица Панамской компании, управлявшие ее делами после того, как они согласились предложить свою первую взятку и увидели, как она была принята, немедленно попали в лапы шайки шантажистов, спекулировавших на невозможности придания такого дела огласке и на естественном желании предотвратить его утечку не только к акционерам этого злополучного предприятия, но и к самому почтенному Фердинанду де Лессепсу.

Последнее обстоятельство больше всего страшило его сына Шарля. Он не только любил, но и уважал своего отца, чьи седины он хотел бы видеть уходящими в могилу с честью. Он помнил те дни, когда с именем Фердинанда де Лессепса можно было затевать любое предприятие, всегда находя людей, готовых поддержать его и поверить в него. Он еще не забыл похвалы, расточаемые «Великому французу» не только на его собственной родине, но и повсюду в Европе, и везде, где бы тот ни появлялся. Он слишком хорошо знал чистоту намерений, которая всегда отличала храброго старика, выставленного у позорного столба той же самой публикой, которая приветствовала его несколько месяцев назад, и он отдал бы многое за то, чтобы взвалить на собственные плечи груз ответственности, сокрушавший его отца. Он направил все свои усилия на эту единственную цель, и отчасти преуспел, поскольку Провидение оказалось милосерднее людей: оно поразило старого Лессепса в преклонном возрасте и опустило завесу забвения на его некогда мощный разум.

Он так и не узнал, что был приговорен к тюремному заключению, он ничего не понял в трагедии, жалким героем которой являлся. Он умер в блаженном неведении обо всем зле, прилипшем к его имени, обо всем скандале, окружавшем его последние часы. Его жена героически защищала его от вторжения любого чужака, который неосторожным словом мог бы пробудить его подозрения. Его сын неизменно бодрствовал возле его кресла и говорил ему о надежде и будущих славах, которые прибавятся к тем, что он уже завоевал. В своей привязанности, своей сыновей преданности отцу Шарль де Лессепс был героем, и даже самые злые его критики склоняли головы перед мужеством, с которым он подвергал себя любым упрекам и принимал на себя всю вину, лишь бы пощадить старика, сидевшего в кресле у камина, думавшего об успехах прошлого и не ведавшего о трагедии настоящего.

Однажды я встретила Шарля де Лессепса, выходившего из Дворца правосудия в Париже со своим адвокатом. Он пожал мне руку, и когда я спросила его, как идут дела, он грустно улыбнулся и ответил, что потерял всякую надежду избежать публичного суда над директорами Панамской компании, но поспешил добавить — и было видно, как сильно он у那一 момент почувствовал облегчение от одной этой мысли: «Мне было дано заверение, что мой отец ни в коем случае не будет замешан в предстоящем судебном преследовании».

Он ошибался: его отец тоже был притянут на скамью подсудимых и также приговорен к нескольким годам тюремного заключения. К несчастью для Франции, ее политики еще не осознали необходимость, которая должна навязываться каждой нации без того, чтобы кто-то пытался ей это объяснять, — долг уважения к своим национальным святыням и ограждения их от осквернения.

Одна из любопытных особенностей этой прискорбной панамской истории заключается в том, что деньги компании уходили в карманы людей, которые абсолютно ничего не могли для нее сделать и которые привыкли обращаться к ней всякий раз, когда они испытывали нужду в наличных деньгах для своих потребностей или даже для развлечений. Огульно утверждалось, что едва ли во всей Франции найдется хоть один политик, к какой бы партии он ни принадлежал, который не прибегал бы к ней для пополнения своей казны. Находились депутаты, которые, едва им требулись деньги, ухитрялись шепнуть на ухо тому или иному из многочисленных посредников, через которых велся бизнес коррупции, что они вынуждены сделать интерпелляцию в Палате относительно управления предприятием, что, конечно, могло повлечь за собой неприятные последствия или разоблачения определенных фактов. Такой человек на следующий день неизменно находил чек в одном из утренних писем. Или это был друг какого-нибудь влиятельного лица, заявлявший, будто до него дошли слухи, что рассматривается такая-то мера, которая может оказаться пагубной для развития компании или поставить тот или иной камень преткновения на ее пути, и что это нужно предотвратить любой ценой. Конечно, он ничего не возьмет за это, но ему придется прибегнуть к помощи друга, способного отвести надвигающийся удар, и естественным образом этот друг требует вознаграждения за свой труд. Или же возникали какие-то необходимые расходы, которые требовалось понести в связи с национальной обороной либо для оплаты секретных политических услуг, от которых правительство в своем бессилии и безразличии к подлинным интересам Франции отказывалось — отчасти и потому, что оно не могло, не подвергая опасности национальную безопасность, давать Палатам необходимые объяснения относительно причин, делающих такие расходы незаменимыми. Самопожертвование компании, бравшей на себя подобные траты, давало ей право на любую награду, которую она могла бы пожелать попросить взамен, и так далее. Оглядываясь назад, трудно постичь ту крайнюю наивность, которая царила во всех аспектах этой странной авантюры, и ту доверчивость, с которой серьезные люди, такие как Шарль де Лессепс и его коллеги по совету директоров, верили во всякие бабьи сказки, постоянно доставляемые им, и запугивались ими.

Было бы трудно отыскать имя среди всех тех, кто играл видную роль в политической жизни в тот конкретный момент французской истории, которое не оказалось бы замешанным так или иначе в панамском скандале. По крайней мере один Президент и иностранный посол были заражены всеобщей инфекцией, царившей повсюду.

М. Рувье, этот сильный характер, также не был свободен от подозрений в заглядывании в казну Панамской компании. И то, что придает в определенной степени оттенок правдоподобия брошенному в его адрес упреку, заключается в следующем обстоятельстве, которое, насколько мне известно, никогда ранее не предавалось огласке.

У м. Рувье среди его многочисленных врагов был м. Флоранс, занимавший тогда пост министра иностранных дел, — способный, умный и высококультурный человек. М. Флоранс вовсе не жаловал м. Рувье, в котором видел будущего соперника и признавал мощного противника. Когда до его слуха дошли слухи о том, что против последнего могут выдвинуть компрометирующие вещи в связи со сделками Панамской компании, он заявил нескольким личным друзьям, что в таком случае он не колеблясь воспользуется этими сведениями и сделает все от него зависящее, чтобы привлечь преступника к суду. Эти слова передали Рувье, который улыбнулся и ничего не ответил. Но как-то раз, несколько дней спустя, во время беседы с тем же другом, которому он выразил свою решимость быть безжалостным по отношению к своему врагу, м. Флоранс изменил свое отношение и лишь заметил, что очень жаль, будто иногда внешние обстоятельства, неподвластные человеку, вынуждают его терпеть вещи, которые ему противны, и закрывать глаза на факты, которые он не может предать огласке без ущерба для высших интересов. Затем он добавил, что получил письмо от м. Рувье. Когда его переспросили о том, каково же могло быть его содержимое, он пожал плечами и ответил: «Это письмо меня разоружило, и оно разоружило бы многих других помимо меня» («C’est une lettre qui m’a désarmé, et qui aurait désarmé bien d’autres que moi»). Месяцы спустя генерал Черевин, начальник секретной полиции царя, получил анонимно оригинал этого самого письма и так и не смог, несмотря на все предпринятые усилия, выяснить, кто прислал его ему. То было короткое, но выразительное послание, в котором просто заявлялось, что в случае, если Флоранс не замнется со слухами, обвинявшими м. Рувье в извлечении выгоды из обстоятельств, в которых оказалась замешана Панамская компания, он публично расскажет о взятках, предложенных и принятых определенным послом в Париже, и назовет их сумму.

У меня есть основания полагать, что это письмо впоследствии было представлено на усмотрение Александра III графом Воронцовым, занимавшим в то время пост министра Императорского двора.

Сам этот факт того, что посол иностранной державы мог оказаться замешанным в грязных интригах, придавших столь особый колорит панамскому делу, доказывает, насколько обширны были его разветвления и как глубоко оно вплелось во все элементы, составлявшие современную Францию. Но хотя многие позволили себя скомпрометировать тем или иным образом в этой позорной истории, она никогда не достигла бы тех масштабов, до которых в конце концов выросла, если бы партия ультраправых не делала все возможное, чтобы раздуть всеобщее возмущение и привлечь внимание общественности к каждому, даже самому незначительному инциденту, связанному с ней. Лидеры этой партии ни на секунду не останавливались перед лицом тяжкой ответственности выставления своего национального позора на обозрение внимательной и отвращенной Европы, так велико было их желание погубить своих оппонентов и свергнуть Республику. Но в конце концов панамский скандал принес больше позора тем людям, которые изо всех сил старались его разоблачить, нежели тем несчастным, кто был за него непосредственно ответственен.

Я говорила об этом несколько лет спустя с моим другом, французом исключительной проницательности и редкой ясности суждений, который находился в Париже все время, пока длилось это дело, и следил за ним очень внимательно, хотя сам и не был политиком. Я спросила его, какое впечатление оно на самом деле произвело на здравомыслящие слои французской нации, наблюдавтшие за ним издалека.

«Оно укрепило Республику», — был его незамедлительный ответ.

«Как это возможно?» — поинтересовалась я.

«Это довольно легко понять, — пояснил он мне. — Народное сочувствие обычно оказывается на стороне жертв какого-либо дела, а не тех, кто привел их на эшафот, будь то эшафот общественного мнения или любой другой. В данном случае жертвой оказалась Республика, а так называемая монархическая партия, или правые — обвинителями. Обе стороны извлекли выгоду для своего положения, но народ, который обычно судит о вещах по собственным меркам, задался вопросом: какова же была цель, преследуемая этими разоблачениями?

«Коррупция существовала везде и всегда. Мы находим ее описанной почти на каждой странице мировой истории, и нет ничего нового в том, что политики позволяют искушать себя золотому тельцу. Полноте, даже жрецы Моисея преклоняли пред ним колени в пустыне. Но тот факт, что они это делали, вовсе не означает, что вся нация, к которой они принадлежат, последовала за ними в их заблуждениях.

«Главной ошибкой в этом панамском деле было то, что мы попытались сделать ответственными Францию и Республику. Правительство коррумпировано лишь изредка, и оно не несет вины за ошибки тех, кто им руководит. Правительство — это принцип; люди же, пусть даже министры, склонны падать и совершать предосудительные и даже криминальные поступки. Но зачем обвинять режим в действиях нескольких представителей тех, кто его олицетворяет, зачем особенно закрывать глаза на то обстоятельство, что эта панамская комедия или драма, называйте ее как хотите, была не чем иным, как одной из бесчисленных политических интриг той или иной партии против существующего порядка вещей? Мы часто обсуждали буланжизм; так вот, панамский скандал был просто еще одним буланжистским заговором под другим названием. Он мог опозорить некоторых лиц, но он ничего не убавил у величия Франции или у достоинств Республики, каковы бы они ни были. Поверьте мне, мой друг, не распевая песенку мадам Анго, король сможет восстановить себя в Елисейском дворце. Чтобы сделать это, требуется нечто большее, чем черная косынка (collet noir) и белокурый парик (perruque blonde). Требуется человек, и до сих пор я его не встретил и не увидел».

ГЛАВА XXIII
Два президента

С точки зрения конституционного республиканизма м. Сади Карно, о котором я уже говорила несколько слов, был превосходным Главой государства — честным, исполненным достоинства, строго соблюдающим свои обязанности; обладающим неизменным тактом, без пятен и изъянов ни в политической, ни в частной жизни. Он умел держать себя на публике, к тому же был неплохим оратором и очень начитанным человеком. Но в нем не было ничего способного вызывать энтузиазм у масс. Его холодная манера держаться, из-за которой он даже получил прозвище «президент с деревянной головой», не импонировала нации. Его в целом уважали и ценили, даже любили, но он никогда не становился популярным, и то впечатление, которое он производил на посторонних и тех, кто видел его лишь при исполнении им своих обязанностей и в иное время с ним не контактировал, можно подытожить замечанием маленькой школьницы, которая во время одного из его поездок по провинции преподнесла ему букет цветов, а он ее поцеловал: «Il ressemble à la poupée de cire du Musée Grévin, que l’on m’a montrée à Paris, seulement il est moins joli» («Он похож на восковую куклу из музея Гревен, которую мне показывали в Париже, только он не такой красивый»).

Несмотря на этот недостаток, М. Карно, весьма вероятно, был бы переизбран, если бы его карьеру не оборвал нож Казерио. По странной иронии судьбы этот республиканец, чьи предки помогали свергнуть королевскую власть во Франции, принял смерть короля. Гнусность этого преступления помнят до сих пор. Это было преступление, для которого даже самые ярые анархисты не смогли найти оправдания. Наряду с убийством императрицы Австрии Елизаветы, оно остается одним из самых необъяснимых преступлений современности, и даже политическая ненависть не может его оправдать. Об уходе М. Карно искренне сожалели все, даже те, кто не сочувствовал ему.

Его внезапная смерть открыла простор для борьбы за президентское кресло, которая, вероятно, не была бы столь ожесточенной, если бы выборы главы государства проходили в нормальных условиях или если бы он скончался от болезни или естественных причин. Ни у кого и в мыслях не было возможности президентских выборов, и ни радикалы, ни республиканцы, ни монархисты не имели кандидата, готового занять столь внезапно освободившееся место. Когда конгресс собрался в Версале, никто не имел ни малейшего представления о том, кто из возможных политиков того времени имеет больше шансов сменить убитого президента, и избрание М. Казимира Перье было обусловлено, пожалуй, скорее отсутствием подходящих соперников, чем его собственными заслугами.

М. Казимир Перье был по-своему примечательным человеком. Он происходил из хорошего буржуазного рода, представители которого играли важную роль в политической жизни в начале великой революции 1789 года. Именно в замке его деда, Визелле, близ Гренобля, состоялось первое революционное собрание провинциальных штатов. Позже его дед возглавлял кабинет министров при Луи-Филиппе, и на протяжении более чем столетия Перье занимали видное положение во Франции. К тому же Казимир был чрезвычайно богат, что давало ему такую независимость, которою могли похвастаться очень немногие политические деятели его поколения. Он родился и вырос в изысканной атмосфере и всегда вращался в самом высшем обществе, так что, войдя в Елисейский дворец, чувствовал себя совершенно непринужденно.

Его жена также была выдающейся женщиной, державшейся с царственным достоинством и задолго до того, как ее призвали продолжать это в качестве первой леди страны, поддерживавшей полумонархическое гостеприимство в собственном доме; всю жизнь она также осознавала долг перед обездоленными этого мира, который налагает великое состояние. Ее всеобще уважали за ее личные добродетели и безупречную жизнь, и она привнесла в Елисейский дворец атмосферу элегантности и утонченности, превосходящую даже ту, что царила в дни, когда судьбами резиденции руководила герцогиня де Маджента.

Приход Казимиров Перье покончил с репутацией скупости и уныния, которая прилипла к приемам главы государства со времен М. Греви и его почтенной, но заурядной супруги. Представители высших классов вновь вернулись в президентскую резиденцию. М. и м-м Казимир Перье часто наносили визиты, принимали приглашения от посольств и домов членов кабинета министров; они также часто принимали гостей и снискали всеобщую симпатию в светском Париже.

Тем не менее, несмотря на это, новому президенту его положение не казалось ни приятным, ни легким. Он обладал властным характером, любил поступать по-своему, а также обсуждать со своими министрами решения, которые они представляли ему на подпись. Он был воспитан на строгих конституционных принципах, но также прекрасно осознавал свои права по конституции Франции и не имел ни малейшего намерения отказываться от них или поступаться хоть йотой своих прерогатив. Он с самого начала был полон решимости не позволить себе превратиться в чисто номинальную фигуру в правительстве, а воспользоваться своим правом быть в курсе всего, что происходило вокруг него. По своему темпераменту он был прирожденным бойцом, и это неизбежно должно было привести его к конфликту с министрами, привыкшими к покорности, с которой и М. Жюль Греви, и М. Сади Карно соглашались со всем, что им предлагали.

Многое было сказано об отставке М. Казимира Перье, и долгое время даже среди людей, которые должны были знать лучше, бытовало мнение, будто он ушел из-за угроз, высказанных германским послом графом Мюнстером во время первого дела Дрейфюса. У меня есть веские основания полагать, что на него повлияло вовсе не это. Легенда о том, что капитан Дрейфюс был немецким шпионом, давно лопнула, и граф Мюнстер никогда не испытывал ни малейшей необходимости прибегать к угрозам, хотя с известной долей справедливости он мог чувствовать отвращение к тому, как фигуру его суверена втягивали в это сомнительное дело.

Единственной причиной ухода М. Казимира Перье было искреннее убеждение, быстро завладевшее им, что ему не позволят делать то, что он хочет, и даже попытаться противостоять нарастающей волне радикализма, которую он предпочёл бы сдерживать. Он был богат, независим и обладал спокойным и ленивым темпераментом, из-за чего тяжело переносил сопротивление, с которым его лучшие намерения встречались со стороны тех самых людей, которые должны были их ценить.

Он вскоре понял, что если он будет цепляться за должность, его свергнут, как его предшественников, маршала Мак-Магона и М. Тьера, и вместо того, чтобы его попросили удалиться, он предпочел попрощаться с несимпатичными коллегами и уйти со всеми почестями. За время своего короткого пребывания в должности он завел много друзей, но также сумел нажить немало врагов, и само существование последних почему-то задевало его нервы, влияя на него, возможно, больше, чем следовало бы, поскольку люди, занимающие высокое положение, не имеют права быть слишком чувствительными. Однако свойство характера не изменишь, и нрав М. Казимира Перье не мог мириться с шипами, переплетенными с розами, устилавшими его путь. При отставке он проявил упрямство, за которое его очень горько упрекали личные друзья, поскольку поступил так вопреки мольбам всех членов своего ближайшего окружения. Он заявил, что уйдет, и действительно ушел.

У него были очень хорошие отношения со всеми иностранными послами и дипломатами, аккредитованными при Елисейском дворце, и все они до единого горько сожалели о его уходе. М. Казимир Перье обладал тактом и глубоким знанием света — качеством, которого его предшественникам в той или иной степени не хватало. Возможно, именно по этой причине за несколько коротких месяцев его президентства отношения французского правительства с германским посольством стали более сердечными, чем когда-либо со времен войны.

Говоря о германском посольстве, я уже упоминала графа Мюнстера. Он был моим большим другом и, пожалуй, одним из самых способных людей под своей ленивой и праздной манерой, каких когда-либо знала германская дипломатическая служба. Поскольку его жена была англичанкой, Англию он любил больше любой другой нации, в некоторых случаях не исключая даже собственной. Внешне он тоже походил на англичанина, и ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем когда его принимали за него. Будучи по сути грандом старой школы, он был неспособен на подлость и даже в дипломатических отношениях всегда избегал говорить то, чего на самом деле не думал или не считал правдой. Находясь в очень деликатном положении в Париже, где немецких дипломатов тщательно избегали все, кто не был обязан их принимать, он умудрился и там занять положение, возможно, даже лучшее, чем принц Гогенлоэ, несмотря на то, что у последнего были родственники в обществе Фобур Сен-Жермен, где его тепло приветствовали до войны, но которое встретило его холодно, когда он вернулся в Париж в официальном качестве после бедствий 1870 года. И все же манеры принца Гогенлоэ были куда более примирительными, чем у графа Мюнстера, и в общении он был гораздо приятнее; возможно, в нем было и больше проницательности, чем в последнем, и он, безусловно, был более склонен к компромиссу в случае необходимости. Но граф заставлял уважать себя везде, где бы ни появлялся — я имею в виду уважение в том смысле, что он производил впечатление человека, который никому не позволит шутить с собой, оставаясь при этом всегда готовым пойти навстречу оппонентам во всем, кроме уступок им.

Это отступление увело меня далеко от М. Казимира Перье и его ухода из общественной жизни, и я должна вернуться, чтобы рассказать об обстоятельствах, последовавших за его отставкой. По меньшей мере это обстоятельство сильно смутило не только его министров, но и лидеров различных партий в обеих палатах.

Второй раз за год страна была призвана избрать президента республики, и во второй раз это событие стало полной неожиданностью для Франции и ее политиков. Вновь зазвучали голоса кандидатов, и снова, в присутствии тех, кто претендовал на наилучшее право не быть обойденным стороной в этом политическом дерби, темная лошадка выиграла приз, и М. Феликс Фор, о котором никто и не думал, был избран президентом Французской Республики.

М. Феликс Фор был главным образом известен тем, что занимал пост вице-президента знаменитой Лиги патриотов, президентом которой тогда и вплоть до своей смерти в первые месяцы 1914 года был пылкий Поль Дерулед. Одного этого факта было бы достаточно, чтобы вызвать опасения Германии, и М. Фор понимал это настолько хорошо, что сразу же решил открыто позиционировать себя сторонником русского союза — этой мечты всех французских политиков со времен установления Третьей республики.

М. Феликс Фор был далеко не глупым человеком: у него были свои смешные стороны, которые, пожалуй, вредили ему больше, чем навредили бы реальные недостатки. Он отличался безмерным тщеславием, любил роскошь и пышность и наслаждался внешними преимуществами своего нового положения с почти детской радостью. Он наивно воображал, будто рожден для багрянца, который пал на его плечи, и, не имея инстинктов выскочки, вел себя тем не менее как выскочка.

Тем не менее он обладал гораздо большим знанием политики, чем ему когда-либо приписывали, и был искренним патриотом, хотя патриотизм этот носил по сути эгоистичный характер. Сомнительно, чтобы он когда-либо смирился с возвращением к жизни обычного гражданина, и, пожалуй, величайшей удачей жизни, в общем и целом весьма удачливой, стала его смерть в период, когда он еще наслаждался привилегиями положения, которое успел полюбить.

Но повторяю еще раз: он был не последним политиком. Именно в период его пребывания у власти был заключен русско-французский союз, и он определенно проявил острую проницательность в том, как ему удалось его осуществить, а также в проявленной им при этом настойчивости.

Именно М. Фор первым додумался отправить французский флот в Кронштадт, и именно он настоял на грандиозном приеме, оказанном русским, когда их эскадра прибыла в Тулон. Он же первым попытался склонить русского посла, М. де Моренгейма, к своим взглядам на этот предмет и не колебался прибегнуть к самым разнообразным дипломатическим аргументам, чтобы привлечь его на свою сторону.

Позже М. Моренгейм приписал себе всю заслугу в результатах конференций, состоявшихся в то конкретное время между ним и М. Фором — конференций, о которых свет ничего не слышал и еще меньше подозревал. Но хотя русская дипломатия гордилась тем, что додумалась до этой блестящей идеи сближения с Францией в качестве защиты от амбиций Тройственного союза, факт остается фактом и хорошо известен всем, кто был посвящен в закулисье происходившего тогда в Европе: идея эта зародилась во Франции, и ее бережно лелеял и внушал французской нации никто иной, как М. Феликс Фор.

Помимо государственных наклонностей и устремлений, которые действительно в нем были, к этому его влекло собственное тщеславие и желание иметь возможность принимать в Париже в качестве гостей сначала представителей самого самодержавного монарха в мире, а позже и самого этого монарха, перед которым он, сын гаврского дубильщика, предстал бы как равный. Это был бы поистине триумф, и ради его достижения он приложил все усилия, чтобы прорвать все барьеры, стоявшие между осуществлением его мечты и суровой реальностью.

Огромные суммы денег были потрачены в то время как во Франции, так и в России на то, чтобы подготовить общественное мнение через прессу к этому необычному повороту в политике обеих стран. Кампания была организована с безупречным мастерством, и очень немногие раскусили ее замысел. Она очень быстро принесла желанные результаты и могла бы сделать это еще быстрее, если бы не различные бестактности, допущенные М. Моренгеймом, личные аппетиты которого порой опережали ход событий и который позволил себе в том или ином случае дать волю нетерпению в ущерб благоразумию, а ради удовлетворения тех, на кого он работал, подверг яростным нападкам некоторых французских политиков, в которых он опасался увидеть бунтарей против прилагаемых усилий. Поэтому он попытался заставить их следовать проложенным для них путем.

Один из таких случаев представился, когда М. Клемансо, уже тогда занявший видное положение в рядах радикальной партии, лидером которой он считался, выразил некоторые сомнения в том, не заходит ли французское правительство слишком далеко в своих ухаживаниях за Россией и не компрометирует ли оно достоинство Франции, не будучи уверенным в том, что его поведение встретит взаимность на берегах Невы. Александр III все еще царствовал, и было хорошо известно, что он не питает симпатий к республикам в целом; многие, как и Клемансо, полагали, что, хотя на парадном обеде в Петергофе в честь французской эскадры, ставшей на якорь в Кронштадте, играли «Марсельезу», дело этим и ограничится, и царь еще очень долго будет колебаться, прежде чем снизойдет до того, чтобы приблизить к себе Марианну и пойти с ней рука об руку на глазах у остолбеневших при столь неожиданном зрелище коронованных особ Европы.

Взбешенный тем, что сомнения, высказанные М. Клемансо, нашли отклик во многих благоразумных кругах французских политиков, барон Моренгейм в своем нетерпении выплеснул оскорбленные чувства маркизу де Моресу, яростному противнику всего, что было связано с Республикой и ее сторонниками. Морес не постеснялся открыто заявить, что именно радикальная партия во Франции изо всех сил старается помешать союзу с Россией, в котором последняя так страстно нуждалась. После этого возмущенный Клемансо, никогда не лезший за словом в карман, когда дело касалось необходимости кого-то атаковать, взял свое лучшее толедское перо и написал российскому послу следующее письмо, которое несомненно заслуживает того, чтобы не кануть в Лету, где оно прозябало все эти долгие годы:

Париж, 7 сентября 1892 года.

Господин посол! В письме, ставшем достоянием общественности, маркиз де Морес совершенно определенно заявляет, что вы обменялись с ним следующими замечаниями: «Мы не знаем в России, с кем здесь можно вести дела. Большинство государственных служащих и чиновников, а также вся пресса находятся в руках евреев или Англии. У меня недостаточно денег, чтобы бороться с ними, в то время как Англия щедро расточает свои. Клемансо в кулуарах палаты открыто нападает на союз с Россией; я очень тревожусь, тем более что не вижу, на кого в случае необходимости мог бы опереться».

Я хочу отметить в этих ваших словах лишь ту часть, которая касается меня лично.

В силу вашего официального положения посла я не могу позволить вам публично приписывать мне подобный язык, не заявив вам, что вы дезинформированы.

Когда царь встал, чтобы выслушать «Марсельезу», я, как и все французы, справедливо гордился этой публичной данью уважения к моей стране. На глазах у всей Европы, внимательно следившей за происходившим в тот день, французская нация преданно вложила свою руку в руку, протянутую ей.

Мне не пристало обсуждать с вами, господин посол, последствия событий, произошедших в Кронштадте; все, что я могу сказать, — это то, что никто не желает более страстно, чем я, чтобы они оказались благотворными для обеих наций, а также для всей Европы.

Любые излишества усердия, связанные со столь благородным делом, безусловно, находят свое оправдание в самом этом деле. Жаль лишь, что они могут ему и повредить. Именно поэтому, я не сомневаюсь, поразмыслив над этим, вы уже убедили себя в том, что древнее правило «Ne quid nimis», особенно когда на карту поставлены столь важные интересы, является прекрасным предохранителем.

Что касается меня, то сегодня я применяю его на практике. Вы — наш желанный гость, господин посол; позвольте мне не забывать об этом и просить вас принять уверения в моих самых уважительных чувствах.

(Подпись) Жорж Клемансо.

Это письмо сильно смутило барона Моренгейма, тем более что он не ответил на него сразу: после того как оно было опубликовано агентством Гавас, газеты подхватили его, и разные репортеры стали наведываться к российскому послу за объяснениями. Он давал их неуклюже, только выставляя себя на посмешище. Например, он заявил, что его не было в Париже, когда письмо доставили его секретарю, барону Корфу, а тот забыл передать его ему сразу по возвращении, так что он узнал о его содержании только из прессы. По сути, он приводил множество беспочвенных оправданий и лишь усугублял неловкость своего положения. Наконец, 12 сентября агентство Гавас опубликовало следующий ответ российского посла лидеру радикальной партии в палате:

Париж, 12 сентября 1892 года.

Господин депутат! Агентство Гавас публикует письмо, которое вы любезно направили мне седьмого числа текущего месяца. В тот день я находился в Экс-ле-Бене, откуда уехал на следующий день, в четверг, чтобы вернуться в Париж только вчера, в воскресенье.

Спешу сообщить вам, что ваше письмо до сих пор не дошло до меня, иначе вы можете быть уверены, что я с радостью воспользовался бы этой возможностью, чтобы выразить вам за него мою самую искреннюю благодарность.

Ничто не могло доставить мне большего удовлетворения, чем возможность убедиться таким образом в истинных и искренних чувствах симпатии, которые вы выражаете мне к моей стране, и прочитать добрые пожелания, которые вы добавляете в отношении процветания дела, общего и дорогого для нас обоих, тем самым устраняя недоразумения и делая их впредь невозможными. Как вы выразились, господин депутат, «Ne quid nimis» должно стать девизом для нас обоих, и, как вы можете легко поверить, у меня было не раз повод вспомнить об этом при многих обстоятельствах, свидетелем которых я был за долгие годы своей общественной жизни, жизни, всегда посвященной различным задачам, возложенным на меня.

Примите, господин депутат, уверения в моем высоком и преданном уважении.

(Подпись) Барон де Моренгейм.

Публикуя этот ответ русского посла, агентство Гавас добавляло, что М. Клемансо поспешил уведомить его, что его письмо было передано секретарю барона, М. де Корфу, 8 сентября, причем тот дал обязательство вручить его лично послу сразу по возвращении последнего в Париж. Несмотря на отчаянные усилия российского и французского правительств преуменьшить впечатление, произведенное этой перепиской, престиж М. де Моренгейма значительно пострадал от ее публикации, и ему поневоле пришлось стать осторожнее в будущем.

Но с поста его не сняли. Поистине, крайне редко случается, чтобы российский чиновник был вынужден уйти в отставку из-за своих публичных ошибок. Русские — народ выносливый. Барону предстояло стать свидетелем множества других триумфов, особенно того, когда он смог приветствовать Николая II и его супругу в Париже, что значительно прибавило ему личного престижа, а также личных выгод.

Возвращаясь к М. Феликсу Фору, стоит сказать, что он спокойно продолжал идти избранным курсом и готовить почву для великих дел, которые, как он чувствовал, ему суждено совершить в ближайшем будущем. Он был настолько уверен в окончательном успехе своих планов, что начал готовить Елисейский дворец к ожидавшему его блеску. Он щедро расходовал кредиты, выделенные на содержание дворца, пытаясь придать своему хозяйству вид настоящей миниатюрной при дворе, обучая не только приставленных к его персоне офицеров и гражданских лиц исполнять свои обязанности в соответствии со старым этикетом, царившим при монархии, но и переводя свою прислугу, конюшни, кухни и поддержание того великолепия, которым он любил себя окружать, на ту ногу, которую он считал необходимой для главы республики. Он также — и это старание, пожалуй, самое заслуживающее похвалы из всех предпринятых им тогда, — изо всех сил старался усвоить привычки и обычаи, преобладающие в высших кругах общества, и преуспел в этом блестяще, в чем ему помогали многочисленные прекрасные дамы, у алтаря которых он поклонялся.

Но наибольший такт он проявил в избежании инцидентов вроде того, о котором мы только что рассказали в связи с М. де Моренгеймом. Будь он президентом республики в момент его совершения, он бы наверняка знал о возможности или, скорее, вероятности его происшествия и принял бы меры, чтобы оно не стало достоянием гласности. Союз с Россией, витавший в воздухе в момент его избрания президентом и начатый в предварительном порядке при М. Карно некоторыми влиятельными людьми, был отчасти его личным творением. Я уже говорила, что именно он первым додумался отправить французский флот в Кронштадт. В то время он был лишь министром и не помышлял о том, чтобы когда-либо стать главой государства, но он уже видел маячащие вдали великие свершения, которые неизбежно ждали Францию в случае официального признания ее республиканского правительства самым могущественным монархом Европы, и чувствовал, что часть славы такого события неминуемо падет на его скромную персону, которая благодаря этому обстоятельству могла засиять ярче, чем он мог надеяться, начиная свою общественную деятельность.

Ему предстояло пожинать плоды, и он, должно быть, осознал это в тот прекрасный осенний день, когда отправился встречать Николая II и его супругу на вокзал Булонского леса в Париже. Когда он ехал в открытом экипаже («дамо» с форейторами), сидя напротив них во время их торжественного въезда во французскую столицу, ему вполне можно простить, если он забыл о начале своей политической карьеры и скромной вилле, где прошли его ранние годы в Гавре. Стоит ли удивляться, если он немного потерял голову перед лицом этого нежданного успеха и, получив такую возможность быть на равных с настоящим сувереном, временами забывал, что сам таковым не является?

ГЛАВА XXIV
Императорские и президентские визиты

М. Феликс Фор пробыл президентом совсем недолго, когда император Александр III так неожиданно скончался. Это неприятное событие нарушило планы Франции; более того, в Париже уже поговаривали о России как о la nation amie et alliée. С другой стороны, похороны императора дали французскому правительству возможность продемонстрировать свои симпатии к России. Специальная военная миссия во главе с генералом Будзэфром, в то время начальником генерального штаба, была направлена в Санкт-Петербург, где оставалась до свадьбы нового царя. Ей оказали самый радушный прием не только сторонники сближения с Францией, коих в российском обществе было немало, но, благодаря искусству французского посла графа де Монтебелло, она также вошла в контакт с ведущими российскими политиками.

Именно тогда началось серьезное обсуждение условий оборонительного союза между обеими странами. Новый император проявил необычайную любезность ко всем членам миссии, и когда генерал Будзэфр робко заметил, что президент республики позавидует выпавшей ему чести лично общаться с Его Величеством, Николай полушутя-полусерьезно ответил, что, возможно, он нанесет визит президенту в Париже, город который он очень хотел бы увидеть.

Эти слова породили тогда самые радужные ожидания, а позже были подхвачены французским правительством и истолкованы как обещание императора Николая II посетить М. Феликса Фора, тогдашнего президента Франции. Императору не давали забыть об этом. Около шестнадцати месяцев спустя генерал Будзэфр вернулся в Россию на коронацию царя и там вместе с графом де Монтебелло провел множество серьезных бесед с принцем Лобановым, министром иностранных дел России, и генералом Обручевым, тогдашним начальником русского Генерального штаба, который, будучи женат на француженке, был одним из самых преданных сторонников союза с Францией. В качестве прямого результата этих встреч Николая II удалось склонить к обещанию включить в свои визиты к европейским дворам по случаю вступления на престол поездку в Париж.

Когда новость стала официальной, энтузиазм, вызванный ею во всех слоях французского общества, был абсолютно неописуем. Я помню, как однажды утром, прогуливаясь по Елисейским Полям, я увидела двух рабочих, чинивших один из фонарей авеню, которые с жаром разглядывали газету с портретом царя, и услышала, как один сказал другому: «C’est celui-là qui va nous débarrasser des Prussiens» («Именно он избавит нас от пруссаков»). Вся нация вновь увидела себя владелицей Эльзаса и Лотарингии и воспринимала предстоящий императорский визит не иначе как первый шаг к этому свершению.

Однако в России мы вовсе не были от этого в восторге. Нам казалось унизительным для нашей национальной гордости, чтобы наш государь делал первые шаги навстречу стране, правительство которой представляло все то, что было антипатично такому самодержавию, как наше. Когда я говорю «мы», я имею в виду более здравые элементы нашей страны. В России, как и во Франции, антигерманские круги встретили эту ситуацию с радостью и возлагали большие надежды на более тесный союз двух наций.

Император со своей стороны не мог не чувствовать лести от ливня похвал и комплиментов, сыпавшихся со стороны французской нации и прессы. Ему льстило быть встреченным триумфально в столице республиканской страны и видеть поверженных к его ногам самых ярых радикалов. Он не видел или не хотел видеть скрытые течения, двигавшие этим энтузиазмом; к тому же России нужен был заем, причем на выгодных условиях. Присутствие царя в Париже гарантировало успех такой операции, и, как говорил Генрих IV, «Париж стоит мессы».

Спорный вопрос, какая из двух стран больше предавалась банальностям по столь памятному случаю. Францией по крайней мере двигало законное стремление вернуть утраченные провинции, и ей вполне можно простить то, что она позволила себе выйти за рамки той вежливости, которую великая держава обязана проявлять к любому иностранному государю, удостаивающему ее визитом. Но Россия... Было ли это достойно ее, было ли проявлением достоинства со стороны монарха так унижаться ради получения нужных денег без малейшего намерения выполнять другую часть сделки или ввязываться в войну с Германией ради удовлетворения чувств мести, воодушевлявших французскую нацию?

Париж вышел en masse посмотреть на королевский въезд. Было немного за десять часов, когда раскаты орудий Мон-Валерьена возвестили о прибытии императорского поезда на станцию Ранелаг. Толпа тут же принялась восторженно кричать задолго до того, как они увидели войска, конвоировавшие экипаж, в котором ехали император, императрица и президент. Французское правительство тщательно отобрало эти войска, отдав предпочтение спахи и арабам из Алжира, чьи живописные костюмы и белые бурнусы добавляли блеска общей блестящей картине.

Это было беспрецедентное событие — признание единственным оставшимся в Европе самодержавным монархом Республики, от которой до сих пор иностранные государи более или менее держались в стороне. Оно должно было произвести глубокое впечатление не только во Франции, но и во всем мире, и его последствия поначалу казались грандиозными. На деле же они оказались совершенно ничтожными, и Франция в этой странной комедии определенно сыграла роль дурака.

Но Парижу ли было думать об этом, когда он приветствовал своего русского союзника! Когда толпа увидела императрицу, бледную и прекрасную, в белом платье, с огромным букетом цветов на коленях, сидевшую рядом со своим супругом, одетым в темно-зеленый мундир Преображенского полка с красной лентой Почетного легиона через плечо, ее радость перешла все границы; это больше напоминало безумие безумного энтузиазма. Но на площади Согласия манифестации стали поистине грандиозными. И должна сказать, что из всех народных демонстраций, свидетелем которых мне доводилось быть, эта была самой внушительной. Ряд за рядом люди теснились, как патроны в патронташе, которые при проезде императорского экипажа словно взрывались единым криком, в то время как напротив, под развевающимися флагами и знаменами на террасе Тюильри, длинные шеренги офицеров в форме наблюдали за происходящим поверх голов толпы. Статуи были облеплены людьми — мальчиками и мужчинами, взобравшимися на них, чтобы лучше рассмотреть процессию.

Только одна из них — статуя города Страсбурга — была не украшена, и ее обнаженность казалась беспристрастному зрителю более чем многозначительной. Когда М. Феликс Фор указал на нее императору, ликование толпы стало оглушительным. Это был поистине триумф, и если бы вы спросили любого из этих людей, почему они исступленно выражают свой восторг и радость, каждый из них ответил бы, что это означает «Une Alsace Française» и что своим визитом в Париж Николай II молчаливо обещает это французскому народу.

Единственным, кто казался не подозревающим о значении, придаваемом его визиту, был сам император. Возможно, он знал, что, что бы ни думали люди, он не собирался рисковать жизнью хотя бы одного своего солдата ради удовлетворения дикой ненависти Франции к своим немецким соседям; возможно также, что его просто забавляла яркая картина, раскинувшаяся перед его глазами; а может, он думал, что было бы неплохо, если бы его собственные подданные проявляли такую же показательную радость всякий раз, когда он показывался на улицах собственной столицы. Для него внове было видеть все население большого города, отпущенное на свободу без полицейского надзора — по крайней мере, незаметного; огромную массу людей, казалось, жаждавших лишь поймать хотя бы одну его улыбку.

Однако позже раздались и несколько диссонирующих нот — еще до того, как царь покинул Париж. Во-первых, самые ярые радикалы упрекали Николая в том, что он лично нанес визиты М. Лубе, председателю Сената, и М. Бриссо, председателю Палаты депутатов. Эти визиты не входили в программу поездки, и люди говорили, что тем самым император солидаризируется с политическими взглядами этих персон, к которым подозрительно относились социалисты, уже ставшие к тому времени весьма влиятельными.

С другой стороны, консерваторы были весьма возмущены, услышав, что на приеме в его честь в Отель-де-Виль Николай II сердечно пожал руку муниципальному советнику, который в далеком прошлом отличился тем, что направил поздравительный адрес Гартману, одному из убийц Александра II.

В довершение всего лидеры французского общества и Фобур Сен-Жермен, приглашенные на встречу с русскими государями на завтрак, данный бароном и баронессой де Моренгейм, были горько разочарованы тем, что ни император, ни императрица не сочли нужным обратиться хоть с одним словом ни к кому из них, хотя там присутствовали такие дамы высшего света, как герцогиня д'Юзес, герцогиня де Люинь и мадам Эмери де ла Рошфуко.

Но все эти критические замечания исходили от меньшинства. Множество же и народные массы чувствовали себя более чем польщенными неожиданной честью, выпавшей на долю Франции. Энтузиазм был особенно велик после тостов, обменяных в Шалоне между царем и французским президентом, и чтобы дать представление об иллюзиях, охвативших в тот конкретный момент всю французскую нацию за весьма редкими исключениями, я воспроизведу здесь письмо, которое получила через день или два после отъезда русских гостей от политического деятеля, который в силу своего официального положения должен был уметь судить о последствиях, к которым это брожение умов во Франции могло привести в будущем, и которое доказывает, в каких странных заблуждениях пребывали некоторые люди:

«Я вовсе не разделяю вашего мнения, когда вы говорите мне, что сожалеете о той легкости, с которой французская нация поверглась к ногам казака. Какой ветер с коварных берегов Альбиона мог заставить вас сказать такое? Прежде всего, он никакой не казак, этот ваш молодой император. Напротив, он вместе со своей белокурой Эгерией производит колоссальное впечатление величия, представая здесь, в полном сиянии нашей интенсивной французской цивилизации, со своей маленькой девочкой на заднем плане. Что же касается французских толп, то они, поверьте мне, не повергались перед ним ниц; они лишь обменялись долгим и страстным объятием с Россией, то есть с Европой, независимой от Прусской империи. В этом триумфальном шествии императора к нашей псевдореспубликанской столице самые старые и опытные коронованные лисы, каких когда-либо видел мир, нашли свою Тарпейскую скалу. Ваш молодой имперский эфеб вышел из этого испытания превосходно. Ничто из того, что он сделал, не было неуместным; он проявил простоту, сердечность, хороший вкус, такт и все прочее, короче говоря, всё, что должен был сделать, без единой фальшивой ноты, нарушающей концерт. На его месте Вильгельм II явил бы лишь тяжесть своего меча и пригласил нас испытать его. Николай II стоит выше всего этого и доказал, что сделан из более крепкого теста. Это происходит потому, что в данном случае комедианты, выступающие обычно перед лицом Величества Человечества, посрамлены другим, более новым зрелищем, гораздо более мощным, чем старая сцена, на которой они привыкли играть испокон веков».

«Вопреки всему реальная жизнь разрушит те фальшивые рамки, в которые ее пытались загнать, и Франкфуртский договор постигнет участь договоров 1815 года в Париже и Вестфальского. Только реальная жизнь могла быть достаточно сильной, чтобы совершить это великолепное усилие и возвыситься на руинах той старой пагубной дипломатии, которая породила эту трехглавую змею по имени Тройственный союз».

«Только две нации могли сотворить это чудо и восстать против рабства, в котором до сих пор Европа удерживалась в кандалах адской политики принца Бисмарка. Он — единственный настоящий казак в том смысле, который мы обычно вкладываем в это слово, казак, перед которым Франция, даже победившая ее, отказалась пасть ниц и против которого она поднялась с достаточным мужеством и силой, чтобы освободить от его ига как Россию, так и династию Романовых, вырвав ее из сферы прусского влияния. Наши две нации поженились без помощи какого-либо нотариуса и без потребности в каком-либо письменном договоре, и их союз означает мир, подлинный мир вместо всеобщей войны, которую Бисмарк хотел превратить в status quo. Это цивилизация в высшем смысле, и Европа обязана этим не тому факту, что Франция поверглась ниц перед Россией, а энергичному способу, которым первая попыталась и сумела восстановить свою военную мощь и вернуть свой утраченный военный престиж».

Я переписала это любопытное письмо полностью, так как оно лучше чего бы то ни было дает представление о настроениях, царивших в Париже осенью 1896 года, когда впервые со времен падения империи Наполеонов иностранный монарх был официально встречен с восторженным ликованием в стенах столицы. Энтузиазм был столь же фальшивым, сколь и сам визит, но нельзя отрицать, что он придал республике большую устойчивость и значительно обескуражил ее врагов.

Тем не менее прошел почти целый год, прежде чем М. Фор ответил на этот памятный визит и исполнил свое страстное желание быть принятым на российских берегах в качестве главы Французской Республики. Он прибыл в Петергоф на французском военном корабле, эскортируемый многочисленной и мощной эскадрой, и был встречен с такой сердечностью, которая должна была значительно усилить любые его иллюзии относительно искренности русского союза. Санкт-Петербург продемонстрировал необычайный энтузиазм, и императорская семья отнеслась к нему с фамильярностью, которая должна была привести в восторг его сердце выскочки. Как он писал одному из своих друзей в Париже, он держал на коленях маленькую великую княжну Ольгу, которой привез самый великолепный подарок из кукол, какой когда-либо получал любой императорский ребёнок, и сам факт того, что он так нянчил на руках младшего члена семьи Романовых, очевидно, тронул его чувства. Он начал мнить себя равным всем этим коронованным особам, с которыми оказался так неожиданно сведен, и верить, что он — настоящий суверен Франции.

Именно начиная с этого знаменитого визита М. Фор принял полукоролевские манеры, которые сильно не понравились многим из его прежних друзей и стали причиной того, что над ним стали издеваться в популярных парижских кафе-шантанах больше, чем он того заслуживал. И, как ни странно, подлинная популярность, которой М. Фор наслаждался до периода своего возвращения из России, начала угасать. Публика упрекала его в том, что он не извлек максимум из своих возможностей и в детской радости от величия и пышности оказанного ему приема забыл истинную цель своего визита. Разочарование в неспособности убедить Николая II в необходимости немедленно объявить войну Германии стало давать о себе знать во французской нации, и постепенно как влияние М. Форá, так и симпатии к России стали исчезать среди публики, осознавшей, что вся эта суета исходила лишь из простого желания России получить необходимые ей деньги по дешевой ставке.

Я отсутствовала в отпуске несколько месяцев, когда вернулась во Францию, и в самый день приезда в Париж случайно встретила человека, от которого год назад получила воспроизведенное мной письмо. Я не удержалась и спросила его, придерживается ли он по-прежнему того мнения, которое высказывал, когда писал мне эти полные энтузиазма ожидания установления прочного союза между Францией и Россией с особой целью совместного нападения на Германию.

Я застала его в ярости на М. Форá, которому он приписывал задержку. Другой президент, утверждал он, выдвинул бы определенные условия, прежде чем согласиться нанести визит в Петергоф, и обусловил бы его обещанием немедленно начать военные действия против Германии. Когда я возразила, что из элементарной вежливости М. Фор не мог отказаться от приглашения, полученного лично от русского императора, мой друг ответил теми характерными словами: «Je ne vois pas la nécessité de cela, au contraire, M. Faure aurait souligné la dignité de la France, en prouvant qu’elle ne se dérange pas pour rien» («Я не вижу в этом необходимости; напротив, М. Фор подчеркнул бы достоинство Франции, доказав, что она не беспокоится по пустякам»).

Эта фраза, исходившая от человека, который в тот период играл важную роль в французской политике, дает представление о тех настроениях, которые начали преобладать против М. Форá.

Начавшееся в тот период дело Дрейфюса усилило их. Однако он не дожил до того, чтобы осознать это. Он искренне верил, что находится на своем месте, что в определенном смысле и было так, поскольку из всех президентов, занимавших свой пост за сорок с лишком лет существования Третьей республики во Франции, он был, пожалуй, единственным, кому удалось создать иллюзию монархии.

Многое было написано о внезапной смерти М. Феликса Форá. К сожалению, несомненно, что она произошла при весьма прискорбных обстоятельствах. Также несомненно, что манера его смерти бросила неприятную тень на его память.

Увы, увы, бедный Йорик! В республиканской стране злоупотребления монархии можно встретить слишком часто, и в случае с М. Феликсом Фором они вышли на первый план. Он играл в маленького короля, дойдя даже до того, что позволил в республиканской стране завести старый обычай всегда иметь рядом «une favorite de roi».

Но, касаясь этой темы, должна сказать, что я ни на минуту не верю утверждениям упомянутой дамы о том, будто М. Фор советовался с ней по политическим вопросам и что она имела на него огромное влияние в этом отношении. М. Фор был чрезвычайно проницательным политиком и прекрасно знал, что делает. Он также отлично понимал, что у него множество врагов, которые, стоило им хоть раз доказать, что он доверяет важнейшие государственные дела осмотрительности другой женщины, не преминули бы воспользоваться этим фактом, чтобы свергнуть его или по крайней мере поставить в такое положение, когда он был бы вынужден подать в отставку. И М. Фор дорожил своим постом президента Французской Республики и не поставил бы его под угрозу ни за что на свете, меньше всего — из-за женщины.

Возможно, для него же самого было к лучшему, что смерть убрала его с политической сцены до того, как опустился занавес в последнем акте драмы Дрейфуса. Трудно сказать, как он поступил бы, если бы увидел всё, что последовало за обнаружением подделки полковника Анри, знание о которой так опечалило его, и за вторым осуждением капитана Дрейфуса в Ренне. Те, кто хорошо знал его, рассказывали мне, что он был крайне встревожен тем, какое неожиданное развитие приняло это горестное дело, и что он часто сожалел о том, что не вмешался и не помиловал Дрейфуса во время его первого осуждения.

Кажется, он был весьма искушен сделать это, всегда питая в душе некоторые сомнения относительно виновности капитана, но Президент также сознавал, что его собственная популярность идет на убыль и что голоса уже обвиняют его в попытке заискивать перед германским императором.

Этот последний факт заслуживает нескольких слов объяснения. Некоторые недруги М. Фора распространяли слухи, будто его петербургских лавров оказалось недостаточно для его чрезмерного тщеславия, и что поскольку, несмотря на все беседы с Николаем II, ему не удалось склонить последнего к согласию на проведение Россией агрессивной политики против Германии, он попытался достичь некоего соглашения с германским императором и убедить его даровать автономию Эльзасу и Лотарингии. Он знал, что такая мера в значительной степени удовлетворила бы определенную часть общественного мнения во Франции. Серьезные же политики прекрасно понимали, что бесполезно надеяться на то, что Германия вернет — без новой войны, а возможно, даже и после нее — провинции, завоеванные ею ценой столь грандиозных жертв.

Питал ли М. Феликс Фор когда-либо подобную мечту, сказать трудно, но она ему приписывалась, и для такого возбудимого народа, как французы, подобных слухов было достаточно, чтобы повернуть волну против Президента. Если бы в тот критический момент он помиловал капитана Дрейфуса, поднялся бы невероятный шум, и его, без сомнения, назвали бы предателем. Он отлично это понимал и, возможно, именно поэтому держался более отчужденно, чем следовало бы, от сети интриг, окружавших трагедию еврейского офицера, которому суждено было привлечь к своей персоне внимание всего мира. Но, пожалуй, приходится также сожалеть, что в этот памятный момент Президент оказался с связанными руками и что в страхе потерять свое положение он забыл о своих конституционных прерогативах.

ГЛАВА XXV
Французская пресса

В визите Николая II в Париж пресса сыграла значительную роль. Действительно, ни в одной стране мира газеты не обладают таким влиянием, как во Франции, где буржуа, рабочий и крестьянин слепо верят тому, что пишут газеты, особенно если их конкретное издание придерживается шовинистических взглядов, которые разделяют они сами. Было бы едва ли возможно организовать великолепный прием, оказанный императору России, если бы газеты всех оттенков не внесли в него свой вклад своими длинными статьями, написанными во славу будущего гостя и в целом русского народа и русской армии. Они стали материальными факторами в обеспечении той народной демонстрации, которая имела место. Благодаря им русские займы были подписаны в несколько раз, а русская политика, будь то на Востоке или в другом месте, горячо поддерживалась силами, правившими на набережной Орсе.

Министром иностранных дел в то время был М. Габриэль Аното, сам писатель незаурядного таланта и в свободное время журналист. Несколько лет спустя ему предстояло быть избранным в Академию за его прекрасный труд о жизни кардинала Ришельё. М. Аното был чрезвычайно проницательным человеком, к тому же обладавшим огромным знанием света; он понимал лучше кого бы то ни было, какое применение можно найти прессе, и особенно ежедневной прессе. Он организовал специальную службу, которая держала всю Францию в курсе дел и высказываний русских государей, и проявил достаточную ловкость, чтобы придать спонтанный характер тому огромному проявлению симпатии, которое бросило Францию в объятия России.

Я уже не помню, кто сказал — весьма остроумно, надо признать, — что «каждая страна и каждая эпоха имеют ту прессу, которую они заслуживают». Эта фраза далека от кажущегося парадокса, поскольку неоспоримым фактом — и в особенности во Франции — является то, что хотя пресса ведет за собой общественное мнение, тем не менее именно общественное мнение направляет прессу по тому пути, куда ей подсказывают идти ее инстинкты — политические или финансовые. И за последние двадцать пять лет французская, и особенно парижская, пресса претерпела полную трансформацию. Она уже не та, что во времена Второй империи, когда карающая рука правительства всегда в большей или меньшей степени висела над ней. В настоящее время среди газет, правящих бульварами, царит независимость, хотя это не мешает главным из них принимать вдохновение, исходящее либо с набережной Орсе, либо с площади Бово. На последней площади журналисты проводили время с пользой в те немногие месяцы, когда М. Клемансо, самый блестящий из них, царствовал там как хозяин и не гнушался сообщать прессе свои взгляды и мнения по тому или иному вопросу дня. «Матен» (Matin), «Журналь» (Journal), «Деба» (Débats) и особенно «Тан» (Temps) любят развлекать своих читателей в атмосфере, благоприятной для министерства, которое оказывается у власти. Последняя газета имеет в своем штате людей редчайшего литературного достоинства, среди прочих М. Тардьё, который пишет передовицы по иностранным делам и о котором принц фон Бюлов некогда пошутил, что в «Европе существовало три великие державы и — М. Тардьё».

Это мнение задолго до его высказывания разделил М. Адриан Эбрар, величайший журналист, которым может похвастаться Франция и которым она может по справедливости гордиться. М. Эбрар, если бы он только пожелал, мог бы стать видным политическим деятелем, министром, членом Французской академии, но всем этим славам он предпочел пост главного редактора «Тан».

Газета придерживается республиканских взглядов, порой с уклоном в радикализм и еще более сильными уклонами в антиклерикализм. В то же время она неизменно проявляла хладнокровие в суждениях и всегда воздерживалась от крайностей в ту или иную сторону. Она никогда не изменяла вежливости по отношению к своим оппонентам и заставляла уважать себя даже тогда, когда вызывала неприязнь. Каждый в политических или светских кругах читает ее с интересом, и весьма часто новости, которые она публикует в так называемый последний час (en dernière heure), имеют общеевропейское значение и телеграфируются по всему свету. Ее хронику также отличает нечто большее, чем хроники других газет, а ее еженедельник, посвященный театральной жизни, решает успех или провал каждой новой пьесы, выходящей на подмостки главных парижских театров.

Другая серьезная газета, значение которой почти столь же велико, как и у «Тан», — это старый «Журналь де деба» (Journal des Débats), который считается органом Академии и за которым, несомненно, всегда остается последнее слово в отношении ее выборов.

На страницах «Деба» всегда можно найти правильный, отточенный французский язык. Эта газета серьезна, напыщенна, по своим взглядам сугубо буржуазна и не читается широкими массами.

Тремя великими органами, приобретшими первостатейное значение, безусловно, являются «Матен», «Журналь», являющийся его соперником во всем, даже в наглости, и «Пти паризьен» (Petit Parisien). Вы найдете в Париже множество людей, которые не знают «Тан», разве что видели ее в газетных киосках, вы найдете еще больше тех, кто не знает даже этого о «Деба», но вы никогда не встретите ни одного мужчины или женщины — начиная с вашего консьержа и заканчивая виднейшим политиком в Палате, — кто не знал бы «Матен» и ее главного редактора и владельца М. Альфреда Эдвардса, прославившегося благодаря истории с Лантельм. По мнению многих, «Матен» не делает чести французской журналистике.

Еще более популярны, чем «Матен», «Журналь» и «Пти паризьен», владелец которого М. Жан Дюпюи уже несколько раз удостаивался министерского портфеля и является членом Сената, где к его мнению всегда прислушиваются с вниманием. «Пти паризьен» выходит во множестве изданий и широко читается в провинции. Он внедряет в сознание миллионов людей радикальные взгляды, которых придерживается.

Одна из причин, почему каждый, кто может держать в руках перо во Франции, обращается нынче к журналистике, заключается в понимании того, что она ведет ко всему, чему угодно, — и главным образом к политике, к которой стремится каждый француз. В прежние времена каждый молодой человек хотел стать членом коллегии адвокатов, будучи убежден, что лишь адвокатура способна привести его в Палату, а оттуда — к членству в правительстве. В настоящее время журналисты держат всё в своих руках. Я не стану утверждать, что эта перемена идет хоть в какой-то мере на пользу.

Общий тон прессы печально лишен симпатии. Такие журналисты, как М. Эбрар, становятся с каждым днем все более редким явлением. Пресса больше не является трибуной, она представляет собой нечто вроде людской политической жизни, и хотя ее успехи масштабнее, чем когда-либо прежде, они недолговечны и забываются в самый же час после достижения ими кульминационной высоты.

Политика благодаря этому вырождению превратилась в суетливое, лихорадочное занятие, о ней больше говорят, чем дискутируют, ее больше чувствуют, чем руководят ею на деле. К тому же министерства сменяются слишком часто, чтобы Франция могла работать над своим возрождением с хоть каким-то подобием стабильности, и в настоящее время она вынуждена опираться на Россию, поскольку лишь поступая так она может надеяться оставаться Великой Державой.

Тем не менее на берегах Сены осталось несколько великих журналистов, и я уверена, что никто не станет мне возражать, если я скажу, что одно из первых мест среди этих немногих занимает тот замечательный человек, Артур Майер, сын еврейского портного и внук раввина, который по причудливой прихоти судьбы стал самым яростным сторонником как монархии, так и католицизма. Он был связан с Буланже, а также с тем самым ярым антисемитом Эдуаром Дрюмоном и, став другом, советником и наставником графа де Пари, заменившего в его привязанностях Наполеона III, преуспел в том, что добился доступа в интимный круг герцогини д’Юзес и благороднейших дам высшего света благородного Фобуржа, где наконец обрел себе жену в лице очаровательной, но бесприданницы — дочери графа и графини де Тюренн.

Подобная карьера является одним из самых любопытных продуктов нашего времени, и еще более странным, чем ее успех, представляется тот факт, что никто, кроме нескольких желчных людей, чьи мнения ничего не стоят и кого никто не слушает, никогда не выражал ни малейшего удивления по поводу ее развития. Париж принял М. Артура Майера точно так же, как он принял Республику и учреждение Конкур Иппик; а парижское общество приобрело привычку обращаться к нему не только за новостями, но и за указаниями на то, как их следует воспринимать. Он стал оракулом в определенных кругах, и его бакенбарды, галстуки, фасон и крой его одежды копируют не только модники, но и модные портные. Сюртук М. Майера заменил визитку принца де Сагана и смокинг короля Эдуарда VII.

В начале я процитировала замечание о том, что каждая страна имеет ту прессу, которую она заслуживает. Я могу дополнить его утверждением, что каждое общество имеет того лидера, которого оно стоит. И парижские светские круги могут похвастаться тем, что сохранили М. Артура Майера, хотя обстоятельства вынудили их лишиться графа Бони де Кастеллана.

Я упоминала о женитьбе этого баловня судьбы. Люди чрезвычайно удивлялись ей, но было бы крайне несправедливо по отношению к М. Майеру не утверждать, что он решился просить руки мадемуазель де Тюренн при обстоятельствах, которые делали ему полную честь. Юная девушка принадлежала к роду столь же родовитому, сколь и бедному, и хотя у нее были весьма богатые родственники, никто из них не попытался сделать что-либо в ее пользу или даже попытаться выдать ее замуж в ее собственном кругу. Артур Майер был частым гостем в доме ее родителей и имел много возможностей наблюдать бунты молодого ума, преисполненного отвращения к тому, что он видел в несправедливостях мира. Однажды она сказала ему, что не знает, что ей предпринять, чтобы избежать нищеты своего существования, добавив, что знает, будто перед ней открыты лишь два пути: либо монастырь, либо свободная жизнь женщины, отбросившей все предрассудки и принципы, в которых ее воспитали. «И», — добавила она, — «я не хочу становиться монахиней, у меня нет мужества покинуть общество, к которому я принадлежу, и я никогда не совершу самоубийство. Я часто задавалась вопросом, что же мне делать».

Майер был превыше всего рыцарственен, и отчаяние этой молодой и прекрасной женщины глубоко тронуло его. Он не любил ее и прекрасно знал, что она не может питать к нему никаких чувств, но он предложил ей стать его женой, и, после некоторых колебаний, она приняла его предложение. Разумеется, общество поднялось по тревоге, когда услышало об этом, но тем не менее ни ее дядя, граф Луи де Тюренн, ни ее тетя, маркиза де Николаи, чье состояние исчислялось миллионами, никогда не попытались, выделив ей скромное приданое, дать ей шанс выйти замуж в своем кругу.

И вот в один прекрасный осенний день сын скромного еврейского портного стал мужем девушки, чьи предки помогли написать некоторые из самых славных страниц в истории Франции. Воистину, жизнь таит странные сюрпризы для тех, кто не против понаблюдать за ней.

Артур Майер в целом являет собой любопытный тип как человек и как журналист. Нельзя не испытывать к нему симпатии даже тогда, когда не разделяешь его взглядов или его личность. Он представляет собой аномалию во всем, и никто никогда не удивится всему, что бы он ни сделал или ни сказал. Он определенно отрекся от своей расы и своей веры, однако столь успешно убедил тех, кто его знает, в своих достоинствах, что его никогда не отвергали за легкомыслие, с которым он сжег мосты своей веры.

М. Артур Майер является владельцем «Галуа» (Gaulois) — светского органа фешенебельного Парижа, тех десяти тысяч избранных, что составляют парижское общество, этой пестрой толпы, в которой, к несчастью, деньги являются единственным пропуском, необходимым для обеспечения входа. У нее есть соперница — «Фигаро» (Figaro). «Фигаро» прекрасно информирована, имеет талантливых авторов и столь же респектабельна, насколько может быть респектабельна газета подобного рода, уделяющая значительную часть сплетням, более или менее добродушным. Но она уже не то, чем сделал ее король журналистики Вильмессан.

Из газет, в которых постоянно апеллируют к народным страстям и в которых ищут лишь критики существующего правительства, только одна — «Пресс» (Presse) — заслуживает большего, чем мимолетное упоминание, и то лишь потому, что ее редактором был М. Анри Рошфор, который вплоть до своей смерти в 1913 году неизменно писал передовую статью, помещавшуюся во главе газеты. М. Рошфор был одним из самых необычайных порождений современной журналистики, которой он задал направление, остававшееся неизвестным до тех пор, пока он его не инициировал. Его талант, носивший по преимуществу критический характер, граничащий с сатирой, когда он откровенно не приобретал этот оттенок, снискал ему известность, которая распространилась далеко за пределы границ Франции.

Никому не удавалось так, как ему, находить слова, которые обращались к толпе и которые в немногих словах выражали так многое. Его «Лантерн» (Lanterne) способствовала падению Империи больше, чем что-либо другое, и Наполеон III, знавший человеческую природу, пожалуй, лучше кого бы то ни было, не презирал его как противника, хотя его значение отрицалось министрами и окружением Наполеона, советовавшими ему не обращать внимания на еженедельные выпады «Лантерн» против его персоны и его правительства. Однажды М. Руэр попытался умалить влияние этого листка, заявив, что хотя люди и читают его, его выпады презираются. Император ответил, что знает об этом, но, добавил он: «Я также сознаю, что существуют женщины, которых мы презираем, но которым тем не менее уделяем внимание».

В этой простой фразе крылся глубокий смысл. Было несомненно, что все разумные и здравомыслящие люди презирали выпады против всего, что другие почитали священным, которыми постоянно предавался маркиз де Рошфор Люсе, но тем не менее семена со временем дали всходы; поистине, никто больше него не способствовал дискредитации власти. Благодаря этому Рошфор стал кумиром парижских масс и оставался их любимцем до самой своей смерти.

Я очень любила М. Рошфора и находила великое удовольствие в том, чтобы проводить несколько часов в его обществе всякий раз, когда представлялась возможность. Ничто не могло быть занимательнее его беседы; смесь цинизма и иронии, то и дело прорывавшаяся в блестящих парадоксах, полных остроумия, хотя и лишенных здравого смысла, составляла нечто совершенно уникальное, что не могло не затрагивать воображение его слушателей и заставлять их улыбаться даже тогда, когда они испытывали чувство неприязни.

Он ни во что не верил — даже в самого себя; ничего не уважал, ничего не любил, но многое жаловал: свои коллекции, свои картины, свою работу, влияние, которое, как он воображал, он оказывал вокруг себя и которое в действительности было не столь значительным, как он думал. И он никогда не колеблясь произносил одно из своих крылатых слов или писал одну из своих едких, уничтожающих статей, даже когда прекрасно осознавал, что тем самым причиняет боль ни в чем не повинным людям — людям, которые не сделали ничего дурного и лишь навлекли на себя его неудовольствие тем, что приходились родственниками или свойственниками тем, кто стал предметом его критики.

Лучшим описанием М. Рошфора было бы то, что он «совершенно беспринципен», и если бы он был жив поныне, я не думаю, что он стал бы это отрицать. Скорее, он бы этим гордился, поскольку, как он однажды сказал мне: «Dans ce monde il faut toujours mordre, ne fut ce que pour ôter aux autres la possibilité d’en faire autant avec vous» («В этом мире всегда нужно кусать, хотя бы для того, чтобы лишить других возможности поступать так же с вами»). На это замечание можно было бы возразить, что укусы бывают смертельными и незначительными, и что он предавался далеко не всегда последним.

Любопытной особенностью М. Рошфора было то, что, сколь бы яростным республиканцем он ни притворялся, он до крайности дорожил своим именем и титулом, и слуга, забывший назвать его месье маркизом, был бы немедленно уволен. Лишенный родителей и потому не знавший тепла семейной жизни, он пережил труднейшее детство.

До того как попытаться заняться журналистикой, он был младшим клерком в Отель-де-Виль, зарабатывая едва на кусок хлеба. Он никогда не забывал этот период своего существования, и всякий раз, когда позволял себе говорить о нем, в нем прорывалось несокрушимое озлобление.

Однажды, намекая на те мрачные и безнадежные времена, когда он проводил много часов за писаниной над какой-то нудной работой, он сказал мне: «Невозможно представить себе тому, кто через это не прошел, каково это — видеть весну и не иметь возможности выйти из дома». Это замечание показалось мне почти слишком поэтичным для выражения подлинного чувства, но когда я сказала ему об этом, он совершенно серьезно ответил: «Очевидно, вы никогда не испытывали того ощущения, когда знаешь, что ты чернорабочий, обладая при этом внутренним чувством, что рожден для лучшей доли». Тогда я не удержалась от вопроса о том, каковы были его чувства в тюрьме, на что он воскликнул: «О, это совсем другое, из тюрьмы всегда выходят, но порой никогда не избежишь необходимости зарабатывать себе на хлеб с маслом копированием глупостей, написанных другими людьми».

Прежде чем скончаться в июле 1913 года, маркиз де Рошфор Люсе был квазимиллионером, владельцем одного из красивейших особняков во всем Париже, желанным гостем везде, где он хотел появиться, и завистливым журналистом. Даже в поздние годы его перо было острей прежнего, хотя, пожалуй, его уже не ценили так, как в пору заката Империи.

Его часто можно было видеть на аукционах Друо, где он посещал главные художественные торги года, на которых его знание живописи и предметов старины высоко ценилось. Во многом его жизнь напоминала сказку, а в другом — мрачный кошмар. Он нажил много врагов и сохранил мало друзей. Казалось бы, вечно недовольный, он тем не менее был одним из самых счастливых людей на свете — возможно, потому, что был одним из самых эгоистичных.

ГЛАВА XXVI
Президентство М. Лубе

Смерть М. Феликса Фора застала Францию в большом врасплох; назначение его преемника изумило ее еще сильнее. М. Лубе, правда, был председателем Сената, но его имя фигурировало среди тех, что упоминались в связи с панамским скандалом. Последний факт выдвигался некоторыми людьми, когда встал вопрос о кандидатуре М. Рувье на пост Президента Республики, и привел к ее отклонению. Поэтому никто не предполагал, что им пренебрегут в случае с М. Лубе. У него было много соперников, среди них М. Бриссон, М. де Фрейсине, чье имя регулярно всплывало всякий раз, когда намечались президентские выборы, и вышеупомянутый М. Рувье. Этот кандидат обладал мощной индивидуальностью и пользовался огромным влиянием; его опыт был разнообразным, а интеллект — безусловно одним из передовых во Франции. Будь он избран на президентский пост, его назначение было бы встречено в Европе с большим одобрением. С другой стороны, М. Лубе был более или менее малоизвестной личностью, считавшейся безобидной и скромной, но обладающей яростным антиклерикализмом, доказательства коего он предоставлял при каждой возможности в надежде, что таким образом сделает себя persona grata в глазах радикальной партии, благодаря которой он и добился кресла председателя Сената — должности, составлявшей дотоле summum bonum его амбиций.

Он не желал становиться Президентом Республики и лишь с величайшим нежеланием позволил выдвинуть свою кандидатуру. Но он находился под влиянием или, что еще вернее, в зависимости от М. Клемансо. М. Клемансо в последнее время выступал с заметной энергией, особенно с тех пор, как дело Дрейфуса вновь оказалось в центре внимания общественности, и он являлся столь значительной фигурой среди радикальной партии, что та не могла позволить себе игнорировать его приказы или даже его личные пожелания.

М. Клемансо был Анри Рошфором политической жизни, обладая куда большим интеллектом и почти столь же острым умом, как и директор «Лантерн», обладал экстраординарной силой характера, весьма твердыми идеями и примерно таким же минимумом убеждений, какой был необходим человеку, дослужившемуся до лидерства в мощной партии. Более того, у него были задатки истинного государственного деятеля.

Он не испытывал большой симпатии к русскому союзу, в котором его всегда готовый к работе острый ум быстро разглядел, в конечном счете, вещь с весьма односторонним движением.

Его симпатии были всецело на стороне Англии, и при таковых было вполне естественно, что он не мог смотреть восхищенными глазами на политику, которая в силу своей тесной связи с дипломатией, проводимой на берегах Невы, неизбежно становилась враждебной политике Сент-Джеймского двора. Возможно, именно по этой причине он и продвигал кандидатуру М. Лубе.

Он чувствовал, вернее даже знал, что М. Лубе не имел никакого отношения к визиту царя в Париж, за исключением того, что принял его во время его визита в Люксембургский дворец вопреки этикету и прецеденту.

С другом в Елисейском дворце позиции М. Клемансо были, пожалуй, еще прочнее, чем если бы он сам обосновался в его стенах. Он всегда восхищался личностью отца Жозефа, столь известного в истории Франции как советник и наставник Ришельё. Он намеревался играть ту же роль: править под именем М. Лубе настолько, насколько позволяла конституция, править Республикой, которую он втайне презирал, но за которую цеплялся, ибо знал, что это единственное правительство, при котором он мог делать абсолютно всё, что ему вздумается.

М. Клемансо искренне привязался к одной очень привлекательной и очень красивой даме. Он до сих пор поддерживает с ней дружеские отношения, несмотря на то, что она уже немолода и седые пряди сменили ее золотистые локоны. Она американка, дочь того полковника Бердана, который изобрел винтовку, до сих пор носящую его имя. Она вышла замуж за французского дипломата, графа д’Оне, и в молодости славилась своей исключительной красотой. Госпожа д’Оне была превыше всего амбициозна, и ее великой мечтой было увидеть своего мужа в ранге посла. Она воображала, что М. Клемансо может помочь ей осуществить ее единственное стремление, и потому задалась целью завоевать его дружбу для себя и своего мужа. Задача была достаточно легкой для женщины, одаренной столь ослепительной красотой и столь замечательным умом, и хотя свет немало судачил — как это часто бывает без всяких оснований — об этой дружбе, втайне он завидовал ее искусству снискать его расположение. Но однажды грянул гром, и надежды прекрасной графини рухнули. Министерство иностранных дел Франции встревожилось тем удивительным образом, каким М. Клемансо был информирован о происходящем в дипломатических кругах Копенгагена, где граф д’Оне был аккредитован французским посланником, и недоумевало, как он может обладать секретнейшей информацией еще до того, как она становится известна на набережной Орсе. Расследования

М. Ф. САДИ-КАРНО

(Президент 1887–1894)

М. Ж. П. П. КАЗИМИР-ПЬЕРЬЕ

(Президент 1894–1895)

М. Ф. Ф. ФОР

(Президент 1895–1899)

М. Э. ЛУБЕ

(Президент 1899–1906)

Все фотографии: Пти, Париж.

были начаты, что привело к отставке некоторых лиц.

Отчасти госпожа д’Оне несла ответственность за проанглийские симпатии М. Клемансо; она долго жила в Лондоне, обзавелась там множеством хороших друзей и заслужила еще больше поклонников. Она жаждала добиться назначения своего мужа в британскую столицу в качестве посла Французской Республики и делала всё возможное, чтобы склонить М. Клемансо отвернуться от русского союза.

Великий радикальный лидер не просил ничего другого, но он прекрасно понимал, что идти против народных настроений совершенно бесполезно и безнадежно и может даже навлечь подозрения на его собственный патриотизм. Однако он также знал, что французы склонны терять свои иллюзии столь же быстро, сколь подпадают под их влияние, и потому спокойно ждал, пока ход событий не оправдает слова предостережения, обращенные им к тем немногим друзьям, перед которыми он мог говорить совершенно откровенно.

Когда он поддержал кандидатуру М. Лубе на пост главы магистратуры Республики, у него был полностью готов план вместе с программой, включавшей союз с Англией и разрыв с Ватиканом. Папского влияния он страшился тем больше, что знал: в лице папы Льва XIII он имеет противника столь же проницательного, сколь и он сам, человека, который согласился бы на величайшие жертвы ради поддержания добрых отношений с Республикой. Последнее никак не устраивало радикальную партию, и поэтому ему было необходимо заручиться симпатиями Президента, кто бы им ни стал, чтобы его замыслам не чинили тайных препятствий, как это делал ранее М. Феликс Фор, чья политика носила куда более личный характер, чем миру позволялось догадываться.

Мне довелось оказаться в Версале в день избрания М. Лубе. За час до того, как стали известны результаты, все еще принимались ставки на его шансы быть избранным. Явным фаворитом был М. Рувье, а вероятности указывали на то, что М. Бриссон будет идти с ним ноздря в ноздрю. Я обедала в отеле Де-Резервуар с несколькими друзьями, среди которых был Анри Рошфор, когда внезапно мимо прошел М. Клемансо. Его тут же окружила группа журналистов, жаждавших узнать его мнение о том, кто победит. Он со смехом парировал их вопросы, заявив, что единственное, в чем он уверен, так это в том, что Клемансо не будет Президентом Республики, на что Рошфор заметил вполголоса, что тому и не нужно им быть, поскольку этот пост займет его ставленник.

М. Лубе был избран, и дело Дрейфуса тут же приняло новый оборот. После борьбы, в которой правительство уступило почти без боя, злосчастного капитана вернули во Францию, и его повторный суд состоялся в Ренне с результатом, известным всем и за который М. Клемансо заслуживает благодарности как соотечественников, так и потомков, ибо ничего более несправедливого, чем это дело, никогда не позорило страну.

Безусловно, из всех политиков, игравших заметную роль во Франции во время избрания М. Лубе, М. Клемансо был самым проницательным и дальновидным. Он понял, что даже если бы капитан Дрейфус был виновен, Франции было бы выгоднее, чтобы его объявили невиновным, а также то, что пока это яблоко раздора оставляют врагам Республики, те будут тратить все усилия на то, чтобы использовать его как оружие для дискредитации не только формы правления, которая им претит, но и для опозорения самой Франции.

Нельзя сказать, чтобы внутренняя жизнь Елисейского дворца улучшилась при президентстве М. Лубе. Помпезность и великолепие, введенные М. Феликсом Фором, были сведены к минимуму, а само существование стало напоминать жизнь при г-не и г-же Жюль Греви, пожалуй, с оттенком большей элегантности, но без всякой роскоши, за исключением абсолютно необходимой. Мадам Лубе редко выезжала иначе как в скромном ландо, запряженном одной лошадью, и избегала всего, что могло быть истолковано как любовь к показухе или роскоши. С другой стороны, она была чрезвычайно благотворительна, и, за исключением марешалы Мак-Магон, ни одна жена Президента Республики не сделала больше для благосостояния бедняков Парижа, и те буквально боготворили ее. Она была начисто лишена жеманства и никогда не пыталась казаться тем, кем не была, или играть роль великой дамы как по рождению, так и по положению. Все любили и уважали ее. Чего нельзя было сказать о М. Лубе, в котором одни видели ничтожество, а другие — лишь марионетку в руках М. Клемансо и его друзей.

Во время своего пребывания в должности новый Президент совершил несколько зарубежных визитов, в частности в Санкт-Петербург, Лондон и Рим. За исключением поездки в Лондон, нельзя сказать, чтобы его поездки увенчались успехом. В России люди начали немного уставать от непрекращающихся оваций, которые позволялось устраивать в пользу Франции и французского союза. Общественное мнение уже поглощал японский вопрос, и в стране смутно чувствовали — что бы ни думали в Министерстве иностранных дел, — что Франция тем или иным образом изменила дружбе со своим недавним союзником на Дальнем Востоке и недостаточно отстаивала свои претензии в тех многочисленных запутанных вопросах, которые возникли вследствие гибельной политики адмирала Алексеева и его друзей.

Всеобщее недоразумение, царившее вокруг демонстративного франко-русского союза, с каждым днем становилось все очевиднее; по сути своей он основывался на желании каждого из подписантов выжать из другого как можно больше. Франция искренне рассчитывала, что ей представится возможность вернуть Эльзас и Лотарингию, а Россия видела лишь перспективу занять на выгодных условиях необходимые ей деньги. Шло время, и Россия обнаружила, что французские банкиры столь же требовательны, как и германские, в то время как Франция открыла для себя, что ее интересы дороги России лишь постольку, поскольку они не сталкиваются с ее собственными и не мешают им. Между ними возникла некоторая прохлада, хотя как в Париже, так и в Санкт-Петербурге политики и журналисты жадно ухватывались за любую возможность заявить, что союз крепче, чем когда-либо.

При таких обстоятельствах поездка М. Лубе в Санкт-Петербург могла быть приятной, но вряд ли очень полезной. В Лондоне дело обстояло иначе. Он нашел там множество сочувствующих и доброжелателей, которые только и жаждали подчеркнуть добрые отношения Франции с Великобританией. Начиная с короля и заканчивая обычным прохожими, все они соревновались друг с другом в проявлении величайшей сердечности к Президенту и в стремлении оказать ему самый теплый прием. Вернувшись в Париж, М. Лубе мог с гордостью и удовлетворением заявить, что старые соперничества, разделявшие две страны, были погребены под цветами, украшавшими обеденный стол в Зале Ватерлоо Виндзорского замка.

Римская поездка Президента, хотя и организованная по более простым канонам, чем его английское путешествие, стала, пожалуй, важнейшим событием семилетки М. Лубе. Она недвусмысленно провозгласила ту позицию, которую французское правительство намеревалось занять в отношении религиозного вопроса и своих связей с Ватиканом. Будучи гостем итальянского короля в Квиринале, М. Лубе не счел необходимым следовать примеру всех остальных монархов-иностранцев, посещавших Рим и отправлявшихся из резиденции посла при Святом Престоле, как из нейтрального места, с визитом к папе в Ватикан. Любезность, оказанная главе Римско-католической церкви германским кронпринцем, а позднее и германским императором, была сочтена ниже достоинства Президента Французской Республики; и когда правительство спросили в Палате, что М. Лубе намерен предпринять в отношении этого вопроса о визите к папе, оно ответило, что было решено: Президент воздержится.

Вскоре после этого отношения между Святым Престолом и Французской Республикой были полностью прерваны, а отделение церкви от государства стало свершившимся фактом. М. Лубе не обманул доверия, которое возлагали на него М. Клемансо и радикальная партия.

Главной чертой этой семилетки мягкого и уступчивого маленького буржуа стало установление регулярной и автоматической смены президентов — правило, которое придало Республике стабильность, которой ей дотоле не хватало. М. Тьер был свергнут; маршал Мак-Магон и М. Греви были вынуждены подать в отставку; М. Карно был убит, а М. Фор внезапно скончался, в то время как М. Казимир-Перье утомился от ограничений, которым подвергались его способности. Лишь со времен М. Лубе передача верховной власти стала свершившимся фактом, и у Республики, наконец, наряду с монархией появились свои суверены, за царствованием которых следовало правление их должным образом избранных преемников.

В период его президентства состав парижского общества также значительно изменился. Возникли новые салоны, претендовавшие на то, чтобы заменить старые, и в определенном смысле им это удалось. Буржуазия, которую М. Лубе столь ярко олицетворял, вышла на первый план, и газеты, прежде тщательно фиксировавшие высказывания и деяния герцогини такой-то и графини такой-то, принялись описывать таковые мадам Менар-Дориан, мадам Альфонс Доде или жен и дочерей депутатов и сторонников правительства. Таким образом, новое общество стало играть свою роль в парижской социальной жизни и вскоре целиком захватило ее. Финансовые дома также широко распахнули свои двери для всех желающих, и если раньше Ротшильды были едва ли не единственными банкирами, с которыми старая французская знать желала общаться, то теперь дюжины евреев наводнили парижское общество. Различие, существовавшее прежде между знатью (noblesse) и тем, что она пренебрежительно именовала «простолюдинами» (les roturiers), полностью исчезло под чарами, которые миллионы всегда источают на воображение масс. Чувствовалось, что деньги — это главное, что требуется, и под этим влиянием еврейский и американский элементы пережили свой звездный час.

Ныне невозможно писать что-либо о парижском обществе, не упомянув М. де Кастеллана. На протяжении нескольких коротких лет он воплощал в своей персоне сливки французской элегантности и был лучом света (fleur des pois) всех фешенебельных клубов Парижа. Он был страшным маленьким фаутом, стремившимся лишь к одному: быть самым обсуждаемым человеком своего поколения. Женившись на мисс Гулд, он наивно воображал, что этот брак дает ему право делать всё, что ему заблагорассудится, вплоть до дурного обращения с женой. Он принялся скупать направо и налево всё, что привлекало его взор, и выстроил себе дворец по модели Малого Триана; он заставил Париж гудеть от своих экстравагантностей и возомнил себя единственным верховным лидером света. Даже те многие миллионы, что принесла ему жена, оказались недостаточными; и очень скоро его кокаиновые замашки, выходки, карточные проигрыши и общее поведение привели к финансовой катастрофе, ставшей прелюдией к катастрофе супружеской. Мадам де Кастеллан устала от того, что ее оскорбляют на каждом шагу, и подала на развод, который ей с легкостью присудили.

Любой другой на месте де Кастеллана смирился бы с неизбежным, но он, напротив, пригрозил отобрать у нее детей. Мадам де Кастеллан повела себя благородно в этом суровом испытании. Она вполне могла бы ответить тем же, и у нее было полно доказательств, которые она могла бы предъявить и которые навсегда скомпрометировали бы графа де Кастеллана и других людей вместе с ним. Она никогда не воспользовалась этой властью, и как красноречиво выразился ее адвокат М. Альбер Клемансо — брат М. Жоржа Клемансо: «У моей клиентки руки полны козырей, но она пренебрегает разжимать их во вред человеку, который, в конце концов, является отцом ее детей!»

Графиня вышла из этого мучительного испытания с честью. Дети были оставлены на ее попечении, несмотря на все усилия М. де Кастеллана. Вскоре после объявления развода она вышла замуж за кузена своего бывшего мужа, герцога де Талейрана, сына знаменитого принца де Сагана. Чета ведет весьма уединенный вид жизни во дворце, возведенном графом Бони, и в шато де Маре — великолепном имении, которым они владеют недалеко от Парижа. Фобур Сен-Жермен, не одобряющий разводов, повернулся к ним спиной, что, впрочем, их мало тревожит. Они счастливы вдвоем, и герцогиня наверняка часто поздравляет себя с тем моральным мужеством, которое она проявила, решившись обрести свободу от неудачного союза, не принесшего ей ничего, кроме несчастий и скорби. Что же касается М. де Кастеллана, то он прозябает в безвестности, которая должна быть вдвойне мучительна для него, когда он вспоминает ту роскошь, в которой провел несколько коротких лет и которую потерял по собственному тщеславию и глупости.

ГЛАВА XXVII
Дело Дрейфуса

Когда Париж впервые заговорил о государственной измене капитана Дрейфуса, люди не придавали этому большого значения; казалось, это лишь одно из множества подобных дел. Публика более или менее привыкла к событиям такого рода и не уделяла им внимания дольше, чем на миг. Мне, однако, довелось знать некоторых друзей семьи Дрейфуса, и, нанеся визит одному из них, я не слишком удивилась, услышав его заявление о том, что капитан невиновен — он жертва интриги. Подобная речь была вполне естественна со стороны родственников обвиняемого, однако эти отрицания сопровождались также рядом деталей, придававших им большую важность, чем это было бы оправданно при иных условиях.

Впервые я услышала имя полковника Эстерхази как человека, который мог бы многое поведать об этом запутанном деле, если бы пожелал, и впечатление, оставшееся в моем уходе от той беседы, было достаточно сильным, чтобы внушить мне желание присутствовать на грядущем суде. Вследствие этого я запросила и после трудностей получила от Военного министерства разрешение на присутствие.

Я никогда не видела капитана Дрейфуса до того дня, когда узрела его сидящим на скамье подсудимых и слушающим показания, на основании которых его должны были отправить на Остров Дьявола на пять долгих лет. Должна сказать, что его внешний вид не вызывал симпатии ни у одного зрителя, не давшего себе труда внимательно всмотреться в его лицо. Действительно, будь его внешность более притягательной, он, возможно, встретил бы больше снисхождения, чем это имело место. Но за всю свою долгую жизнь я не видела человека с большей силой характера и большей способностью держать под контролем свои личные эмоции. Ни один мускул на его лице не дрогнул в то время, когда свидетель за свидетелем говорили о его предполагаемой вине; его глаза ни разу не вспыхнули даже тогда, когда он услышал обвинение в преступлении, которого никогда не совершал. Единственные слова, произнесенные им, были высказаны вполголоса, и в них сквозила скорее усталость, чем что-либо иное, и он не произнес ничего, кроме фразы: «Je suis innocent».

И все же невозможно было смотреть на него и не осознавать, что этот равнодушный человек, которого ничто, казалось, не трогало, у которого не было сил даже на то, чтобы с возмущением протестовать против обрушенного на него обвинения, претерпевал сущее мученичество; что его кажущееся спокойствие было спокойствием отчаяния. Он слишком хорошо знал, что не сможет доказать свою невиновность, что его сделали жертвой чужой вины и что его перемалывают жернова Джаггернаута, движимого неумолимой судьбой. Он вздрогнул лишь однажды — когда был оглашен приговор против него и когда в зале зазвучали слова «dégradation militaire» («военное разжалование»). Чувство протеста, казалось, потрясло его, и он сделал движение, словно желая броситься вперед; но оно длилось всего секунду, после чего он снова погрузился в свою обычную апатию, словно понял, что его протест лишь усилит те жгучие чувства мести, которые публика выказывала по отношению к нему.

После того как приговор был вынесен, у меня была возможность поговорить с одним из тех, кто его подписал. Я спросила его, действительно ли он верит в виновность капитана. Офицер пожал плечами и ответил: «Трудно сказать. Измена имела место; в конце концов, лучше утверждать, что виновен еврей, чем возводить это на француза».

Мне показалось, что эти слова дают ключ к тайным течениям дела Дрейфуса. Некоторые люди, искренне или нет, верили, что измена была совершена, и, обнаружив необходимость возложить вину на кого-то, предпочли взять в качестве жертвы еврея, а не одного из своих собратьев по расе и вере.

К моменту начала этого дела антисемитизм во Франции был уже очень силен.

Дрюмон опубликовал свои знаменитые книги, в одном отношении донельзя глупые из-за упорства, с которым он называл евреем каждого, кого, как ему казалось, у него были основания недолюбливать; и в другом отношении опасные — тем, как он взывал к самым дурным инстинктам толпы, призывая ее восстать против людей, чья единственная вина заключалась в том, что они богаты.

Клерикальная партия особенно старалась изо всех сил разжечь ненависть к евреям, которая всегда существовала в большей или меньшей степени. Она обвиняла их в том, что они вдохновляют все антиклерикальные меры, принимаемые различными правительствами, сменявшими друг друга в стране. Кроме того, она проявила глупость, воспользовавшись предлогом дела Дрейфуса, чтобы связать антисемитизм с вопросом о виновности или невиновности капитана и тем самым возбудить общественное мнение против евреев в целом даже сильнее, чем против самого капитана.

С другой стороны, радикальная партия, которая с каждым днем приобретала все больше сторонников, была рада заручиться поддержкой евреев в своей борьбе против клерикализма. Поэтому они поспешили обвинить клерикалов в попытке доказать виновность капитана, чтобы увязать его предполагаемую вину с действиями многочисленных богатых евреев во Франции.

Говорили, что в начале кампании, развернутой в пользу Дрейфуса, когда кто-то спросил м. Клемансо, что он думает обо всем этом деле, лидер радикалов ответил, что он еще не знает, в чем тут суть, но видит, что это может стать превосходным оружием в руках различных политических партий, существовавших во Франции.

Никто не умел пользоваться этим оружием лучше, чем он. Его великой амбицией всегда было стать премьер-министром, если не президентом Франции, но до сих пор он не видел никакой возможности осуществить свою мечту. Дело Дрейфуса дало ему возможность, которую он искал, и он был не из тех, кто упустит ее.

Он организовал всю кампанию, начатую м. Шерер-Кестнером, когда тот громко объявил, что добыл доказательства невиновности капитана Альфреда Дрейфуса; он поощрил м. Золя написать его знаменитое письмо «Я обвиняю»; он щедро делился своим опытом с теми, кого отправлял сражаться за дело, которое он считал более своим, чем чьим-либо еще, и в конце концов пожинав плоды своего неустанного рвения. Именно делу Дрейфуса он в конечном счете был обязан постом премьер-министра Франции — должности, о которой мечтал всю свою жизнь, и на волне этого дела он был бы избран президентом Республики, если бы не встретил серьезного соперника в лице м. Бриана, которого сам же помог выдвинуть на передний план, не подозревая, что тот может стать его соперником.

Любопытной особенностью кампании Дрейфуса была быстрота, с которой она становилась личным делом для тех, кто в ней участвовал. Все до единого искали в ее хитросплетениях прежде всего собственной выгоды, и капитан был очень скоро забыт. Будучи предлогом для продвижения бесчисленных личных амбиций, он почти не вспоминался, пока шла борьба за его реабилитацию.

В качестве примера того, о чем я только что сказала, я приведу забавный случай. После процесса в Ренне, когда стало известно, что президент Лубе помиловал Дрейфуса, я обедала однажды с дамой, мадам де ——, чей салон был одним из оплотов дрейфусаров. Разумеется, дело обсуждалось. Кто-то заметил, что жаль, будто обвиняемый не был оправдан, так как это положило бы конец всему печальному и во многом грязному делу, на что наша хозяйка воскликнула: «О нет, вовсе не жаль; представьте, как было бы грустно, если бы у нас не осталось предлога продолжать его дальше!»

Эта поспешная реплика, о которой, я уверена, мадам де —— впоследствии пожалела, выражала мнение большинства сторонников Дрейфуса; они совершенно забывали о личных чувствах жертвы этой несправедливости политических страстей и искали в этой шумихе лишь продвижения собственных планов и интриг.

Эта кампания в защиту Дрейфуса полностью гипнотизировала каждого, кто был втянут в ее хитросплетения. Ближе к ее концу я не думаю, что даже среди главных участников этой драмы можно было найти хотя бы одного мужчину или женщину, которые действительно понимали бы ее или могли говорить о ней без того, чтобы их личный интерес не влиял на высказываемые мнения.

Что касается истинных обстоятельств, сопутствовавших этому любопытному эпизоду в истории современной Франции, я не думаю, что они когда-либо станут известны. Несомненно, среди противников Дрейфуса было несколько искренних людей, которые верили, что он виновен. Были и другие, столь же ревностные, которые исповедовали ошибочное убеждение, что раз уж ошибка была совершена, то ради чести армии и ее генералов эту ошибку нельзя признавать. Разумеется, это была точка зрения, которую никогда не мог бы принять тот, кто называет себя честным человеком, но в определенном смысле ее можно понять, хотя и нельзя простить.

Лишь самого сурового осуждения заслуживают те средства, с помощью которых пытались доказать виновность Дрейфуса, тот отвратительный способ, которым каждый из тех, от кого зависела его судьба, не только отказывался признать ошибку, но, напротив, испробовал все мыслимое, чтобы поддержать фальшивые теории относительно его виновности.

В то время как продолжалась шумиха вокруг нового судебного процесса, у меня была не одна возможность обсудить невиновность Дрейфуса с несколькими офицерами, занимавшими высокие посты, и я с ужасом наблюдала, с каким циничным видом они пытались объяснить мне необходимость подтверждения решения парижского военного суда. Когда я спрашивала их почему, они всегда отвечали одно и то же: «Les arrêts d’un conseil de guerre, ne peuvent être critiqués, cela leur enleverait toute autorité sur l’armée dans l’avenir.» («Решения военного суда не подлежат критике, это лишило бы их всякого авторитета в армии на будущее».)

Мне так и не удалось заставить их понять, что, сколь бы весомыми ни были улики, военный суд может ошибаться точно так же, как и любые другие люди.

Другой примечательной стороной дрейфусовской кампании было то, как быстро она утихла и была забыта, как только капитан был реабилитирован и удостоен ордена Почетного легиона в награду за свои долгие страдания. За исключением нескольких человек, таких как мадам Золя и ее ближайшие друзья, все те, кто играл ведущую роль в борьбе, сделали все возможное, чтобы заставить мир все забыть. Сам м. Клемансо был главным вдохновителем общего стремления предать забвению этот эпизод тогдашней политической жизни. Став премьер-министром, последний похоронил Золя в Пантеоне. Это событие стало поводом для нового несчастья для злосчастного капитана Дрейфуса, поскольку один роялистский и клерикальный сторонник воспользовался этой возможностью, чтобы выстрелить в него, легко ранив. Инцидент едва не вызвал панику среди собравшихся, которые подумали, что бомба была брошена в президента Фаллиера и членов правительства, присутствовавших на церемонии.

Воздав эту последнюю дань уважения писателю, который предоставил помощь своего мощного пера делу, столь страстно им отстаиваемому, м. Клемансо поспешил скрыть в могиле Золя всякое воспоминание о деле Дрейфуса, хотя именно благодаря ему он реализовал все свои амбиции. Оно принесло ему среди французских политиков его поколения популярность, которой он ранее не мог добиться; оно представило его миру не просто умным человеком (какова была его репутация), а настоящим государственным деятелем, способным общаться на равных с государственными деятелями Европы, и проложило ему путь к президентству в Республике — заветной цели его стремлений. Теперь все его желание сводилось к тому, чтобы вытравить из памяти общественности воспоминания о той политической кампании, в которой он сыграл столь видную роль.

Похоронив в Пантеоне тленные останки великого писателя, которого он сумел убедить в том, что его долг — протестовать во имя Франции против беззакония, из-за которого капитан Дрейфус был отправлен в изгнание на Остров Дьявола, м. Клемансо счел себя свободным от дальнейших обязательств перед теми, кто был связан с ним в деле возвращения капитана Дрейфуса во Францию и восстановления его в правах перед семьей. Он не видел причин продолжать видеться с ними, и когда дочь Эмиля Золя вышла замуж за одного из его бывших секретарю, он воздержался от участия в церемонии под предлогом плохого самочувствия — оправдания, которое казалось тем более неуместным, что в газетах было объявлено, будто в тот самый день он уехал за город на охоту. Премьер-министр не желал, чтобы мир думал, будто он остается верен тем связям, единственным оправданием которых были политические потребности момента.

М. Клемансо был одним из многих людей, которые увидели в деле Дрейфуса возможность стать либо знаменитыми, либо могущественными благодаря энергии, с которой они защищали его дело. Многие мелкие сателлиты рассчитывали с его помощью выбраться из безвестности, в которой они в противном случае оставались бы до конца своих дней. Едва ли нашелся бы в Париже хоть один журналист, который не пытался бы строить из себя то дрейфусара, то его противника; они свирепствовали в своих нападках в зависимости от того, как менялись их заявленные мнения. Все, что до того времени считалось во Франции священным, было втащено в грязь и с каждым днем становилось все грязнее. Священники забывали свой священный сан; солдаты не помнили о чести своего знамени; политики отрекались от веры, в которую верили; уважение исчезло из сердец людей и из действий нации. Можно сказать, что Франция вышла из этой трагедии обесчещенной перед лицом мира и уменьшившейся в собственных глазах.

Но радикаризм окреп во время борьбы, развернувшейся между друзьями и противниками Дрейфуса, и, безусловно, именно благодаря этой борьбе антимилитаризм приобрел во Франции такое значение. Именно этот эпизод научил нацию презирать армию и восставать против ее дисциплины. С этой точки зрения кампания в защиту капитана Дрейфуса нанесла Франции большой вред, но с моральной точки зрения невозможно не восхищаться чувством возмущения, которое подняло столько людей против несправедливости немногих. Жаль лишь, что это возмущение столь часто было лишь маской, под которой скрывались амбиции, не имевшие ничего общего с желанием восстановить справедливость по отношению к капитану Дрейфусу.

Среди всех людей, бывших участниками этой драмы, есть некоторые, мимо которых невозможно пройти. Один из них — полковник Эстергази, эта темная фигура, которая из обвинителя превратилась в защитника своего коллеги, которая наверняка знала о тайных течениях всего дела больше, чем кто-либо другой, и которая никогда не говорила о нем правду, даже когда повернулась против своих прежних начальников, возможно потому, что эта правда оказалась бы еще более постыдной для него самого, чем для тех, кто нанимал его.

Мне доводилось встречаться с Эстергази до того позора, который обрушился на него после процесса Дрейфуса. Было время, когда он был лихим кавалерийским офицером, очень востребованным в самых изысканных из многочисленных изысканных салонов Парижа. Я видела его в Тюильри танцующим визави с прекрасной императрицей, которая там царила, а позже у меня была возможность наблюдать за ним в нескольких домах, куда мы оба часто заходили. Он был любезным человеком, полным остроумия, и исключительно забавным в беседе. Что касается его морального облика, то в тот период об этом никто не беспокоился, и хотя время от времени с его именем связывался какой-нибудь скандал, никто не мог бы счесть его способным на темные дела, которые позже заклеймили его позором и беспринципностью.

И тем не менее человек, который, безусловно, был одним из самых наблюдательных в своем поколении, Жюль Ферри, которому не суждено было увидеть все эпизоды, сделавшие дело Дрейфуса столь памятным, встретившись с Эстергази однажды вечером, выразил мне, когда мы вместе выходили из гостеприимного дома, где обедали, глубокое недоверие, которое внушал ему блестящий офицер. «C’est un homme capable de tout» («Он способен на все»), — сказал он мне, и когда я спросила его, какие основания у него были выносить столь суровый суд о человеке, которого он знал лишь поверхностно, он ответил: «Посмотрите на его руки, ce sont les mains d’un brigand [это руки разбойника]». Позже, когда я увидела Эстергази во время процесса Золя, я вспомнила эти слова и взглянула на руки полковника, когда он давал показания перед судом; они были отталкивающими по своей форме и, безусловно, производили впечатление рук разбойника.

Эстергази был самым печальным из всех печальных героев дела Дрейфуса, поскольку другой печальный участник драмы, полковник Анри, по крайней мере имел мужество искать в смерти искупления своего преступления. Много говорилось о его самоубийстве, и некоторые люди выражали сомнение по этому поводу, предполагая, что оно было инсценировано и что полковника просто убрали, так как он мог стать довольно неудобным свидетелем. Спешу заявить, что я не верю в эту версию. Полковник Анри был солдатом, в большей степени проникнутым воинской дисциплиной, чем Эстергази; он не смог бы вынести позора публичного процесса, и его солдатская душа не нашла бы мужества обвинить тех, кто имел право приказывать ему совершить поступок, из-за которого он должен был лишиться жизни, а после смерти — чести.

Когда я говорю это, то ссылаюсь на авторитет другого военного, также имевшего отношение к вопросу о виновности или невиновности капитана Дрейфуса, генерала де Пелье. Именно он во время дебатов на процессе Золя, когда великого писателя привлекли к суду присяжных по обвинению в публикации его знаменитого письма «Я обвиняю», зачитал фальшивый документ, сфабрикованный Анри. Невозможно отрицать, что генерал сделал это в полной уверенности, что он является решающим и заставит весь мир разделить его собственную убежденность в виновности Дрейфуса. Когда позже м. Кавеньяк, возглавлявший военное министерство, имел благородство публично заявить, что этот документ — не более чем подделка, созданная с целью предотвратить пересмотр дела несчастного узника Острова Дьявола, генерал де Пелье был утешен. Его горе заключалось в том, что кто-то мог подумать, будто он хотел раздавить Дрейфуса грузом обвинения, которое он знал как ложное, и именно обсуждая со мной позже все детали этого злополучного эпизода своей жизни, он высказал мне свое мнение о полковнике Анри, добавив, что нисколько не сомневается в самоубийстве несчастного офицера.

Другой довольно странной особенностью дела Дрейфуса были те преимущества, которые оно принесло всем врагам клерикальной партии. К несчастью для католиков и легитимистов во Франции, они заняли в этом вопросе наиболее бескомпромиссную позицию. Они отождествили его с католической церковью и ее интересами и сочли его предлогом для крестового похода против евреев и республиканцев, публично заявляя, что только при радикальном правительстве, защищающем израильтян, могло произойти такое событие, как так называемая измена капитана Дрейфуса. И среди всех врагов Дрейфуса не было более рьяного, чем отец дю Лак, знаменитый иезуит, в лице которого республиканцы обрели величайшего и одного из самых мощных своих противников. Другая вещь, которую никогда нельзя упускать из виду, говоря о деле Дрейфуса, заключается в том, что никто из всех его защитников никогда не думал о самом Дрейфусе. О чувствах и страданиях несчастного человека говорили постоянно, но те, кто неустанно твердил о них, были бы крайне огорчены, если бы правительство решило обойтись с ним хорошо или простить его за предполагаемое преступление. И невозможно понять, как среди всех министров, находившихся у власти во Франции в годы, проведенные им в опале, ни один не попытался положить конец шумихе, инициировав повторный судебный процесс, который должен был доказать его невиновность.

Я не извиняюсь за то, что снова привлекаю внимание к этому факту, ибо замечаю, что делаю абсолютно то же самое: говоря о деле Дрейфусе, я совершенно забываю о его герое, который заслуживает уж точно большего, чем мимолетного упоминания. Я узнала капитана ближе после его возвращения во Франции, и я научилась также уважать и ценить его. Любой человек на его месте затаил бы чувство самого горького обиды на тех, кому он был обязан такими страшными страданиями. Дрейфус же ни разу не позволил выражению гнева сорваться с его губ. Он не любил говорить о годах своего судебного процесса, но когда его вынуждали к этому, он всегда высказывался в самых сдержанных выражениях и без малейшего оттенка мстительности. Однажды он сказал мне, что как солдат он может понять чувства тех других военных, которые поверили в его способность предать свою страну, но он думал, что будь он на месте своих обвинителей, он проявил бы больше осторожности при проверке обвинения против собрата по оружию, чем это было сделано в его случае. И хотя он жаждал восстановления справедливости в отношении самого себя, он никогда не одобрял те средства, к которым некоторые люди прибегали ради этого. Дрейфус стремился только к одному — чтобы его оставили в покое. Он принял дарованную ему реабилитацию, но в глубине души он скорее сожалел, чем нет, о том, что ему вновь пришлось привлечь к себе внимание мира. Капитан Дрейфус всегда отличался скромным и застенчивым нравом и характером; ему было одинаково больно как слышать похвалы, так и принимать упреки.

По правде говоря, он вернулся из ссылки человеком с подорванным здоровьем и расшатанными нервами, и если бы он мог поступать так, как ему хочется, он удалился бы куда-нибудь в провинцию, подальше от шумной толпы, которая поочередно то шипела на него, то аплодировала ему. Он чувствовал глубокую благодарность ко всем тем, кто работал ради его освобождения, но ему было тяжело видеть их, снова смешиваться с тем миром, несправедливость которого он никогда не забывал.

У капитана Дрейфуса была восхитительная жена, чья преданность не была должным образом оценена общественностью. Она вела себя по отношению к нему героически, тем более что была не слишком счастлива с ним до катастрофы, разлучившей их на время.

Прямо перед арестом капитана его жена подала на развод с ним; но услышав предъявленные ему обвинения, она немедленно прекратила этот процесс и целиком посвятила себя задаче его реабилитации, не щадя ни здоровья, ни усилий, ни денег ради ее достижения.

Когда он прибыл в Ренн, у нее была лишь одна мысль — броситься в его объятия. Ныне эта чета живет самой счастливой жизнью, но хотя мадам Дрейфус совершенно забыла, что в отношении своего мужа она исполнила больше, чем свой долг, он всегда помнит об этом, и нет ничего более трогательного, чем наблюдать за тем благоговением, с которым он приближается к ней или говорит о ней. На сей раз абсолютная преданность и самопожертвование благородной женщины встретили благодарность и не пропали даром.

Вообще вся семья капитана Дрейфуса поддерживала его с преданностью, заслуживающей высшей похвалы. Матье Дрейфус, его брат, не упускал ни малейшей возможности защитить обвиняемого. Он работал над этим с терпением и энергией, достойными высочайшей похвалы, и никогда не позволял себе падать духом в своих усилиях. Именно он сформулировал лучшее определение дела своего брата. Когда его однажды спросили, не чувствует ли он себя счастливым от сознания того, что столь мощная партия (к которой принадлежали самые выдающиеся люди Франции) взялась за дело капитана Дрейфуса, он ответил, что, конечно, не может не быть польщен этим, но что, возможно, его брат добился бы причитающейся ему справедливости раньше, если бы стольким людям не было выгодно затягивать его дело как можно дольше, чтобы извлечь из него личные выгоды, которых они никогда бы не получили без предоставленной им возможности, оплаченной ценой стольких страданий и стольких напрасно перенесенных унижений.

ГЛАВА XXVIII. Паризские салоны при Третьей республике

Салон мадам де Кайаве был, безусловно, одним из самых влиятельных среди политических и литературных кругов Третьей республики. Она была одной из ведущих дам той эпохи, к тому же прекрасной хозяйкой и благодаря постоянному присутствию Анатоля Франса в ее доме сумела привлечь в свой салон множество знаменитостей. Большинство ее посетителей составляли журналисты, а дипломаты время от времени заходили послушать последние новости дня, особенно пока длилась кампания вокруг дела Дрейфуса. На ее приемах всегда можно было встретить драматургов — коллег ее сына Гастона де Кайаве, автора стольких забавных комедий, чей соавтор, маркиз де Флер, муж дочери Сарду, также входил в число людей, редко пропускавших эти дружеские собрания. Но несмотря на это, и вопреки множеству умных людей и красивых и любезных женщин, толпившихся вокруг нее, в ее приёмах на взгляд проницательного наблюдателя всегда было что-то богемное. Это был не салон дамы высшего света и уже не салон буржуа старых времен: он был по сути современным, как и сама Республика.

Совсем другим был дом мадам Менар-Дориан, также являвшейся одной из женских звезд Республики. Мадам Дориан была очаровательной женщиной, получившей прекрасное образование и происходившей из старинного буржуазного рода, которая никогда не притворялась кем-то иным, кроме той, кем она была по рождению. Она обладала чрезвычайным умом, весьма широкими взглядами и множеством передовых идей в отношении религии и политики; прежде всего она была леди в своих манерах, общем поведении и вкусах. Обладая большим состоянием, она владела прекрасным особняком на улице де ла Фазандри, обставленном с исключительным вкусом, где она устраивала приемы столь же пышные, сколь и приятные.

Там можно было встретить, наряду с некоторыми завсегдатаями салона мадам де Кайаве и других республиканских хозяек того же толка, лиц, принадлежавших к другим классам и составлявших часть аристократического круга Парижа. Салон посещали академики, а дипломаты обычно стремились быть представленными мадам Менар-Дориан, где они не рисковали встретить людей, с которыми им не хотелось бы заводить знакомство, и где они могли, с другой стороны, получить представление о том, что происходит в республиканских кругах. Мадам Дориан была дрейфусаркой, но умеренно и по-светски. Ее салон напоминал салон мадам Жоффрен в XVIII веке, за исключением того, что никто не осмелился бы сказать о нем то, что маркиза ду Деффан говорила о последнем, а именно, что это «омолет с салом» [une omelette au lard]. Там велись светские беседы в мягкой манере и проявлялся интерес к литературному движению эпохи, пожалуй, даже большему, чем к политическому.

М. Менар-Дориан то и дело появлялся на приемах своей жены, когда был не слишком занят. Это был тихий, приятный невысокий человек, любимый всеми и особенно дамами, которые всегда находили его в высшей степени вежливым и любезным. Вечерний прием или обед, устроенный в особняке на улице де ла Фазандри, неизменно оказывался местом встречи интеллигентных и умных людей, и тот, кто бывал там хоть раз, никогда об этом не жалел, а напротив, всегда страстно желал повторения приглашения.

М. Менар-Дориан ныне умер, и его вдова видит своих друзей лишь изредка и в тихой обстановке, воздержавшись от того, чтобы снова распахивать гостеприимные двери своего дома столь же свободно, как в прежние годы. Но она осталась прежней любезной женщиной, какой была всегда, и среди республиканских дам наших дней она, безусловно, заслуживает того, чтобы занимать первое место. Она украсила бы двор любого европейского монарха.

У мадам Дориан была одна дочь, которая была замужем за Жоржем Гюго, внуком Виктора Гюго. Этот брак закончился катастрофой и разводом, после чего молодой Гюго женился на двоюродной сестре мадемуазель Дориан, которая привлекла его воображение однажды утром, когда он встретил ее у своей тещи вместе с ее мужем, скульптором Ажалбером.

Дочь очаровательной мадам Дориан обладала любопытным характером; казалось, она испытывала какое-то извращенное удовольствие в том, чтобы досаждать родителям и поступать им наперекор всякий раз, когда представлялась такая возможность. Она занимала квартиру в их доме, особняке на улице де ла Фазандри, и в те вечера, когда ее отец и мать устраивали приемы, где почетными гостями были сторонники капитана Дрейфуса — такие как полковник, а позже генерал Пикар, Золя и их круг друзей, — мадам Гюго имела обыкновение приглашать людей вроде Дрюмона и самых ярых антисемитов Парижа, так что несколько раз возникали курьезные ситуации, и самые убежденные дрейфусары по ошибке заходили в апартаменты одного из своих злейших врагов, тогда как однажды сам Анри Рошфор, который ни за что на свете не показался бы у мадам Менар-Дориан, был препровожден в ее гостиную лакеем, не знавшим его в лицо.

Однако подобное положение дел не могло продолжаться долго, и когда Полина Гюго покинула родительский дом, ее отъезд стал для них облегчением. Но даже после ее замужества за Германом Полем, после ее развода и развода Поля, она так и не примирилась с отцом и матерью.

Сестра Жоржа Гюго, Жанна, также была странной особой. Совсем юной она вышла замуж за Леона Доде, сына Альфонса Доде, и очень скоро сбежала от него с исследователем Шарко. Говорили, что Доде был рад, когда развелся с ней, поскольку они не проводили без ссор почти ни единого дня со времени женитьбы, и, будучи ревностным католиком, он поспешил взять себе другую жену.

Мать Леона Доде, мадам Альфонс Доде, также является знаменитостью на свой лад и дает приемы, на которых можно встретить лучшее общество Парижа. Она полностью отреклась от своего буржуазного происхождения и говорит исключительно о герцогов и герцогинях. Она именует себя клерикалом по убеждению и роялисткой по симпатиям и посещает дома великих дам, таких как герцогиня де Роан или графиня Матье де Ноай. Ее второй сын, Люсьен Доде, — преданный поклонник императрицы Евгении. Среди республиканских хозяек я еще не упомянула мадам Псишари, дочь Эрнеста Ренана. Она унаследовала ум и искусство беседы своего отца и является одной из самых выдающихся женщин современной Франции. В ее доме можно встретить большинство членов Французской академии и почти всех видных литераторов Парижа. Ее приемы, пожалуй, чуть-чуть скучноваты и более или менее церемонны, но всегда поучительны и неизменно интересны. Ее личность всегда обладала удивительной привлекательностью и внушала глубокое уважение, поскольку ее заблуждения, если они и случались, всегда были искренними.

Мадам Псишари стала одной из жертв разводной мании, охватившей в последнее время парижское общество, и к великому изумлению ее многочисленных друзей после более чем тридцати лет брака она подала на развод. У нее был сын, который на несколько дней привлек внимание Парижа, когда в двадцать лет женился на дочери Анатоля Франса, которая была старше его почти на семнадцать лет, к огорчению обоих их семей.

Мадам Золя также принимала друзей по субботам в своей небольшой квартире на улице де Ром. В ее доме можно было встретить всех главных участников драмы Дрейфуса, включая ее героя. Здесь я должна упомянуть один малоизвестный факт: Золя, далеко не наживший состояние на деле Дрейфуса, как повсюду утверждалось, потерял из-за своей позиции очень многое. Его романы вместо того, чтобы раскупаться активнее, чем прежде, напротив, подверглись бойкоту, и несколько важных газет, для которых он писал статьи и которые публиковали его произведения до выхода в свет отдельными книгами, закрыли перед ним свои двери после письма «Я обвиняю», из-за которого он сначала предстал перед судом присяжных, а затем отправился в изгнание.

Эмиль Золя умер относительно бедным человеком, и его вдова после его смерти оказалась в почти стесненных обстоятельствах. Она продала большую часть собранной им мебели, уступила государству за скромное вознаграждение виллу в Медане, где он жил столько лет, и организовала свое существование совсем иначе, чем это было принято у нее до вдовства. Золя, наряду с самим капитаном Дрейфусом, были единственными двумя людьми, которые не извлекли никакой выгоды из шумихи, поднявшейся вокруг них и их поступков.

Разговоры о Дрейфусе напоминают мне об одном эпизоде в его истории, который, насколько мне известно, до сих пор никогда не рассказывали. Когда он томился на бесплодной скале под названием Остров Дьявола, один русский, имевший возможность приблизиться к царю, поговорил с Матье Дрейфусом, братом капитана, и посоветовал ему обратиться к российскому монарху с просьбой ходатайствовать за капитана. Матье Дрейфус сказал, что посоветуется со своей невесткой и ответит через несколько дней. Когда эти дни прошли, он вернулся и сказал человеку, сделавшему это предложение, что ни мадам Дрейфус, ни он сам не считают себя имеющими моральное право обращаться к иностранному монарху или просить о его вмешательстве в дело, которое слишком важно для Франции, чтобы она не распорядилась им сама. В целом проявленное всей семьей Дрейфус достоинство невозможно превознести достаточно высоко; все они единодушно показали себя выше постигших их несчастий.

До сих пор все хозяйки, о которых я говорила, давно перешагнули средний возраст, но была еще одна дама, молодая и красивая, с налетом эксцентричности в манерах, которая также претендовала на то, чтобы иметь салон и диктовать тем, кто его посещал, или по крайней мере внушать им мнения, которых те должны придерживаться. Это была графиня Матье де Ноай, румынка по рождению, происходившая из семьи князей Бранкован, чья мать была очень известна в Лондоне, где ее отец, Мусурус-паша, долго занимал пост турецкого посла. Княгиня Бранкован была одной из лучших музыкантов своего поколения, и ее удивительный талант пианистки славился среди ее знакомых. Она была красива, и ее дочки унаследовали ее прелесть, а также интеллектуальные дары. Старшая из них, чье крупное приданое обеспечило ей вход в старинный аристократический род герцогов де Ноай, составила себе имя среди поэтов современной Франции. Ее книги широко читались и имели большой, заслуженный успех, поскольку в них присутствовала поистине подлинная поэтическая искра. Мадам де Ноай поддалась моде на эксцентричность: она носит длинные струящиеся белые одеяния, которые волочатся сзади и придают ей сходство с феей из детских сказок. Она говорит с ленцой, словно устав от мира, с которым на самом деле ей было бы очень жаль расставаться, и презрительно смотрит на человечество в целом.

Графиня де Ноай устраивала вечера, во время которых декламировала некоторые из своих стихотворений и позволяла своему большому другу и почитателю, графу Роберу де Монтескю, читать его произведения. Она не слишком заботилась о своих гостях, лишь улыбалась им при их прибытии и тихо вздыхала, видя, как они уходят. Она скользила по своим прекрасным комнатам словно призрак чего-то слишком прекрасного, чтобы быть реальным, и казалось, ее не интересовало ничто, что не касалось ее лично или не было связано с ее книгами или стихами.

Ее приемы отличались исключительной эклектичностью. Помимо семьи, друзей и родственников Ноай, там встречались люди совершенно иного круга — журналисты, художники, политиканы, даже люди весьма радикальных взглядов; члены республиканского правительства, а также дипломаты или иностранцы, случайно оказавшиеся в Париже. Она принимала всех с величайшим изяществом и любила, когда они окружали ее, словно спутники ее славы и ее высокого социального положения. По своему роду ее тщеславие было столь же примечательным, сколь и очаровательным.

Мадам де Ноай сочиняла стихи, а графиня де Грефюль с явным талантом писала оперы и сонаты. Мадам де Грефюль играла и продолжает играть очень важную роль в парижском обществе. По рождению она была принцессой де Шиме и вышла замуж без приданого за графа Грефюля, чье состояние считалось одним из крупнейших во Франции, и сразу же начала оказывать значительное влияние в кругах, в которых вращалась. Она была красива, умна, обладала великим тактом и глубоким знанием света, любила окружать себя художниками и музыкантами, организовывать выставки произведений искусства и помогать ближним изо всех сил.

Ее салон не был местом встречи чистого Фобур Сен-Жермен, но в то же время не был и исключительно республиканским. Однако он предоставлял нейтральную почву для людей, принадлежавших к обеим партиям, и ее приемы никогда не были скучными или банальными, а напротив — всегда интересными и приятными. У нее было прекрасное загородное имение под Парижем под названием Буа-Будран, где она принимала гостей с величайшей пышностью и где часто приветствовала иностранных монархов или членов королевских фамилий, когда те случалось бывать во Франции. Мадам де Грефюль была женщиной, созданной исключительно для света, которая никогда не смогла бы жить вне его. Сама она охарактеризовала себя лучше, чем кто-либо другой мог бы сделать это однажды, когда ее попросили вписать свое имя в книгу посетителей маяка д’Айи близ Дьепа, куда ее привезли друзья. Она подписалась «Шиме Грефюль, дама качества» [Chimay Greffuhle, dame de qualité], тем самым признав, что не претендует на то, чтобы ее считали дамой высшего света.

Барон Анри де Ротшильд также был «un écrivain amateur» [самодеятельным писателем] с большими претензиями на литературный талант, чем этот талант, пожалуй, заслуживал. Он женился на мадмуазель Вайсвиллер, которая считается одной из самых элегантно одетых женщин Парижа и чье имя постоянно фигурирует в светской хронике «Фигаро» или «Галуа». Супруги принимают гостей с тем гостеприимством, которым всегда славилась их семья, и барон сделал себе имя среди благотворителей парижских бедняков, для которых он очень много делает. Он изучал медицину и даже практиковал ее со всем усердием миллионера, который верит, что у него есть призвание к какому-то роду науки.

Барон Анри — чрезвычайно приятный человек, образованный и начитанный, способный поддержать самую увлекательную беседу на самые разные темы. Приемы, которые он устраивает и в проведении которых ему с изысканным изяществом помогает жена, являются местом встречи почти всех выдающихся деятелей научного и литературного Парижа. На них можно встретить членов правительства, но хотя его салон известен своими либеральными взглядами, политика никогда не играла в нем никакой роли и не обсуждалась. Гостям удавалось избегать ее даже во время дела Дрейфуса, в течение которого Ротшильды заняли совершенно пассивную и беспристрастную позицию.

Разговоры о политике заставляют меня вспомнить об одном доме, где она всегда занимала видное место и была почти единственной темой для разговоров. Это был дом м. Рувье, одного из самых способных политиков, каких Франция видела в недавнем прошлом, который не раз занимал важные государственные посты и о котором среди его друзей всегда говорили как о возможном президенте Республики. Ум м. Рувье был весьма сложным. Он обладал значительными способностями, интеллектом много выше среднего, огромными амбициями и абсолютно полным отсутствием тщеславия, возможно потому, что он вполне осознавал свою силу и ценность на фоне окружавших его людей с меньшими способностями.

Он проложил себе путь при помощи изрядной доли удачи и, пожалуй, большей решимости, чем обычно встречается. Был в его жизни момент, когда он чуть было не стал одной из жертв Панамского скандала, но сумел выйти из него совершенно невредимым. Как финансист он был близок к гениальности, и когда он ушел в отставку, почти все крупные банки Франции умоляли его войти в их совет директоров. Он стал директором крупного финансового учреждения, которым управлял с тем умом и знанием дела, которые он привносил во все, за что бы ни брался. Но хотя у него было много сторонников и больше друзей, чем можно было ожидать от человека, занимавшего столь сложные посты, которые он успешно замещал; хотя он в определенном смысле был неким мелким царьком, которого боялись большинство политиков, правивших Францией или стремившихся к этому, он всегда сожалел, что был вынужден отойти от управления своей страной. К моменту своей смерти он собирался выставить свою кандидатуру на пост президента Республики в противовес кандидатуре м. Пуанкаре или любого другого из вероятных преемников м. Фаллиера по окончании септерната последнего.

М. Рувье был женат дважды. Его первой женой была известная скульпторша, известная как Клод Виньон, чьим первым мужем был аббат Констан, расстриженный священник, который впоследствии стал столь широко известен под именем Элифаса Леви и считался величайшим мастером оккультных наук, каких только знал мир. Я встречалась с Элифасом Леви не единожды и всегда искренне им интересовалась. У него был весьма почтенный вид с его длинной белой бородой, и из всех снисходительных людей, которых я когда-либо встречала, он был тем, кто практиковал эту добродетель в наибольшей степени. Он жил, погруженный в изучение высшей магии, но всегда тщательно избегал говорить на эту тему, за исключением самых близких друзей. Его называли жутким — не знаю почему, ибо у него было самое мирное выражение лица, какое только можно вообразить, — однако в то время, когда я его знала, к нему прилипал, вернее, существовал против него некий предрассудок; вероятно, потому, что сам факт отказа священника от своего сана все еще казался во Франции чем-то совершенно ужасным.

Мадам Констан, или Клод Виньон, как ее обычно называли, внесла большой вклад в расстрижение своего мужа, но хотя он страстно любил ее, она очень быстро устала от него, и супруги расстались, чтобы больше никогда не увидеться до конца своих дней. Она вышла замуж за Рувье, принеся ему в приданое свое весьма крупное состояние, но умерла вскоре после этого, оставив сына, с которым отец так и не смог сойтись и которого никогда нельзя было встретить в его доме.

Вторая мадам Рувье была невысокой, хрупкой женщиной с золотистыми локонами, самыми приятными манерами и очаровательной собеседницей. Она прекрасно помогала своему мужу, интересовалась его политической карьерой и успехами и была, пожалуй, еще более амбициозна, чем он. Супруги жили в великолепном особняке, которым владели в Нейи, на окраине Булонского леса, где они часто принимали гостей и где обычно можно было услышать последние новости дня. Ни один политик не осмелился бы игнорировать м. Рувье и его жену, и их салон не раз называли «филиалом Сената» [succursale du Sénat], членом которого он являлся. Дипломаты также бывали в их доме, и его посещали практически все сколько-нибудь заметные люди Парижа.

ГЛАВА XXIX. Нынешний тон парижского общества

Я видела много перемен, происходивших в Париже за двадцать пять лет моего пребывания в этом веселом городе. Не могу сказать, что все эти перемены были мне по душе; хорошие манеры, которыми славились французы, несомненно, исчезли одновременно с кринолином. Непринужденность [laisser-aller] пришла на смену чопорности, из-за которой некогда избранные парижские дома были столь труднодоступны для иностранцев. В настоящее время американский и еврейский элементы полностью наводнили французское общество, привнеся в него не только свои вольные манеры, но также независимость в речах и поступках, которая привела бы в ужас тогдашних вдов. Спорт же, некогда неизвестный, поглотил мысли людей, которые и не помышляли о нем еще несколько лет назад. Жизнь в отелях покончила с интимностью домашнего очага, и если раньше в ресторан приглашали лишь тех, кого не хотелось принимать у себя дома, то теперь все наоборот: тех, кого желают почтить, приглашают на завтрак или ужин в «Риц», «Мюрис» или какое-нибудь другое модное заведение подобного рода. Изысканность, столь присущая французам, полностью исчезла. Женщины стали крикливыми, а мужчины — грубыми, девушки потеряли скромность, а юноши стали дерзкими. Совершенно новый мир пришел на смену миру Второй империи.

Появление американских миллионеров породило стремление подражать их роскоши, а введение евреев в лучшее французское общество, вопреки всем усилиям Дрюмона и других антисемитов, свело на нет существовавший против них предрассудок. Действительно, еврейские наследницы в жены ищутся носителями некоторых из старейших и наиболее аристократических имен во Франции; мадемуазель Эфрусси стала принцессой де Люсиж; маркиза де ла Ферте-Мен была мадемуазель Порже; принцесса Мюрат, жена главы этого дома, является внучкой старой мадам Гейне, которая сама была единственной дочерью банкира Фуртадо; а нынешняя принцесса Монако, чей первый муж был герцогом Ришельё, — дочь другого Гейне, тоже банкира, чьи многочисленные миллионы она унаследовала.

Эти новые элементы, проникшие в общество, неизбежно преобразили его. Париж представляет собой теперь огромный отель, где встречаются самые разные люди и где никто не чувствует необходимости соблюдать этикет или сдержанность. Это место, где тот, кто платит, может получить все, что пожелает. За исключением нескольких домов — как в былые времена дом мадам Эмери де ла Рошфуко, — повсюду можно встретить представителей еврейских банкирских домов или крупных торговцев, которых парижские хозяйки более чем охотно приглашают на свои балы и приемы, будучи уверены, что это принесет им ту или иную выгоду. Деньги — это единственное, что имеет значение в наши дни. К сожалению, так обстоит дело везде, но во Франции они кажутся более могущественными, чем где бы то ни было.

В результате общество, возможно, стало более элегантным, чем когда-либо прежде, но большой вопрос, столь же оно изысканно, и совершенно точно, что оно больше не обладает прежними хорошими манерами.

Если присмотреться к вещам повнимательнее, этому нельзя удивляться. Когда первых наследниц огромных состояний — и ничего более — допустили в Сент-Жерменское предместье, вдовствующие графини и княгини косились на них, и даже их мужья казались наполовину стыдившимися того, что им пришлось на них жениться. Было вполне естественно, что, будучи как бы отвергнутыми людьми, которые должны были раскрыть им свои объятия, они обратились к тем, кто принадлежал к их собственной сфере. «Выскочки» (nouveaux) были приглашены на их вечера, на которых старые аристократические представители монархической Франции поначалу несколько стеснялись появляться. Но очень скоро дворянство (noblesse) стало чувствовать себя как дома и встречало там других наследниц, которых в свою очередь должно было заключить в объятия.

Ведущими хозяйками Парижа в то время были герцогиня де Грамон, урожденная Ротшильд; герцогиня де Дудовиль, бабушкой которой была мадам Блан, прославленная в Монако; графиня Бернар де Гонто-Бирон, отец которой, м. Кабибель, не был одним из лучших граждан Лиона, хотя прожил в этом городе всю жизнь и заработал там все свои деньги; графиня де Тредерн, бывшая мадемуазель Сэй, и так далее.

Деньги стерли все различия, которые некогда существовали между различными классами общества, и газеты, которые начали создавать или разрушать общественную репутацию, называли в числе самых модных женщин модного Парижа мадам Шнейдер, прославившуюся в Ле-Крезо, мадам Пьер Лебоди, мадам Дойч де ля Мерт, а также жен и дочерей каждого банкира или промышленника, чьи миллионы открыли двери социального рая, в который сто лет назад никто, не будучи аристократом, и не надеялся войти. Общество стало сборищем миллионеров, и даже господин Шошар, владелец Универмага Лувра (Grands Magasins du Louvre), был бы принят в него с легкостью, если бы только прожил достаточно долго.

Автомобилизм, предоставивший стольким представителям древнейших фамилий Франции возможность заработать деньги, способствуя его популярности и оказывая поддержку своими семейными связями многочисленным акционерным компаниям, возникавшим в мгновение ока, также внес значительный вклад в то, что я назвала бы деморализацией хороших манер. Многие люди, чтобы заработать деньги на этом новом виде спорта, общались с лицами очень низкого социального и морального уровня, или даже простые механики допускались сначала в Автомобильный клуб, а в конце концов — в гостиные его членов. Этим нуворишам от спорта многое прощалось, многие ошибки этикета упускались из виду, но очень скоро все потеряли берега, и вместо того, чтобы поднимать этих людей до своего уровня, общество опустилось до их уровня. Дамы, которым было легче сбыть билеты многочисленных благотворительных лотерей или театральных представлений, покровительницами которых они выступали, среди этих новоприбывших (nouveaux venus), чем в собственном кругу знакомств, и которые в случае необходимости могли также обратиться к ним за небольшим займом или для уплаты счета разгневанной портнихи, были только рады пригласить их на свои приемы. Так мало-помалу салоны знатных дам Сент-Жерменского предместья превратились в своего рода филиал «высшего банкирства и высших финансов» не только Парижа, но также Франции и Нью-Йорка.

Из этого правила были и исключения, но они встречались нечасто. В качестве одного из таких исключений я должна упомянуть графиню Жан де Монтебелло, одну из самых прекрасных, очаровательных и умных женщин, какими мог гордиться Париж. Она была невесткой той любезной графини Гюстав де Монтебелло, которая была одной из любимых фрейлин Императрицы Евгении. Она жила в особняке, который та построила для себя на улице Барбе-де-Жуи, сохраняя все старые традиции, связанные с ним, и поддерживая тот строгий, серьезный тон, которым он славился во времена Второй империи.

Мадам Жан де Монтебелло — истинный тип дамы высшего света (grande dame); ее обходительные манеры, безупречная изысканность, которую она проявляет в беседе, неподражаемая грация и непринужденность, сопровождающие каждое ее движение, делают ее восхитительным созданием. Прекрасная как мечта в молодости, в старости она сохранила правильные, классические черты лица, мягкие глаза и доброе, радостное выражение, которым она всегда славилась. Ее остроумие блестяще, без малейшего оттенка злобы, и она — одна из очень немногих француженок высших классов, чья беседа и культура представляют собой столь сильное притяжение, что заставляют забыть даже о ее красоте и других чарах. Она образованна, не будучи педанткой, и никто, встречая ее впервые, не догадался бы, что за ее приятной манерой приветствовать вас скрываются такие знания и любовь к искусству и литературе, которые, к сожалению, редко встречаются среди многочисленных прекрасных женщин, наполняющих гостиные блистательного Парижа.

У мадам Жан де Монтебелло была кузина, маркиза де Монтебелло, муж которой около десяти лет занимал пост французского посла в Санкт-Петербурге и которая была предметом многих споров в том свете, куда она была буквально вброшена, но к которому не принадлежала ни по рождению, ни по воспитанию. Маркиза де Монтебелло была внучкой мадам Шеврё Оберто, владелицы большого магазина под названием «Гань-Пети» на авеню де л'Опера в Париже. Она была яркой, умной, лихой, интригующей женщиной, полной амбиций и желания играть роль в европейской политике. Забавная и совершенно не обращающая внимания на то, что люди могут сказать или подумать о ней, она была колоссально богата и умела тратить свои деньги.

Когда она прибыла в Санкт-Петербург, она распахнула настежь двери посольства и принимала всех, кто выражал желание насладиться ее гостеприимством. Она быстро подружилась с великими князьями, братьями Александра III, которые всегда отдавали свою привязанность и предпочтение людям, которые их развлекали, и, по правде говоря, в обществе мадам де Монтебелло невозможно было не развлекаться. По своему характеру она была человеком, которому нравилось, чтобы вокруг царила крайняя свобода как в языке, так и в манерах, и которая не колеблясь клала ноги на стол или выкидывала любые эксцентричные (outré) штуки, лишь бы таким образом привлечь в свой дом нужное ей общество. При ней французское посольство превратилось в своего рода вольную обитель, где каждый мог делать все, что ему вздумается. Она предоставила своим друзьям и знакомым полный доступ в свой дом, на свою кухню и в свой погреб, и она предоставила бы им доступ в свою спальню, если бы они только осмелились об этом попросить.

Когда она уезжала из России, о ней чрезвычайно сожалели там, даже те, кто не любил ее, потому что вместе с ней исчез яркий элемент, который всегда привносил с собой долю веселья даже в самые унылые круги. Пока она была послом, франко-русский союз был чрезвычайно популярен, после ее ухода он стал менее популярным.

Маркиз де Монтебелло был дипломатом старой школы, напыщенным, важным, не считавшимся умным, но обладающим зрелым опытом. У него были традиции, знание света, и он прекрасно понимал, что его колоссальное богатство поможет его стране завоевать дружбу России. Он выполнял все свои обязанности с тактом, и его манеры были истинно джентльменскими — тихими, сдержанными и с оттенком самодовольства, который был ему к лицу. Он стал столь же популярен, как и его блестящая жена, и чрезвычайно дорожил своим постом посла. Ему было больно расставаться с ним; он никак не мог примириться с этим фактом, тем более что в Париже он не пользовался таким успехом, как в Санкт-Петербурге, и хотя маркиза пыталась давать приемы и обеды для всех, кто хотел на них прийти, ей не удалось сделать ни себя, ни своего мужа популярными в парижском обществе, хотя им удалось добиться приема в нескольких избранных домах, таких как дом графини Мелани де Пурталес.

У мадам де Монтебелло был близкий друг, который изо всех сил старался ввести ее в общество Сент-Жерменского предместья. Это был граф Жозеф де Гонто-Бирон, сын бывшего французского посла в Берлине виконта де Гонто-Бирона и один из самых популярных людей во всем Париже, который обычно выполнял роль хозяина города, когда его посещали русские великие князья. Граф де Гонто был единственным красивым членом очень некрасивой семьи, которая искупила свое отсутствие красоты необычным умом. Он был женат на принцессе де Полиньяк, сердце которой он очень скоро разбил и состояние которой столь же быстро промотал. Семейство Гонто занимало привилегированное положение в Сент-Жерменском предместье благодаря своим многочисленным союзам и многочисленным родственникам. Старшие члены семьи, такие как графиня Арман или принцесса де Бово, старались поддерживать традиции своего рода и могли быть причислены к могущественным и знатным дамам (hautes et puissantes dames) своего поколения, но младшие члены свободно смешивались с другими элементами парижского общества и усвоили их черты наряду с характеристиками собственного круга.

Я говорила о графе Бони де Кастеллане, бывшем муже мисс Анны Гулд. Его отец, маркиз де Кастеллан, одно время играл роль в французской политике, когда был членом первого Национального собрания (Assemblée Nationale), которое избрало м. Тьера президентом республики, или, вернее, главой исполнительной власти, как это тогда называлось. Неприятные инциденты личного характера вынудили его оставить общественную жизнь, а также выйти из нескольких клубов, членами которых он состоял. Но ему удалось удержаться на плаву в предместье, и там его несколько опасались из-за остроты его языка и злобности, с которой он повторял все сплетни, на сбор которых тратил свое время. Он был чрезвычайно умл и был лишен того франтовства, которое делало его сына столь неприятным; он, безусловно, был бы человеком, который мог бы пробить себе дорогу в свете, если бы только попытался соответствовать правилам общества.

Его второй сын женился на вдове принца Фюрстенберга, которая приходилась ему кузиной, будучи дочерью старого герцога де Сагана и его второй жены, мадемуазель Полины де Кастеллан, и была значительно старше его. Графиня Жан де Кастеллан в настоящее время является одной из ведущих хозяек Парижа. Она умна, обладает прекрасными манерами, склонностью позировать как женщина культуры и не брезгует время от времени писать небольшие статьи в ежедневных газетах, которые всегда принимаются с удовольствием из-за подписи, сопровождающей их автора. Ее никогда нельзя было принять ни за кого иного, кроме как за леди, но я сомневаюсь, что кто-то сразу назвал бы ее дамой высшего света (grande dame) в том смысле, в каком это слово понималось раньше.

Кажется, я упоминала имя графини де Тредерн. Эта дама безусловно заслуживает большего, чем мимолетное упоминание. Она была урожденной мадемуазель Сэй, сестрой принцессы Амедея де Бройль, и совсем молоденькой вышла замуж за маркиза де Бриссака, старшего сына герцога де Бриссака, погибшего во время франко-германской войны. Оставшись вдовой с двумя детьми, она сначала занялась восстановлением замка Бриссак в Анжу, который считается одной из красивейших частных резиденций во Франции и который она выкупила у своего свекра. Затем она вышла замуж за графа де Тредерна, с которым рассталась после нескольких лет бурного союза. С тех пор она царит в Бриссаке или в своем прекрасном доме на Вандомской площади, где регулярно дает пышные приемы.

Среди других хозяек я должна сказать пару слов о герцогине де Грамон, еврейке и дочери барона Амшеля де Ротшильда из Франкфурта. Она была одной из немногих поистине великих дам (grandes dames) Парижа. Умная, полная такта, добрая и хорошая, как немногие женщины были добры и хороши, она была истинной великой дамой и заводила друзей везде, где бы ни появлялась. Ее муж теперь женат на итальянской принцессе, которую он прижал к сердцу через несколько месяцев после смерти герцогини Маргариты, но последняя не забыта светом, который она украшала и облагораживала и в котором ее преждевременная смерть вызвала более искреннюю скорбь, чем обычно выражают в кругу, к которому она принадлежала.

У мадам де Грамон была сестра, ставшая принцессой Ваграм, которая также была любимицей в парижском обществе, где завоевала себе высокое положение. К сожалению, она тоже умерла молодой, и с ней исчезла одна из последних великих дам во Франции.

Иностранцы составляют важный контингент в парижском обществе. Этот веселый город всегда привлекал бродячие души, стремящиеся найти в чужих местах то, чего они не могут получить дома, и которые настолько поддались его чарам, что у них не хватает смежности покинуть его. Многочисленное общество американцев и русских, встречающихся в свете, живет в новом районе вокруг Триумфальной арки, и они посещают все дома, где происходят развлечения. Польские эмигранты и польская аристократия нашли свою штаб-квартиру на острове Сен-Луи в отелем Ламбер, где князь Владислав Чарторыйский, муж принцессы Маргариты Орлеанской, с безграничным гостеприимством открыл им двери своей великолепной резиденции.

Несколько членов семьи Радзивилл также поселились на берегах Сены после женитьбы одного из них на дочери м. Блана, владельца игорного дома в Монако. Он был отцом нынешней герцогини де Дудовиль. Графы Браницкие и их родственники купили себе дома по соседству с улицей ПентЬевр, где обосновался глава рода. Там враждебность по отношению к российскому правительству разжигалась всеми возможными способами, и там ненависть к России проповедовалась с энергией, достойной лучшего применения.

Русская колония также была значительной. Ей, однако, не хватало места для встреч, и ей приходилось терпеть постоянные отпоры со стороны собственного посольства и консульства, где вошло в привычку отвергать всех соотечественников, обращающихся туда, если только они не принадлежат к ультрамодному кругу, обладающему влиянием в петербургских официальных кругах. Несколько русских великих князей, ставших постоянными жителями французской столицы, придавали своей колонии блеск, которого не хватало другим иностранным кварталам. Первым среди этих отпрысков русского императорского дома был великий князь Павел, который после женитьбы на разведенной жене одного из офицеров своего полка покинул родину и поселился в Париже навсегда. Он много бывает в свете, где к его жене, возведенной в графское достоинство Гогенфельзен регентом Баварии, относятся как к великой княгине и в свете отдают ей старшинство великой княгини.

Жизнь в модном Париже сегодня кардинально отличается от жизни времен Второй империи. В нее вошел спорт, и теперь он является одной из ее главных составляющих. Каждый, кто может или не может себе это позволить, имеет автомобиль и считает своим долгом покрасоваться на нем утром в Булонском лесу, куда до обеда также устремляется стайка прекрасных дам, которые притворяются, что приходят туда прогуляться, а на самом деле хотят лишь показать себя и посмотреть на других. Именно там зарождаются все сплетни, которые позже, во второй половине дня, разносятся по многим столам, и там разрушаются и теряются репутации. Именно там происходят «случайные» встречи — либо на поло, либо на какой-нибудь выставке, либо в одной из многочисленных чайных, которые в последнее время выросли со всех сторон, куда парижанка приходит есть пирожные, а не пить чай, с которым она еще недостаточно знакома. С десяти до двенадцати часов в Булонском лесу можно встретить всех, кого стоит знать, и там модно появляться в этот час, и никто не захотел бы прийти туда позже или раньше.

Во второй половине дня предлагаются другие виды развлечений, и светское общество после паузы в упомянутых чайных направляется либо на скачки, либо на какую-нибудь выставку, либо чаще летом на площадку для поло в Багатель, где любит наблюдать за игрой. Игроки принадлежат к числу самых элегантных щеголей столицы и считают, что участие в поло создает им репутацию настоящих спортсменов. Вечера проводятся либо на балу, либо на приеме, но поздние часы нынче не вошли в обычай в Париже, и полночь обычно застает светских птичек в постелях.

В таком существовании нет никакого серьезного интереса, нет разговоров, достойных называться таковыми, за исключением редких случайных моментов. Остроумное, умное французское общество, салоны, пользовавшиеся столь всеобщей репутацией в былые времена, — все они исчезли вместе со снегами многочисленных зим, прошедших с тех дней, когда они управляли общественным мнением и когда их влияние ощущалось повсюду: часто в политике и всегда в литературе, которая должна была более или менее соответствовать их правилам и которая не пожелала бы оскорбить их хороший вкус. Парижанское общество деградировало, это невозможно отрицать, деградировало из-за множества иностранных элементов, которые вторглись в него, а также из-за того значения, которое приобрели деньги — значения, занявшего место, которое раньше занимали ум, красота, добродетель, — все те вещи, которые должны уважаться, но которые мы склонны теперь забывать, когда находим их связанными с теми деньгами, что являются единственным богом, чье верховенство признается в том Париже, который считает себя столицей мира, но является лишь поставщиком большинства его порочных удовольствий.

Эта распущенность манер и поведения заметна не только в обществе в целом, но наблюдается и ощутимое ослабление законов, которые некогда управляли законодателями и чиновниками. На то, что люди раньше считали посягательством на свою честь, больше не смотрят косо, и потому происходят вещи, оставляющие неприятный осадок. Это отмечалось в определенной деятельности в финансовом мире.

В более ранней части этих размышлений я говорила о панамском деле, а в настоящей главе сделала несколько упоминаний о денежной лихорадке, охватившей сегодняшний Париж. Поэтому здесь нужно быть лишь очень кратким.

Раздалось много криков и изобиловало праведное возмущение по поводу панамских разоблачений, но трудно заметить какие-либо улучшения. Были скандалы недавнего времени, отголоски которых звучат даже в 1914 году, и в которых было замешано столько же людей, чьи имена и социальное положение должны были поставить их выше грязных интриг. Париж всегда предоставлял отличную почву для финансистов сомнительной моральной репутации. В каждой газете есть реклама, предлагающая доверчивой публике всяческие возможности лишиться своих денег. С помощью прессы, готовой напечатать все что угодно, лишь бы за это заплатили по достаточно высокой ставке, на рынок выбрасываются акции, не стоящие бумаги, на которой они напечатаны, и жадно скупаются доверчивыми созданиями, слепо верящими тому, что пишут их газеты, и ожидающими крупных барышей от обещанного роста указанных акций. Этот рост никогда не наступает, и тогда иногда разгневанный обманутый вкладчик обращается в полицию, как правило безрезультатно, с вопросом о том, почему невозможно добиться возмещения. Обыватель придерживается категоричных взглядов и выражает их, и если бы люди верили, что они верны, это означало бы, что коррупция республиканского правительства превосходит все подобное, что когда-либо процветало во времена Второй империи, о продажности которой столько написано и сказано.

Что бы ни говорили о современных финансах, достаточно напомнить читателю о гигантских махинациях, которые мадам Юмбер удавалось проворачивать в течение стольких лет, о легкости, с которой Корнелиус Герц и Артон смогли ускользнуть из лап закона, и о легкости, с которой знаменитый Рошетт, герой последнего финансового скандала, которым может похвастаться Франция, избежал тюремного заключения или необходимости расстаться с какой-либо частью своих неправедно нажитых доходов. Рошетту удавалось долгое время избегать любого преследования, хотя против него было подано множество жалоб. Говорили, что жалобы всегда оставляли без рассмотрения под предлогом того, что они исходят от людей, которые просто занимаются шантажом. Ни для кого не секрет, что несколько депутатов были большими друзьями этого успешного финансиста, во время правления которого их биржевые операции всегда приносили прибыль.

Рошетт — любопытный пример того, как легко любой человек, наделенный достаточной наглостью, может стать важной персоной. Он начал свою карьеру с должности официанта в небольшом отеле в Мелене, вскоре устал от этого и отправился в Париж, где устроился конторским помощником в одно из тех финансовых заведений, которые процветают несколько месяцев и исчезают вместе со своими директорами в неизвестность после краткого и блестящего существования. Полученный там опыт значительно помог ему в дальнейшей жизни. Он научился избегать ошибок, в которые склонен впадать новичок в финансах. Говорят, что он воспользовался шепотом переданным советом о том, что «для того чтобы быть удачливым финансистом, нужно прежде всего иметь в кармане депутата».

Став банкиром и директором нескольких крупных предприятий, он посещал Палату депутатов и даже удостаивал своим вниманием Сенат. Он выказывал большую скромность, но заботился о том, чтобы быть хорошо осведомленным о личных средствах нескольких важных персон, чья защита, как он полагал, могла пригодиться ему в будущем, и умудрялся ненавязчиво сделать себя незаменимым для них.

Когда наступил конец, в Париже поползли слухи, что вот-вот всплывут самые скандальные факты и что панамское дело будет затмено ими. Назывались имена — сначала втайне, затем довольно громко, пока они наконец не попали в газеты. Но расследование, которое было начато, почему-то затянулось, пока публика не устала ничего не слышать о нем и не решила больше не думать об этом деле. Тем временем в тюрьме Рошетт вел самую лучшую жизнь, какая только была возможна при данных обстоятельствах, имел все удобства, которые позволяли ему приобрести деньги, принимал визиты своих многочисленных друзей, а когда наконец был освобожден под залог до суда, он заявил всем, кто хотел его слушать, что не только докажет свою невиновность, но и найдет людей, готовых снова доверить ему свои деньги, несмотря на его недавние неудачи.

И когда его приговорили к нескольким годам тюремного заключения, Рошетт спокойно взял билет на поезд и скрылся в неизвестной стране, которая, вероятно, находится не так далеко от места его прежних подвигов; будучи уверен, что никто не обнаружит его в выбранном им убежище, он с величайшим доверием и спокойствием ожидает истечения срока, когда изгнание позволит ему вновь появиться в Париже и возобновленить финансовую карьеру, которую он был вынужден прервать на короткое время.

Каким образом Рошетту удалось бежать, в то время как Шарль де Лессепс и его отец были вынуждены испить до дна чашу своего унижения? Ответ очень прост, пожалуй, очевиден, и я колеблюсь ставить под сомнение проницательность читателя, произнося его.

Когда великого Лессепса обвинили в попытке купить поддержку некоторых членов парламента, все кричали, что это скандал, который следует наказать как можно строже; но когда было доказано, что Рошетт преуспел в покупке или привлечении на свою сторону некоторых из самых влиятельных политических деятелей Франции, что он даже добился снисходительности судей, которые должны были быть по меньшей мере беспристрастными, публика лишь пожала плечами, и нашлись даже такие люди, которые говорили, что в конце концов он был очень сильным человеком (un homme très fort) и что лучше быть его другом, чем врагом. Когда Рошетт был арестован, для него нашлось бесчисленное количество оправданий, и его представляли жертвой личной мести и частного шантажа. Времена действительно изменились, и изменились не только мнения людей, но и их представления о правильном и неправильном.

ГЛАВА XXX Президент М. Фалльер

Семилетний срок (septenary) м. Лубе подошел к концу. Ни у кого и в мыслях не было допускать возможность его выдвижения на переизбрание, а он сам был только рад сложить с себя бремя должности. М. Лубе, несмотря на все сказанное о нем, вовсе не был тем незначительным лицом, за которого некоторые пытались его выдать. Он был избран под влиянием партии радикалов, но тем не менее обладал силой характера сопротивляться желаниям или даже приказам этой же партии в нескольких случаях, когда он считал, что они хотят зайти слишком далеко.

Народное мнение гласит, что этого было достаточно, чтобы вызвать гнев м. Клемансо, который, верный своей тактике держать в руках бразды правления правительством, в ярости от того, что его намерения были сорваны, объявил войну м. Лубе.

Последний был достаточно умен, чтобы делать вид, будто не замечает этого, и устроил все так, чтобы уйти с поста президента со всеми почестями, оставив своему преемнику задачу справляться с трудностями, которые партия радикалов, казалось, была полна решимости чинить на пути каждого президента республики.

Его преемник, м. Фалльер, был избран во многом благодаря влиянию м. Клемансо. М. Фалльер был по сути мирным человеком. Он принял пост президента республики отчасти потому, что не любил ослушиваться приказов своего начальства, а отчасти потому, что был осмотрительным человеком, прекрасным отцом и видел в своем семилетнем сроке возможность улучшить материальное положение своих детей.

Именно в период его пребывания в должности завершилось дело Дрейфуса, и капитан был не только реабилитирован, но и вознагражден за свои страдания орденом Почетного легиона, несмотря на крики, которые это решение вызвало среди клерикалов и антисемитов. Именно он подписал декрет о захоронении праха Золя в Пантеоне, и именно в его семилетний срок, кроме того, были окончательно разорваны отношения с Ватиканом. Последнее событие произвело огромную сенсацию, особенно когда представитель папского нунция монсеньор Монтаньини был изгнан из Парижа полицией столь жестоким образом, какой только можно себе представить.

Много было написано об этой последней мере, которой, скажем к слову (en passant), ни м. Фалльер, ни французское правительство не имели никаких причин гордиться. Это был один из тех актов насилия, которые лишь стремятся озлобить общественное мнение против тех, кто совершает эту бестактность, но которые в действительности не имеют никакого значения. Конечно, монсеньор Монтаньини не вел себя с необходимой тактичностью в том деликатном положении, в котором он оказался, но если бы он имел дело с джентльменами, они попросили бы его уехать добровольно, чему он, вероятно, был бы только рад, и не стали бы выгонять его военным путем (mania militari). М. Фалльер, несмотря на свое мещанское воспитание, чувствовал это, и говорят, что он тщетно пытался избежать этого скандала. Партия же радикалов выдвинула свои условия не только ему, но и м. Клемансо, и последний при всем своем уме и энергии не был достаточно силен, чтобы отказать ей в этом удовлетворении, которого добивались с таким упорством и в столь повелительных выражениях.

Я очень хорошо знала монсеньора Монтаньини и случайно навестила его накануне того дня, когда его с такой излишней жестокостью вышвырнули из Франции. Его предупредили о мерах, которые собираются принять против него, но он не верил в их возможность. Когда я спросила его, почему он не телеграфировал монсеньору Мерри дель Валю, бывшему тогда государственным секретарем Святого Престола, с просьбой разрешить ему уехать по собственной воле, он ответил мне, что это было бы бесполезно, потому что такое разрешение ему никогда бы не дали. Когда я выразила свое удивление, он подробно объяснил мне, что Рим хотел, чтобы французское правительство прибегло к насилию против его представителя, потому что это лишь поднимет престиж Церкви и вызовет всеобщее возмущение против ее гонителей.

«Все это пройдет, — добавил он, — не пройдет и многих месяцев, как то самое правительство, которое не колеблется оскорблять священника и официального представителя Папы Римского, окажется вынуждено возобновить отношения со Святым Престолом. Столько вопросов возникнет в связи с этим отделением Церкви от государства, которым так гордятся французские радикалы, что они очень скоро поймут свою ошибку».

М. А. ФАЛЛЬЕР

Фото: Надар, Париж.

М. Р. ПУАНКАРЕ

Фото: Браун, Париж.

М. А. БРИАН

Фото: Гершель, Париж.

М. Ж. КЛЕМАНСО

Фото: Гершель, Париж.

Хотя монсеньор Монтаньини отнюдь не был пророком, в данном конкретном случае он оказался прав, ибо несмотря на открытый разрыв Французской Республики с Ватиканом, отношения между Римом и Парижем никогда полностью не прерывались. Да это было бы и невозможно, потому что, несмотря на наигранную ненависть к Католической церкви, которую демонстрировали ведущие политики во Франции, им в различных случаях приходилось обращаться за помощью к представителям духовенства, и они не брезговали даже просить их использовать свое влияние всякий раз, когда они хотели провести кандидата в Сенат или Палату депутатов, который под маской умеренного либерала был на самом деле радикалом чистейшей воды и ревностным сторонником м. Клемансо и его группы.

Именно в то время звезда м. Клемансо стала подниматься на небосклоне выше, чем когда-либо прежде. До избрания м. Фалльера он более или менее правил в темноте и как бы тайком (en cachette). Когда его кандидату было предоставлено первое положение в государстве, пробил час его триумфа.

М. Клемансо, несмотря на все сказанное, никогда не был сторонником русско-французского союза. Его симпатии целиком принадлежали Англии. Он был предметом особого внимания короля Эдуарда, и его политические планы включали прочную франко-английскую дружбу, которая оказалась бы щитом в случае новой войны с Германией.

М. Клемансо не огорчился бы, увидев войну. Он был слишком проницателен, чтобы не заметить, что вопреки яростным нападкам определенной части прессы на Германию, большинство нации больше не питало таких чувств ненависти к своему восточному соседу, какие существовали прежде. Более того, многие считали, что было бы лучше примириться с фактами и путем соглашения с германским правительством избежать тяжелых налогов, которые возросшие вооружения наложили на страну. Эти вооружения не были популярны среди большинства французов. Прошло сорок лет со времени войны 1870 года, и на смену поколению, ставшему свидетелем беспрецедентных бедствий, приведших к падению Второй империи, пришло новое поколение. Это молодое поколение не могло чувствовать так же, как их отцы; оно видело лишь то, что Франция процветает и что война, даже если она окажется успешной, может лишь увеличить военное бремя страны. Это никому не нравилось, и следовательно, возобновления военных действий с Германией не желали. М. Клемансо, напротив, питал яростные антигерманские чувства, поощрял те шовинистические тенденции, которые все еще существовали во Франции, и пытался убедить ведущих деятелей Англии в том, что заключение соглашения с Францией принесет бесконечную пользу обеим странам.

К сожалению, Россию нельзя было исключить из этого соглашения, и м. Клемансо волей-неволей пришлось смириться с этим фактом, но тем не менее он изо всех сил старался разрушить те русские симпатии, которые существовали в его отечестве, побуждая находившиеся в его распоряжении газеты заявлять, что, подписав знаменитый франко-русский союз, вызвавший столько радости, Франция оказалась в дураках — Франция, которая отдала свои деньги и которая бросилась в объятия России, в то время как последняя взяла все, что ей предлагали, не дав ничего взамен за дары, щедро осыпанные на нее более чем щедрой рукой.

Тем не менее м. Фалльер отправился в Санкт-Петербург, как того требовал долг, почти сразу после своего избрания, подчинившись таким образом традиции, переданной м. Феликсом Фором своим преемникам. Его тепло приветствовали на берегах Невы, но приветствовали лишь правительство и чиновники, следовавшие указаниям государя. Сама страна оставалась весьма равнодушной во время его визита, и отношение публики было совсем не таким, каким оно было, когда Феликс Фор прибыл в Петергоф с ответным визитом на памятный визит Николая II в Париж. Союз почему-то воспринимался скорее как свершившийся факт, а не как выгода. В России тоже пробил час разочарования.

М. Фалльер, несмотря на то, что о нем говорили, был весьма далек от того ничтожества, за которое его выдавали. Напротив, он обладал необычайным количеством здравого смысла и не преминул заметить изменения в политической атмосфере тех дней. Тем не менее он изо всех сил старался скрыть от публики факт похолодания, которое начало сменять взаимный энтузиазм Франции и России друг к другу, но по возвращении домой он стал прислушиваться к советам м. Клемансо больше, чем делал это раньше, и смотреть на Англию как на возможного союзника, многому научившись за время своего визита в Петергоф.

Хотя сообщалось об ином, м. Фалльер любил м. Клемансо, и они отлично ладили друг с другом все то время, пока последний оставался премьер-министром. Вместе они работали на благо м. Бриана, новой звезды, внезапно взошедшей на небосклоне Третьей республики и начавшей сиять во многом благодаря их усилиям заручиться ее помощью и сотрудничеством для окончательного триумфа партии радикалов.

Я расскажу о м. Бриане в следующей главе. Некоторые видели в нем преемника м. Фалльера на посту президента республики — убеждение, которое я лично совсем не разделяла, и события доказали истинность моего убеждения. М. Бриана был слишком умен, чтобы в тот момент уходить из политической жизни, у которой для него еще припасено много триумфов, а человек, однажды занявший пост главы государства, не имеет будущего после окончания своего срока полномочий; он может лишь закончить свои дни в мире, с широкой красной лентой ордена Почетного легиона через грудь как напоминание о счастливых днях, которые никогда не вернутся.

Правление м. Фалльера имело свою долю скандалов. Я уже говорила о м. Рошетте. Были и другие, среди них — скандал, вызванный трагическими приключениями мадам Стайнхейль, чей суд и последовавшее за ним оправдание занимали парижское общество в течение долгих месяцев.

Несколько эпизодов того же рода в последнее время занимали внимание общественности. Все они оставили м. Фалльера более или менее равнодушным и не потревожили его невозмутимости. Он выполнял свои обязанности без показухи и старался придать президентскому хозяйству как можно больше простости. Он разъезжал повсюду, раздавал все требовавшиеся от него рукопожатия и все медали и ордена, которые его министры присуждали своим сторонникам. Он посещал положенное количество официальных обедов, открывал выставки и благотворительные учреждения, словом, он был образцовым президентом, и вполне возможно, что м. Клемансо советовал с сожалением о конце его президентства (смотрел на конец его президентства с сожалением).

Мадам Фалльер становилась предметом всевозможных нелепых историй. Несмотря на это, она не показала себя столь непригодной для роли, которую ей довелось играть, как пытались уверить ее враги. Она была вежлива со всеми, сдержанна в манерах и избегала ошибок. Она сделала много добра, и если она не была столь щедрой, сколь проявили себя некоторые из ее предшественниц, она никогда не отказывалась жертвовать деньги на благотворительность, когда это было необходимо, но, напротив, старалась облегчить страдания, доведенные до ее сведения. Она не выдавала себя за того, кем не является, и всегда заявляла, что когда ей придется покинуть Елисейский дворец, она сделает это с сожалением о необходимости расстаться с таким роскошным домом, но в то же время не будет сожалеть о возвращении к частной жизни и ее простоте.

У м. и м-м. Фалльер родилось несколько детей. Их единственная дочь несколько лет назад вышла замуж за м. Жана Ланна, который до того дня, когда он повел к алтарю дочь своего шефа, был личным секретарем президента республики. Его женитьба произвела определенную сенсацию в республиканских кругах, поскольку она отмечалась в церкви Мадлен, несмотря на то, что м. Фалльер считался вольнодумцем, коим в действительности он отнюдь не был. Но мадам Фалльер была ревностной католичкой, и она никогда не позволила бы своему ребенку обвенчаться просто в мэрии (mairie), как ей предлагали некоторые ревностные друзья. Мадам Фалльер всегда обладала мужеством своих убеждений, и она продемонстрировала это во время своего правления в качестве первой леди Французской Республики.

Ее сын, Андре Фалльер, был предметом множества разговоров во время дела Стайнхейль, и некоторые утверждали — ну, это не имеет значения; излишне говорить, что для подобной истории не было ни малейших оснований.

Когда срок полномочий м. Фалльера истек, на этот пост оставалось лишь три возможных кандидата: один из них — сам м. Клемансо; м. Памм (в оригинале, возможно, Пишон? но тут написано Pamm), очень богатый промышленник, обладающий огромным влиянием, которое всегда позволяют иметь неограниченные средства; и м. Пуанкаре, адвокат и академик, человек, одаренный исключительной силой воли, твердыми консервативными принципами, который стремится лично управлять страной, доверенной его официальной заботе, который панически боится радикалов и которого сердечно недолюбливает м. Клемансо.

Последнее обстоятельство, пожалуй, и стало причиной избрания м. Пуанкаре — Палата и Сенат немного устали от автократии, осуществляемой над ними «могильщиком министерств» (tombeur de ministères).

ГЛАВА XXXI М. Бриан и социалисты

Я упоминала м. Бриана; он, безусловно, самый выдающийся политик, которым Франция может похвастаться в настоящий момент, и тот, кто, вероятно, дорастет до еще больших высот, чем те, которых он добился до сих пор. Жизнь он начинал рабочим на фабрике и вскоре стал известен благодаря красноречивым речам, которые произносил на социалистических митингах в Лионе, Сент-Etienne (Сент-Этьене) и других рабочих центрах Франции. У него было больше образования, чем обычно имеют люди его класса, и он был достаточно мудр, чтобы понять: ему необходимо завершить его, если он хочет играть важную роль в историческом развитии своей страны — а возможно, однажды и править ею. Соответственно, он посвятил этой цели все свое свободное время и отказывался от предложений занять место в Палате депутатов. Только тогда, когда он почувствовал уверенность, что сможет держаться наравне в этом собрании политиков, он допустил такую мысль.

М. Бриан — один из самых амбициозных людей своего поколения, и он отличается от большинства своих коллег знанием собственной силы и той крайней осмотрительностью, с которой он демонстрирует ее на публике. Правда, он любит править, но ему не нужно, чтобы люди знали, что он ими правит. В этом он отличается от других облеченных властью лиц, которые не свободны от выставления напоказ влияния, оказываемого ими на своих политических друзей и последователей.

Когда м. Бриан вошел в Палату депутатов, первые годы он посвятил посвящению себя в тайны общественной жизни, прекрасно понимая важность таких вещей; с энергией, на которую немногие люди были бы способны, он принялся учиться. В конце концов он стал одним из самых ухоженных (лучше всего одетых) мужчин в Париже. Его бывшие друзья уставились на него; поначалу они испытывали искушение рассердиться. Однако они очень скоро поняли, что за этой видимой лестью обществу скрывается глубокая политическая цель, и начали уважать его и говорить о нем как о человеке, рожденном для великих дел. Когда он наконец стал силой в своей партии и во Франции и вошел в министерство м. Клемансо, они поняли, что он окажется лидером, которым могут похвастаться очень немногие политические партии.

Его амбиции определяются теми, кто следит за его карьерой, как стремление захватить бразды правления Францией и держать их крепко до того дня, когда он сможет показать себя всему миру как сильный человек Франции.

У м. Бриана исключительный характер. У него нет иллюзий ни насчет себя, ни насчет тех, кто его окружает. Он прекрасно знает, что человек, позволяющий сентиментальности вмешиваться в политику, погибает задолго до того, как начнет бороться. Поэтому он поспешил рано воздвигнуть барьер между собой и всем тем, что можно было назвать этим словом.

Он завоевал свое место в партии; завоевал голоса избирателей, которые послали его в Палату защищать их интересы, не прибегая к закулисным уловкам; он боролся со своими противниками с чистыми руками. Он завоевал восхищение своих партнеров по игре, которую вел, дерзостью, с которой он всегда выдвигал себя вперед, когда впереди была опасность. Он оказывал влияние на своих коллег по министерству энергией, с которой отстаивал свои личные мнения, и независимостью, которую проявлял в вопросах, где затрагивались его принципы. И он привлек внимание своей страны силой своей личности, спокойствием, которое никогда не покидало его в самые суровые обстоятельства жизни, и холодной решимостью, которую он привносил во все, что делал, и в каждый удар, который он наносил.

Врагов у него было вдосталь, недоброжелателей — очень мало. Многие ненавидели его, но никто не презирал. Много лет назад он понял, что сумел завоевать уважение Франции, и намеревался сохранить его.

Будучи слишком дальновидным, чтобы не понимать утопичность теорий, благодаря которым он смог достичь своего положения, и того, что они не занесут его далеко, м. Бриан не разделял программу разрушения, выдвинутую рабочей партией в начале его пути; более того, казалось, что он намерен смести эту партию, как только ему удастся завоевать власть и внушить доверие к своей личности и политическим принципам. Он обладал терпением — качеством, столь редко встречающимся у политиков, которые всегда жаждут скорейшего торжества своих взглядов, не дожидаясь момента, когда те станут приемлемы для нации. К тому же он чувствовал, что является единственным человеком, способным спасти Францию от рук анархистов, которые в то время были полны решимости уничтожить ее.

Он был рабочим и научился распознавать дурные страсти и жажду бессмысленного разрушения, которые нередко движут толпой. Он слишком хорошо знал, что распространение социалистических теорий приведет лишь к стремлению все сокрушить без какой-либо возможности поставить что-либо взамен растоптанного, и твердо решил не потакать амбициям тех, кто стремился к уничтожению.

Еще слишком рано судить о том, осуществятся ли когда-нибудь планы м. Бриана, но для тех, кто знает его так же хорошо, как я, совершенно очевидно, что рано или поздно он попытается создать умеренную республиканскую партию, полную решимости положить конец продвижению анархизма и сплотить вокруг нового объединения здоровые силы нации. Тогда он станет объектом обвинений и ненависти вчерашних друзей, которые увидят в нем предателя и будут бороться с ним со всей присущей им энергией. Они попытаются свергнуть его, как поступали с другими кумирами, которым поклонялись в прошлом.

Вероятно, однако, м. Бриан не потеряет авторитета из-за этого крика о мести, который непременно поднимется, и продолжит намеченный им путь. По сути своей он оппортунист и обладает достаточным здравым смыслом, чтобы не привязывать себя к сиюминутному успеху; напротив, он уповает на будущее ради своего окончательного триумфа — триумфа, который он не упустит и который не минует его. В настоящее время единственная надежда Франции на установление сильного умеренного республиканского правительства, способного существовать без обращения к голосам социалистов, связана с м. Брианом. Только он способен остановить поток, угрожающий смыть существующий порядок вещей.

В лице м. Бриана м. Клемансо видит сильного человека с твердыми политическими взглядами, однако вряд ли, пока жив последний, его бывший ученик выступит против него открыто.

М. Бриан некоторое время считался истинным лидером социалистической партии. Это продолжалось недолго, и, возможно, он был не против оставить этот пост и получить возможность открыто разойтись во мнениях с м. Жоресом, великим оракулом и пророком социализма.

М. Жорес — любопытная личность. Он чрезвычайно богат и тем не менее проповедует всеобщий раздел любого богатства — кроме собственного. Он одарен необычайным и мощным красноречием и умеет взывать к сердцам и особенно воображению слушателей, используя потоки слов, которые оставляют столь глубокое впечатление на внимающих ему, что те теряют из виду все фальшивое и неистинное в них. М. Жоресу поклоняются более пламенные социалисты, которые даже радикализм считают чем-то связанным с консерватизмом и чьим единственным кредо является уничтожение всего, что существовало до них.

Он амбициозен и стремится влиять на других, но не желает управлять своей страной — возможно, потому, что прекрасно знает: в тот момент, когда он согласится войти в состав министерства или сформировать его, половина его авторитета испарится. Он слишком умен, чтобы не понимать: обретая власть, человек обязан защищать и тех, кто ее дал, и принципы, которым он ею обязан. А м. Жорес при всем своем красноречии не способен ничего защищать; он умеет лишь нападать, что гораздо проще и в девяти случаях из десяти успешнее — по крайней мере в политике.

Он представляет собой тип трибуна римских времен; он способен склонить массы на свою сторону и прекрасно умеет подстрекать их против тех, кого они считают своими врагами; вопрос лишь в том, смог ли бы он остановить эти массы, если бы когда-нибудь этого захотел.

Очень часто задавали вопрос, является ли м. Жорес искренним социалистом или объявил себя таковым лишь потому, что хотел привлечь внимание мира к своей персоне, своим взглядам и речам. На этот вопрос ответить крайне сложно. Разумеется, в натуре м. Жореса много театрального, по темпераменту он и актер, и боец, и это, пожалуй, более всего повлияло на ту позицию

ЗАСЕДАНИЕ ПАЛАТЫ ДЕПУТАТОВ

которую он занял в политике. Ничто не доставляет ему большего удовольствия, чем едкими фразами обезоружить противников или внушить им ужас.

Как ни странно, социалисты никогда не упрекали его за огромное состояние, которым он всегда упорно отказывался с ними делиться. В их глазах м. Жорес — привилегированная особа, которой они позволяют не соблюдать добродетели, проповедуемые им самим. Они слишком хорошо знают, что в его лице обладают силой, от которой не могут легко отказаться.

Франция, как мне кажется, — это страна, где социализм процветает пышным цветом, и в то же время страна, где у него меньше всего шансов захватить власть над государством. Объяснение кроется в том, что рабочий класс далеко не обладает тем интеллектуальным уровнем развития, который мы наблюдаем у него в Германии или даже в Англии. Такие люди, как Вирхов, Либкнехт или Бебель, во Франции не встречаются; а если бы они там существовали, то немедленно разделяли бы политические убеждения буржуазного класса, который в конце концов и верховодит в этой стране. Французы весьма практичны; им удобно кричать против всех обладателей богатств, но как только они сами зарабатывают те франки, которым завидовали у противников, они тут же начинают презирать своих бывших друзей. Все французские рабочие — социалисты, пока не разбогатеют, но сама страна по сути своей буржуазна, и всем нам известно, что французский буржуа — не самое бескорыстное создание.

Из этого факта я делаю вывод, что до тех пор, пока жива нынешняя любовь к деньгам, существует малая опасность того, что чисто социалистическое правительство когда-либо будет править Францией.

ГЛАВА XXXII
Несколько литераторов наших дней

Если решить забыть о прошлом и о великих мыслителях, сделавших середину прошлого века во Франции столь интересной, можно получить огромное удовольствие от знакомства с некоторыми парижскими литераторами наших дней. Они всегда занимательны, и, пожалуй, искусство светской беседы практикуется ими куда более блестяще, чем их предшественниками. Анатоль Франс, Октав Мирбо и Пьер Лоти принадлежат к числу ведущих романистов, а для тех, кто посвятил себя историческим изысканиям, наиболее подходящее имя — маркиз де Сегюр. Я должна также с благодарностью упомянуть таких авторов, как Ги де Мопассан и Флобер — великий Флобер, которого столь многие пытались имитировать, но к которому лишь немногие смогли приблизиться как в отношении таланта, так и в глубоком знании французского языка.

Широко известный Октав Мирбо начинал свою литературную карьеру в качестве секретаря Артура Мейера, директора и нынешнего владельца газеты «Голуа». Он глубоко верит в собственное творчество, и отчасти не без оснований. Он безусловно умен, и тот талант, с которым он описывает в своих романах то, чего сам не чувствовал, встречается в наши дни крайне редко. Его книги примечательны и вызывают у читателей страстный интерес, пусть даже они настолько преисполнены реализма, что отталкивают многих. Они полны воображения и пробуждают не только любопытство, но и желание перечитать их вновь, как только перевернешь последнюю страницу.

Из совершенно неизвестного человека Октав Мирбо поднялся высоко на литературном небосклоне своей страны и своего поколения. Он быстро сделал себе имя, причем, как гласили сплетни, удерживался в поле зрения современников благодаря резкой критике всех и вся, что ему не нравилось или что, как он думал, не любило его. Он не щадил никого. Тем не менее он прославился в Париже и по всей Франции. Следовательно, ему удалось сделать свои книги популярными.

М. Мирбо начинал бедняком; однако вскоре он нажил солидное состояние — частично благодаря книгам, частично за счет успешных операций на бирже и отчасти благодаря женитьбе. М. Мирбо живет припеваючи в одной из лучших квартир на авеню дю Буа и в прекрасном имении в Кормей-ан-Вексен под Парижем. Время от времени он дает обеды и всегда состоял в прекрасных отношениях с женой, которой обязан значительной долей своего мирского благосостояния. Ему нравится видеть у своего гостеприимного очага людей, в чьем восхищении он уверен, и однажды он удостоил меня приглашения на завтрак, когда я меньше всего этого ожидала, поскольку мы никогда не были особо дружны.

Я никогда не забуду тот завтрак. Нас было всего четверо: хозяева дома, скульптор Роден и я. По прибытии меня провели в кабинет, где первое, что бросилось мне в глаза на каминной полке, был бюст самого Мирбо. Когда я взглянула на него, обменявшись первыми приветствиями с присутствующими, мадам Мирбо повернулась ко мне и произнесла своим мягчайшим голосом — а у нее восхитительно мягкий голос: «Вы смотрите на бюст моего мужа; это работа нашего великого мастера», — и она повернулась к Родену.

Последний слегка приподнялся из глубин большого кресла, устроившись в котором сидел у камина, и, глядя на меня, мечтательно пробормотал: «Ах, я берусь лепить бюст далеко не каждого, когда встречаешь такую примечательную личность, как наш великий писатель, для художника — истинное удовольствие воспроизвести его черты».

Он вздохнул, говоря это, а лицо Мирбо просияло, когда он в свою очередь произнес: «Я и не надеялся на столь высокую награду за все свои труды — удостоиться внимания нашего великого мастера».

И тут мадам Мирбо затянула снова: «Ах, не часто случается так, чтобы две великие души, подобным двум присутствующим здесь великим мастерам, встретились и мыслили в унисон».

Объявили о подаче завтрака, и Роден поднялся, направившись в столовую. Опасаясь, как бы я не шагнула вперед него, Мирбо остановил меня, положив руку мне на руку и произнеся при этом: «Laissez passer le maître, notre maître à tous!»

И в таком духе продолжалось все застолье. Роден хвалил Мирбо, Мирбо хвалил Родена, а мадам Мирбо восхваляла обоих. Только и слышно было: «cher maître», «ce grand maître» и «notre grand maître» — мне начало казаться, что меня пригласили присутствовать при канонизации Родена Мирбо и Мирбо Роденом, либо обоих вместе женой Мирбо.

У Анатоля Франса беглая и правильная французская речь, но, восхищаясь им, я не могу забыть, что были и другие великие мыслители, писатели и философы — не только во Франции, но и во всей Европе. И вот этого его поклонники признавать не желают. Сен-Симон всегда доставит наслаждение тем, кто продирается сквозь его страницы; труды Ренана навсегда останутся образцом прекрасного языка и благородных мыслей, благородно выраженных; к истории Консульства и Империи Тьера всегда будут обращаться те, кому дорого прошлое со всем тем, свидетелем чего оно было. Я весьма сомневаюсь, что жизнеописание Жанны д’Арк когда-либо станет классическим трудом.

Помимо этой склонности к благоприятной атмосфере похвал, Анатоль Франс — очаровательный человек, полный юмора, до крайности забавный, его беседа искрится остроумными анекдотами и bons mots, которые он изрекает время от времени тогда, когда их меньше всего ждут. У него удивительная память, и в конце концов в его суждениях присутствует немало доброты наряду со значительным снисхождением к ближним. Он лишен резкости в выражениях, свойственной Мирбо, и в большей степени является джентльменом. Его манера общаться с женщинами — образец в своем роде; он относится к ним с рыцарством, от которого веет старыми временами, когда мужчины еще умирали за дам своего сердца. М. Анатоль Франс в целом, безусловно, заслуживает знакомства и является одним из самых обаятельных людей в современном Париже.

Кажется, я встречала Флобера всего пару раз, но он оставил в моей памяти впечатление, которое, пожалуй, ничто не сможет изгладить. В его лице чувствовался истинный гений, и, несмотря на определенную склонность ворчать на все и вся, он умел быть очаровательным компаньоном. Он был родоначальником натуралистической школы, и, к сожалению, другие пытались копировать его, с ужасающими результатами, свидетелями которых стали мы, живущие во Франции. Но ничто не могло быть забавнее, чем наблюдать его ярость, когда ему показывали отвратительную рукопись какого-нибудь бесталанного юнца и говорили, что это якобы подражание его стилю. Он приходил в подлинное бешенство и заявлял, что если таковым будет итог его упорного труда, он предпочтет бросить в огонь все, что когда-либо написал. Флобер не был лишен идеалов, и хотя он считал, что романы должны описывать жизнь, он не полагал, будто они обязаны изображать каждую фазу ее материальной стороны. Он был великим гением, и то, что прощалось ему, не было бы позволено другим.

Пьер Лоти — по-своему еще один гений. В его прелестных, очаровательных книгах каждая строка дышит глубоким, подлинным талантом. Некоторые из его описаний являют нам определенные уголки и места с такой яркостью, что почти думаешь, будто и сам их видел. В «Моем брате Иве», в «Разочарованных», в «Пилигриме из Ангкора» и особенно в этом восхитительном и глубоком произведении «Книга жалости и смерти» есть пассажи, подобных которым, пожалуй, никогда раньше не создавалось на французском языке. Но сам этот человек — кто угодно, только не симпатичная личность. Он слишком высокого мнения о собственном гении, и его манерность действует на нервы. Я никогда не могла понять, почему люди, пишущие умные книги, возомнили себя слепленными из более благородной глины, чем прочие смертные, и мне неизменно хочется смеяться, когда я вижу автора, который принимает привычки, язык и общие манеры, отличающиеся от таковых у обычного человечества, просто из-за историй, сочиненных им благодаря уму и сообразительности, дарованным ему Провидением, которое с тем же успехом могло наделить ими кого-то другого.

Человеком, который не мнил себя чем-то из ряда вон выходящим и у которого, пожалуй, в мизинце было больше гениальности, чем у иных во всем теле, являлся Ги де Мопассан — этот беспощадный наблюдатель человеческого сердца, столь тонко понимавший чувства своего поколения и которому было суждено умереть столь жалкой смертью, потеряв прежде тот разум, который сделал его столь сильным человеком и выдающимся писателем. Было время, когда я часто виделась с ним, и его кончина огорчила меня куда сильнее, чем я могла себе представить.

Эмиль Ожье и Жюль Кларети принадлежали еще к тому поколению, в котором самовосхваление отсутствовало. Последний из упомянутых писателей был, пожалуй, одним из величайших тружеников своего времени. Я часто удивлялась той активности, которая позволяла ему исполнять обязанности директора «Комеди Франсез», писать прелестные фельетоны, публикуемые газетой «Тан» еженедельно, и делать все это помимо бесчисленных прочих дел, среди которых не последнее место занимало сочинение романов.

Нашлось немало тех, кто публично ворчал по поводу того, как Кларети руководил «Комеди Франсез»; возможно, они ворчали бы точно так же, окажись на его месте кто-то другой. Должность эта была не из легких, ибо требовала такого запаса такта, который сыщешь далеко не везде. Но нельзя отрицать того, что он исполнял ее как настоящий джентльмен, которым и являлся, и требовал от своего коллектива вести себя подобно джентльменам и леди, пока те оставались в его подчинении. Он придал своему театру атмосферу достоинства и безупречности, которая поставила его много выше любого другого театра в Париже.

Другим человеком, которого можно отнести к той же категории, что и Жюля Кларети, был виконт де Вогюэ, также член Академии, писатель, проникнутый великими традициями XVII века, когда Ларошфуко писал свои максимы, а Лабрюйер — философские размышления о человеческих слабостях. М. де Вогюэ можно причислить к лучшим авторам конца XIX века, и его книги всегда будут читать с удовольствием тогда, когда творения прочих авторов окажутся полностью преданы забвению.

В рядах Французской академии осталось лишь несколько писателей в том же стиле, например уже упомянутый мной маркиз де Сегюр, но, к сожалению, это ученое собрание испортилось и приняло в свое лоно литераторов весьма посредственного разряда.

Я не стану причислять к ним м. Поля Бурже, который, хотя его книги прискорбно вышли из моды, остается деятельным, очаровательным писателем, полным духа наблюдательности. Тем не менее мне думается о нем как об авторе, который хотел подражать Бальзаку и воображал, будто написал продолжение «Человеческой комедии», в то время как на самом деле он описал лишь комедию определенного небольшого круга парижского высшего света, который уже настолько изменился, что среди тех, кого он пытался столь живо описать, невозможно узнать ни единого знакомого лица.

Марсель Прюво также входит в число людей, с которыми я часто встречалась, и он мне очень нравился. Он был скромен; он не торопился постоянно говорить о собственных совершенствах и не полагал, будто избрание членом Французской академии освобождает его от учебы или честного усердного труда. К тому же он был восхитительным собеседником. Немного найдется ныне живущих людей, столь осведомленных о достоинствах или пороках его поколения; он досконально знает человеческое сердце, осознает всю искусственность общества, среди которого живет, а также его безумства, к которым у него редко иссякает снисходительность.

В таланте м. Марселя Прюво чувствуется немало серьезности — куда больше, чем в зарисовках, ибо их едва ли можно назвать иначе, Абеля Эрмана, который позирует в качестве сатирика своего времени и своего поколения и забывает, что в нем самом зачастую можно найти немало поводов для сатиры.

Я лишь вскользь упомяну современных драматургов, таких как Анри Батай, Альфред Капю, Анри Бернштейн, Франсис дю Круассе и прочие. Они пишут ради заработка и, конечно же, обязаны сочинять драматические произведения, способные его принести. Они и сами в большей или меньшей степени каботины — в силу влияния бесчисленных актеров, в обществе которых проводят всю свою жизнь, и они часто принимают жизнь за комедию, каковой она, к сожалению, не является, привнося драму туда, где в ней нет нужды. И все же я едва ли представляю, как они могли бы этого избежать, обитая, как все вокруг, в искусственной атмосфере. Величайшие актеры Парижа поистине те, кто не появляется на сцене.

Невозможно обойти молчанием актрис; они правят Парижем железной рукой, и им придают куда больше значения, чем особам высочайшего происхождения. Такие артистки, как мадам Сара Бернар, Режан, Жанн Хадинг или «божественная» Барте, как ее называют, из «Комеди Франсез», не говоря уже о Сесиль Сорель, которая представляет собой нечто большее, чем просто актрису с непревзойденным талантом, — все они являются предметом куда большего внимания, нежели королева, если бы та появилась в тех кругах, где вращаются эти дамы. На них смотрят не только как на умных, талантливых артисток, но и как на верховных жриц моды; как на примеры для подражания всех тех, кто может себе это позволить; как на самых очаровательных, интересных женщин Парижа. Их платья, шляпки, драгоценности, экипажи и роскошные апартаменты описываются во всех газетах; об их передвижениях пишут хроники так, будто они императрицы.

Среди всех этих прекрасных, очаровательных созданий мадам Барте, безусловно, наиболее изысканна, причем не только внешне, но и в своих вкусах и тихом благородстве. Ей посчастливилось сохранить молодость в том возрасте, когда большинство других женщин давно забыли о наличии у них подобного сокровища, и ее хрупкая фигура, прекрасный цвет лица вопреки ее более чем пятидесяти годам заставляют ее выглядеть вечно юной и совершенно неотразимой. Сара Бернар — прабабушка, однако и она может играть «Даму с камелиями», не выглядя смешной в глазах своих старых поклонников. Она, пожалуй, величайшая актриса, порожденная Францией со времен Рашель, но я не могу сказать, чтобы она когда-либо казалась мне симпатичной. На мой взгляд, она слишком сильно кричит и неестественна в своем понимании многочисленных героинь, которых воплощает на сцене. Но она столь обаятельна как светская женщина, столь интересна в общении, что я вполне готова признать, будто это у меня дурной вкус и все, что она делает, — само совершенство.

Режан — нечто совсем иное; в ее игре больше неподдельной страсти, хотя значительно меньше утонченности. Она вульгарна, и тяжеловесность всей ее натуры только усиливает это первое впечатление; однако она умеет передавать различные чувства радости, отчаяния, скорби, гнева и ярости, способные сотрясать человеческое существо. Всякий появляясь на сцене, она — саму жизнь, не жизнь сквозь розовые очки, а жизнь такую, каковой нам, к сожалению, приходится жить и сносить ее.

Жанн Гранье до сих пор остается любимицей парижской публики, хотя ее чудный голос поистерся, а нарастающая полнота уничтожила ее прежнюю грацию.

Жан Хадинг в свое время тоже была повальным увлечением, но в моде оставалась недолго, хотя мы до сих пор видим ее имя в афишах различных театров. Играла она определенно хорошо, но слишком старалась подражать Саре, что не всегда вязалось с ее типом красоты, которой, скажем en passant, она была обязана большей частью своих успехов, а вовсе не талантом, коим трагическим ни в коей мере не обладала.

Что до Сесиль Сорель, она — исключение среди актрис точно так же, как исключение среди женщин. Она часто напоминала мне герцогиню де Лонгвиль и тех прочих дам времен Фронды, которые вели мужчин к победе или к смерти. Ее красота поистине необычайна, скорее своей оригинальностью, нежели совершенством. Она — воплощение женского очарования, при этом умна, образованна и воспитана. Все ее поведение — это поведение дамы высшего света.

А актеры, спросите вы меня, такие актеры, как Гитри, Ле Баржи или Муне-Сюлли, — что вы о них думаете? Ничего не думаю, потому что я их не знаю. В мои времена целовали прелестные пальчики миловидной актрисы, но в дом актеров не приглашали. Я осталась верна этой традиции и не жалею об этом.

ГЛАВА XXXIII
Несколько иностранных дипломатов

За те четверть века, что я прожила в Париже, мне довелось увидеть немало перемен в дипломатическом корпусе — сначала при дворе Наполеона III, а впоследствии в Елисейском дворце. Должна сказать, что во всем дипломатическом кругу я редко встречала неприятных или грубых коллег, напротив, мне доводилось встречать очаровательнейших мужчин и женщин, знакомство с которыми было честью и привилегией. Рассказать обо всех невозможно, но есть несколько фигур, оставивших столь яркий след в моей памяти, что я обязана их упомянуть.

Кажется, я уже упоминала князя и княгиню Меттерних; они были всеобщими любимцами у императрицы Евгении, а другим послом, разделявшим ее расположение, являлся граф Нигра, один из способнейших дипломатов, какими когда-либо гордилась Италия. Верный слуга и ученик великого Кавура, он по поручению последнего следил за всем происходящим во Франции и помог несчастной императрице в ее бегстве, вернее, не помог, поскольку его вмешательство наряду с вмешательством его австрийского коллеги заключалось в том, чтобы посоветовать ей бежать, а возможно, даже вынудить ее к этому из соображений, что впоследствии революционному правительству будет легче закрыть глаза на продвижение итальянских войск к Риму и завоевание ими Вечного города.

Граф Нигра был очаровательным человеком. Говорили, будто нельзя верить ни единому его слову или полагаться хоть на что-то из того, что он обещал. Но помимо этого он был приятнейшим из коллег, каких только можно пожелать, и умудрялся сохранять прекрасные отношения со всеми знакомыми, даже когда в дипломатической игре надувал их в том или ином деле. После того как он покинул Париж, я встречалась с ним в Вене и в Санкт-Петербурге и всегда была рада подобным возможностям.

Лорд Лайонс провел долгие годы в Париже и с большим достоинством представлял правительство королевы Виктории. Он был джентльменом, а также высочайшего класса дипломатом, и пока он пребывал в особняке на Фобур Сент-Оноре, англо-французские отношения оставались прекрасными вопреки многочисленным попыткам их испортить. Его преемники также оставили о себе превосходную память по окончании срока своих полномочий; а лорд Литтон особенно сумел завести множество друзей во французском обществе, которое в ту пору не смотрело на иностранцев с тем энтузиазмом, с каким делает это сегодня. Лорд Литтон был ученым, писателем, а также государственным деятелем — сочетание, не часто встречающееся в наш век посредственностей. Он был близким другом, а думается, и дальним родственником лорда Солсбери, который твердо верил в его способности; он пользовался большей свободой действий, чем другие послы до или после него.

Я ничего не скажу о графе Арниме. Мы никогда не были близки или даже в дружеских отношениях. Он держался чрезвычайно чопорно и в его манерах было немало прусской спеси (morgue prussienne), так что очень немногие симпатизировали ему или его взглядам. Тем не менее, его суд и долгая война, которую принц Бисмарк вел против него, пробудили к его судьбе интерес, которого не возникло бы при других обстоятельствах. Но тем не менее никто не огорчился, когда принц Гогенлоэ сменил его. Принц был встречен с тем благожелательным чувством, которого нельзя было ожидать при обычных условиях.

Принц Гогенлоэ был одним из величайших грандов в Германии. Он состоял в родстве с королевской семьей Пруссии и почти со всеми венценосными особами Европы. Он был председателем совета министров Баварии и в этом качестве проявил великую преданность делу германского единства. Его характер всегда был выше всяких упреков, его такт был изыскан, а прямота признавалась даже врагами его политических идей и взглядов. Он был по сути человеком долга и никогда не изменял его исполнению, каким бы мучительным оно ни было. Все, кто знал его, уважали его, и когда он был отправлен в Париж в качестве посла, в дипломатических кругах Европы чувствовали, что его присутствие там поможет рассеять многие предрассудки и недоразумения.

Я часто бывала в доме принца Хлодвига — так мы его любовно называли, — и каждый раз уходила от него с восхищением перед его проницательным умом и логикой, проявившейся во всех его рассуждениях и оценках людей и событий. У него было очень мало иллюзий, но в то же время — чрезмерное добродушия во всех его суждениях о других людях. Злобность была ему незнакома, и он всегда был готов найти оправдания для ошибок, которые не мог не замечать у своих ближних. Принц Гогенлоэ бесконечно превосходил всех своих современников во всем, как в частной, так и в общественной жизни, и на всех высоких постах, которые он занимал, он снискал уважение и привязанность всех, кому доводилось с ним общаться.

Он сумел завоевать симпатии и в Париже в те первые годы, которые следовали за войной, несмотря на естественные предрассудки, существовавшие против всего немецкого. У него были некоторые родственники в Фобур Сен-Жермен, где и он, и его жена были приняты с большимр кордиальностью, чем в официальных кругах, и он чувствовал себя среди них более или менее как дома. Этот факт заставил его держаться за свою парижскую миссию, где в то время чувствовали, что заменить его будет трудно, и где позднее его назначение канцлером Германской империи было встречено с определенной долей симпатии.

Принцесса Гогенлоэ была достойной женой этого выдающегося человека. Она также была дамой высшего света (grande dame), высокого роды и высоких связей, с некоторой частью самой голубой крови Европы, текущей в ее жилах. Она превосходно исполняла роль посланницы и приобрела для себя во Франции, как и везде, немало друзей.

Преемник принца Гогенлоэ, граф Мюнстер, как мне кажется, я уже отмечала, по внешности больше напоминал англичанина, чем немца. Его жена была англичанкой, и он выказывал большую симпатию ко всему британскому, любя Лондон, где, как он всегда заявлял, провел самые счастливые дни своей жизни, и пересекая Ла-Манш всякий раз, когда находил это возможным. Он находился в Париже во время дела Дрейфуса и ухитрился не нажить себе слишком много врагов, несмотря на сложное положение и обстоятельства, в которых он оказался в тот тревожный период. Среди дипломатов его любили, его советы всегда ценились и в большинстве случаев исполнялись. Я не могу сказать того же о его преемнике, принце Радолине, бывшем графе Радолинском, который, несмотря на долгие годы пребывания в Париже, так и не смог занять то высокое положение, которое принадлежало принцу Гогенлоэ или графу Мюнстеру.

В период пребывания последнего на посту главы германского посольства нынешний принц фон Бюлов был одним из его секретарэй. Интеллигентный, искусный в том, чтобы замечать то, что следовало замечать, и не видеть того, что по видимости его не касалось, он ухитрялся держать себя в курсе (au courant) всего происходившего вокруг него, а также намерений и замыслов французской дипломатии. Он был человеком исключительно непредубежденным, для которого цель всегда оправдывала средства. Возможно, он обладал слишком высоким мнением о собственных достоинствах и слишком большой верой в свою способность всегда поступать так, как ему нравится и хочется. Он умел быть очень обаятельным, когда видел в этом личную выгоду, и постоянно высматривал то, чего другие не замечали или не хотели замечать. Его восхищение принцем Бисмарком было безграничным, и он лелеял амбицию занять его место в качестве канцлера Германской империи. Еще в то время, когда он был простым секретарем в парижском посольстве, он сказал одному своему другу, что, вероятно, никогда не станет послом, но сможет, если обстоятельства благоприятствуют, встать во главе внешней политики Германии.

Принц Бюлов, который лишился своего высокого поста из-за того, что не понял характера императора Вильгельма II и вообразил, будто тот не заметит или простит ему попытку держать его в ежовых рукавицах, женился на одной из самых выдающихся женщин Европы — итальянке по рождению и дочери принцессы де Кампореале. Мадам Бюлов была женой другого немецкого дипломата, графа Денхоффа, когда познакомилась с будущим канцлером. Никто не может сомневаться в его любви к этой прекрасной и умной женщине, которая в настоящее время является его женой.

Первым послом, которого Россия направила в Париж после подписания мира с Германией, был принц Орлов, один из ее величайших вельмож. Его высокое положение и высокие моральные качества ставили его вне каких-либо подозрений в двурушничестве между Францией и Пруссией, и он имел, к тому же, преимущество быть личным другом президента Тьера. Он оставался на своем посту около десяти лет, и когда его перевели в Берлин по явному желанию принца Бисмарка, об его уходе сожалели все, кто его знал.

О его преемнике, бароне Моренгейме, я скажу лишь то, что он обладал весьма сложным характером. Его не любили ни во Франции, ни в России; говорят, что он удерживался на своем посту лишь благодаря покровительству императрицы Марии Федоровны, супруги Александра III.

Именно м. Нелидов сменил его и оставался во главе российского посольства в Париже до самой своей смерти. М. Нелидов был дипломатом старой школы, почти всю свою карьеру проведший на Востоке и служивший под началом графа Игнатьева в Константинополе, сопровождая его в Сан-Стефано, где его подпись красуется на знаменитом заключенном там договоре, который Европа согласиться принять отказалась. Он не был человеком, который содрогнулся бы с ужасом, увидев под ногами что-то грязное, скорее — тем, кто постарался бы в это не наступить. Никто лучше него не умел преодолевать трудности или избегать ошибок. Его, безусловно, можно считать способным дипломатом, и, вне всякого сомнения, он выглядел в Париже лучше своего преемника, м. Извольского, которого злые языки в Санкт-Петербурге прозвали Извозчиком.

Принц Орлов имел своим личным секретарем во время пребывания в Париже графа Муравьева, которого взял с собой в Берлин и которому в конце концов предстояло возглавить Министерство иностранных дел России после неожиданной смерти принца Лабанова. Граф Муравьев был одним из самых очаровательно любезных людей, каких когда-либо знала российская дипломатия. Его такт был превосходящим все ожидания, а остроумие, лишенное какой бы то ни было примеси педантизма, делало общение с ним восхитительным. Его обвиняли во многом, в том числе в том, что он не был ни хорошим, ни верным другом. Мне доводилось убеждаться, что это был несправедливый и лживый упрек, ибо граф Муравьев, далеко не покидая тех, кто был его товарищем, когда их жизненная звезда сияла уже не столь ярко, как прежде, был, напротив, всегда готов услужить им всем, чем только мог, и поддерживал с ними отношения порой даже ценой некоторых личных жертв. Его не любили те, кто видел в нем возможного соперника, чья стремительная карьера мешала их собственной, но те немногие, кто знал его близко, уважали его в той же мере, в какой ценили его ум и приятную беседу.

Прежде чем завершить эти краткие воспоминания о моих бывших коллегах, я должна сказать кое-что об итальянском угле, графе Торньелли, вернее, о его жене, урожденной русской, графине Ростопчиной, внучке того графа Ростопчина, который сжег Москву, лишь бы не отдавать ее Наполеону. Она была любезной женщиной, чей дом всегда был открыт для соотечественников; человеком, сохранившим глубокую привязанность к земле своего рождения и чей салон служил излюбленным местом прибежища для тех, кто ценил умную беседу выше поло или тенниса. У нее была сестра, графиня Лидия Ростопчина, написавшая несколько полных интереса книг, среди которых — «Растакерополис», являющееся лучшим описанием ниццской светской жизни и в целом жизни и людей Французской Ривьеры из всех, когда-либо публиковавшихся.

L’ENVOI

Когда я думаю обо всех тех светлых, счастливых днях, проведенных мной в Париже, я часто сожалею, что не могу прожить их заново. Я надеялась, что мне позволят окончить свои дни на берегах Сены, в этом веселом городе, который всегда казался столь привлекательным для русских. Петербург больше не интересен мне. Его климат слишком суров для моих старых легких и неизбывного ревматизма, а все те, кто был моими друзьями в прежние дни, либо умерли, либо исчезли с социального горизонта. Судьба распорядилась иначе, и моим семидесяти пяти годам не позволили остаться в Париже, где они, как полагали, нашли свой кров. Императорский приказ уносит меня в другое место, где я, весьма вероятно, буду тосковать по парижским прелестям и тем ресурсам, что этот город предлагает такому книжному черрвею, как я. Перед отъездом я перечитала мемуары, набросанные мной в часы досуга на благо тех, кому захочется прочесть их, когда меня не станет, и нашла в этом утешительную печаль. Это было столь счастливое время, даже для такой мизантропши, как я. Каждый раз, покидая Париж, я радовалась возвращению и возможности вновь взглянуть на знакомые уголки, где гуживала в компании друзей, которые, увы, уже ушли. О, если бы я могла последовать за ними в тот путь, откуда никто не возвращается, перед тем как покинуть Париж навсегда; ибо в моем возрасте нельзя надеяться ни на что, что может принести с собой завтрашний день, — этот удивительный Париж, где покоится столько того, что составляло мои прежние радости, останется погребенным. Россия может лишь усилить мою меланхолию, она так не похожа на ту, какой была в годы моей юности, когда печаль покрывавшего ее землю снега не находила отклика в моем молодом сердце.

 

Желание графа Васили исполнилось. Он умер как раз перед намеченным отъездом из столь горячо любимого им Парижа.

INDEX

A, B, C, D, E, F, G, H, I, J, L, M, N, O, P, R, S, T, U, V, W, Z

A Abzac, Marquis d’, 151; influence in Germany, 152 Adam, Edmond, 191 ——, Mme. Juliette, 188, 189; her antagonism to Bonapartism, 196; and Boulangism, 248, 253; and Gambetta, 192, 232 Agoult, Comtesse d’, 190 Alexander III., death of, 285 Amélie of Portugal, marriage of, 126 André, Mme. Edouard, 177, 180 Aosta, Duchess of, 46 Arnim, Count, 383 Aumale, Duc d’, banishment annulled, 139; biography of, 133; cause of banishment, 138; offered the Presidency, 145; in the Army, 137; popularity of, 124; and Trochu, 82 ——, Duchesse d’, 141 B Bartet, Mme., 379 Bazaine, Marshal, 64; trial of, 129 Beaulaincourt, Comtesse de, 23, 30 Beauvoir, Marquis de, and Boulangism, 247 Bernhardt, Madame Sarah, 379 Berryer, M., 48 Biron, Vicomte de Gontaut, 161; and Bismarck, 162 ——, Comte de Gontaut, 349 Bisaccia, Duc et Duchesse de la Rochefoucauld, 169 Bismarck and Gambetta, 238; and Jules Favre, 73; and Vicomte de Gontaut Biron, 162 Bonaparte, Prince Pierre, private life of, 40 ——, Prince Victor, shoots Victor Noir, 39 ——, Princess Marie, marriage of, 41 Bonnat, Joseph Leon, 142 Bonnemains, Madame de, and Boulanger, 247, 256 Bontoux, M., and the Union Générale, 227 Boulanger, General, 244; elected to Chamber, 247; flight of, 255; retirement of, 246; returns to Paris in disguise, 247; suicide of, 256 —— Plot, the, 244 Boulangism, the beginnings of, 246 Boulangists and the Comte de Paris, 125 Bourget, Paul, 377 Briand, Aristide, career of, 366; political future of, 363; and the Socialists, 368 Brisson, Barnabé, Nicholas II. visits, 289 Broglie, Duc de, 147; an ardent Orleanist, 158; biography of, 156; and Feuillet, 158 ——, Prince Amédée de, 159 ——, Princesse de, 160 Bülow, Prince von, 385 C Caillavet, Madame de, 332 Canrobert, Marshal, candidature for Presidency, 145 Carnot, Sadi, 245; as President, 271; becomes candidate for Presidency, 229; murder of, 271 Castellane, Comte de, affairs of, 316 Castellane, Comtesse Jean de, 350 ——, Marquis de, 349 Castelnau, General, and the Prince Imperial, 60 Castiglione, Comtesse de, 53 Cavaignac, M., and the Dreyfus affair, 328 Chambord, Comte de, biography of the, 112; death of, 116; funeral of, 122; dispute with MacMahon, 218; home life of, 112; and Marshal MacMahon, 115-118; and the Monarchical restoration, 115; and the Republic, 88; and Versailles, 116 Chantilly, bequeathed to the French Academy, 139; glories of, 124, 134 Chanzy, General, defeated at Orleans, 81 Chartres, Duc de, characteristics of, 128; marriage of, 130; and the Franco-Prussian War, 128 Claretie, Jules, 217, 376 Clemenceau, Georges, influence of, 309; and Baron Mohrenheim, 280; and Comtesse d’Aunay, 310; and Edward VII., 361; and Fallières, 358; and Russia, 279; and the Commune, 92; and the Dreyfus affair, 312, 321 Cléry, Maître, 140 Clotilde of Savoy, Princesse, 45; and Empress Eugénie, 14 Commune, the, fight with Thiers’ troops at Père-la-Chaise, 95; opinions on, 94; outbreak of the, 87; stamping out the, 97 Compiègne, life at, 9, 25 Conneau, Dr., contrives Napoleon’s escape from Ham, 21; Napoleon’s friendship with, 20 Constant, M., and General Boulanger, 255 Conti, M., 23 D Darboy, Archbishop, assassination of, 95 Daudet, Alphonse, 215 ——, Ernest, 217 ——, Leon, 216 ——, Lucien, 216 ——, Madame Alphonse, 335 Débats, Journal des, 299 Decazes, Duc, 147; as Minister of Foreign Affairs, 160; biography of, 156 Delahaye, Jules, denounces Panama affairs in Chamber, 263 Déroulède, Paul, and Boulangism, 248, 252 Dillon, Count, and Boulangism, 247 Donnersmarck, Count Henckel von, 238 Dorian, Madame Ménard, 332 Dreyfus affair, 318; a family incident, 336; the religious element, 328; the verdict, 319; and Faure, 295; and Zola, 323 ——, Captain, in the dock, 318; personality of, 323 Dumas, Alex., 211 ——, Colette, 213 ——, Jeannine, 213 E Empire, last days of the, 48 Esterhazy, Col., and the Dreyfus affair, 326 Eugénie, Empress, 3, 9, 26, 65; as Regent, 63; attitude before the Franco-Prussian War, 59; bravery as a nurse, 11; flight of, 71; leaves St. Cloud, 63; unpopularity during war, 59; and her son, 12; and Marshal MacMahon, 64; and peace negotiations, 78; and the 4th of September, 37; and Thiers, 104. (See also under Napoleon III.) F Fallières, André, 365 ——, Armand, at St. Petersburg, 362; elected to the Presidency, 358; and Clemenceau, 358; and the Vatican, 359 ——, Madame, 364 Falloux, Comte de, 214 Faure, Félix, at the Elysée, 283; death of, 294; early career, 276; elected to Presidency, 276; supposed overtures to Germany, 296; visits Nicholas II., 294; and Nicholas II., in Paris, 284; and the Russian Fleet, 277 Favre, Jules, makes a false move, 90; and Bismarck, 73; and the Franco-Prussian War, 75 Ferry, Jules, advocates the Republic, 68; and Esterhazy, 326 Feuillet, Octave, 28 Flaubert, Gustave, personality of, 375 Fleury, General, 23 Flourens, Pierre, and the Panama scandal, 267 Fontainebleau, life at, 25 Fortoul, M. de, 150 France, Anatole, personality of, 374 France, estimation of patriotism in, 96 Franco-Prussian War, capitulation of Paris, 83; defeat of army of Chanzy, 81; effect on Monarchy, 63; first disasters in, 63; peace negotiations at Versailles, 84; Prince Imperial at, 62; Prussian troops enter Paris, 84; the Emperor’s review outside Paris, 86; the eve of the, in Paris, 56; troops’ return from captivity, 94 Franco-Russian misunderstanding, 313 —— entente, the, 278, 285 French court life under Napoleon, 111 Freycinet, M. de, 224, 229 G Galliera, Duchesse de, 177 Galiffet, Marquise de, 29 Gambetta, Leon, as Prime Minister 236; biography of, 231; death of, 241; forms his Cabinet, 236; his chief ambition, 233; his early social errors, 194; his estimation of MacMahon, 224; his projected marriage, 239; in 1871, 88; the mystery of his accident, 239; and Bismarck, 238; and Comte de St. Vallier, 237; and European politics, 233; and Germany, 233; and Madame Juliette Adam, 192; and the 4th of September, 65 Gaulois, the, 303 Gortschakoff, Prince, and the Russian canard, 164 Gonne, Miss Maud, and Boulangism, 253 Gramont, Duc de, 46; at Vienna, 47 ——, Duchesse de, 351 Granier, Jeanne, Madame, 380 Grévy, Jules, as President, 225; resigns the Presidency, 228; and Daniel Wilson, 227 H Hading, Jane, Madame, 380 Hanotaux, Gabriel, as a writer, 297 Harcourt, Vicomte Emmanuel d’, 149 Henry, Colonel, and the Dreyfus affair, 327 Herz, Cornelius, and the Panama Canal 259 Hohenlohe, Prince, 383; as Ambassador, 276 Hohenzollern, Prince Leopold of, and the Spanish throne, 52 Hugo, Georges, 334 Humbert, Madame, 355 I Imperial, Prince, and the Franco-Prussian War, 60 J Jacquemard, Mlle. Nelly, 180, 182 Jaurès, M., and the Socialists, 369 Journal, the, 299 L Lacroix, Madame, 58, 188 Laguerre, George, and Boulangism, 248, 251 Lamartine, M. de, 48 Lambert, Madame Juliette, 190. (See also Adam, Juliette.) Lanterne, the, 304 Lasteyrie, Marquis Jules de, 194 Lecomte, assassination of, 91 Legitimists, position of, under Third Republic, 168 Lemaitre, Jules, 141 Léon, Princesse de, 179 Lesseps, Ferdinand de, mental breakdown of, 264; sentenced to imprisonment, 265; and the Panama Canal, 258. (See also Panama scandal.) ——, Charles de, 259; his affection for his father, 264. (See also Panama scandal.) Loti, Pierre, personality of, 376 Loubet, Emile, achievements during Presidency, 313; elected to the Presidency, 308; in London, 314; in Rome, 314; Nicholas II. visits, 289; refuses to visit the Pope, 315; and the Catholic rupture, 311; and the Dreyfus affair, 312 Luynes, Duchesse de, 169, 172 Lyons, Lord, 383 M MacMahon, Marshal, at the Elysée, 147; coup d’état of, 159; death of, 155; dispute with Comte de Chambord, 218; elements of failure as President, 221; fall of, 218; his letter to Jules Simon, 149; overthrow of, 154; Presidency of, 144; proceeds to join Marshal Bazaine, 64; retires from Presidency, 226; and the Comte de Chambord, 115, 118; and d’Harcourt, 149; and the coup d’état of May 16th, 223; and Thiers, 110 Magenta, Duc de, 148 ——, Duchesse de, 148 Maillé, Duchesse de, 186 Mathilde, Princess, 14; and Taine, 209 Matin, the, 298 Maupassant, Guy de, personality of, 376 May, the 16th of, 218 Mazas, prison invaded by mob, 83 Mérimée, M., 27 Messine, Mlle. Juliette la, 190. (See also Adam, Juliette, and Lambert, Juliette.) Metternich, Prince, 382; and Adolphe Thiers, 102 —— Princess Paul, 2, 17 Meyer, Arthur, career of, 301; starts the Panama revelations, 262; and Boulangism, 247; and Charles de Lesseps, 260 Millevoye, Lucien, and Boulangism, 248, 252 Mirbeau, Octave, career of, 372 Mocquard, M., 21 Mohrenheim, Baron de, and Clemenceau, 280; and Faure, 277 Monaco, Princesse de, 175 Monarchist restoration, chances of, in 1871, 88 Montagnini, Mgr., and the Catholic crisis, 360 Montalembert, Charles de, 49 Montebello, Comtesse Jean de, 346 Morès, Marquis de, and Russia, 279 Mouchy, Duc de, marries Princess Anna Murat, 167 Mun, Count Albert de, and Boulangism, 248, 250 Munster, Count, as Ambassador, 275, 385; and the Dreyfus affair, 274 Murat, Princess Anna, and Empress Eugénie, 16 Muravieff, Count, 387 N Napoleon III., at the Franco-Prussian War, 58; end of his dynasty, 70; in 1868, 3; influence of, 67; leaves St. Cloud, 60; personal characteristics, 6; and Italian secret societies, 6 ——, Prince, and Empress Eugénie, 14 ——, Prince Louis, 45 ——, Prince “Plon Plon,” 43 National Assembly, first meeting of the, 225; ratifies peace, 87 —— Guard, the disarmament trouble begins, 90 Nelidoff, M. de, 387 Nerville, Madame Aubernon de, 188 Nicholas II. at Chalons, 290; at the Russian Embassy, 290; visits Brisson, 289; visits Loubet, 289; visits Paris, 284, 287 Nigra, Count, 32, 382; a significant prophecy, 33 Noailles, Comtesse Mathieu de, 337 Noir, Victor, shot by Prince Pierre, 39 O Ollivier, Emile, 24, 38; changes in Cabinet of, 46; Ministry of, distrusted, 48; urges Napoleon’s return to Paris, 64 Orleanism, hopes of, 220 Orleans, Duc d’, 127 —— family, 131 Orleanist cause, the, 123 Orleanists and the confiscated millions, 123; and the Republic, 88 Orloff, Prince, 386 P Panama Scandal, money becomes scarce, 258; the Canal scheme, 257; the lottery is suggested, 258; the public trial, 265; and the Republic, 269 Paris, Bismarck and the Peace of, 73; capitulation of, 83; during the siege, 73; experiences of, during revolution, 78; invasion of Mazas by the mob, 83; news of Sedan reaches, 66; on the eve of the Franco-Prussian War, 56; population fraternises with Prussians, 85; prepares for the siege, 71; Prussian troops enter, 84; September 4th in, 65; settles down after Commune, 97; society after the fall of the Empire, 166; society in 1868, 1; society of to-day, 343; society under Loubet, 315; the Commune, 87; Thiers returns after the Commune, 97; visit of Nicholas II., 284, 287; food during siege, 80 ——, Comte de, personality of, 125; and the Boulangists, 125 Peace negotiations of Franco-Prussian War, 84 Pellieux, General de, and the Dreyfus affair, 327 Périer, Casimir, early career of, 272; elected President, 273; strength of character, 273; why he resigned Presidency, 274 Père-la-Chaise, the fight at, 95 Petit Parisien, the, 300 Plebiscite, the, first suggested, 41 “Plon Plon,” Prince, 43 Pobedonosteff, M., and Boulangism, 254 Poilly, Baronne de, 30 Pourtalès, Comtesse Mélanie de, 17, 19, 180 Press, the French, 297 Presse, the, 304 Prévost, Marcel, personality of, 378 Psichari, Madame, 335 R Radziwill family, the, 352 Reinach, Baron Jacques, and the Panama Scandal, 261 Réjane, Madame, 380 Renan, Ernest, 205 ——, Henriette, 206 Republic, the Third, birth of the, 69; disbelief in its stability, 88; Jules Ferry incites revolt, 68; the mistake of the, 74 Revolution, excesses during the, 77; of 1870, start of the, 69 Rochefort-Luçay, Henri, Marquis de, as a journalist, 305; and Boulangism, 248 Rochefoucauld, Comte de la, 174 ——, Comtesse Aimery de la, 174 ——, La, family of, 173 Rochette, career of, 355; scandal, 355 Rodin and Mirbeau, 373 Rohan, Duchesse de, 179 Rostopschine, Countess Lydie, 388 Rothschild, Baron Henri de, 339 Rouher, M., 38; character sketch of, 42; and the Plebiscite, 42 Rouvier, Maurice, as candidate for the Presidency, 308; characteristics of, 340; and the Panama Scandal, 267 S St. Vallier, Comte de, and Gambetta, 237 Sagan, Prince and Princesse de, 183 ——, Princesse de, 128 Sedan, fall of, news received in Paris, 66 September 4th in Paris, 65 Siege of Paris, 73; food during, 80 Simon, Jules, as Prime Minister, 221 Socialism in France, 368 Sorel, Cecile, 379, 380 Spain, Prince Leopold of Hohenzollern and the throne of, 52 T Taine, Hippolyte, 209 Talleyrand, Duc de, 186 Temps, the, 298 Thiebaud, George, and Boulangism, 247 Thiers, Adolphe, as a historical writer, 100; characteristics of, 99; death of, 110; elected head of National Assembly, 89; explains his severity during the Commune, 108; flight of, to Versailles, 9; imprisonment of, 103; M. and Madame, at the Elysée, 167; Ministry overturned, 144; negotiates for peace, 84; opposes the Plebiscite, 41; returns to Paris after Commune, 97; his troops defeat Communards at Père-la-Chaise, 95; and Empress Eugénie, 104; and Marshal MacMahon, 110; and Prince Metternich, 102; and the Bonapartists, 109; and the Commune, 106; and the Empire, 104; and the situation in 1871, 89 Thomas, Clément, assassination of, 91 Tornielli, Comtesse, 388 Tradern, Comtesse de, 350 Trochu, General, 65; conduct during the siege of Paris, 81; and Duc d’Aumale, 82 Tsartoryski, Prince Ladislas, 351 Tuileries, the, forced by the mob, 1870, 70; life at, 24 U Union-Générale collapse, 226 Uzès, Duchesse d’, and Boulangism 248, 269, 251 V Valovska, Countess, 17 Viollet-le-Duc, M., 29 Vogué, Vicomte de, 377 W Wilson, Daniel, and President Grévy, 227 Wimpffen, General, 76 Z Zola, Emile, 214, 336; burial in the Panthéon, 324; and the Dreyfus affair, 323 ——, Madame, 336

Printed by Cassell & Company, Limited, La Belle Sauvage, London, E.C.

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back